Автор: admin

РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СОЦИАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Реферат

по дисциплине «История»

на тему

Составление лаврентьевской летописи

Москва – 2011

Введение

Цель данной работы дать характеристику Лаврентьевской летописи, опираясь на различные источники, в том числе и древней истории, истории Государства Российского, а так же истории различных источников советского времени. Для такой характеристики необходимо кратко изложить, а что же такое есть летопись.

Итак, летопись — это исторический жанр древнерусской литературы, представляющий собой погодовую, более или менее подробную запись исторических событий. Запись событий каждого года в летописях обычно начинается словами: «в лето …» (то есть «в году …»), отсюда название — летопись1. В Византии аналоги летописи назывались хрониками, в Западной Европе в Средние века анналами и хрониками.

Летописи сохранились в большом количестве так называемых списков XIV—XVIII веков. Под списком подразумевается «переписывание» («списание») с другого источника. Списки эти по месту составления или по месту изображаемых событий исключительно или преимущественно делятся на разряды (первоначальная киевская, новгородские, псковские и т. д.). Списки одного разряда различаются между собой не только в выражениях, но даже в подборе известий, вследствие чего списки делятся на редакции (изводы). Так, можно сказать: Летопись первоначальная южного извода (список Ипатьевский и с ним сходные), Летопись первоначальная суздальского извода (список Лаврентьевский и с ним сходные).

Такие различия в списках наводят на мысль, что летописи — это сборники, и что их первоначальные источники не дошли до нас. Мысль эта, впервые высказанная П. М. Строевым2, ныне составляет общее мнение. Существование в отдельном виде многих подробных летописных сказаний, а также возможность указать на то, что в одном и том же рассказе ясно обозначаются сшивки из разных источников (необъективность преимущественно проявляется в сочувствии то к одной, то к другой из противоборствующих сторон) ещё более подтверждают это мнение.

Русские летописи сохранились во многих списках; самые древние — монаха Лаврентия (Лаврентьевская летопись, судя по приписке − 1377 г.), и Ипатьевская XIV века (по названию Ипатьевского монастыря под Костромой, где она хранилась); но в основе их более древний свод начала XII века. Свод этот, известный под именем «Повести временных лет» является первой Киевской летописью.

Летописи велись во многих городах. Новгородские (харатейный синодальный список XIV века, Софийский) — отличаются сжатостью слога. Псковские — живо рисуют общественную жизнь, южнорусские — литературны, местами поэтичны. Летописные своды составлялись и в московскую эпоху русской истории (Воскресенская и Никоновская Летопись). Так называемая «царственная книга» касается правления Ивана Грозного. Затем Летописи получают официальный характер и понемногу обращаются частью в разрядные книги, частью в «Сказания» и записки отдельных лиц.

Существовали и литовские (белорусские) летописи, летописи Молдавского княжества. Казацкие летописи касаются, главным образом, эпохи Богдана Хмельницкого. Летописание велось также в Сибири (Бурятские летописи, Сибирские летописи) и Башкирии (Шажере). Итак, рассмотрим Лаврентьевскую летопись.

Лаврентьевская летопись

Лаврентьевская летопись, пергаменная рукопись, содержащая копию летописного свода 1305, сделанную в 1377 группой переписчиков под руководством монаха Лаврентия по заданию суздальско-нижегородского князя Дмитрия Константиновича со списка начала 14 в3. Текст начинается с «Повести временных лет»и доводится до 1305. В рукописи отсутствуют известия за 898—922, 1263—1283, 1288—94. Свод 1305 представлял собой великокняжеский владимирский свод, составленный в период, когда великим князем владимирским был тверской князь Михаил Ярославич. В основе его лежал свод 1281, дополненный (с 1282) тверскими летописными известиями. Рукопись Лаврентия была написана в Благовещенском монастыре в Нижнем Новгороде или во Владимирском Рождественском монастыре. В 1792 её приобрёл А. И. Мусин-Пушкин и впоследствии преподнёс Александру I, который передал рукопись Публичной библиотеке (ныне им. М. Е. Салтыкова-Щедрина), где она и хранится. Полное издание осуществлено в 1846 («Полное собрание русских летописей», т. 1)4.

С именем суздальско-нижегородского князя Дмитрия Константиновича связан летописный свод, составленный для него в 1377 г. по поручению епископа Дионисия мнихом Лаврентием и являющийся древнейшим из всех сохранившихся и бесспорно датируемых списков русской летописи.

Добытые исследованиями акад. А. А. Шахматова5 и М. Д. Приселкова6 бесспорные выводы сводятся к признанию переписанного Лаврентием памятника за тожественный с протографом Троицкой летописи великокняжеский Летописец 1305 г., между Лаврентьевским списком которого и тем, что Лаврентий списывал (т. е. этим самым сводом 1305 г.), никаких промежуточных этапов летописания не было. Следовательно, все то в списке Лаврентия, что по каким бы то ни было соображениям возвести к своду 1305 г. оказалось бы невозможно, надо без колебаний приписать ему самому. Работа мниха Лаврентия над его летописным источником отчетливо характеризуется анализом рассказа о татарском нашествии 1237 г.

Рассказ Лаврентьевской летописи под 1237—1239 гг., начинаясь с описания рязанских событий, касаясь Коломны и Москвы, живо и подробно рисует затем осаду и взятие Владимира, упоминая попутно о взятии Суздаля; ведет затем нас на Сить, где стали станом Юрий Всеволодович и Василько ростовский и куда приносят Юрию весть о гибели Владимира, которую он оплакивает; кратко говорится затем о победе татар и убиении Юрия; с подробностями ростовского происхождения изображается далее кончина Василька; говорится о погребении Юрия, и все заканчивается его похвалой.

Старшая версия рассказа об этих событиях читалась в Троицкой летописи, текст которой восстанавливается по Воскресенской. Эта старшая версия содержалась и в летописном источнике, который переделывал мних Лаврентий. Весь рассказ в целом, как он выглядел в Троицкой летописи, рисуется в следующем виде.

Более подробный, чем в Лаврентьевской летописи, пересказ рязанских событий и связанных с ними (а не с Юрием владимирским) событий в Коломне, сменялся, как в Лаврентьевской, описанием осады и взятия Владимира с мелкими, но существенными от нее отличиями; после общего с Лаврентьевской указания на исход 6745 г., рассказ непосредственно переходил к отсутствующему в Лаврентьевской летописи эпизоду с Дорожем, послом князя Юрия, отправленным разведать местонахождение татар, к выдержанной в тоне воинских повестей картине битвы на Сити, с кратким упоминанием об убиении Юрия, и с подробным изображением кончины Василька; церковный элемент ограничивался тремя молитвами Василька с привнесениями в них стиля причитаний; «похвала» Васильку перечисляла затем его мирские достоинства; «похвалы» Юрию не было; рассказ заканчивался перечнем князей, во главе с Ярославом, спасшихся от татар, «молитвами святыя богородица». Первоначальность этой восстановленной редакции рассказа о Батыевой рати в Троицкой летописи, а, следовательно, в Летописце 1305 г., сравнительно с близкой к ней, но более распространенной редакцией в Лаврентьевской, не подлежит сомнению. Все распространения, сокращения или замены в Лаврентьевской сравнительно с тем, что читалось о Батыевой рати в Летописце 1305 г., могли быть сделаны только тем, кто этот Летописец в 1377 г. собственноручно переписывал, т. е. мнихом Лаврентием. Его авторский вклад в рассказ о Батыевой рати теперь может быть, следовательно, легко обнаружен.

Свой труд над текстом протографа мних Лаврентий начал с пропуска той обличительной тирады о небратолюбии князей, которая читалась, несомненно, в Летописце 1305 г. и, восходя к рязанскому своду, направлена была против князя Юрия Всеволодовича.7

В Лаврентьевской летописи весь рязанский эпизод сокращен, но при этом так, что ни переговоры рязанцев с Юрием Всеволодовичем, ни его отказ им в помощи даже не упомянуты; нет и вызванной всем этим грозной тирады. Нет, кроме того, упоминания о татарских послах к Юрию во Владимир; отбросив его вместе со всем остальным во вступительном эпизоде о Рязани, Лаврентий учел, однако же, это упоминание ниже: им начинается та «похвала» Юрию, на которой заканчивается в Лаврентьевской летописи весь рассказ о Батыевой рати и которой не было в Троицкой и в Летописце 1305 г. Вот это-то собственное послесловие к рассказу в целом Лаврентий и начинает с опущенной в начале детали протографа. «Бяхуть бо преже прислали послы свое злии ти кровопийци, рекуще: мирися с нами; он же (Юрий) того не хотяше, яко же пророк глаголеть: брань славна лучше есть мира студна». Деталь о татарских послах из осудительного для Юрия Всеволодовича контекста (в протографе) перенесена, таким образом, Лаврентием в свой собственный контекст хвалебный. Понятным только для современников полемизмом проникнута поэтому вся «похвала» в целом. У русских летописцев издавна было в обычае полемизировать с тем, что выпускалось из протографа при переписке. Вспомним полемику киевского летописца о месте крещения Владимира. Так же точно и в данном случае «похвала» Юрию мниха Лаврентия полемизирует с пропущенной, при переписке протографа, гневной инвективой рязанца. Обвинению там князя Юрия в небратолюбии «похвала» с первых же слов противополагает нечто прямо обратное: «се бо чюдный князь Юрьи потщася божья заповеди хранити… поминая слово господне, еже рече: о семь познають вы вси человеци, яко мои ученици есте, аще любите друг друга». Что «похвала» Юрию вообще не некролог, написанный после его смерти тотчас, а литературный памятник с большой перспективой в прошлое, — видно сразу же из его литературных источников. Она вся как бы соткана из выборок в предшествующем тексте той же Лаврентьевской летописи. Основой послужила читающаяся там под 1125 г. «похвала» Владимиру Мономаху, расширенная выписками из статей об отце Юрия — князе Всеволоде и его дяде — Андрее Боголюбском.

Мозаичный подбор применимых к Юрию летописных данных о его предках: отце Всеволоде, дяде Андрее и прадеде Владимире Мономахе, в ответ при этом на опущенную в начале отрицательную его характеристику из переписывавшегося протографа, — литературный прием, во всяком случае, не современника. Задачу исторической реабилитации современник выполнил бы, конечно, иначе. Только у биографа из другой эпохи могло оказаться в распоряжении так мало подлинных фактов о реабилитируемом лице. Из всей «похвалы» ведь только вставку о строительной деятельности Юрия можно признать за конкретный признак данного исторического лица, да и то слова «грады многы постави» имеют в виду не столько факты, сколько далеко отстоящую от них, по времени возникновения, легенду.8 А все остальное — просто перенесенные на Юрия отвлеченные признаки чужих книжных характеристик. И замечательно, что прием этот у Лаврентия «похвалой» не ограничивается; он распространяется и на весь предшествующий рассказ о самом нашествии. Кое-что, впрочем, в него внесли из той же летописи еще до Лаврентия предыдущие редакторы этого рассказа.

Большую часть приурочений выборок из рассказов о половецких набегах к событиям 1237 г. есть все основания приписать самому Лаврентию; даже авторское послесловие, заканчивавшее когда-то собою повествование о набеге 1093 г. Начального Киевского свода («Се бо аз грешный и много и часто бога прогневаю и часто согрешаю по все дни»), целиком повторил и Лаврентий, с характерною лишь припиской: «Но ныне на предреченая взыдем». Весь дальнейший отрывок опять пропитан подобными предыдущим заимствованиями. В основу положена летописная статья 1015 г. о кончине Бориса и Глеба; но есть заимствование и из статьи 1206 г. На заимствованной основе строится, как видим, новый литературный образ: плач Глеба об отце и брате разрастается у Юрия в риторический плач о церкви, епископе и «о людях», жалеемых превыше себя и своей семьи. Самый плач заимствуется из рассказа о кончине жены Всеволода, матери Юрия.

Дальнейшая переработка протографа под пером Лаврентия выразилась в переносе на скупо представленного там Юрия черт и признаков главного (первоначально) действующего лица, ростовского Василька, а также Андрея Боголюбского и отца Василька, Константина (под 1175, 1206 и 1218 гг.). Лаврентий умышленно не передает, однако, слов протографа о погребении Василька: «Не бе же слышати пения в мнозе плаче»; их, как и дату, он приурочивает ниже к Юрию. А на место этих, отнятых у Василька слов, — перед светской его «похвалой» — Лаврентий опять помещает нечто, относящееся не к Васильку, а к Юрию: подробность о вложении в гроб головы Юрия, в протографе, вернее всего, не читавшуюся вовсе.

Итак, весь литературный труд мниха Лаврентия, в пределах статьи о Батыевой рати, сосредоточен на одном образе князя Юрия. Чтобы снять с него тень, наложенную предшествующим летописанием, мних Лаврентий проявил много изобретательности и старания. Едва ли так уж прост был отбор всего, что могло пригодиться, с отдельных страниц и строк десяти летописных статей (под 1015, 1093, 1125, 1175, 1185, 1186, 1187, 1203, 1206, 1218 гг.) о шести разных лицах; свои черты передали Юрию, под пером Лаврентия, св. Борис и Глеб, Владимир Мономах и Андрей Боголюбский, Всеволод и его княгиня, наконец, даже одновременно с Юрием убитый Василько. Сразу видно при этом, что цель, руководившая пером Лаврентия, неразрывно была связана с его званием «мниха»: полуфольклорному стилю воинских повестей, который присущ был рассказу в протографе, Лаврентий со всей решительностью противополагает отвлеченно-риторический стиль житий с молитвами, «плачами» и «похвалами». Не разговорная речь, а книга, не отзвук песни, а цитата характеризуют его вкус и приемы. Цитата из предшествующего содержания памятника есть, между прочим, и в собственном послесловии Лаврентия ко всей летописи: «Радуется купець прикуп створив, и кормьчий в отишье пристав, и странник в отечьство свое пришед; также радуется и книжный списатель, дошед конца книгам»; из трех уподоблений «списателя» одно, во всяком случае, Лаврентий тоже отыскал в переписывавшейся им летописи: под 1231 г. кто-то из его предшественников летописцев просит в молитве, «да и аз… направляя, корабль словеси в тихо пристанище введу».

Время, когда труд Лаврентия был выполнен, известно (из того же послесловия) с точностью: между 14 января и 20 марта 6885 (1377) г. В том же послесловии он сам называет благословившего его на труд епископа Дионисия «нашим епископом Суждальским и Новгородским и Городецким». Приписка Лаврентия к цитатам из статьи 1125 г. в «похвале» князю Юрию (о «великой пакости землям» от злых кровопийц половцев и татар, — «еже и зде многа зла створиша»), намекая на что-то вполне конкретное и недавно лишь происшедшее «зде», т. е. там, где Лаврентий трудился, приписка эта, датируемая, как и вся рукопись, январем — мартом 1377 г., показывает, что Лаврентий писал летопись в Нижнем-Новгороде: в затяжной полосе татарских «пакостей землям» был около 1377 г. из трех городов епископа Дионисия только Нижний. В той же «похвале» Юрию Лаврентий упомянул только нижегородский Благовещенский монастырь. Для такого предпочтения повод мог быть только в принадлежности к братии этого монастыря самого Лаврентия. Рассказ же о начале того монастыря, где составлялась летопись, хотя бы и в краткой форме простого упоминания, был, как известно, у русских летописцев в обычае издавна.

О нижегородском Благовещенском мужском монастыре известно, что он, действительно, был основан Юрием Всеволодовичем, одновременно с Нижним, в 1221 г., но, придя позже в упадок, был восстановлен заново, как раз незадолго перед 1377 г. Совпав с расцветом только что обновленного Константином Васильевичем Суздальско-Нижегородского княжества, это восстановление древнейшего из монастырей новой столицы княжества не обошлось без обычного в таких случаях в древней Руси литературного начинания: в монастыре завелась летопись.

В сводах, отразивших наше областное летописание XIV—XV вв. (в летописях Симеоновской, Ермолинской, Рогожской, Никоновской и др.), есть ряд известий, которые указывают, что, действительно, нижегородский Благовещенский монастырь был средоточием суздальско-нижегородского областного летописания той самой эпохи, когда жил и трудился один из его монахов, «списатель» названной его именем Лаврентьевской летописи.

А так как прославление лица, построившего тот монастырь, где велась данная летопись, тоже было в обычае у русских летописцев издавна, то этим, отчасти впрочем, объясняется и повышенное внимание Лаврентия к Юрию Всеволодовичу. В своде Лаврентия восхваляемый им в 1377 г. князь-строитель принадлежал уже далекому прошлому. Самый размах «похвалы» Юрию Всеволодовичу в Лаврентьевской летописи слишком смел для доморощенной инициативы простого «мниха». Князя Юрия, приравненного в рязанском своде к «окаянному» Святополку, превратить в подобного св. Глебу христолюбца и мученика; на неудачника, погубившего и свой княжеский «корень» и свое княжество, перенести впервые на северо-востоке, задолго до аналогичных опытов над родоначальниками московских князей, династический отблеск имени Мономаха — едва ли бы додумался и осмелился простой монах без соответствующих директив свыше. И что такие директивы у Лаврентия, в самом деле, имелись, видно опять-таки из его послесловия, где он дважды, в торжественных выражениях, назвал своих прямых литературных заказчиков: князя Дмитрия Константиновича и епископа Дионисия. Инициативе последнего и следует, конечно, приписать все смелое своеобразие проделанной Лаврентием самостоятельной летописной работы.

Киево-Печерский монах, игумен одного из нижегородских монастырей, Дионисий в 1374 г. был поставлен епископом восстановленной в Суздальско-Нижегородском княжестве епископии, ведавшей тремя главными городами княжества — Суздалем, Нижним-Новгородом и Городцом. В 1377 г. Дионисий добился учреждения в Суздальско-Нижегородском княжестве вместо епископии — архиепископии, т. е. сделал суздальскую церковь независимой от московского митрополита. Для обоснования своих претензий на эту независимость Дионисий и задумал составление летописного свода, поручив это дело монаху Лаврентию. Из того же замысла Дионисия объясняется и весь труд Лаврентия над литературным портретом самого Юрия.

Право на выделение в автономную от митрополита архиепископию Византия признавала за областями и землями с известным историческим и культурным престижем, в том смысле, как этот престиж тогда понимался: прочности светской власти должна была соответствовать прочность и давность христианского культа, внешним подтверждением чему лучше всего могли служить, в глазах Византии, частные культы местных святых. В поисках такого престижа для своей Суздальско-Нижегородской земли, — перед попыткой превратить ее в архиепископию, — Дионисий и должен был обратить особое внимание на ктитора главных монастырей и храмов в этой земле, строителя одного из ее городов и первого из князей, владевших всеми тремя городами сразу. Недаром в приданных Лаврентием князю Юрию чертах так много того, что могло импонировать как раз грекам: в качестве династа суздальско-нижегородских князей он им выставлен как второй Мономах, родственник византийских василивсов; в своих политических неудачах он не только оправдан как мученик, вроде св. Бориса и Глеба, но и наделен одной специфической добродетелью, у тех отсутствовавшей: преданностью епископу больше, нежели жене и детям; а это не что иное, как заимствование из поучений патриарха Луки Хрисоверга Андрею Боголюбскому в той к нему грамоте (1160), которой постоянно пользовались потом на Руси в качестве нормы княжеско-епископских отношений. Наконец, Лаврентием был придан Юрию агиографический оттенок, с прямым даже упоминанием о мощах Юрия.

Составление Лаврентьевской летописи неразрывно, как видим, связано с учреждением на Руси по инициативе Дионисия второго архиепископства. И так как осуществлению проекта в 1382 г., несомненно, предшествовал сравнительно очень долгий период его обдумывания и всесторонней подготовки, то и есть основания признать одним из актов этой подготовки составление Лаврентьевской летописи. Если, действительно, как можно думать, уже предшественник патриарха Нила, патриарх Макарий, ведя с Дионисием переговоры между 1378 и 1379 гг., звал его уже тогда в Византию, то к сборам его туда как раз в указанный срок, в 1377 г. и могло быть приурочено спешное изготовление Летописца, который мог в переговорах с патриархом понадобиться как документ. А так как поездка Дионисия состоялась не в тот момент, а два года спустя, когда спешно изготовленный список мог быть и перебелен и дополнен, то наша Лаврентьевская летопись и осталась дома.

Чем, однако, кончилась связанная с нею попытка этого смелого печерянина повернуть складывавшееся тогда общерусское государство с московской дороги на нижегородскую?

Роль Москвы могла быть не ясна современникам лишь до 1380 г. Год Куликовской победы должен был многое прояснить. Вернувшись из дипломатической своей поездки только через два года, Дионисий не мог сразу же не оценить в полной мере то, что в его отсутствии произошло. Этим, должно быть, и объясняется явный перелом в его политический ориентации, начиная с 1383 г.: он опять едет в Константинополь, но уже не по делам суздальской архиепископии, а «о управлении митрополии русскыа». На этот раз поставленный в митрополиты сам, Дионисий на обратном пути в Киеве попадает в плен к Владимиру Ольгердовичу и умирает в 1384 г. в «нятии», по словам летописи, т. е. в заключении, пережив только на год Дмитрия Константиновича суздальского. Созданное им архиепископство заглохло само собой, по мере политического распада Суздальско-Нижегородского княжества. В тот же год, когда одного из сопротивлявшихся еще суздальских князей, «отчичей», московские воеводы ловили по «татарским местам» и дебрям, в Суздале случайно найдены были замурованными в стене вывезенные Дионисием в 1382 г. из Царьграда «Страсти господни» — серебряный кивот с изображениями нескольких праздников и надписью, кое в чем напоминающей заключительную приписку Лаврентия. «Божественные страсти, — говорится в надписи, — перенесены изо Царяграда смиренным архиепископом Дионисьем в святую архиепископью в Суздаль, в Новгород, в Городец… при святом патриарсе Ниле, при великом князи Дмитрии Константиновиче». Тот же, что у Лаврентия, перечень городов в титуле Дионисия, то же наименование князя Дмитрия Константиновича «великим», как будто Москва и не существует. Находку с торжеством как трофей перенесли в Москву.9 Сходная участь ожидала Летописец Лаврентия: тоже предназначенный, по замыслу своих составителей, оспаривать у Москвы ее первенство, он послужил, однако, едва ли не для укрепления собственной московской летописной традиции: по крайней мере, москвичи быстро переняли, что в нем было нового в чисто литературном отношении. Подобно агиографической переработке статьи 1239 г. суздальцем Лаврентием, свои агиографические к ней дополнения из жития своего московского княжеского патрона, Александра Невского, делает и составитель одного из московских сводов. В виде своеобразного сборника собственных княжеских житий начинает тогда же строить свое летописание Тверь. Смоленский справщик Авраамка подражает Лаврентию в послесловии. Наконец, Лаврентьевская летопись вся целиком как источник привлекается составителями больших общерусских сводов Фотия и его продолжателей.

Лаврентьевская летопись является ценнейшим памятником древнерусского летописания и культуры. Последним и наиболее качественным изданием ее текста является публикация 1926—1928 гг.10, выполненная под редакцией акад. Е. Ф. Карского. Труд этот давно уже стал библиографической редкостью, и даже фототипическое воспроизведение его, предпринятое в 1962 г. под наблюдением акад. М. Н. Тихомирова (тираж 1600 экз.), не могло удовлетворить потребностей историков, лингвистов, работников культуры и просто читателей, интересующихся русской историей. Переиздание I тома Полного собрания русских летописей, осуществленное издательством «Языки русской культуры», призвано восполнить указанный пробел.

Рукопись хранится в Российской национальной библиотеке под шифром F. п. IV. 2. Пергаменный кодекс, в малую «десть», на 173 листах, писан в основном двумя писцами: первый писец переписал лл. 1 об. — 40 об. (первые 8 строк), второй — лл. 40 об. (начиная с 9-й строки) — 173 об. Исключением являются только лл. 157, 161 и 167: они вставные, нарушают естественный порядок разлиновки и имеют в конце пробелы, что свидетельствует о неумении писца пропорционально распределить текст на площади листа. Текст на лл. 157—157 об., 167—167 об. переписал третий писец (впрочем, его почерк очень похож на почерк первого писца), а на лл. 161—161 об. — второй писец, но его продолжил (с конца 14-й строки оборота листа) третий писец. Первые 40 листов рукописи писаны в один столбец, последующие — в два столбца.

Основной (второй) писец назвал себя в приписке на лл. 172 об. — 173: это был монах Лаврентий, переписавший летопись в 1377 г. для суздальско-нижегородского великого князя Дмитрия Константиновича, по благословению Суздальского епископа Дионисия. По имени писца летопись и получила в научной литературе название Лаврентьевской.

В настоящее время в рукописи Лаврентьевской летописи обнаруживаются пропуски: между лл. 9 и 10 отсутствуют 6 листов с текстом 6406—6429 гг., после л. 169—5 листов с текстом 6771—6791 гг., после л. 170—1 лист со статьями 6796—6802 гг. О содержании утраченных листов можно судить по сходным с Лаврентьевской Радзивилов ской и Троицкой летописям.

В литературе имеется и другое суждение — не о механическом, а о творческом характере работы Лаврентия и его помощников над летописью в 1377 г. Некоторые исследователи11 предполагают, в частности, переработку в составе Лаврентьевской летописи рассказа о Батыевом нашествии на Русь. Однако, обращение к Троицкой летописи, независимо от Лаврентьевской передающей их общий источник, не подтверждает этого мнения: Троицкая в рассказе о событиях 1237—1239 гг. совпадает с Лаврентьевской. Более того, все специфические особенности рассказа о Батыевом нашествии в составе Лаврентьевской летописи (идейная направленность, литературные приемы составителя) органично вписываются в историко-культурный фон XIII в. и не могут быть выведены за пределы хронологических рамок этого столетия. Внимательное изучение особенностей текста повести о Батыевом нашествии на Русь в составе Лаврентьевской летописи приводит к выводу о создании ее в начале 80-х гг. XIII в.

О судьбе самой рукописи Лаврентьевской летописи известно немного. На загрязненном л. 1 можно разобрать запись «Книга Рожесвенсково монастыря Володимерь скаго», которая не очень уверенно датируется концом XVI — началом XVII в. Но в XVIII в. рукопись оказалась в собрании Новгородского Софийского собора, где с нее в 1765 г. в Новгородской семинарии была сделана копия (хранится в БАН под шифром 34.2.32). В 1791 г. из Новгорода в числе прочих рукописей Лаврентьевская летопись была отправлена в Москву и попала к обер-прокурору Синода гр. А. И. Мусину-Пушкину. В 1793 г. А. И. Мусин-Пушкин издал по этой рукописи Поучение Владимира Мономаха, в начале же XIX столетия граф преподнес манускрипт в дар императору Александру I, который и передал его в Публичную библиотеку. Это произошло во всяком случае до 1806 г., так как 25 сентября 1806 г. директор библиотеки А. Н. Оленин подарил копию с Лаврентьевской летописи графу С. С. Уварову (копия хранится в БАН под шифром 32.11.10: подносная запись на л. 1 выполнена рукой А. Н. Оленина, сама рукопись переписана археографом А. И. Ермолаевым — при этом следует обратить внимание, что использована бумага с датами 1801 и 1802 гг.).

Запись о принадлежности рукописи Лаврентьевской летописи Владимирскому Рождественскому монастырю послужила основанием для предположения, что монах Лаврентий писал во Владимире и что труд его остался во владении Рождественского монастыря12. Между тем обнаруживаются явные следы нахождения Лаврентьевской летописи в XVII в. в нижегородском Печерском монастыре, где она была непосредст венно использована при составлении особого Печерского летописца. Печерский летопи сец известен нам в двух списках: 1) РГБ, ф. 37 (собр. Т. Ф. Большакова), № 97, 70—80-е гг. XVII в.; 2) ГИМ, собр. Московского Успенского собора, № 92, кон. XVII в. Если учесть, что Дионисий до своего поставления в епископы был архимандритом именно Печер ского монастыря и что в этом монастыре летопись Лаврентия сохранялась вплоть до XVII в., можно с полным основанием предположить, что великокняжеский свод был переписан в 1377 г. в нижегородском Печерском монастыре местными монахами.

При издании Лаврентьевской летописи в разночтениях использована Радзи виловская летопись.

Радзивиловская летопись хранится в Библиотеке Российской Академии Наук в Санкт-Петербурге под шифром 34.5.30. Рукопись в 1, на 251 + III листах. Летопись расположена на лл. 1—245, водяные знаки этой части рукописи — три вида головы быка — воспроизведены в альбоме Н. П. Лихачева под №№ 3893—3903 (но воспроизведение не совсем точное). На лл. 246—250 об. другим почерком и на другой бумаге переписаны дополнительные статьи («Сказание Данила игумена смиренаго, иже походи ногама своима и очима виде», «Слово святаго Дорофея, епископа Турьскаго, о святых 12 апостол», «Слово святаго Епифания, сказание о пророцех и пророчицах»), филиграни — два вида головы быка под крестом — воспроизведены в альбоме Н. П. Лихачева под №№ 3904—3906. «Судя по бумаге, время написания Радзивиловского списка должно быть отнесено с наибольшей вероятностью к последнему десятилетию XV века», — к такому выводу пришел Н. П. Лихачев13. Считаем, что датировку можно существенно уточнить. По наблюдениям Н. П. Лихачева, знак № 3864 из документов 1486 г. «совер шен но подобен по типу знакам летописи». Если говорить о знаках №№ 3896—3898, то они буквально совпадают со знаками Книги 16 пророков (РГБ, ф. 304 / I, № 90) — по нашим уточненным данным (в альбоме Н. П. Лихачева знаки Книги пророков воспроизведены под №№ 1218—1220 с искажениями. Книга пророков писалась Стефаном Тверитиным с 1 октября 1488 г. по 9 февраля 1489 г. Таким образом, палеографиче ские данные позволяют сузить интервал датировки до 1486—1488 гг. На полях летописи имеются многочисленные приписки, которым, по наблюдениям А. В. Чер нецова, свойст венны те же языковые особенности, что и основному тексту, и которые могут быть отнесены к 1487 г.3 В совокупности приведенные результаты позволяют датировать Радзивиловскую летопись временем около 1487 г. Дополнительные же статьи на лл. 246—250 об. (которые, кстати, отличаются теми же языковыми чертами, что и текст летописи) можно отнести к 90-м гг. XV в.14

Радзивиловская летопись — лицевая (украшена более чем 600 миниатюрами), и этим определяется ее выдающееся значение в истории русской культуры. В настоящее время наиболее обоснованной представляется версия о западнорусском происхождении Радзивиловской летописи, в зоне контакта белорусского и великорусского наречий — скорее всего, в Смоленске (А. А. Шахматов, В. М. Ганцов)15. К тому же мнению склоняет анализ стилистических особенностей миниа тюр (испытавших значительное западно европейское влияние) и их содержания.

Характер приписок на полях летописи показывает, что рукопись была создана в городской среде, в которой пользовались одобрением вечевые порядки старинных русских городов, их свободы и привилегии. Более поздние записи конца XVI — начала XVII в. на старобелорусском языке свидетельствуют о том, что рукопись в то время принадлежала представителям мелкой шляхты, жителям Гродненского повета. В конце рукописи есть запись, что летопись была подарена Станиславом Зеновевичем князю Янушу Радзивиллу. Следовательно, около середины XVII в. летопись от мелких держателей перешла во владение высшей прослойки белорусской знати16. Через посредство князя Богуслава Радзи вилла, имевшего тесные родственные связи с прусскими магнатами, летопись в 1671 г. поступила в Кенигсбергскую библиотеку. Здесь с ней в 1715 г. ознакомился Петр I и приказал снять с нее копию (ныне: БАН, 31.7.22). В 1761 г., когда русские войска заняли Кенигсберг, летопись была взята из Кенигсбергской библиотеки и передана в Библиотеку Академии наук в Петербурге.

Радзивиловская летопись доводит изложение до 6714 г., причем из-за того, что листы были перепутаны в оригинале, события с конца 6711 по 6714 г. оказались изложенными ранее известий 6711—6713 гг. По исследованию Н. Г. Бережкова, статьи 6679—6714 гг. в Радзивиловской летописи (как и в Лаврентьевской) обозначены по ультра мартовскому стилю17, следовательно, 6714 г. переводится как 1205 г.

Сравнение Лаврентьевской летописи с Радзивиловской и Летописцем Перея славля Суздальского показывает, что сходный текст этих летописей продолжается как раз до 1205 г. (6714 г. в ультрамартовской датировке). Вслед за окончанием общего источника в Лаврентьевской повторена дата 6714 г., но уже в мартов ском обозначении, и далее следует текст, существенно отличающийся от Летописца Переяславля Суздальского; Радзивиловская же вообще обрывается на статье 1205 г. Можно поэтому полагать, что с 1205 г. связан определенный этап в истории владимирского летописания. Вместе с тем из наблюдений А. А. Шахматова над статьями за 70-е гг. XII в. следует, что в основе Лаврентьевской лежал более ранний вариант свода 1205 г. (в Радзивиловской и Летописце Переяславля Суздальского внесены тенденциозные добавления имени Всеволода Большое Гнездо к известиям о его брате Михалке).

Возможность реконструкции Троицкой летописи обосновал А. А. Шахматов, обнаруживший, что Симеоновская летопись с самого начала (но начинается она только с 1177 г.) до 1390 г. сходна с Троицкой (судя по цитатам Н. М. Карамзина). Капитальный труд по реконструкции Троицкой летописи предпринял М. Д. Приселков18, но в свете последних открытий новых древнерусских летописных памятников реконструкция Троицкой летописи должна быть пересмотрена и уточнена.

Троицкая летопись по характеру своих известий, очевидно, составлена при Московской митрополичьей кафедре, но по пристрастию летописца к внутренней жизни Троице-Сергиева монастыря опознается рука инока именно Сергиевой обители. Анализ стилистической манеры и идейной направленности работы сводчика позволяет более точно определить личность составителя летописного свода 1408 г. — им оказался выдающийся писатель Средневековой Руси Епифаний Премудрый, который, будучи монахом Троице-Сергиева монастыря, выполнял обязанности секретаря митрополита Фотия19.

Заключение

лаврентьевская летопись рукопись

Со времени открытия для науки Лаврентьевская летопись постоянно привлекала внимание историков. Ею широко пользовался (наряду с двумя другими «харатейными» летописями — Летописью Новгородской первой по Синодальному списку и Троицкой) Н. М. Карамзин в «Истории государства Российского» (именуя ее «Пушкинской» — по имени владельца). До конца XIX в. исследователей летопись особенно привлекала ее начальная часть — содержащаяся в ней Повесть временных лет в редакции Сильвестра. Первой работой, посвященной ей в целом, было исследование И. А. Тихомирова, пытавшегося определить отдельные источники— «сказания» и «походные заметки»; он пришел к заключению, что в Л., «кроме Повести временных лет и южнорусских летописей, вошли известия, записывавшиеся сначала по преимуществу во Владимире (до смерти Всеволода III), а потом в Ростове, Суздале и Твери; есть также несколько известий костромских и ярославских, переяславских и рязанских».

Двойственное — владимирское и ростовское — происхождение Л. сказалось и на Повести о нашествии Батыя 1237—1239 гг. Рассказ этот состоит из различных элементов — владимирских и ростовских записей (двойственное происхождение привело к тому, что о некоторых событиях здесь рассказано дважды), литературных «общих мест», особого рассказа о гибели ростовского князя Василька Константиновича и т. д. Объединение этих различных элементов в единый рассказ могло произойти в разное время: вскоре после завоевания, когда Владимир был разгромлен и центр летописания перенесен в Ростов, в 80-х г. XIII в., когда, по-видимому, были соединены в общую летопись владимирские своды конца XII в. и начала XIII в. (отразившиеся в Радзивиловской летописи), или в 1305 г. при создании оригинала Л. Представляются неубедительными попытки датировать этот рассказ концом XIV в. — временем написания списка Лаврентия. Реконструкция текста Троицкой летописи позволяет с достаточной уверенностью утверждать, что рассказ о нашествии Батыя совпадал в ней с Л. Если бы мы предполагали, что рассказ Батыя создан в 1377 г., при написании списка Лаврентия, то необходимо было бы возводить Троицкую летопись к списку 1377 г. или к ее последующим отражениям. Но в ряде случаев Троицкая передает общий текст до 1305 г. лучше, чем список Лаврентия (в ней не было пропусков Л. за 6406—6430, 6596, 6705, 6711—6713, 6771—6791, 6795—6802 гг., она включает имена, пропущенные в Л. Л., в частности, имена деятелей XIII в.) — следовательно, она восходит не к списку 1377 г., а к своду 1305 г.

Изучение Л. еще требует ряда дальнейших исследований. Не решен вопрос о происхождении нескольких известий Л., совпадающих с новой Лаврентьевской летописью (предполагалось, что они — рязанского происхождения, но возможно, что их источником было новгородское летописание), о времени соединения владимирской и ростовской летописной традиции. Заслуживают также внимания кодикологические особенности списка 1377 г. (несколько листов в Л. явно вклеено задним числом, но это могло объясняться случайными обстоятельствами — порчей листов при переписке).

Список использованных источников

1 Арциховский А.В. Древнерусские миниатюры как исторический источник. М., 1944.

2 Бережков Н.Г. Хронология русского летописания. М., 1963, с. 41—123.

3 Комарович В. Л. Из наблюдений над Лаврентьевской летописью // Труды Отдела древнерусской литературы. Л., 1976, т. 30, с. 27—57.

4 Лимонов Ю.А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1967.

5 Лурье Я.С. Лаврентьевская летопись — свод начала XIV в. // Труды Отдела древнерусской литературы. Л., 1974, т. 29, с. 50—67.

6 Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV — XV вв. Л., 1976, с. 17—36.

7 Лурье Я.С. О происхождении Радзивиловской летописи // Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1987, т. 18, с. 64—83.

8 Лурье Я.С. Летопись Лаврентьевская // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. I (XI — первая половина XIV в.). Л., 1987, с. 241—245.

9 Лурье Я.С. Летопись Радзивиловская // Там же, с. 248—251.

Муравьева Л.Л. Летописание Северо-Восточной Руси конца XIII — начала XV века. М., 1983, с. 52—83.

10 Насонов А. Н. История летописания XI — начала XVIII в. М., 1969, с. 80—225.

11 Перфецкий Е.Ю. Русские летописные своды и их взаимоотношения // Труды философского факультета университета им. Коменского, № 1. Братислава, 1922, с. 29—56.

12 Подобедова О.И. Миниатюры исторических рукописей. К истории русского лицевого летописания. М., 1964, с. 49—101.

13 Приселков М.Д. Летописание XIV в. // Сборник статей по русской истории, посвященный С. Ф. Платонову. Пгр., 1922, с. 28—39.

14 Приселков М.Д. История рукописи Лаврентьевской летописи и ее изданий // Ученые записки ЛГПИ. Л., 1939, т. 19, с. 175—197.

15 Приселков М.Д. История русского летописания XI–XV вв. Л., 1940, с.

16 Прохоров Г.М. Кодикологический анализ Лаврентьевской летописи // Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1972, т. 4, с. 77—104.

17 Прохоров Г.М. Повесть о Батыевом нашествии в Лаврентьевской летописи // Труды Отдела древнерусской литературы. Л., 1974, т. 28, с. 77—98.

18 Русинов Н.Д. К вопросу о происхождении Лаврентьевской летописи // Эволюция и предыстория русского языкового строя. Горький, 1981, с. 3—27.

19 Русинов Н.К. О происхождении текста Лаврентьевской летописи // Идеология и культура феодальной России. Горький, 1988, с. 13—27.

20 Рыбаков Б.А. Из истории культуры древней Руси. М., 1984, с. 188—240.

21 Тихомиров И.А. О Лаврентьевской летописи // Журнал Министерства народного просвещения, 1884, октябрь, отд. 2, с. 240—270

22 Чернецов А.А. К изучению Радзивиловской летописи // Труды Отдела древнерусской литературы. Л., 1981, т. 36, с. 274—288.

23 Шахматов А.А. Обозрение русских летописных сводов XIV — XVI вв. М.; Л., 1938, с. 9—68, 123—124, 228—230, 365.

24 Шахматов А.А. Разбор сочинения И. А. Тихомирова «Обозрение летописных сводов Руси Северо-Восточной». СПб., 1899, с. 6—20.

25 Шахматов А.А. Общерусские летописные своды XIV и XV вв. // Журнал Министерства народного просвещения, 1900, ноябрь, отд. 2, с. 149—151.

1 Поппэ А. А. А. Шахматов и спорные начала русского летописания //Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2008. № 3 (33). С. 76–85.

2 Конявская Е. Л. Проблема авторского самосознания в летописи // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2000. № 2. С. 65–75.

3 Изд.: Лаврентьевская летопись, 2 изд., в. 1—3, Л., 1926—28.

4 Комарович В. Л., Лаврентьевская летопись, в кн.: История русской литературы, т. 2, ч. 1, М. — Л., 1945; Насонов А. Н., История русского летописания XI — начала XVIII в., М., 1969, гл. 4.

5 Обозрение русских летописных сводов XIV—XVI вв. Л., 1938 г., стр. 9

6 Летописание XIV века. Сборник статей по русской истории, посв. С. Ф. Платонову, 1922. — Лаврентьевская летопись. Ученые записки ЛГУ, № 32, серия исторических наук, вып. 2, 1939.

7 «Литература Рязанского княжества XIII—XIV вв.» гл.5, стр. 76.

8 В. Л. Комарович. Китежская легенда. Опыт изучения местных легенд. Изд. Акад. Наук СССР, 1936, стр. 107.

9 Симеоновская летопись под 6909 г.; надпись издана акад. А. С. Орловым в «Библиографии русских надписей XI—XV вв.». Изд. Акад. Наук СССР, 1936, стр. 81—82.

10 Е. Ф. Карский «Наблюдения в области синтаксиса Лаврентьевского списка летописи». Ленинград.,1929.

11 В. Л. Комарович, Г. М. Прохоров

12 Насонов А. Н. История русского летописания XI — начала XVIII века. М., 1969, с. 168—178.

13 Лихачев Н. П. Палеографическое значение бумажных водяных знаков. СПб., 1899, ч. 1, с. 456.

14 Сходный знак указал Н. П. Лихачев под № 3857 (из документов 1495 г.). Филигрань — Голова быка под крестом — имеет параметры: а = 22, b = 47, c = 70 (три понтюзо), h = 185.

15 Шахматов А. А. Заметка о месте составления Радзивиловского (Кенигсбергского) списка летописи. М., 1913; Ганцов В. М. Особенности языка Радзивиловского (Кенигсбергского) списка летопи си // ИОРЯС, 1927, т. 32, с. 177—242.

16 Улащик Н. Н. Введение в изучение белорусско-литовского летописания. М., 1985, с. 88—89.

17 Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М., 1963, с. 69—71.

18 Приселков М. Д. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М.; Л., 1950.

19 Клосс Б. М. Жития Сергия и Никона Радонежских в русской письменности XV — XVII вв. // Методические рекомендации по описанию славяно-русских рукописных книг. Вып. 3. М., 1990, с. 291—292;

Проникновение европейских государств в Иерусалим

С ослаблением Оттоманской империи в XIX веке усиливается вмешательство европейских государств во внутренние дела страны. Стремясь укрепить свои позиции и влияние на Ближнем Востоке, страны Европы открывают в различных городах империи представительства. Первым таким иностранным представительством в Иерусалиме стало английское консульство, учрежденное в 1838 году. Примеру Англии вскоре последовали Прусси (1842), Франция (1843) и Австрия (1847). В течение двадцати лет почти все западные государства, в том числе США и Россия, открыли свои представительства в Иерусалиме. Особенное значение деятельность иностранных консулов приобрела в связи с Капитуляциями — так назывались договоры между Оттоманской империей и европейскими странами, в соответствии с которыми иностранные граждане, живущие на территории империи, не подлежали юрисдикции турецких властей. Капитуляции практически освобождали уроженцев Европы и их потомков от какой бы то ни было зависимости от турецкой администрации, европейцы полностью находились под покровительством влиятельных консулов. С укреплением статуса консульств заметно улучшилось положение немусульманских меньшинств, которые могли теперь полагаться на защиту европейских государств. Ввиду сравнительно высокой численности в Иерусалиме евреев европейского происхождения, некоторые страны иногда назначали — консульских представителей из их числа, вменяя им в обязанность уделять особое внимание защите интересов своих соплеменников — подданных этих стран. Англия покровительствовала также и евреям без подданства.

К середине XIX века в Иерусалиме усилилась миссионерская деятельность различных христианских организаций. Наиболее активной в этой области стала недавно возникшая протестантская община (первое протестантское епископство под общим контролем англиканской и прусской протестантских церквей было открыто в 1841 году). Так как миссионерская деятельность среди мусульман была запрещена турецким законодательством, миссионеры сосредоточили свое внимание на еврейской общине и на общинах восточных христиан. Это привело к возникновению протестантских конгрегаций среди арабов-христиан. Небольшое число евреев также приняли христианство, в основном из экономических соображений. Вместе с тем, были случаи перехода христиан в иудаизм. Так, в 1848 году принял иудаизм американский консул У. Крессон, после чего стал членом сефардской общины города.

Европейские державы использовали соперничество различных христианских общин Иерусалима для расширения сфер своего влияния в Оттоманской империи. Франция традиционно выступала в роли защитника интересов католической церкви и ее святынь, и под французским давлением в 1847 году (вновь после эпохи крестоносцев) была учреждена латинска патриархия в Иерусалиме. Россия покровительствовала греческой православной церкви и восточным христианским общинам. При помощи русской духовной миссии и, позднее, Императорского православного палестинского общества царское правительство переводило большие суммы на содержание церквей, школ и странноприимных домов. Межобщинные трени в Иерусалиме немедленно сказывались на отношениях между странами-покровительницами. Так, конфликт между православной и католической церквями вокруг прав на христианские святыни привел к острой конфронтации между Россией и Францией, что стало одной из причин Крымской войны 1853-1856 годов.

Европейское влияние, значительно возросшее после оказанной европейскими державами поддержки турецкому султану в борьбе с Мухаммадом Али и особенно усилившееся после окончания Крымской войны, привело к постепенному превращению Иерусалима в более современный город. Еще в 1848 году члены сефардской семьи Валеро открыли первый в городе банк; в том же году Австро-Венгри учредила в Иерусалиме почтовое агентство и наладила современную почтовую связь между Палестиной и Европой. Ее примеру вскоре последовали Франция, Пруссия и Италия. В период с 1847 по 1853 год латинской и греческой патриархиями были основаны типографии. В 1858-1859 годах открываются австрийский и немецкий постоялые дворы дл паломников. В городе появились новые больницы, где работали врачи из Европы. К 1856 году общее население Иерусалима достигло примерно 18 тысяч человек.

Строительство новых кварталов вне городских стен и благоустройство города

Вплоть до середины 50-х годов XIX века новое строительство в Иерусалиме было ограничено старыми крепостными стенами. Все городские ворота закрывались с наступлением темноты, оставаться за пределами города было опасно: жители окрестных арабских деревень зачастую не брезговали разбоем на дорогах. Такое положение вещей стало меняться вместе с активизацией деятельности иностранных государств в Иерусалиме. В 1855 году английский консул Джеймс Финн построил к западу от города дом на большом участке земли. Через год немецкий миссионер Людвиг Шнеллер переселился с семьей в построенное им здание неподалеку от деревни Лифта. В 1860 году он организовал рядом со своим домом сиротский приют для детей ливанских христиан, убитых во время друзских волнений в Ливане27 . В конце 50-х годов на возвышенности к северо-западу от городской стены началось строительство Русского подворья — внушительного комплекса зданий, включавшего в себя собор, больницу, резиденцию русского консула и странноприимные дома.

Однако на дальнейшее развитие города решающее влияние оказало еврейское строительство. Естественный рост еврейской общины и все увеличивающийс приток иммигрантов привели к перенаселению Еврейского квартала в Старом городе. Многие еврейские семьи стали покупать или арендовать дома в других кварталах города, главным образом, в Мусульманском. Но это не могло стать долговременным решением жилищной проблемы для быстро растущего еврейского населения. Возникла необходимость строить жилые кварталы вне городских стен. Первым таким кварталом стал построенный по инициативе Моше Монтефиоре квартал Мишкенот-Шаананим («Мирные жилища»). Деньги на приобретение земельного участка поступили из фонда американского филантропа Иехуды Торо, и в 1855 году, на склоне долины Ге бен-Хинном, напротив Сионской горы и западной стены города, началось строительство первых домов этого квартала. Рядом с ними Монтефиоре построил ветряную мельницу, ставшую одной из достопримечательностей города. Эта мельница должна была обеспечить заработком жителей квартала. В 1868 году евреи — выходцы из Северной Африки под руководством своего духовного лидера рабби Давида бен-Шимона основали квартал Махане-Исраэль (он располагался к северу от Мишкенот-Шаананим). В следующем году началось строительство большого еврейского квартала на Яффской дороге. Инициаторами этого проекта были выходцы из влиятельных семей литовских ортодоксов (прушим). Поначалу в создании квартала участвовало только семь семей, и поэтому он получил название Нахалат Шива («Надел семерых»). Во главе инициативной группы стояли рабби Йосеф Ривлин и рабби Иоэль Моше Саломон — энтузиасты расширения города и участники создания многих кварталов Иерусалима.

Строительство христианских кварталов нового города было начато немецкой сектой темплеров28 , основавших в 1873 году так называемую Немецкую колонию к югу от Старого города и проложивших в ней одну из первых в городе мощеных улиц.

Квартал Меа-Шеарим не просто религиозное сообщество; с самого начала он взял на себя все функции автономной общины, подобной городу или местечку — «штетл » на языке его обитателей, — которые существовали когда-то в царской России или Польше. Турецкие власти не имели никакого реального влияния на происходившее в Меа-Шеарим, так как квартал находился под покровительством английского консула . Администрация квартала занималась всеми вопросами, касавшимис повседневной жизни его обитателей и их нужд: благоустройством и мощением улиц, строительством магазинов и рынков, ремонтом водосборных резервуаров, туалетов и ритуальных бассейнов (микв), записью имущества в правительственные регистры и, наконец, самое главное — обеспечением мира и согласия в квартале…

Основатели этого квартала были выходцами из Восточной Европы, и они сознательно построили себе что-то вроде старого местечка, настоящего закрытого гетто, удаленного от основных транспортных артерий и полностью изолированного от внешнего мира. Воздвигнутые ими стены должны были уберечь от скверны их тела и души.

Развитие города в северном и северо-западном направлениях происходило почти исключительно за счет строительства еврейских кварталов. В 1874 году возникает квартал Меа-Шеарим, годом позже — Эвен-Исраэль, в 1877 — Бейт-Яаков, слившийся позднее с основанным в 1887 году кварталом Махане-Иехуда. Как правило, новые кварталы представляли собой прямоугольные участки, застроенные по периметру и вдоль внутренних узких улочек. Сплошные внешние стены, скупо прорезанные запиравшимис на ночь воротами, и зарешеченные окна придавали кварталу сходство с крепостью. В центре квартала обычно располагались синагога, бет-мидраш29 , талмуд-тора30 и пекарня. Рядом с ними в скальном грунте выкапывался большой резервуар, служивший главным источником воды дл жителей квартала.

Иначе выглядел Бухарский квартал, основанный в 1891 году незадолго до того возникшей в Иерусалиме общиной бухарских евреев. Его широкие прямые улицы и богато украшенные дома вызывали восхищение путешественников и жителей города.

В 80-х годах XIX века часть Иерусалима вне стен Старого города начинает все более походить на европейский город. В промежутках между старыми кварталами (в основном, вдоль дорог) возникают улицы, застроенные домами фронтально, появляются многоэтажные здания. К этому времени в Иерусалиме уже существовали две гостиницы, открылись первые современные магазины, ряд банковских учреждений. В эти годы были проложены дороги в Шхем и Иерихон, налажено регулярное движение дилижансов между Иерусалимом и Яффой. В 1881 году к северу от Дамасских ворот возник новый христианский квартал — Американская колония. На средства европейских правительств в городе строились многочисленные церкви, монастыри, больницы и школы. Их архитектура соответствовала европейскому стилю. Наиболее активны в этом отношении были Франция и Германия. В 1889 году с целью улучшения связи между французскими учреждениями внутри и вне Старого города в северной части городской стены были пробиты Новые ворота.

Осенью 1898 года Иерусалим посетил кайзер Германии Вильгельм II. Дл того, чтобы дать возможность кайзеру и его свите въехать в Старый город верхом и в каретах, был разобран участок стены возле Яффских ворот и засыпан крепостной ров. В 1892 году была открыта первая в Палестине железнодорожная линия, связавшая Иерусалим с тогдашним главным портом Эрец-Исраэль — Яффой.

Бурное развитие Иерусалима в начале XX века (накануне первой мировой войны население города насчитывало уже около 80 тысяч человек) было прервано вступлением Турции в войну в конце 1914 года. Голод, эпидемии, аресты и выселения пагубно отразились на жизни города, население которого к концу войны уменьшилось до 55 тысяч человек.

ПЕРИОД БРИТАНСКОГО МАНДАТА

Вступление англичан в Иерусалим. Дальнейшее развитие города

11 декабря 1917 года командующий британскими войсками на Палестинском фронте генерал Алленби вступил в Иерусалим. Власть в городе и во всей Эрец-Исраэль перешла к английской военной администрации. С первых же дней своего правления англичане предприняли ряд шагов по стабилизации положения в Иерусалиме, разоренном войной. Из Египта в город были направлены транспортные колонны с продовольствием, для борьбы с эпидемиями тифа и холеры была создана сеть поликлиник и амбулаторных пунктов, тысячам беженцев (в том числе двум тысячам армян, спасшихся от резни на севере Турции) были предоставлены кров и пища.

В 1920 году английское правительство упразднило военную власть в стране и учредило вместо нее гражданскую администрацию во главе с Верховным комиссаром, чья резиденция находилась в Иерусалиме. Таким образом, впервые со времен крестоносцев Иерусалим стал столицей, В 1923 году Лига Наций официально утвердила британский мандат на Палестину, подчеркнув необходимость восстановления здесь еврейского национального очага.

Англичане создали в городе упорядоченную систему административных и судебных учреждений. В 1924 году был впервые избран городской совет, в состав которого вошли по четыре представителя от каждой из трех религиозных общин: еврейской, мусульманской и христианской. Несмотря на численное превосходство еврейского населения, британские власти, ссылаясь на историческую традицию, всегда назначали мэром Иерусалима мусульманина, а его заместителями — араба-христианина и еврея. Гражданскую администрацию в городе возглавлял бывший военный губернатор Иерусалима — полковник Рональд Сторрс.

Р.Сторрс был человеком сложным и придерживался скорее арабской ориентации. Но, попав под магическое воздействие Иерусалима, он не покладая рук работал для его благоустройства и процветания. В частности, он был инициатором создания благотворительного общества «За Иерусалим», куда поступали пожертвования от жителей стран всего мира. (Это общество можно назвать прообразом «Фонда Иерусалима», созданного Тедди Колеком после 1967 г. и успешно действующего по сей день.)

Рональд Сторрс о себе и о Иерусалиме

…Я не пытаюсь ни описать, ни проанализировать свою любовь к Иерусалиму. Она не является целиком сентиментальной, эстетической или религиозной — еще в меньшей степени ее можно назвать теологической или археологической: впрочем, я надеюсь что в ней содержится что-то от всего этого. Может быть, в ней есть и немного от того, над чем я здесь работал, чему радовался и от чего страдал с самого начала; того, что так понимал и так любил его народ; что любое недоразумение всегда завершалось взаимопониманием; что я разделял восхищение этим городом моих родителей; что здесь началось для меня счастье семейной жизни. Многие и более опытные, и более отзывчивые люди часто приезжали сюда, чтобы помолиться, и оставляли город с усмешкой. Для меня Иерусалим стоял и стоит особняком среди городов мира. В британской империи и вне ее пределов существует немало почетных и авторитетных должностей, но я чувствую — не могу объяснить, почему, — что после Иерусалима не может быть продвижения по службе…

Из альманаха «Направления».

Лондон, 1943 (англ.).

Превращение Иерусалима в административный центр подмандатной Палестины привело к появлению общественных организаций, выражавших интересы двух главных групп населения: арабов и евреев. В 1921 году для решени внутриобщинных религиозных вопросов англичане учредили Верховный раввинат и Верховный мусульманский совет. В качестве исполнительного органа еврейского самоуправления с 1921 года в Иерусалиме действовал Национальный комитет (Ваад Леумми). Позднее здесь разместились также главные учреждения сионистского движения: исполнительный комитет Еврейского Агентства31 , Керен ха-Иесод32 и Еврейский национальный фонд33 . Параллельно с этим усиливалось влияние двух наиболее известных арабских кланов Иерусалима — Хуссейни и Нашаши-би — на арабское население Палестины. В 1921 году верховный комиссар утвердил назначение на пост иерусалимского муфтия34 крайнего арабского националиста Амина аль-Хуссейни, а в следующем году тот был избран председателем Верховного мусульманского совета. Таким образом, Иерусалим становитс центром национального движения палестинских арабов, и именно здесь в 1936 году создается экстремистская националистическая организация — Верховный арабский комитет, — возглавляемая самим муфтием.

Красота Иерусалима и его ландшафтов может сравниться с Толедо. Город расположен в горах, его купола и башни окружены стеной с бойницами и высоко сидят на каменном плато, нависающем над глубокой долиной. До самых Моавских гор контуры этого края напоминают физическую карту, где склоны обозначаются наслоениями регулярных кривых, а в неожиданных долинах лежат величественные тени. Земля и скалы отражают огненно-опаловый свет. Такое расположение города, случайно оно или преднамеренно, создало произведение искусства…

И все-таки Иерусалим не только живописен и не только убог, подобно столь многим восточным городам. Здесь, может быть, есть грязь, но нет кирпичей или штукатурки, нет крошащихся и обесцвеченных стен. Здани целиком из камня, беловатого, похожего на сыр камня, светлого и сияющего, который солнце окрашивает во все тона красного золота. Очарованию и романтике здесь нет места. Все открыто и гармонично. Исторические и религиозные ассоциации, глубоко укорененные в воспоминаниях детства, рассеиваются при первом же появлении. Излияни веры, плач еврея или христианина, преданность ислама Святой скале не окутали genius loci (дух места) какой-либо таинственностью. Этот дух есть властное излучение, которое вызывает суеверное преклонение, поддерживает его, но при этом существует независимо. Он на стороне центурионов, а не священников. И центурионы снова здесь. Они носят шорты и тропические шлемы и говорят с йоркширским акцентом.

Из кн. Р. Байрона «Дорога в Оксиану».

Лондон, 1937 (англ.).

Расцвет подмандатной Палестины, обусловленный как упорядоченным административным режимом, так и еврейской иммиграцией в страну и развитием еврейского хозяйственного сектора, распространился и на Иерусалим. В апреле 1925 года на горе Скопус (Хар ха-Цофим) в Иерусалиме лорд Бальфур35 торжественно открыл Еврейский университет, созданный на пожертвования евреев со всего мира. Преподавание в этом учебном заведении велось на иврите. В 1929 году город был электрифицирован. В 1935 году здесь был введен в действие трубопровод, доставлявший в Иерусалим воду из реки Яркон посредством системы насосных станций. В 1936 году в Иерусалиме начала действовать Палестинская радиовещательная служба (ныне — радиостанция «Голос Израиля»). В городе начали выходить ежедневные газеты на иврите: «Ха-арец» (в 1923 году редакция переместилась в Тель-Авив), «Доар ха-йом» (выходила до 1936 года). В 1931 году основывается новая газета на английском языке: «Палестайн пост» (с 1950 года и до сегодняшнего дня она выходит под названием «Джерузалем пост»).

Наряду с интенсивным жилищным строительством в этот период ведетс также строительство административных, общественных и культурных учреждений. В 1928 году был открыт Центр здравоохранения им. Н. и Л. Штраусов (архитектор Б. Чайкин), в 1929 году построена Еврейска национальная и университетская библиотека на горе Скопус (общий проект застройки университетского кампуса принадлежал архитектору Фрицу Корнбергу); неподалеку, также на горе Скопус, в 1938 году известный архитектор Эрих Мендельсон, эмигрировавший из нацистской Германии, построил больницу Хадасса. В 1932 году было возведено здание (архитектор Иоханан Ратнер), где разместились Еврейское Агентство, Национальный фонд и Керен ха-Иесод.

Это поразительное место. Я не нахожу слов. Я не могу описать его. Здесь существует безумное равновесие (поддерживаемое британским правительством) между древней безудержной живостью и современной отвратительной коммерцией — фактически они нейтрализуют друг друга, т.е. можно сказать, что они просто заслоняют реальный Иерусалим. Здесь есть еще и безумное смешение религий, и все теснятся и молятся у одних и тех же святынь…

Англичане бережно относились к историческому облику Иерусалима и вместе с тем стремились украсить его новыми зданиями. Основным строительным материалом в Иерусалиме всегда был местный камень, добываемый в окрестностях города — так называемый «иерусалимский камень». Существует несколько разновидностей этого камня, отличающихся по внешнему виду или по степени легкости обтесывания (но не обязательно различного минералогического состава). Названия их — арабские, так как именно арабы на протяжении столетий занимались добычей и обработкой камня в Иерусалиме36 .

По инициативе Рональда Сторрса было принято постановление, обязывающее облицовывать все строения в городе иерусалимским камнем (это правило строго соблюдается и в наши дни). Британские власти участвовали в реализации целого ряда значительных архитектурных проектов в Иерусалиме. Среди них — строительство резиденции верховного комиссара Палестины (завершено в 1931 году, архитектор — англичанин Остин Харрисон), первой гостиницы международного класса «Царь Давид» (1931), здания Союза христианской молодежи (YMCA) (1933, архитектор — американец Артур Хармон, автор знаменитого небоскреба «Эмпайр стейт билдингс» в Нью-Йорке), Главного почтамта (1937, архитектор О. Харрисон), Археологического музея Дж.Д. Рокфеллера (1938, архитектор О. Харрисон).

Антиеврейские беспорядки в Иерусалиме

Развитие еврейского Иерусалима вызывало сопротивление арабов, зачастую выливавшееся в открытые беспорядки. Первый инцидент такого рода имел место во время праздника Песах в 1920 году, совпавшего с мусульманским праздником Неби Муса, — тогда арабы убили шестерых и ранили 211 евреев. В ходе ответных действий отрядов еврейской самообороны, которые возглавлял Владимир Жаботинский37 , были убиты четверо и ранен 21 араб. После этих событий британским властям некоторое время удавалось сохранять спокойствие в городе. Однако в сентябре 1928 года между евреями и арабами Иерусалима вспыхнул конфликт по вопросу о праве на Западную стену (Стену плача), которая исторически примыкает к комплексу мусульманских святынь на Храмовой горе. Все началось с того, что в преддверии Судного дня38 евреи установили возле Западной стены традиционную перегородку между молящимися мужчинами и женщинами. В ответ муфтий объявил от имени возглавляемого им Верховного мусульманского совета, что действия евреев противозаконны и направлены на постепенное овладение всем комплексом Храмовой горы. Напряжение быстро нарастало; арабские и еврейские манифестации у Западной стены перешли в августе 1929 года в беспорядки. Нападения арабов на еврейские кварталы Иерусалима были отражены отрядами еврейской самообороны. Столкновения распространились на территорию всей подмандатной Палестины и привели к многочисленным жертвам (большинство жертв среди арабского населения было вызвано действиями британской полиции и армии).

В 1936 году вновь вспыхнули арабские беспорядки в Иерусалиме и в других частях страны. На этот раз они были вызваны ростом иммиграции евреев, бегущих из нацистской Германии. Верховный арабский комитет под председательством Амина аль-Хуссейни объявил о всеобщей забастовке и о прекращении уплаты налогов до тех пор, пока не будет приостановлена еврейская иммиграция в страну. В том же году в Палестину прибыла специальная британская комиссия (так называемая «комиссия Пиля»), которая должна была выявить причины беспорядков и выработать рекомендации по их предотвращению. Комиссия Пиля предложила разделить Палестину на еврейское и арабское государства и установить новый международный мандат над главными христианскими городами — Иерусалимом, Бет-Лехемом и Назаретом. Комиссия предлагала, чтобы Декларация Бальфура не имела силы в зоне этого мандата и чтобы жители Иерусалима могли выбирать между гражданством еврейского и арабского палестинских государств. Однако уже в ноябре 1938 года правительство Великобритании признало этот план раздела «практически неосуществимым».

В 1937 году участились случаи нападения арабов на еврейский транспорт между Иерусалимом и другими частями страны; в еврейских кварталах Иерусалима и других городов со смешанным населением взрывались подложенные арабами бомбы. Еврейская армия, Хагана39 , придерживалась так называемой «тактики самообладания» и ограничивалась активной обороной и ответными ударами по центрам арабских налетчиков. Другая еврейска военная организация — Эцел40 — провозгласила тактику ответных действий и атаковала арабский транспорт, а также производила диверсии в арабских кварталах.

Тем временем значительных масштабов достиг террор приверженцев муфтия, направленный против арабов — сторонников умеренной националистической политики. Когда террористическая активность арабов приняла угрожающие размеры, британские власти объявили Верховный арабский комитет вне закона и сместили аль-Хуссейни с поста председателя Верховного мусульманского совета. Спасаясь от ареста, муфтий бежал в Газу и оттуда в Ливан. Арабский мэр Иерусалима, доктор Халиди, и другие члены Верховного арабского комитета были сосланы на Сейшельские острова. Главой городского совета временно стал заместитель мэра, еврей Даниэль Остер, но уже в следующем году на этот пост снова был назначен мусульманин.

В 1938 году нападения арабских банд на еврейские и британские объекты приняли характер организованных и скоординированных действий; Старый город Иерусалима стал оплотом террористических групп, и последние еврейские жители мусульманского квартала оставили свое имущество и переселились в еврейские кварталы города. Только в 1939 году англичанам удалось подавить арабские беспорядки.

Борьба евреев с британской администрацией

17 мая 1939 года министр по делам колоний Великобритании опубликовал отчет о политических мероприятиях правительства в Палестине (так называемая «Белая книга»), который стал поворотным пунктом в отношениях между британскими властями и сионистским движением. Белая книга 1939 года, по существу, аннулировала данное англичанами обязательство способствовать созданию в Палестине еврейского национального очага. Она предусматривала серьезные уступки требованиям арабских националистов, включая жесткое ограничение еврейской иммиграции, ограничения на покупку евреями земли и даже создание через десять лет независимого палестинского государства.

Реакция евреев на эту политическую декларацию была однозначной: по всем еврейским городам и поселениям прошли демонстрации и митинги протеста, сионистские лидеры в Эрец-Исраэль объявили всеобщую забастовку, а подпольные военные формирования евреев стали готовить диверсионные акты против британских властей.

С началом второй мировой войны конфликт между сионистским движением и правительством Великобритании отошел на второй план. В Иерусалиме разместился один из штабов британских вооруженных сил на Ближнем Востоке, и царившая в городе напряженность ослабла. Однако в 1944 году, когда стало ясно, что Великобритания не собираетс отказываться от своего политического курса, определенного Белой книгой 1939 года, подпольные еврейские организации Эцел и Лехи41 возобновили борьбу против британского владычества. После окончания войны к ним присоединилась и Хагана. Иерусалим, будучи центром британской администрации, превратился в главную арену вооруженных акций. Члены еврейского подполья совершали нападения на полицейские участки, ими было произведено несколько взрывов в зданиях, где размещались британские военные и правительственные учреждения. 29 июня 1946 года англичане арестовали руководителей Еврейского Агентства. В ответ на эту акцию 22 июля члены Эцела взорвали гостиницу «Царь Давид», где находились департамент администрации и штаб британских вооруженных сил. В результате взрыва погибло 82 человека. Не чувствуя себя более в безопасности, английские чиновники и солдаты разместились в огражденных укрепленных зонах, прозванных евреями «Бевинградами» (по имени британского министра иностранных дел Э. Бевина). В некоторых кварталах Иерусалима после каждой военной акции еврейского подполья против британских властей вводилось осадное положение, прерывалась почтовая и телефонная связь и прекращался подвоз продовольствия.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.middleeast.narod.ru/

Контрольная работа №1

студента I курса, 1 группы,

ОЗО Юридического факультета

Иванченко Д. С.

По истории на тему «Интеллигенция в годы перестройки»

«Понимание необходимости реформ было выношено, я бы сказал, выстрадано обществом. И задача реформаторов состояла не столько в том, чтобы сочинять новые модели и навязывать их обществу, сколько в том, чтобы снять ограничения, тормоза, избавить общество от несвободы и дать возможность для дальнейшего развития в рамках общецивилизационных процессов. Ведь мы через большевистскую модель по сути дела выключили Советский Союз и Россию из этого общецивилизационного процесса.

Я убежден, что реформы были жизненно необходимы. Другое дело – что в результате получилось…»

М. Горбачев о необходимости реформ.

11 марта 1985 года состоялся внеочередной Пленум ЦК КПСС, на котором избрали нового Генерального секретаря – Михаила Горбачева. Совсем скоро на апрельском Пленуме ЦК КПСС Горбачев выступил с заявлением о необходимости преобразований в жизни Советского Союза. В качестве основного направления он обозначил «ускорение социально-экономического развития страны». Предполагалось совершить масштабную и быструю технологическую модернизацию, переоснащение народно-хозяйственного комплекса, а вместо строительства новых предприятий, направить государственные бюджетные средства на реконструкцию старых. В стране начались серьезные перемены. В мае 1985 года было издано постановление ЦК «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма». Согласно этому постановлению, были введены жесткие ограничения на продажу алкогольной продукции, а ее производство должно было существенно сокращаться каждый год. Однако, как мы знаем теперь, антиалкогольная кампания не принесла ожидаемых результатов. Наоборот, вместо положительных последствий, наступили негативные: с 1985 по 1987 года казна потеряла примерно 70 млрд. рублей! В итоге, кампания была свернута.

Свое последующее развитие новый курс на «ускорение» получил на XXVII съезде КПСС в феврале-марте 1986 года. На съезде заявили, что уже к 2000 году экономика страны должна удвоиться, а уже к 1990 году (всего лишь за неполных четыре года) СССР должен достигнуть уровня наиболее передовых стран. Также вводилась новая государственная программа «Жилье-2000», согласно которой каждая советская семья к 2000 году должна была получить отдельную квартиру или дом.

Коренные перемены в политическом курсе страны не могли не отразиться на представителях советской интеллигенции. Небезынтересен вопрос, что и в какую сторону изменилось в их жизни в годы перестройки?

Раскроем для начала значение понятия «интеллигенция» и определим, кто же к ней относится. Само слово «интеллигенция» в своем современном понимании имеет русское происхождение. В качестве термина это понятие стали употреблять с 60-х годов XIX века. Автором термина «интеллигенция» считается русский писатель П. Д. Боборыкин. В 1870 году вышел в свет его роман «Солидные добродетели», в котором Боборыкин и ввел в обиход термин «интеллигенция» истолковав его следующим образом: «Под интеллигенцией надо разуметь высший образованный слой общества, как в настоящую минуту, так и ранее, на всем протяжении XIX века и даже в последней трети XVIII века». В. Даль в своем «Толковом словаре» определял термин «интеллигенция» немного точнее – «Интеллигенция, в значении собирательном, разумная, образованная, умственно развитая часть жителей». Схожее мнение по поводу определения термина было и у В. И. Ленина. Рассматривая интеллигенцию со стороны особенностей ее деятельности, Ленин интерпретировал этот термин как совокупность людей, занимающихся умственным трудом.

Отношение к интеллигенции было неоднозначным. Равно как и ее положение в социальной структуре общества. Противоречивые отношения интеллигенции как с властью, так и с простым народом, явились причиной тому, что некоторые ученные России начала XX века считали интеллигенцию новым эксплуататорским классом. Интеллигенцию считали новой эксплуататорской общественной силой. Ей приписывали хищнические черты, и видели в ее действиях нацеленность на возвышение своего социального статуса с последующим классовым господством.

Одно из современных определений термина «интеллигенция» заключается в следующем: «интеллигенция – это крупная социально-культурная общность, социальный массив людей с активной общественной позицией, профессионально занимающихся творческим умственным трудом».

К интеллигенции можно отнести довольно широкие массы людей. Это и ученные, и религиозные деятели, и писатели, и художники, и музыканты и многие другие посвятившие себя так или иначе умственному труду, если и не состоящему целиком и полностью из творчества, то неразрывно с ним связанному.

Представителями интеллигенции являются люди с совершенно различным образованием, духовным миром и социальным положением. Вместе с тем, говоря об интеллигенции как об определенном общественно-социальном виде людей, нельзя относить к ней людей в произвольном порядке, на основании собственного мнения или идейных убеждений. Современная социальная наука сформировала несколько признаков, являющихся общими для всех интеллигентов. Основными из них считаются:

1)ориентация на общечеловеческие качества, приверженность идеи справедливости;

2)единство духовного мира интеллигента с духовным миром людей, интересы которых он выражает;

3)верность народу, патриотизм, творческая одержимость;

4)личностное начало для интеллигента – высшая ценность, он стремится к независимости, к свободе вообще, и к свободе самовыражения в частности;

5)непоколебимость в отстаивании своих позиций, вызванных совестью и убеждением;

6)своеобразное, двойственное осознание действительности, приводящее нередко к серьезным политическим колебаниям, проявлению консерватизма.

Такое выделение общих признаков представителей интеллигенции позволяет лучше понять, кто в действительности к ней принадлежит. И в самом деле, к интеллигенции традиционно относят, например, писателей и деятелей науки. Писателям само собой присущи все вышеперечисленные черты, но так же не лишены их и ученые. Хотя в данном случае уместно, пожалуй, сделать небольшую оговорку – признаками интеллигенции обладают в полной мере лишь те ученые (впрочем, как и писатели), которые занимаются своим делом не столько ради собственной выгоды, удовлетворения собственной алчности, сколько ради самого дела. Как говориться, «наука – ради науки».

Что касается русской интеллигенции, то она всегда считалась интеллигенцией особой. Н. Бердяев в своей книге «Русская идея» высказывался о ней так: «Русская интеллигенция есть совсем особое, лишь в России существующее духовно-социальное образование. … Интеллигенция была идеалистическим классом, классом людей. Целиком увлеченных идеями и готовых во имя своих идей на тюрьму, каторгу и на казнь. Интеллигенция не могла у нас жить в настоящем, она жила в будущем, а иногда в прошедшем. … Интеллигенция была русским явлением и имела характерные русские черты, но она чувствовала себя беспочвенной».

На самом деле, если говорить именно о русской интеллигенции, то не все так просто с определением относящихся к ней категорий людей. В России определение понятия «интеллигенция» связана не только с особенностями профессии человека, но и в значительной степени с его духовной организацией. Представителями русской интеллигенции могут выступать не только высокообразованные люди, занимающиеся умственным трудом. Ввиду национальных особенностей русского народа, в России интеллигент это не только определение рода профессии человека, но, прежде всего, состояние его души. Нравственный настрой, духовная красота, нетерпимость к любым отступлениям от всяких этических норм, трезвая самооценка своей личности, способность понимания человеческого в человеке, способность ощущать трагедии, переживаемые человечеством в целом – вот, пожалуй, главные отличительные черты русского интеллигента.

Интеллигенция всегда была мощной движущей силой во всех сферах социально-общественной жизни. Согласно убеждениям некоторых современных ученых-историков именно сила интеллигенции явилась подлинной причиной перестройки. Ученые утверждают, что «верхушка» советской интеллигенции разочаровалась в идеологии «развитого социализма», формировавшей государственный строй в Советском Союзе и разрушила его при помощи реформ перестройки, продиктованных курсом на «ускорение».

Отношение самой интеллигенции к государственной власти всегда было и остается весьма неоднозначным. В большей степени интеллигенция относится к власти все же непримиримо оппозиционно. История знает немало примеров, когда во главе активных движений направлявших свои силы на борьбу с действовавшей властью, становились люди, которых можно причислить к разряду интеллигентов своих времен.

Активная или пассивная борьба интеллигенции со властью вряд ли когда-либо прекратится. Нет ни одного политического режима, и не может быть ни одного политического курса, который устраивал бы абсолютно всех граждан страны, в которой они установлены. Это наглядно подтверждают любые выборы в Государственную Думу, например, прошедшие 2 декабря 2007 года. Большинство избирателей (более 60 %) проголосовали за представителей политической партии «Единая Россия», а, следовательно, и за их политический курс. Но были среди избирателей и те (более 30%), кто голосовал за представителей других партий, фактически выражая в общей массе несогласие с курсом «Единой России». Вот и получается, что хоть большинство граждан и устраивает в той или иной степени действующий государственный строй, все же имеется немалая часть населения несогласная с ним. Среди представителей интеллигенции, несомненно, найдутся те, кто поддержит и встанет на своего рода защиту интересов того меньшинства, которое против действующей политики.

Вернемся теперь к вопросу о влиянии событий перестройки на представителей русской интеллигенции. Для того чтобы лучше понять сущность этого влияния рассмотрим конкретные примеры. Изменения, произошедшие в жизни русской интеллигенции вследствие перестроечных преобразований, нельзя назвать однозначно положительными или однозначно отрицательными.

В январе 1987 года была объявлена «Политика гласности». Она ликвидировала множество ограничений, запретов на критику, существовавших ранее. Также была существенно уменьшена цензура в средствах массовой информации. Были реабилитированы некоторые литературные деятели, обвиняемые ранее в антисоветской пропаганде. Также начали допускать к открытой печати многие литературные произведения, находившиеся под строжайшим запретом.

Коренные изменения претерпели отношения власти с религией. Простоявший очень долгое время принцип, высказанный В. И. Лениным, «Религия – опиум для народа», как будто отодвинули на задворки. И даже не просто отодвинули, а, быть может, и вообще упразднили.

Еще в начале перестройки, вскоре после объявления «Политики гласности», прошли встречи М. Горбачева с патриархом Российской Православной Церкви Пименом. Кроме того, Горбачев проводил беседы и с представителями других религиозных конфессий.

В 1988 году в Советском Союзе прошли мероприятия, посвященные тысячелетнему юбилею крещения Руси. Разрешили организацию новых религиозных общин, которые прошли официальную регистрацию. В стране открылись духовные учебные заведения и были увеличены тиражи издаваемой религиозной литературы.

Верующим начали возвращать культовые здания, отобранные и закрытые или приспособленные под другие нужды, в годы антирелигиозной политики советского правительства. Коренной перелом взаимоотношений власти с церковью произошел еще и в том, что вместо прежнего повального уничтожения храмов, дали разрешение на строительство новых.

Нескольких особо выделяющихся церковных иерархов избрали депутатами в Верховный Совет СССР.

Как ни старались в свое время предыдущие главы страны уничтожить в России религию, она никогда не исчезала из душ русских людей. А с введением новой государственной политики, люди перестали бояться выражать свои религиозные убеждения. Таким образом, люди получили право на свободное вероисповедание, которое позднее было закреплено в новой конституции.

Перемены в годы перестройки произошли в жизни многих известных людей. Так, например, произошло с известным русским писателем Александром Солженицыным. 13 февраля 1974 года развернутая некоторое время назад в прессе кампания против Солженицына достигла своего пика. Солженицын был арестован и заключен в изолятор Лефортово. Тогда же его лишили советского гражданства и выслали из страны. Еще в самом начале перестройки его продолжали обвинять «предательской деятельности». Однако благодаря «Политике гласности», снимавшей многие ограничения, отношение власти к Солженицыну стало меняться. В Советском Союзе стали печатать его произведения. В конце 1988 года шестнадцать деятелей культуры и писателей к Генеральному секретарю ЦК КПСС М.Горбачеву с протестом против задержки публикации в журнале «Новый мир» книги Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ». В тоже время другая группа писателей Советского Союза предложила Секретариату правления союза писателей СССР восстановить Солженицына в рядах Союза.

Окончательно ситуация поменялась в 1990 году. Вышел в свет полный текст книги «Архипелаг ГУЛАГ». В журнале «Новый мир» начинаются публикации романа «В круге первом». А 16 августа указом президента СССР Солженицын был восстановлен в советском гражданстве. В том же году Солженицыну присудили государственную премию за «Архипелаг ГУЛАГ», от которой он отказался, сказав: «Эта книга – о страданиях миллионов, и я не могу собирать на ней почет».

Перемены также коснулись и представителей музыкального творчества. Были разрешены исполнители, которых слушали и раньше, но «из подполья». Среди них известный русский рок-исполнитель Игорь Тальков. Много интересного связано с этим именем. Ему вроде бы и разрешили петь, разрешили выступать на концертах, но, тем не менее, недовольство советским правительство его творчеством не уменьшилось. Но это и понятно. Во многих своих песнях Тальков прямо высказывался против многих существующих гранях советского строя. Вспомнить хотя бы некоторые из его известных песен «КПСС», «Глобус» и «Россия». Их тексты не могли не вызывать у действовавшего тогда правительства резко негативные отклики. Например, в песне «Глобус» есть такие строки:

«Покажите мне такую страну,

Где герои-ветераны войны живут хуже рабов…»

«Не вращайте глобус, люди –

Вы не найдете.

На планете земля

Стран таких не отыскать,

Кроме той роковой,

В которой вы все не живете.

Не живете, потому что нельзя

Это жизнью назвать…»

В песне «КПСС» высказывались прямые нелестные реплики в адрес «машины с дьявольским названием КПСС». Удивительно, что Тальков не был объявлен предателем страны. До сих пор в народе ходит версия, что смерть Игоря Талькова никакой не несчастный случай. Многие считали и считают, что имело место политическое убийство.

В годы перестройки были значительно ослаблены политические гонения на известную рок-группу «Машина времени» и ее солиста Андрея Макаревича. В конце перестройки на российском телевидении появилась кулинарная телепередача «Смак», ведущим которой стал Макаревич.

Большое развитие именно во время перестройки получила авторская (бардовская) песня. Проходили концертные выступления многих известных бардов – Булата Окуджавы, Юрия Визбора и многих других. Помимо концертов были также фестивали бардовской песни. Самым известным из них стал Грушинский фестиваль. Он проходил под Куйбышевым (ныне Самара). Сотни простых людей съезжались к сцене выполненной в форме гитары послушать любимых исполнителей-бардов, посидеть у костра с гитарой. В отличие от концертов, на Грушинский фестиваль не продавались билеты, и не взималась никакая другая плата. Это был как туристический поход.

Изменения произошли и на телевидении. В эфире каналов центрального вещания начали появляться интересные телепередачи. Открылась дорога в свет многим молодым журналистам-телевизионщикам. В числе открывавшихся в то время телепередач были и передачи, в которых обсуждались темы политики. При чем они не были абсолютно «гладкими». Обсуждались не только позитивные с точки зрения действовавшей в то время власти вопросы и не только с положительной стороны, но и негативные моменты различных вопросов, да и полностью негативные вопросы.

В числе таких новых телепередач была программа Владислава Листьева «Час пик». В ней как раз затрагивались и политические вопросы. Не редко на обсуждение в этой передаче выносились даже весьма острые и противоречивые элементы советского строя. Это, конечно, было в новинку советскому человеку.

Появились и телепередачи, рассказывающие о жизни простых рабочих людей. И опять же в них говорилось не только о хороших элементах человеческой жизни, но и о не совсем приятных.

Не все, конечно, стало сдвигаться только в лучшую сторону. Некоторые довольно популярные и любимые народом телепрограммы были закрыты в годы перестройки.

Коренные перемены наступили и в принципе передачи новостей. В доперестроечные годы, следя за выпусками отечественных новостей, могло сложиться впечатление, что в Советском Союзе никогда не происходило и не происходит ничего опасного. Обо всех катастрофах, происходивших в пределах СССР, старательно умалчивали. Сообщалось о них только в тех случаях, когда ввиду обстоятельств, не представлялось возможным скрыть от общественности информацию о таком происшествии.

Именно в годы перестроечной «Политики гласности» система подачи информации в новостных телепередачах изменилась. Она стала гораздо более полно отражать действительную реальность. А в реальности в Советском Союзе были все те же явления антропогенного, техногенного и природного характера, что и в других странах мира.

Не все в жизни русской интеллигенции, однако, изменилось в лучшую сторону. Серьезный урон был нанесен представителям интеллигенции из науки. Одной из характерных черт новой государственной политики стало значительное сокращение финансирования науки. Государство перестало почти полностью считать науку значимым фактором развития страны. Это привело к всеобщему пренебрежению к науке вообще и к ученым в частности.

Снижение финансирования науки привело к ее фактическому обнищанию. При чем произошло это не только с качественной, но так же и с количественной стороны. Уровень зарплаты научных сотрудников упал до весьма низкой отметки. Коснулось это как младшего научного состава, так и тех, кто уже не один год своей послеинститутской жизни посвятил науке.

Одним из элементов народного творчества является сочинение анекдотов. И этот вид народного творчества, пожалуй, как никакой другой быстро реагирует на негативные изменения в жизни страны.

В годы перестройки в связи с обнищанием науки, родился такой анекдот: «Профессор Иванов с детства мечтал стать продавцом. В наши годы его мечта сбылась». Действительно, с уменьшением финансовых ассигнований из государственного бюджета, многие далеко не последние лица науки были просто вынуждены бросить любимую работу и уйти, например, в торговлю.

Складывалась такая ситуация, что простой рядовой рабочий, занимавшийся неквалифицированным трудом, получал заработную плату более высокую, чем многие научные сотрудники с дипломами высших учебных заведений. Несомненно, рабочие профессии необходимы любой стране, любому обществу, но ведь нельзя преуменьшать и роль инженерных профессий. Например, токарь (неквалифицированный рабочий) нужный сотрудник. Без токаря некому будет работать на станке, а, следовательно, не будет деталей для механических приборов. Но без инженера, способного профессионально спроектировать станок, токарю не на чем будет работать. Если даже будет сотня токарей, но не будет станка, не будет того, кто способен его придумать и спроектировать, необходимых для машиностроительной промышленности деталей также не будет.

На самом деле, очень трудно установить какая же категория профессий более важна для общества и страны – инженерная или рабочая. Хотя, впрочем, это бессмысленно и пытаться сделать. Эти две категории, как показывает вышеописанный пример, не могут существовать раздельно. Без первой – нет второй, и наоборот.

Когда окончательно подняли «железный занавес» и процедура выезда из Советского союза упростилась, политика невнимания к науке привела к грандиозной эмиграции ведущих научных сотрудников за границу. Эмиграция достигла ужасающих размеров. В историю она вошла как «утечка мозгов».

Страна потеряла колоссальные массы высоко квалифицированных специалистов и ужасающе огромное множество самых передовых научных разработок. Многие научные открытия оказались совершенно «ненужными» Советскому Союзу. Однако, западные страны, куда уехали наши ученые, забрав с собой свои разработки, охотно приняли их и выделили русским специалистам средства на дальнейшее продвижение таких разработок.

Из всего числа тогдашних эмигрантов лишь небольшая часть покинула СССР из идейных убеждений или давнего желания жить в другой стране. Большинство же вынуждено было уехать. Люди, которые посвятили свою жизнь науке, зачастую просто не могли оставаться на Родине. Одной причиной служило то, что их труды были здесь никому не нужны, даже принцип «наука – ради науки» фактически был низведен к минимуму. Второй причиной был, несомненно, материальный аспект. Нередко научные сотрудники с трудом могли прокормиться сами, а уж о том, чтобы обеспечивать семьи можно даже не говорить. Многие люди, покинувшие из-за нужды в то время Советский Союз, до сих пор скучают по Родине, но в силу все того же материального вопроса по-прежнему не могут вернуться домой.

Вряд ли кто-то поспорит с тем, что такое пренебрежительное отношение в Советском Союзе в годы перестройки к науке, принесло стране весьма негативные плоды. Множество научных разработок, нашедших обширное практическое применение в зачастую совершенно различных областях человеческой деятельности, принадлежит нашим ученым. Более того, они были созданы еще в СССР, и «ушли» от нас вместе с «вынужденными переселенцами».

Тому существует немало ярких примеров. Лазерные технологии, которые сейчас используются в быту подавляющим большинством цивилизованного населения планеты, были разработаны еще в Советском Союзе нашим ученым Прохоровым. Тогда его труды не вызвали у советского правительства никакого интереса. А вот западные компании живо ухватились за эти разработки. Современные видео-плееры, компьютерные приводы для чтения дисков и многое другое, что имеется сейчас почти в каждом доме и уже стало для нас вполне привычным, оказалось возможным создать благодаря открытиям Прохорова. Вся эта техника есть сейчас и в России. Но мы вынуждены покупать ее у запада. Покупать то, что когда-то отдали даже не за грош, а даром. Крупные западные компании зарабатывают сотни миллионов долларов ежегодно, благодаря халатности советского правительства, упустившего в свое время по истине важное научное открытие.

Еще одним красочным примером выступает теория, разработанная молодым русским ученым. В то время, когда военные организации многих стран грезили мечтой о самолете-невидимке, теория, позволявшая создать такой самолет была разработана в Советском Союзе. Но, как многие другие, не заинтересовала никого, кроме самого автора. Человек, совершивший столь серьезное открытие, был также вынужден эмигрировать в Америку. Там теорией активно заинтересовались в ЦРУ. С того момента началось создание самолета-невидимки.

Когда самолет, получивший название Steals (в переводе с английского «скрытый») или серийное наименование F-117 удалось сконструировать, это стало гигантским прорывом в области самолетостроения. На том момент аналогов Стэлса не было ни у одной страны. F-117 быстро поставили на вооружение в ВВС США. Долгое время эти самолеты наводили ужас на потенциальных противников Соединенных Штатов. Ни одна существовавшая тогда Радиолокационная система не могла зафиксировать пребывания Стэлса в воздушном пространстве.

Соединенные Штаты предполагали использовать Стэлсы для доставки ядерных боеголовок. В последствии от этой идеи отказались, как от не состоятельной. Спустя некоторое время тот же советский ученый, получивший признание в США, разработал теорию, противоположную той, на которой базируется Стэлс. Новая теория позволяла создать Радиолокационные станции, которые могли бы обнаруживать Стелс.

Не смотря на то, что сейчас уже существуют способы обнаружения знаменитого, к сожалению, американского самолета-невидимки Стэлс, эти летательные аппараты до сих пор стоят на вооружении в ВВС США.

В 1999 году произошел небывалый случай. Один сербский офицер войск противовоздушной обороны прославился на весь мир. На старой военной технике, не позволявшей обнаруживать самолеты серии F-117, ему удалось сбить один из Стелсов. Новость о небывалом случае прогремела на весь мир – на столько необычным стало это событие.

Аналогов Стэлса не существовало долгое время ни в одной стране. И это маленькое господство в части воздушного пространства досталось Соединенным Штатам. А ведь могло быть у Советского Союза. Но тогдашнее правительство СССР посчитало новую теорию очередной чисто научной и совершенно не интересной с практической точки зрения гипотезой.

Другой масштабной научной разработкой стал космический аппарат «Буран». Он принципиально отличался своей конструкцией от использовавшихся в то время, в целях освоения космического пространства, ракет. Конструкторский план «Бурана» был предложен выдающимся русским ученым Королевым как раз в 1980-х годах. По началу проект был поддержан советским правительством. Аналога разработкам «Бурана» не было ни у кого в мире. Даже Соединенные Штаты Америки не имели ни чего подобного. Правительство Советского Союза какое-то время финансировало развитие проекта «Буран».

Через некоторое время Королеву отказали в финансировании дальнейшего развития проекта. Отказ был обоснован принятым решением, что стране космический корабль «Буран» не нужен.

Вовремя подсуетилась разведка Соединенных Штатов. Выражаясь простым языком, США просто украли Российскую разработку. На основе чертежей конструкторского бюро Королева, американская космическая промышленность, внеся свои небольшие коррективы, создала знаменитые на весь мир космические корабли «Шаттл». Но по сути дела, американский «Шаттл» – это наш, советский, Российский «Буран».

Очень много советских научных разработок такого же большого значения, как «Буран», самолет-невидимка, и более малого значения, «утекло» в другие страны.

Некоторых ученых, уехавших в годы перестройки за границу и забравших с собой туда значимые научные разработки, называли позже предателями Родины. Но если посмотреть объективно, сама государственная власть перестроечной России вынудила их совершить такой шаг.

Очень большая часть таких научных деятелей открыто заявляет о своем сожалении, что их работы не захотели принять во внимание в их родной стране. Ученые говорят, что, конечно, они предпочли бы остаться в своей стране, и работать в своей стране.

В годы перестройки на научной отрасли страны почти что поставили крест. Помимо резкого сокращения финансирования различного рода научных проектов, прошли несколько волн массовых сокращений. «Вылетали» со своих мест, как младшие научные сотрудники, так и профессора с солидным стажем.

Такое отношение распространялось не только на более далекие от реальности, как считалось в то время, научные отрасли, но и на отрасль, которая является одной из важнейших «артерий» любой страны – военно-промышленный комплекс. На предприятиях, работавших в области оборонной промышленности, проходили масштабные сокращения штатов. Резко было урезано финансирование оборонной промышленности в целом.

Были закрыты некоторые научно-исследовательские институты. А высшее образование стало стремительно падать в цене.

Такое отношение к отраслям науки и ее представителям привело к тому, что многие профессиональные ученые, инженеры, конструкторы вынуждены были переквалифицироваться в простых рабочих.

Если до времен перестройки всякое частное предпринимательство являлось противозаконным, то новая политика позволила группам людей организовать свои небольшие предприятия – кооперативы. Как раз в кооперативы и подались многие «сокращенные» научные сотрудники.

Не редко владельцы кооперативов (бывшие инженеры и профессора) находили на мусорных свалках станки, отслужившие свое, или покупали их за бесценок прямо с заводов, восстанавливали и таким образом налаживали свой маленький бизнес.

Как уже было сказано выше, трудно, а то и вообще невозможно, однозначно определить на сколько положительно реформы перестроечного курса на «ускорение» отразились на русской интеллигенции. Слишком обширно само понятие интеллигенции, слишком различные категории людей оно включает в себя.

С одной стороны, «Политика гласности» позволила многим представителям, так называемой, «творческой интеллигенции» (писатели, поэты, художники, кинематографы и другие) вздохнуть облегченно, выйти из темного подполья, и открыто высказать о своих взглядах на жизнь и на существующий политический строй. С другой стороны, была унижена и чуть вовсе не раздавлена «научная интеллигенция». Люди, которые годами получали знания, накопленные предшественниками, которые стремились к получению новых знаний каждый в своей области, которые отдали пол жизни, а то и почти всю жизнь, во благо того, во что верили – во благо советской науки, оказались просто ненужными. И фактически процесс сокращения штатов работников научных отраслей явился своего рода приговором: «извините, но вы здесь больше никому не нужны».

Многие считают, что перестройку можно назвать бархатной революцией. Возможно, это и так. Ведь что такое революция? Революция – это, прежде всего, коренные резкие перемены в жизни народа той страны, в которой свершается революция. А бархатная революция – это революция без крови народа. Абсолютно бескровной революции в том или ином смысле не бывает. Если в ходе революции и не происходит гражданской войны одной части народа с другой, то все равно кровь в прямом или переносном смысле проливается.

Процесс перестройки характеризуется стремительностью и кардинальностью. Перестроечные реформы в жизни Советского Союза, в конце концов, привели к воцарению в стане преданархического состояния. Что в итоге явилось причиной развала Союза Советских Социалистических Республик.

Существует, однако, мнение, что не перестройка привела к распаду СССР, а назревающий распад привел к перестройке. Сейчас, наверное, трудно судить об этом стопроцентно объективно. Историческая наука представляет огромный интерес для политики. В независимости от строя принятого в государстве, политика влияет на историческое отражение событий. Многие ученые-историки утверждают, что влияние политики на отражение и интерпретацию исторических фактов распространяется на последние двести лет. Так в XIX веке политизирована была история XVII – XVIII веков. Если исходить из этого убеждения, можно сделать вывод, что подлинные факты перестройки откроются нам не раньше 2200 года.

Политическое влияние на историческую науку, несомненно, не подлежит сомнению. Ведь историю учит нас не просто тому, что было раньше, но и как избежать повторения одни и тех же ошибок в будущем. Ошибка, по сути, это неверное действие, приведшее к негативным последствиям, вместо ожидаемых позитивных. А так как позитивность последствий оценка сугубо субъективная, то одно и тоже событие, одно и тоже последствие, разными людьми, равно как и разной властью, может признаваться как крайне негативным, так и крайне позитивным, или вообще никаким. Поэтому историческая наука – один из важнейших политических инструментов.

Обидно, конечно, что приходиться очень долго ждать, пока кто-то решит, что можно, наконец, рассказать людям правду о том или ином событии в жизни их предков или их самих. Если вообще этот кто-то придет к такому выводу. При различных политических режимах влияние на историческую науку в основном бывает двух видов – непосредственной диктатуры и молчаливого сокрытия истинных фактов.

Диктаторский способ воздействия на историю и историков самый простой. Он присущ тоталитарным государствам, государствам с диктаторским режимом правления. Этот способ воздействия заключается в очень простых формулировках: «это не писать», «это писать», «это нужно понимать так…», «а об этом даже не заикайся». Диктаторский способ основан на прямых недвусмысленных приказах. Историки получают приказы о том, как им самим нужно понимать исторические события и как преподносить их другим. Если они попытаются противостоять «приказу», в лучшем случае никто больше не напечатает ни одной строчки этого автора. Такой способ применялся и в России в доперестроечные годы, а особенно при сталинском режиме.

Благо, что в нашей современной России диктаторский способ не может быть применен. Способ молчаливого сокрытия фактов единственно возможный для использования в нашей стране при нынешнем политическом устройстве нашего государства. Он и гораздо гуманнее, да и гораздо умнее. Неугодные правительству факты просто убираются в долгий закрытый ящик. Никому не говорят, что «это» было и понимать его нужно «так». Просто никто вовсе не знает, что «это» имело место быть. А что касается доступных фактов, которые можно истолковать по-разному, то и здесь власть поступает разумно. Власть прекрасно знает, что народ осознает невозможность принятия за данность оценку какого-либо факта, даже очень авторитетным человеком. Некоторая доля субъективности присутствует в любой оценке. А каждому человеку остается лишь для себя сделать выбор согласиться ему с этой оценкой или нет. Таким образом, подобное представляет для власти не значительную угрозу, можно сказать ничтожную.

Возможно, нам еще долго придется ждать, пока нам не откроют всю правду, ну если не обо всей перестройке, то хотя бы о ее части. Пока же мы можем судить лишь по тем фактам, которые видим сами.

Подводя итог, можно на вопрос, поставленный в начале, «что и в какую сторону изменилось в жизни интеллигенции в годы перестройки», ответить так: изменилось почти все; кто-то претерпел изменения и в своем внутреннем мире, кому-то удалось сохранить его таким, каким он был; нельзя ответить на вопрос о степени позитивности произошедших перемен, говоря обо всей русской интеллигенции в целом, потому что для одних ее частей жизнь изменилась в лучшую, а для других и в худшую, до такой степени, что люди опускались на самое дно общества, становясь алкоголиками.

Однозначен лишь вывод, что нельзя категорично оправдать или осудить политику советской власти перестроечных годов, в отношении интеллигенции. Она принесла и свои плохие плоды, но и хороших плодов не лишила.

Список использованной литературы

1) «Отечественная история», 2002 г., А.В. Венков, Н.В. Киселева, А.И. Козлов, В.П. Трут, П.Г. Чернопицкий.

2) «История России», 2004 г., А.В. Любский и др.; ИЦ «МарТ»

3) «История России», 2002 г., А.С. Орлов, В.А. Георгиев, Н.Г. Георгиева, Т.А. Сивохина; Москва

4) «Отечественная история», Учебное пособие, 2002 г., А.И. Козлов, А.В. Кореневский, Н.А. Мининков, Я.А. Перехов, Н.В. Самарина, Н.В. Старикова, М.Г. Резниченко, А.В. Щербина; Москва

5) «Солженицын», Жорж Нива, Москва, 1992 г.

6) Материалы некоторых учебных и научных интернет-ресурсов:

а)www.5balloff.ru – «Интеллигенция и культура России»

б)www.nationalism.org – «Интеллигенция как социальный феномен»

Камчатка в планах Муравьева-Амурского

Ремнев А. В.

H.H. Муpавьев-Амуpский и Дальний Восток — тема особая, имеющая уже значительную литеpатуpу[1], в которой преобладает, разумеется, наиболее важный аспект — амурский вопрос. Однако за присоединением Приамурья оказались в тени меры, направленные на укрепление российских позиций на северо-востоке Азии, прежде всего на Камчатке. А ведь именно Камчатку Муравьев избрал первоначально в качестве объекта своей деятельности, отводя ей важное место в новом политическом курсе России на Дальнем Востоке. Хотя камчатский этап в дальневосточной политике был коротким (1848–1855 гг.) и по сути безрезультатным, это направление важно для понимания процесса выработки геополитических воззрений Муравьева-Амурского на Азиатско-Тихоокеанский регион, на место и роль России в нем.

Период пробуждения правительственного и общественного интереса к Азиатско-Тихоокеанскому региону на рубеже ХVIII-XIX веков, быстро сменился временем застоя и почти полного забвения уже два столетия назад вошедшего в состав империи Охотско-Камчатского края. Курс на сдерживание дальневосточных инициатив, исходивших от частных лиц или местной сибирской администрации, явно возобладал в российской политике 20 — 40-х гг. XIX в.[2] Сибирская реформа 1822 г., М. М. Сперанского, свела управление Камчаткой на уровень морского управления с неясным административным статусом, фактически уравняв с округом (уездом). Все управление состояло из начальника (из морских офицеров), его помощника, объездного комиссара, секретаря, трех писарей, двух лекарей и трех лекарских учеников и небольшой казачьей команды, сократившейся к 1848 г. до 36 человек (в 1827 г. их было 56). В Петропавловске-Камчатском было всего 99 домов и около 600 жителей[3]. Камчатка постепенно уходила на задний план не только в политике центральных властей, но и местных сибирских администраторов и предпринимателей, которых продолжали манить богатства американских колоний. В Петербурге отказывались видеть перспективы в развитии полуострова и готовы были позаботиться только о том, как бы сделать более дешевым снабжение продовольствием немногочисленное местное население, законсервировав территорию для весьма отдаленного будущего. Квинтэссенцией такого взгляда на Камчатку стала записка 1834 года П. Ф. Кузьмищева под названием «Соображения об изменении расходов государства на Камчатку». В русле уже возобладавшей тенденции Кузьмищев настаивал на том, что государство слишком много средств тратит на Камчатку, которая, писал он: «смею выразиться сравнением, похожа на чужеядное растение, которое привилось к России и живет и питается на ее счет»[4]. Но вместе с тем он понимал, что: «Отсечь и бросить ее жалко и нельзя». Нельзя же только потому, что ее могут занять другие. Поэтому Кузьмищев предложил передать Камчатку и Гижигу, по примеру Курильских островов Российско-американской компании (РАК). Сибирский комитет, в котором рассматривалась записка, хотя не поддержал предложения Кузьмищева, но и не предложил каких-либо мер по исправлению положения. Охотский порт продолжал также терять свое значение, а РАК не оставляла попыток найти на восточном побережье место для нового, более удобного порта.

Только людям побывавшим в крае, организаторам морских экспедиций представлялось плодотворным продолжение активной политики на Дальнем Востоке. Но и у них на первом плане стояла угроза утраты здесь российского влияния и проблемы снабжения российских северо-восточных территорий. Так, например, И. Ф. Крузенштерн в записке, датируемой приблизительно 1843 годом, настаивал на отправке посольства в Японию, надеясь на установление с ней прочных торговых связей, от которых ожидал пользу и для Охотско-Камчатского края[5]. Впрочем, в обосновании необходимости присоединения амурских земель начинают звучать и геостратегические мотивы, получивший отражение в записке восточно-сибирского генерал-губернатора В. Я. Руперта, которую тот подал царю в марте 1846 г.: «Амур необходим для восточного края России, как необходимы берега Балтийского моря для западного его края, необходим как для расширения наших торговых связей с Китаем, и вообще с Востоком, как для решительного утверждения Русского флота над северными водами Восточного океана, так и для быстрейшего и правильнейшего развития естественных богатств Восточной Сибири, всего этого огромного пространства земель от верховьев Оби до Восточного океана…»[6].

К середине XIX в. «сибирский вопрос» постепенно выходит из административной и финансовой плоскости и приобретает многомерное социально-экономическое и политическое значение. Только что назначенный восточно-сибирским генерал-губернатором Н. Н. Муравьев представил в начале 1848 г. царю программу первоочередных мер по управлению краем. Кардинальное изменение правительственного подхода к сибирской политике, считал он, — насущное требование времени. После реформ М. М. Сперанского жизнь Сибири претерпела серьезные изменения: развитие золотопромышленности, столкновение англичан с китайцами привели к тому, что этот сибирский регион, доказывал он, «получил совершенно новое значение в империи, значение, которому мало соответствует состав, средства и, может быть, самый образ тамошнего управления»[7]. Поэтому перед сибирской администрацией и центральным правительством неизбежно встает целый ряд новых политических, экономических и административных задач. В числе главных задач своей деятельности как генерал-губернатора, он указал на неудобство Охотского порта и на необходимость перенести тихоокеанский порт в другое место, а также изыскать средства к улучшению сообщения с Камчаткой[8]. «Так, у тебя возьмут Камчатку, — передавал П. Шумахер слова Николая I, сказанные Муравьеву 8 января 1848 г., — и ты только через полгода узнаешь»[9]. Во всеподданнейшем докладе, поданном на следующий день Муравьев попытался отреагировать на царскую реплику, упоминая о необходимости установить надежное сообщение с Охотско-Камчатским краем, связав эту задачу с решением амурского вопроса. «Сообщения верные и прочные без поселения земледельческого существовать не могут, а между тем доколе р. Амур остается для нас недоступною, сообщения этого остается искать только через Якутскую область и вместе с тем решить давно возникший вопрос о перенесении Охотского порта» Для себя же он ставил более конкретную цель: «Смею думать, что Охотское море и Камчатка, при усиливающейся ныне китовой ловле в ее окрестностях и особенном внимании Европейских морских держав на Восточном океане, не могут уже оставаться чуждыми ближайшего наблюдения и соображений Главного Начальства Восточной Сибири»[10].

Современники считали, что Николай I был заинтересован в том, чтобы двинуть дело вперед, и не случайно Муравьев получил право лично обращаться к императору в важных случаях. Серьезную поддержку новый курс Муравьева получил в Петербурге у вел. кн. Константина Николаевича, руководившего морским ведомством, и министра внутренних дел Л. А. Перовского. Направленный в столицу в качестве доверенного лица, М. С. Корсаков советовал Муравьеву для ускорения решения дел самому приехать в Петербург, добавляя: «Слышал я, что Государь недавно Киселеву[11] сказал: „Пора нам на Камчатку смотреть с настоящей точки зрения, пора видеть пользу, какую можно извлечь из нее…“. Эти слухи меня порадовали», — доносил Корсаков[12]. Но эта поддержка не имела абсолютного характера и инициативы молодого генерал-губернатора наталкивались на существенное противодействие, прежде всего со стороны Министерства иностранных дел и Министерства финансов. Однако получить разрешение на камчатскую поездку оказалось получить из Петербурга не просто и потребовалось вмешательство Л. А. Перовского. Особые надежды при этом возлагались и на поддержку управляющего Морским министерством князя А. С. Меншикова.

Ознакомившись на месте с состоянием дальневосточной политики, Н. Н. Муравьев объявил преступным предшествовавший политический курс: «…в последние 35 лет враждебный дух руководствовал всеми нашими действиями в этой стороне! Обвинять моих предшественников, т.е. генерал-губернаторов Восточной Сибири, было бы не справедливо — но грех Сперанскому, ибо тот, кто собирался быть председателем временного правления, не мог не понимать важности Восточного океана…»[13]. Излагая свой взгляд на будущее Восточной Сибири и значение ее для России в письме вел. кн. Константину Николаевичу 20 февраля 1852 г., Муравьев еще раз подчеркивал, «что главнейшею заботою и занятием здесь правительства должно бы быть обеспечение естественных границ империи, предмет, который, к сожалению, и Сперанским и до него, и после него оставлен был без всякого внимания». Обвинения в невнимании к Дальнему Востоку Муравьев адресовал в первую очередь петербургским властям, «ибо местные в Сибири начальники неоднократно порывались, в меру своих средств и прав ознакомиться с этими любопытными краями»[14]. В подобного рода оценках явно просматривались два важных момента: во-первых, упрек в адрес петербургских политиков, не сознающих значения для России тихоокеанского побережья; во-вторых, попытка подчеркнуть, что региональные власти были и могут быть более предусмотрительны в силу своей лучшей осведомленности. В последнем утверждении сквозила мысль о необходимости Петербургу не только более чутко прислушиваться к мнению местных властей, но и передать им часть политических полномочий.

В условиях ограниченности военных и экономических ресурсов роль России на тихоокеанском побережье должна ограничиваться задачами стратегической обороны, суть которой Муравьев изложил во всеподданнейшем докладе 25 февраля 1849 г, отправленном Николаю I из Иркутска. Главными мотивами активизации дальневосточной политики и возвращения России Приамурского края он считал: во-первых, перспективы развития Восточной Сибири, которые он связывал с установлением удобного сообщения с Тихим океаном, а во-вторых, с возрастающей угрозой в регионе со стороны европейских держав, что может угрожать российским интересам не только на Дальнем Востоке, но представит опасность и для Восточной Сибири. Овладение Амуром может дать англичанам прекрасную возможность для экспансии во внутренние провинции Китая. Чтобы не допустить этого и сохранить позиции России в регионе, Муравьев предлагал: «Если бы вместо английской крепости стала в устье Амура русская крепость, равно как и в Петропавловском порте в Камчатке, и между ними ходила флотилия, а для вящей предосторожности, чтоб в крепостях этих и на флотилии гарнизоны, экипаж и начальство доставляемы были из внутри России, то этими небольшими средствами, на вечные времена было бы обеспечено для России владение Сибирью и всеми неисчерпаемыми ее богатствами…»[15]. Муравьев допускал, что занятие всего левого берега Амура и организация плавания по нему может потребовать много времени и будет зависеть от развития отношений с Китаем и установления новой границы. Но нужно спешить, доказывал он, пока нас не опередили англичане. Одновременно с усилением обороноспособности Камчатки он предлагал занять устье Амура и прилегающую к нему часть Сахалина, хотя бы и с теми же неудобствами сообщения и снабжения их, как и в случае с Камчаткой. Неотложность такой меры он излагал в рапорте Меншикову 1 января 1850 г.: «Нет сомнения, что предварительное занятие устья Амура и северной части Сахалина, без сообщения по Амуру с Нерчинским округом, потребует усиления морских средств наших на Охотском море и в Восточном океане, но издержки эти сторицею покроются не только в будущем времени, но и в настоящее, если только мы воспользуемся принадлежащим нам на Охотском море правом относительно внутренних морей, что отнюдь не противоречило бы конвенциям 1824 и 1825 годов»[16]. Это позволило бы приостановить развитие хищнического китобойного промысла иностранных судов в российских водах.

Созданный на Амуре порт должен быть подкреплен не только созданием здесь внушительной военной силы, но и крестьянской колонизацией, установлением регулярного пароходного сообщения по Амуру. Важным аргументом в политическом обосновании гегемонии в дальневосточном регионе было историческое право России, «по давности обладания северными берегами Восточного океане, — как писал в 1853 г. Н. Н. Муравьев, — имеет более прав и более средств, чем всякая другая держава, господствовать, по крайней мере, на азиатской ее стороне»[17].

Вместе с тем приходило понимание, что, несмотря на территориальную непрерывность Российской империи надежной сухопутной связи Сибири через Охотск с Камчаткой наладить не удастся. Чтобы использовать преимущество единого имперского пространства для укрепления позиций на Дальнем Востоке, чего не имела ни одна европейская держава, правительственные взоры неизбежно обращались к Амуру. В обосновании такого стремления явственно звучали геополитические мотивы. Так, Г. И. Невельской, обосновывая необходимость возврата Амура, писал: «Стоит только внимательно взглянуть на карту Сибири, чтобы оценить всю важность этой потери: полоса земли в несколько тысяч верст, удобная для жизни оседлого человека и составляющая собственно Восточную Сибирь, где сосредоточивалось и могло развиться ее народонаселение, а с ним и жизнь края, ограничивается на юге недоступными для сообщения, покрытыми тайгою цепями гор, на севере — ледяными бесконечными тундрами, прилегающими к такому же ледовитому океану; на западе — единственными путями, через которые только и можно наблюдать и направлять ее действия к дальнейшему развитию, наравне с общим развитием нашего отечества, — путями, через которые только и возможно увеличение ее населения; на востоке — опять недоступными для сообщения горами, болотами и тундрами. Все огромные реки, ее орошающие: Лена, Индигирка, Колыма и другие, которые при другом направлении и положении могли бы составить благо для края, — текут в тот же Ледовитый, почти недоступный океан и через те же недоступные для жизни человека пространства. Между тем природа не отказала Восточной Сибири в средствах к этому развитию; она наделила ее и плодородными землями, и здоровым климатом, и внутренними водными сообщениями, связывающими ее более или менее с остальной Россией, и богатствами благородных и других металлов — элементами, обеспечивающими благоденствие жителей Восточной Сибири и ее постепенное и возможное развитие, если только ей открыть путь, посредством которого она могла бы свободно сообщаться с морем. Единственный такой путь представляет собою когда-то потерянная нами река Амур»[18]. Однако, отстаивая свою позицию, Невельской считал совершенно бесперспективным тратить силы и средства на Камчатку, в чем он существенно расходился с Муравьевым. В таком подходе Невельской был не одинок. В этом смысле примечательно замечание еще одного современника, А. М. Линдена, считавшего что, «должно быть, твердой веры в свои силы в свои силы относительно занятия Амура он [Муравьев] еще не имел и сделал крупную ошибку в попытке оживить тот район, который самой природою был обречен на запустение»[19].

Очевидно, у Муравьева были более грандиозные планы, и он намеревался действовать в двух направлениях: на севере и юге Дальнего Востока. В конфиденциальной записке вел. кн. Константину Николаевичу (29 ноября 1853 г.) Муравьев продолжал настаивать на активизации дальневосточной политики, излагая своего рода региональную геополитическую программу: «Соседний многолюдный Китай, бессильный ныне по своему невежеству, легко может сделаться опасным для нас под влиянием и руководством Англичан, Французов, и тогда Сибирь перестанет быть Русскою; а в Сибири, кроме золота, важны нам пространства, достаточные для всего излишества земледельческого народонаселения Европейской России на целый век; потеря этих пространств не может не вознаградиться никакими победами и завоеваниями в Европе; и, чтоб сохранить Сибирь, необходимо ныне же сохранить и утвердить за нами Камчатку, Сахалин, устья и плавание по Амуру и приобрести прочное влияние на соседний Китай»[20]. Политические и военные цели, безусловно, доминировали в обосновании нового курса дальневосточной политики, предложенной Муравьевым.

Поэтому Россию принципиально не волновали новые земли на востоке, в которых для колонизации она тогда не нуждалась, на что указывал сам Муравьев, заявляя, что «единственною целию наших предприятий в этой стране может быть обладание р. Амуром, какая бы ни была почва земли на левом ее берегу»[21]. Хотя он старался использовать все аргументы и с присущей ему напористостью продолжал разъяснять: «Камчатка, во всех отношениях, подробно мною исследованных, представляет все условия, необходимые для увеличения народонаселения и для распространения скотоводства и хлебопашества»22. Это даст возможность иметь на северо-востоке русской Азии собственную продовольственную базу, — уверял он. Муравьев рассчитывал на хозяйственное освоение Охотско-Камчатского края, развитие там хлебопашества, огородничества, рыболовного и китобойного промыслов, заметив, что «природа ни в чем не отказала Охотскому морю, оставалось только приложить руку и знание человеческое, между тем множество иностранных китобойных судов, там плавающих, не могли этого не замечать, равно как бессилия и равнодушия нашего в этой стороне, как будто в чужом для нас владении» (курсив Н. Н. Муравьева. — А.Р.)[23].

Важную роль, по его мнению, при правильном постановке дела могла бы сыграть в регионе РАК: «Если правительство и местные власти видели бы в Российско-Американской компании не одно торговое предприятие и поддерживали бы ее зависящими средствами и некоторым участием в ее распоряжениях для лучшего направления ее действий в общих правительственных видах на те страны, то это учреждение могло бы принести существенную пользу государству. Примером для этого служат быстрые успехи Английской Ост-Индской компании, поддерживаемой и направляемой своим правительством, с тем еще благоприятным для нас различием, что от Петербурга до Восточного океана сплошь одна великая Российская Империя»[24]. После установления новой границы с Китаем и организации регулярных сплавов по Амуру Россия должна создать «в Охотском море и Авачинской губе» самый мощный в регионе флот, превосходящий все имеющиеся здесь военно-морские силы других держав, что будет со временем обеспечивать российские позиции на Тихом океане. Личное знакомство с Камчаткой оставило у Муравьева сильное впечатление, о которой он, не боясь преувеличения, писал: «Я много видел портов в России и в Европе, но ничего подобного Авачинской губе не встречал; Англии стоит сделать умышленно двухнедельный разрыв с Россией, чтобы завладеть ею и потом заключить мир, но уже Авачинской губы она нам не отдаст, и если б даже заплатила нам миллион фунтов за нее, при заключении мира, то выручить его в короткое время от китобойства в Охотском и Беринговом морях»[25]. При этом оно особо подчеркнул изменившуюся политическую ситуацию в регионе, указывая на появление французов и англичан на Сандвичевых островах, китайские события 1840-х гг., открытие золота в Калифорнии и китобойный промысел в Охотском море. Взгляды столичных политиков на этот регион он считал безнадежно устаревшими и надеялся только на то, что Николай I «давно уже смотрит на Камчатку не петербургским глазом»[26].

Примечательно, Муравьев начал свою деятельность на новом посту, предприняв беспримерную поездку на Камчатку, каковой не совершал не только никто из его предшественников на генерал-губернаторском посту, но даже ни один иркутский губернатор не заезжал так далеко. Он понимал, что в условиях уже ставшего традиционным невнимания петербургских властей (подкрепленное авторитетными мнениями знаменитых исследователей) к этому краю, ему нужны будут сильные аргументы, одним из которых должно стать утверждение: «я сам видел, я лично убедился». Накануне этой поездки он писал брату В. Н. Муравьеву: «Поездку на Камчатку я считаю у себя на совести, т.е. ни за что не хотел бы оставить края, не побывавши там, как для пользы службы, так и лично для себя, — страна эта будет со временем много значить для великой России, и где бы я ни был, я буду уже судить о ней и знать ее как очевидец, поверивший на месте все те многочисленные сведения, которые я об ней уже имею на бумаге и на словах»[27].

Лично ознакомившись с положением дел в Охотско-Камчатском крае, Муравьев решительно отказывается от сохранения главного дальневосточного порта России в Охотске, положив конец затянувшимся дебатам по этому поводу. Еще в представлении 26 сентября 1849 г. в Главный морской штаб Муравьев напоминал, что переписка по поводу Охотского порта ведется с 1736 г. В 1845 г. 8 флотских штаб-офицеров отозвались о полной непригодности Охотского порта. По мнению же Г. И. Невельского, вопрос об Охотском порте тормозился РАК, которой было выгодно иметь свою факторию рядом с правительственными учреждениями и пользоваться портовыми постройками и устроенной за счет казны дорогой от Охотска до Якутска. Хотя правители охотской фактории РАК также указывали на неудобства Охотского порта. И только благодаря влиянию назначенному в 1840 г. начальником Охотской фактории РАК. В. С. Завойко[28] (женатому на племяннице председателя Главного правления РАК барона Ф. П. Врангеля) компания все-таки решилась в 1845 г. перенести свою факторию в Аян, который затем был преобразован в государственный порт и за счет казны было начато строительство дороги от него до Якутска[29]. Хотя кроме напрасных затрат, доказывал нерасположенный к этому плану Невельской, Аян имел еще и то отрицательное значение, что выглядел альтернативой Амуру и «служило поводом людям, не сочувствовавшим амурскому делу, представлять императору, будто Аян составляет все, что только нам можно желать на берегах отдаленного нашего востока»[30]. Однако Муравьева Аян также не устроил, и он предложил перенести порт на Камчатку, в Авачинскую губу.

Н. Н. Муравьев принял решение сосредоточить главное управление Охотско-Камчатского края в Авачинской губе, особо акцентировав: «… не в Петропавловском порте, а в Авачинской губе; ибо, при распространении там флота нашего, займутся и другие пункты в этой губе, укрепится вход во всю эту губу, и флаг наш встретит пришельцев на первых высотах Авачинской губы»[31]. В письме министру внутренних дел Перовскому 7 августа 1849 г. он указывал на неотложность такого переноса: «… Охотский порт надобно упразднить и все, что там находится, перевести в Авачинскую губу и медлить нельзя по причинам: а) цинга без надобности и пользы истребляет Охотский гарнизон; б) англичане уже слишком много обратили внимания на превосходную Авачинскую губу… в) с упразднением Охотского порта упразднить в Охотске приморское управление, а подведомственные ему округ Охотский с одним исправником подчинить якутскому областному начальнику и Гижигинский — камчатскому военному губернатору… г) Камчатскую область … возвести на степень губернии с назначением военного губернатора… (считаю наиболее способным для этого назначения … капитана первого ранга Завойку»[32]. Муравьев был серьезно озабочен не только выбором места для нового порта, но и устройством надежного сообщения с ним, планируя организовать регулярное пароходное сообщение Камчатки с берегами Охотского моря, и предлагая в ближайшем будущем (в течение 10-ти лет) переселить туда до 3 тысяч семей русских земледельцев. Муравьев надеялся на успех развития на Камчатке хлебопашества, что могло бы создать там собственную продовольственную базу[33]. Он приказывает также срочно укрепить Петропавловский порт, планируя в будущем разместить здесь до трехсот орудий крупного калибра, прорыть канал для гребных судов и канонерских лодок, чтобы флотилия имела дополнительный выход из Авачинской губы. «Во всяком случае, — писал он, я смею думать, что в Камчатке и Охотском море нам должно иметь военные средства, соответственные тем, которые имеют англичане у Китайских берегов и Сандвичевых островов»[34]. Пока же нужно спешно направить уже летом 1850 г. из Кронштадта в Охотское море два фрегата и транспортное судно, которым хорошо бы взять «вместо балласта» крепостную артиллерию для Петропавловска.

Николай I, очевидно, был доволен результатами поездки Муравьева на Камчатку. Об этом свидетельствует быстрое прохождение муравьевских проектов через петербургские бюрократически инстанции. Он согласился и с предлагаемыми административными преобразованиями, начертав 23 ноября 1849 г. на муравьевском представлении: «Быть по сему». Но этого оказалось мало, нужны были необходимые средства. Первым знаком, что их на Камчатку Муравьев не получит, стало то, что Николай I некоторые из его предложений назвал «мечтой», а многие из членов Комитета министров меры по укреплению Петропавловска именовали «фантазией», что было приписано, извещал Муравьева Л. А. Перовский, «пылкости вашего воображения».

2 декабря 1849 г. был издан указ, по которому изменялся порядок управления Охотско-Камчатским краем, а 10 января 1851 г. было издано положение о Камчатской области во главе с военным губернатором, подчиненным напрямую генерал-губернатору. При этом Охотский округ отошел к Якутской области[35]. В Охотске был оставлен земский исправник и его помощник, исполнявший также обязанности секретаря окружного управления. Путешествовавший в начале 1850-х гг. по Восточной Сибири И. Булычев так описывал Охотский округ: «Состоит из мелких отдельных обществ под управлением старост и старшин. Письменного производства не ведено по неграмотности жителей, и расправы кончаются словесно или оставляются до годичного приезда члена земского управления»[36]. Дорога из Якутска теперь шла не на Охотск, а в Аян. Почтовое же сообщение с Гижигой осуществлялось один раз в год, когда почту отправляли из Охотска на Камчатку.

Муравьев расчитывал, что реализация его плана усилит российское присутствие в Азиатско-Тихоокеанском регионе, повысит обороноспособность восточных рубежей империи, а Петропавловский порт станет средоточием главных российских морских сил на Тихом океане.

Предлагая В. С. Завойко пост камчатского губернатора, Муравьев особо позаботился о его самостоятельности, неограниченной сложными бюрократическими учреждениями и предписаниями, давая ему возможность действовать «так же свободно в хозяйственном отношении, как он ныне действует в Аяне под ведением Американской Компании»[37]. Положение о Камчатской области, подготовленное Муравьевым, содержало только то, «что необходимо для напечатания», и было дополнено генерал-губернаторской инструкцией к Завойко. Муравьев был категорически против подчинения Камчатской области общим правилам, считая, что это «значило бы все дело испортить и лишние расходы только развести»[38]. Необходимо поднять статус местного начальника, предоставив ему права военного губернатора, избавив от опеки иркутского губернатора, и поставив в иерархическую зависимость непосредственно от генерал-губернатора. Впервые здесь Муравьев предложил отступить от заложенных Сперанским в «Сибирском учреждении» 1822 г. принципов, заявив, что в новом губернаторстве ни к чему коллегиальные учреждения, которые будут там не только бесполезны, но и вредны. Муравьев предлагал создать здесь единоличную власть, имеющую высокую степень самостоятельности, и возможно меньше обремененную всякого рода бюрократическими процедурами. Настаивал он и на военном характере управления, подчеркивая, в частности, что и гражданские чиновники должны быть там подсудны военному суду, так как в столь отдаленном крае «недостаточно для чиновников суда гражданского».

В. С. Завойко хорошо понимал, какое тяжелое наследство ему досталось. По свидетельству командира корвета «Оливуца» Сущова, жители Камчатки произвели на него грустное впечатление: «Бедность жителей, проказа их истребляющая, неспособность или ленность их, не много или не скоро обещают им благоденствие. Губернский город Петропавловск представился мне как бедная развалина после землетрясения; в таком запущении все его строения. /…/ Не хочется верить, что этот порт принадлежит нашей могущественной Империи»[39]. Необходимо было принять спешные меры к упорядочению военной организации, укреплению обороноспособности полуострова, его дальнейшей русской колонизации. Все это требовало серьезных затрат и понимания со стороны петербургского и иркутского начальств. Тот же Сущов отмечал: «В. С. Завойко — деятельный, неутомимый с четырех часов сам везде на работах и, кажется, своими строгими и положительными мерами пробудил от праздности здешних обитателей; но с его микроскопическими средствами, без судов, доставки леса и для удобного сообщения с материком ему предстоит трудное дело — творить все из ничего»[40]. Безотрадным было положение камчатских казаков. В рапорте в Главный морской штаб 3 июня 1853 г. Завойко писал: «Камчатские казаки, не исключая живущих у Усть-Приморского селения Камчатки, не имели никакого хозяйственного обзаведения; в Петропавловске, Тигиле и Усть-Приморском селении имели форменные казакины и оружие, Гижигинские же были в полном значении слова — толпа оборванных нищих, одетая зимою и летом в кухлянках, без малейшего понятия о военной службе, без оружия, — во всей Гижигинской сотне осталось 8 ружей без замков»[41].

В конце 1850 — начале 1851 г. Комитет министров рассматривал вопрос о переселении на Камчатку 3 тысяч душ, что должно было существенно увеличить местное русское население[42]. Переселенцы должны были разместиться около Авачинской губы и в окрестностях Большерецка — основных базах на Камчатке. Однако эту меру осуществить, как и многое другое, не удалось, несмотря на детально разработанный камчатским губернатором план[43].

Готовясь отправится к новому месту службы, из Аяна в феврале-марте 1850 г. он писал Муравьеву о своей озабоченности нравственным уровнем флотских офицеров и чиновников, занимавшихся почти поголовно поборами с купцов и местных жителей. «Например, — описывал Завойко местные бюрократические нравы, — в Камчатке: недозволение кому из офицеров или духовным лицам отправиться путешествовать по Камчатке по первому зимнему пути, возбуждает все интриги противу начальников, с интригами какая уже служба…»[44]. Вызывала опасение и безнаказанность морских офицеров. «Внушите меня после этого, — вопрошал он, — как заставить молодого офицера, дабы он исполнял службу как следует офицеру…». Обещая действовать строго, он предвидел, что против него начнутся разного рода козни и будут жалобы. Уже в конце 1850 г. он писал Муравьеву из Петропавловска: «…Офицеры, служившие до меня в Камчатке не могут быть на моей руке, я от многих отнял доходы и поставил все преграды»[45]. Раздражала его и формальная ограниченность полномочий в отношении чиновников, назначение и смещение которых зависело от петербургских властей. По воспоминаниям одного из моряков А. М. Линдена: «Завойко был хорошим, кропотливым хозяином, лично входившим во все детали своего маленького портового в Петропавловске хозяйства, ограничивавшегося, впрочем, только несколькими ручными примитивными мастерскими и магазинами. Он заботился о пище, одежде и вообще быте нижних чинов, которые, нужно правду сказать, очень его любили, но с офицерами был резок, и при малейшей оплошности делал им выговоры, не стесняясь в выражениях». Однако он не отличался особым почтением к законам, полагая, что они «написаны для дураков и подлецов, а так как я ни тот, ни другой, то прошу законами не колоть мне глаз»[46]. Подобное поведение роднило его с Муравьевым, который больше всего боялся «сделаться слепым исполнителем буквы закона»[47]. Так, руководствуясь «пользой службы», Завойко решил не ждать разрешения центральных властей и самостоятельно распорядился имевшимися у него финансами. Это не могло не вызвать нареканий со стороны центра, который не мог терпеть финансовой самостоятельности местных властей, где бы то ни было. Для рассмотрения самовольных финансовых действий камчатского военного губернатора был создан специальный комитет. На сторону Завойко встал полковник Бурачек, который подал в комитет свое особое мнение, отметив, что новый камчатский губернатор многое сумел сделать, несмотря на «беспомощность начальника в стране пустынной и отдаленной от центра всяких источников, великую тесноту форм отчетности, прежде всего требующей разрешения на все и строго возбраняющей всякое начинание»[48]. Бурачек стремился отстоять самостоятельность местной власти, которая в столь отдаленном крае неизбежно должна действовать решительно, не взирая на обычные порядки отчетности. Эта самостоятельность должна быть предоставлена здесь не только от петербургских, но и иркутских властей. Вместе с тем, он предлагал организовать местный контроль в духе административной системы, предложенной Сперанским для Сибири. Понимая, что Камчатка не нуждается в сложном административном устройстве, Бурачек считал возможным учредить при камчатском губернаторе постояннодействующий совет, в который бы вошли: старшие чины Петропавловского порта, а также чиновник от Государственного контроля и доверенные лица от Сената и Синода. На представителя Сената могли бы быть возложены обязанности как губернского прокурора, так и жандармского офицера. Однако каких-либо выводов сделано не было, хотя Адмиралтейский совет 18 сентября 1853 г. и предоставил камчатскому губернатору более широкое право в экстренных случаях использовать деньги, выделяемые Морским министерством и перераспределять их по статьям расходов[49].

Несмотря на все трудности, под руководством Завойко Камчатка начала оживать. В 1852 г. Петропавловске-Камчатском уже находилось 1593 человека[50]. Для усмирения контрабандистов и хищничавших у берегов Камчатки китобоев был послан корвет «Оливуца», доставлены в Петропавловск 20 орудий, увеличена численность камчатского морского экипажа. В 1854 г. сюда были направлены фрегаты «Диана» и «Аврора». Многие моряки продолжали связывать надежды на успехи в регионе именно с Камчаткой. В.А. Римский-Корсаков, служивший на фрегате «Диана», писал: «А уж если выбирать, то лучше прежде взяться за Камчатку, чем за сибирское прибрежье Охотского моря и от него — за все пространство до Лены»[51]. Положение Камчатки, по его мнению, может серьезно упрочиться с присоединением Амура, по которому можно будет наладить надежное снабжение продовольствием всего Охотско-Камчатского края. По свидетельству Г. И. Невельского, вплоть до Крымской войны Муравьев считал, что главный российский порт на Дальнем Востоке должен быть Петропавловск, признавая лишь вспомогательное значение владение устьем Амура[52].

Преобразование управления в Охотске и на Камчатке имело важное значение не только для данного края. Это был первый для нового восточно-сибирского генерал-губернатора опыт реформирования, обозначивший основные принципы административного устройства в других восточных областях. Посетивший Охотско-Камчатский край В.А. Римский-Корсаков был буквально очарован Муравьевым, и не стеснялся самыми превосходными эпитетами в расточаемых ему похвалах. Но главное качество, которое им было особо им отмечено — умение окружать себя полезными и деятельными сотрудниками, которыми генерал-губернатор умел распорядиться с большой пользой. Привлеченные в край открывавшимися перспективами, эти новые люди буквально разбудили край. Римский -Корсаков в 1854 г. даже в далеком Аяне, «был поражен, попав в общество пяти-шести молодых людей — таких приятных и любезных джентльменов, что я мог вообразить [себя] в какой угодно столице, но уж никак не в Аяне»[53]. Они постоянно находились в разъездах, как отмечал тот же Римский-Корсаков: «В Якутию, в Охотск, в Гижигу, в Камчатку — всюду он их шлет и верхом, и пешком, и на собаках, со всеми утомлениями и лишениями, каким смертный подвержен в путешествии по таким милым краям»[54]. Римский-Корсаков писал, что долгое время Петропавловский порт был вместе с Камчаткой для России «чем-то вроде отрезанного ломтя, мало обращал на себя внимания властей и был в военном отношении так слаб, что не мог своими средствами справляться с китобоями»[55]. Теперь настало время обратить внимание на Петропавловский порт, который он называет «одним из лучших в мире».

Однако, мечты о будущем Камчатки совпали с новыми веяниями, которые быстро стали господствующими на крайнем востоке России. Одновременно с преобразованиями в Охотско-Камчатском крае Муравьев планирует летом 1850 г. основать пост и порт в устье Амура, для чего просит предоставить в его распоряжение Г. И. Невельского[56], дав ему те же льготы и привилегии, которыми пользовались начальники Охотского порта и Камчатки. В секретном рапорте в 1850 г. военному министру Муравьев даже предлагает образовать здесь новую область, в которую бы вошли Аян, Удский край и все морское побережье «к востоку от линии китайских амбанев». Управление такой областью могло бы быть поручено морскому штаб-офицеру или адмиралу, с подчинением ему сухопутной и морской команд, а также находящихся здесь судов. Центром новой области Муравьев предлагал сделать гавань в заливе де-Кастри, с переименованием ее в Александровскую. Вероятно, в то время он был напрочь поставить во главе ее Г. И. Невельского, в котором тогда нуждался и прекрасно характеризовал в письмах к морскому начальству. Пока это вполне вписывалось в доктрину двух направлений дальневосточной политики, хотя южное направление быстро становится преобладающим, несмотря на возможные политические осложнения.

С конца 1850 г. в письмах Завойко к Муравьеву появляется новая тема: Камчатка и Амур. Завойко понимает, что все его планы по лучшему устройству северо-восточного края отодвинуты на задний план: «Но вообще ежели Амур устраиваете, то устраивайте с Богом. Я не смею и не должен в таком случае просить у Вас внимания Вашего на Камчатку; пусть все заботы ваши и расходы правительства будут на Амур; а Камчатку и после Амура устроите», — писал он с некоторой горечью Муравьеву[57]. Хотя Завойко и пытался уверить Муравьева, что он перенесет свое вынужденное забвение и бездействие на Камчатке ради Амура «с полною христианской покорностью; и в продолжение своего пятилетнего дежурства в Камчатке буду стараться сколько возмогу заботиться о несчастном нынешнем народонаселении Камчатки». Он видит, что его деятельность здесь лишена прежней перспективы, намекает, что дольше пятилетнего обычного срока на Камчатке не задержится, понимая, как он сам выразился, «за неимение средств толку воду»[58]. Пессимистические нотки продолжают преобладать и в других его письмах. Он признает, что при низком жаловании и высоких ценах чиновникам и офицерам «трудно прожить без спекуляций», что американцы, да и российские купцы продолжают безнаказанно грабить край, а у губернатора нет никаких средств исправить положение. Это заставляет его быть снисходительным «до нельзя» и «служба нейдет»[59], не имея морального права «взыскивать с чиновников службу», которые не имя основательного воспитания, обманутые в надеждах вынуждены «или воровать, или спекулировать, или пить». 11 мая 1853 г. он с обидой пишет М. С. Корсакову: «Вы мне передавали от Николая Николаевича: действуйте, только действуйте, и будет защита во всем от Николая Николаевича и поддержка, и будет все прислано — материалы и деньги, и прочее — выгоняйте худых и прочее, прочее. Теперь же… я огорчен и оскорблен многими форменными бумагами, и отняты у меня все средства к действиям по всем частям»[60].

Конкуренция между Амуром и Камчаткой складывалась не в пользу последней. Оппонент В. С. Завойко Г. И. Невельской продолжал указывать на ошибочность мнения, что Камчатка «представляет для России все, что только можно мы желать на отдаленном своем востоке, и что для подкрепления Камчатки стоит только занять какой-нибудь из островов ближайший к тропикам» для снабжения ее продовольствием. С решением амурского вопроса, предрекал он, Петропавловск и Аян не смогут играть ожидаемой роли, а затраты на них будут не только напрасны, но и вредны. 22 сентября 1850 г. не стесняясь сгущать краски он писал М. С. Корсакову: «Камчатка представляет одну только Авачинскую губу — как гавань совершенно без всяких средств. Не на Камчатку глухую, а на Амур надобно бы было обратить все внимание… Камчатка хороша с Амуром, а без него есть мыльный пузырь»[61].

Несмотря на героическую оборону в 1854 г. Петропавловска от англо-французской эскадры[62], внимание центральных и местных властей окончательно переориентируется на Амур. Хотя Муравьев все еще продолжал надеяться, что ему удастся действовать и на Камчатке, и на Амуре. Он тяжело расставался со своими надеждами оживить Камчатку и превратить ее в северный форпост российского влияния в Азиатско-Тихоокеанском регионе. На это указывает его письмо, отправленное брату В. Н. Муравьеву 12 февраля 1854 г., перед отъездом из Петербурга: «Дела мои я окончил довольно благополучно, увидим теперь, что будет в Сибири; во всяком случае я еду теперь далеко, почти прямо в Камчатку, с весьма малым только отдыхом в Иркутске»[63]. Стало ясно, что развивать дальневосточную политику в двух направлениях — на севере и на юге — невозможно, при той скудости средств, которые имелись. Кроме того, открывались новые перспективы южнее устья Амура, русские моряки не взирая на настороженные предупреждения из Петербурга, были озабочены поиском более удобного порта на тихоокеанском побережье. Неблагоприятные военные обстоятельства диктовали другие решения. Войска и корабли из Петропавловска было решено вывести, а вместе с ним полуостров покинули и гражданские власти, оставив там лишь исправника с небольшим штатом чиновников, положенных для так называемых малолюдных округов Сибири и почтовую контору. Камчатка и Охотский край после короткого пробуждения вновь впали в длительную летаргию.

Еще весной 1854 г. Муравьев направил со специальной миссией в Аян М. С. Волконского, с поручением осмотреть как идет устройство и заселение тракта Якутск-Аян и для возможной встречи в Аяне с американским командором Перри, расчитывая, что тот после Японии посетит и российское побережье. Муравьев надеялся на сближение с Америкой ввиду назревавшего военного столкновения на Дальнем Востоке с Англией. Но Перри в Аян не прибыл. Вскоре Муравьев ввиду больших затрат и бесперспективности отказался и от дальнейшего заселения Якутско-Аянского тракта, несмотря на то, что ему с трудом в свое время удалось отстоять это решение в Петербурге[64]. Теперь основное его внимание занял готовящийся сплав по Амуру. К тому же 29 декабря 1854 г. вел. кн. Константин Николаевич в ответ на представление Муравьева о мерах по усилению обороны Камчатки, указал: «В Сибири сильным пунктом, в котором может найти убежище весь тамошний флот и который мы в состоянии защищать, если мы соединим все усилия наши, есть не Камчатка, а Амур»[65]. Для Муравьева это стало до некоторой степени неожиданностью, он все еще надеялся защищать Камчатку «до последней крайности».

Крымская война продемонстрировала уязвимость российских позиций в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Возникла острая необходимость новой корректировки дальневосточной политики. Если первоначально возвращение Амура связывалось с защитой и снабжением продовольствием Охотско-Камчатского края, то скоро Амур из средства превратился в самоцель, определив новый вектор правительственных действий. Теперь, определяя главную цель присоединения к России обширного и почти пустынного Амурского края, архиепископ камчатский, курильский и алеутский Иннокентий в статье «Нечто об Амуре», написанной в 1856 г., отмечал, что она заключается в том, «чтобы благовременно и без столкновений с другими державами приготовить несколько мест для заселения русских, когда для них тесно будет в России»[66]. Снабжение же Камчатки уходило (и вместе с тем надежды на морское будущее России в регионе) на второй план, и Иннокентий писал: «Честь России (о других причинах не говорю) не дозволяет бросить Камчатку и прочие приморские места, хотя они слишком дорого стоят казне и никогда не в состоянии будут окупать не только всех издержек и пожертвований казны, но даже и одних только пенсий, производимых служащим там…»[67].

Казалось бы позиция Г. И. Невельского восторжествовала. Правительство признало южное направление дальневосточной политики не только приоритетным, но и единственным. Однако с пониманием, что северо-восточное направление дальневосточной политики не имеет больше перспектив, начинается удивлявшее многих современников, а затем и историков охлаждение отношений между Муравьевым и Невельским[68]. С перемещением военных сил с Камчатки на Амур главное местное руководство в крае было поручено не ему, как можно было ожидать, а В. С. Завойко. Вероятно, Муравьеву нужно было подыскать для Завойко достойное место, чтобы загладить провал с камчатским планом. Вместе с тем, несомненные успехи Амурской экспедиции и реализовавшиеся прогнозы Невельского могли беспокоить честолюбие Муравьева. Привыкнув к безусловной исполнительности своего окружения, он не смог бы долго терпеть столь независимого и самостоятельного человека, как Невельской. К тому же, исходя из чиновных правил, Завойко имел формальные преимущества перед Невельским, который получил чин контр-адмирала только 25 августа 1854 г.[69]

Но были и неформальные причины. В январе 1855 г., в ответ на жалобы Невельского по поводу РАК, Муравьев занял пассивную позицию, предпочитая потянуть время, разобраться на месте, выяснить все обстоятельства у Завойко, и даже осудил излишнюю горячность Невельского, который, по словам генерал-губернатора, «между гиляками одичал»[70]. 22 февраля 1855 г. в письме Муравьева поделился с Корсаковым планами кадровых перестановок: «Для успокоения Невельского я полагаю назначить его при себе исправляющим должность начальника штаба; Завойко — начальником всех морских сил, а тебя — всех сухопутных…»[71]. А уже 16 сентября 1855 г. он пишет вел. кн. Константину Николаевичу: «Невельской здесь теперь вовсе не нужен ни на Амуре, ни Иркутске, я принял смелость представить об отчислении его…»[72]. Очевидно, такие намерения генерал-губернатора не были большой тайной в его окружении. Н. В. Буссе в письме к М. С. Корсакову еще 14 декабря 1854 г., предсказывая новые административные назначения: «Невельской не годится теперь для Амура, его время прошло. Теперь надо человека положительнее. Завойко хорош»[73]. В подобных действиях М. И. Венюков попытался найти более глубокий смысл и полагал, что разрыв с Невельским и натянутые отношения генерал-губернатора с многими моряками был вызван стремлением последних закрепить на Дальнем Востоке приоритетное положение флота, отстоять здесь свою ведомственную независимость[74]. Своей резкостью в отношениях с привыкшими самостоятельно действовать в крае моряками Муравьев, как вспоминал тот же Венюков, «нажил среди них много врагов, которые успели охладить к нему вел. кн. Константина Николаевича. И хотя амурское дело продолжало находить поддержку в генерал-адмирале, но против распорядителя его он имел зуб»[75].

Первоначально было решено разместить в Николаевске-на-Амуре управление камчатского военного губернатора В. С. Завойко, передав ему дела и штат упраздняемой Амурской экспедиции. Логика развития политических и военных событий ставила новые цели, изменила общую ситуацию в регионе и требовала усиления здесь имперского присутствия. Но и Завойко остался на Дальнем Востоке не надолго. Увлеченный поначалу на Камчатку Муравьевым, он стал тяготится своей службой в крае и вскоре покинул его[76]. Очевидно, дело было не только в пошатнувшемся здоровье. Завойко не разделял излишне оптимистических взглядов по поводу Амура, которые охватили большинство муравьевского окружения. По этому поводу А. М. Линден не без основания заметил: « Завойко и Невельского Муравьев всегда признавал своими непосредственными подвижниками, глубоко преданными. Оно действительно так и было прежде, но, передвинувшись на Амур, Завойко круто переменил фронт. Окрыленный блестящим успехом Петропавловского сражения, он сбросил с себя маску верного эпигона Муравьева и начал открыто высказывать свое несочувствие к Амуру, возводя в то же время на степень какой-то Аркадии Камчатку и увенчанный лаврами Петропавловск»[77]. Архиепископ Иннокентий также заметил, что Завойко сильно изменился «не слушает и слушать не хочет никаких резонов»[78], а при встрече в июне 1856 г. в Николаевске с В. С. Завойко и его преемником П. В. Казакевичем писал он: «Слышал я мнения и суждения об Амуре обоих адмиралов. Один чрез-чур хвалит (впрочем, уже убавил ходу), а другой в той же мере хулит. Аянские говорят, что они оба с этими мыслями и выехали. Последний будто бы хочет представить — бросить совсем Амур и сделать порт или в Камчатке, или в Аяне! Этого я от них не слыхал. Ужели это правда?! И ужели его послушают!… Нет! В.С. уже не тот же самый, но прежде он слушал, когда ему говорят резонно…»[79].

К середине XIX в., когда стало очевидно, что в ближайшем будущем Россия будет не способна создать мощный тихоокеанский флот, возобладала континентальная концепция имперской политики на Дальнем Востоке. С переориентацией правительственного внимания с северо-востока на юг, на первый план вышли российско-китайские отношения, ключевую роль в которых приобрели Приамурский и Уссурийский края. Уже в 1853 г. Муравьев, прогнозируя усиление могущества Соединенных Штатов, стал утверждать, что со временем они будут первенствовать на Тихом океане и следует примириться с мыслью, «что рано или поздно придется им уступить Северо-Американские владения наши»[80], что нужно быть готовыми компенсировать эти потери за счет территориального расширения империи на Дальнем Востоке. Муравьев был не прочь раздвинуть пределы империи за счет Монголии и Манчжурии, установив над ними протекторат.

Россия, по его мнению, способна и обязана господствовать на азиатском побережье Восточного океана, взяв реванш на Амуре и Дальнем Востоке «за все то, что она терпит от Запада»[81]. Стало ясно, что Россия должна вернуться на азиатский континент, повернув вектор имперской экспансии с северо-востока на юго-восток, сохраняя за морскими силами задачи обороны российских рубежей и поддержки правительственных действий на суше. Только усилившись на континенте, заселив новые земли, создав на Дальнем Востоке мощный военный и экономический потенциал, Россия сможет вернуться к активной военной и торговой морской политике. Присоединение Приамурского края выглядело в правительственной идеологии как возвращение утраченных русских земель, насильственно отторгнутых в XVII в. от России. Это была не только политика восстановления исторической справедливости, но и торжество новых принципов в отношениях России с сопредельными азиатскими государствами, прежде всего с Китаем. Россия должна была спешить укрепить свои позиции на континенте, заняв выгодные стратегические территории и выходы в океан, способные обеспечить в будущем успех имперской экспансии в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Это была политика нацеленная на перспективу, ради которой стоило пойти, может быть, и на необоснованные настоящим моментом жертвы. Морским силам теперь отводилась явно вспомогательная роль, что не могло не отразиться и на кадровых назначениях. Новому политическому курсу в жертву и был брошен в середине XIX в. Охотско-Камчатский край.

Список литературы

Кабанов П. И. Амурский вопрос. Благовещенск, 1959; Алексеев А. И. Амурская экспедиция. 1849–1855 гг. М. , 1974; Беспрозванных Е. Л. Приамурье в системе русско-китайских отношений. Хабаровск, 1986; Мамай А. С. Амурский вопрос в дальневосточной политике России в середине XIX в. : Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1997; Матханова Н. П. Генерал-губеранторы Восточной Сибири. Новосибирск, 1998. См. также: Козюра А. В. Российская историография о роли Н. Н. Муравьева-Амурского в становлении дальневосточной политики России // Взаимоотношения народов России, Сибири и стран Востока: история и современность. М. ; Иркутск; Тэгу, 1997. Вып. 2.

Подробнее см: Ремнев А. В. Россия на Дальнем Востоке в начале XIX века: замыслы, дискуссии, реалии // Вестник Омского отделения Академии гуманитарных наук. Омск, 2000. № 4.

Сафронов Ф. Г. Русские на Северо-Востоке Азии в XVII — середине XIX в. М., 1978. С. 58, 196.

РГИА. Д. 167. Л. 7–18.

Предложения И. Ф. Крузенштерна о посылке посольства в Японию с целью установления торговых отношений и о научном значении кругосветных плаваний // Головнин В. М. Записки флота капитана Головнина о приключениях его в плену у японцев в 1811, 1812 и 1813 годах, с приобщением замечаний его о Японском государстве и народе. Хабаровск, 1972. С. 493–494.

Цит. по: Алексеев А. И. Амурская экспедиция 1849–1855 гг. М., 1974. С. 12.

РГИА. Ф. 1409. Оп. 2. Д. 6923. Л. 10.

Там же. Л. 2–3.

Шумахер П. Оборона Камчатки и Восточной Сибири против англо-французов в 1854 и 1855 гг. // Русский архив. № 8. С. 397.

РГИА. Ф. 1409. Оп. 2. Д. 6923. Л. 8.

П. Д. Киселев, министр государственных имуществ

ОР РГБ. Ф. 137. К. 40. № 17. Л. 9.

Барсуков И. П. Граф Н. Н. Муравьев-Амурский. М., 1891. Т. I. С. 222.

Там же. С. 230.

Струве Б. Воспоминания о Сибири // Русский вестник. 1888. № 5. С. 41–42.

Барсуков И. П. Граф Н. Н. Муравьев-Амурский. Т. II. С. 51.

Там же. С. 321.

Невельской Г. И. Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России. 184901855. М., 1947. С. 39–40.

В начале 1860-х гг. этих поселенцев с р. Мая перевели в Южно-Уссурийский край, «Мая вновь обратилась в пустыню, какою, впрочем, она по своему географическому положению и должна быть» (Линден А. М. Записки // Граф Н. Н. Муравьев-Амурский в воспоминаниях современников. Новосибирск, 1998. С. 142).

Барсуков И. П. Граф Н. Н. Муравьев-Амурский. Т. II. С. 105.

Там же. С. 215.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 2. Д. 169. Л. 2.

Цит. по: Струве Б. Воспоминания о Сибири // Русский вестник. 1888. № 6. С. 94.

Там же. С. 97.

Из письма Н. Н. Муравьева — Л. А. Перовскому (7 авг. 1849 г.) // Барсуков И. П. Граф Н. Н. Муравьев-Амурский. Т. I. С. 220–221.

Там же. Т. I. С. 221.

Там же. С. 204–205.

А.Сильницкий, не без некоторого преувеличения, даже считал, что предложение Завойко о переносе порта из Охотска в Аян «есть начало всех дальнейших событий на дальнем востоке, закончившихся айгунским договором, давшим Российской Державе обширный Приамурский край» (Сильницкий А. Адмирал Василий Степанович Завойко и его деятельность в Приамурском крае в муравьевскую эпоху. Хабаровск, 1898. С. 2).

Г. И. Невельской явно из недоброжелательства намекает на то, что В. С. Завойко при этом исходил и из карьерных соображений, так как обычно начальники Охотской фактории были из мещан, а с переносом ее в Аян стал важным административным лицом и был произведен в капитаны 2-го ранга (Невельской Г. И. Указ. Соч. С. 62).

Там же. С. 63.

Барсуков И. П. Граф Н. Н. Муравьев-Амурский. Т. I. С. 243.

Там же. Т. I. С. 218–219. Хотя, как вспоминал Б. В. Струве, Муравьев колебался в выборе между В. С. Завойко и охотским начальником капитаном 1-го ранга И. В. Вонлярлярским, но окончательное решение он принял по рекомендации епископа Алеутского и Камчатского Иннокентия (Струве Б. Воспоминания о Сибири // Русский вестник. 1888. № 5. С. 63–64).

См.: Сафронов Ф. Г. Указ. Соч. С. 135–136.

Цит. по: Струве Б. Воспоминания о Сибири // Русский вестник. 1888. № 6. С. 96.

ПСЗ-II. № 24811.

Булычев И. Путешествие по Восточной Сибири. СПБ., 1856. Ч. I. С. 75.

Барсуков И. П. Граф Н. Н. Муравьев-Амурский. Т. I. С. 219.

Там же. Т. I. С. 243.

РГА ВМФ. Ф. 224. Оп. 1. Д. 236. Л. 9.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 2. Д. 315. Л. 14–15.

РГИА. Ф. 1263. Оп. 3. Д.199. Л. 31.

Сафронов Ф. Г. Указ. Соч. С. 135–136.

В. С. Завойко — Н. Н. Муравьеву 13 марта 1850 г. (Аян) // РГА ВМФ. Ф. 191. Оп. 1. Д. 26. Л. 13.

В. С. Завойко — Н. Н. Муравьеву. 9 декабря 1850 г. (Петропавловск) // Там же. Л. 32.

Линден А. М. Записки // Русская старина. 1905. № 4. С. 125.

Барсуков И. П. Указ Соч. Т. I. С. 472.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 2. Д. 315. Л. 105.

Там же. Л. 184.

Сафронов Ф. Г. Указ. Соч. С. 198.

Римский-Корсаков В.А. Балтика-Амур. Хабаровск, 1980. С. 204.

Невельской Г.И.. Указ. Соч. С. 188.

Римский-Корсаков В. А. Указ. Соч. С. 182.

Там же.

Там же. С. 195.

3 февраля 1850 г. капитан 2-го ранга Г. И. Невельской поступил в полное распоряжение восточно-сибирского генерал-губернатора. Уже 8 февраля Невельской был произведен в капитаны 1-го ранга и переведен на службу в Охотскую флотилию, с приказом состоять при Муравьеве для исполнения «особого высочайшего повеления» (Алексеев А. И. Амурская экспедиция 1849–1855 гг. М., 1974. С. 48).

В. С. Завойко — Н. Н. Муравьеву. 9 декабря 1850 г. (Петропавловск) // РГА ВМФ. Ф. 191. Оп. 1. Д. 26. Л. 32.

В. С. Завойко — Н. Н. Муравьеву. 9 декабря 1850 г. (Петропавловск) // РГА ВМФ. Ф. 191. Оп. 1. Д. 26. Л. 34.

В. С. Завойко — Н. Н. Муравьеву. 26 августа 1851 г. (Петропавловск) // РГА ВМФ. Ф. 191. Оп. 1. Д. 26. Л. 38–39.

Цит. по: Матханова Н. П. Высшая администрация Восточной Сибири в середине XIX в. (конец 1830-х — середина 1860-х гг.): Дис. … д-ра ист. наук. Новосибирск, 1999. С. 433.

Цит. по: Алексеев А. И. Амурская экспедиция 1849–1855 гг. М., 1974. С. 56.

См.: Степанов А. Петропавловская оборона. Хабаровск, 1954.

Барсуков И. П. Граф Н. Н. Муравьев-Амурский. Т. I. С. 347.

Там же. Т. I. С. 356–357.

Сильницкий А. Указ Соч. С. 16.

Барсуков И. П. Иннокентий, митрополит московский и коломенский. По его сочинениям, письмам и рассказам современников. М., 1883. С. 382.

Там же. С. 383.

Алексеев А. И. Указ Соч. С. 161. И. П. Барсуков считал, что причиной охлаждения отношений Муравьева к Невельскому и Завойко могли стать их нерешительные действия во время вражеского десанта в заливе де-Кастри. Хотя и Барсуков отмечает, что у Муравьева и раньше были причины для недовольства Невельским из-за неточности в исполнении генерал-губернаторских распоряжений (Барсуков И. П. Граф Н. Н. Муравьев-Амурский. Т. I. С. 415).

Хотя это старшинство не было значительным. Завойко был произведен в генерал-майоры одновременно с утверждением в должности камчатского военного губернатора только 25 июня 1853 г., а 17 ноября 1854 г. переаттестован в адмиралы.

Алексеев А. И. Указ Соч. С. 162.

Барсуков И. П. Граф Н. Н. Муравьев-Амурский.Т. I. С. 396.

РГА ВМФ. Ф. 410. Оп. 2. Д. 1016. Л. 45.

Цит. по: Алексеев А. И. Указ Соч. С. 168.

Венюков М. И. Путешествия по Приамурью, Китаю и Японии. Хабаровск, 1970. С. 58.

Венюков М. И. Из воспоминаний. Амстердам, 1895. Кн. 1. С. 232. О сложном периоде в отношениях с вел. кн. Константином Николаевичем Н. Н. Муравьев намекал М. С. Корсакову 19 марта 1856 г. из Петербурга: «Впрочем, Государь и все члены Его семейства весьма ласковы со мною, а Великий Князь Константин Николаевич возвращается к прежнему доверию» (Барсуков И. П. Граф Н. Н. Муравьев-Амурский. Т. I. С. 448).

На столкновения с Муравьевым, как на причину отставки Завойко указывают многие исследователи. См. например: Алексеев А. И. Как начинался Владивосток. Владивосток, 1985. С. 80 Исторический парадокс заключался еще и в том, что и Г. И. Невельской (вынужденный провести в крае зиму 1855/1856 гг. как частное лицо), и В. С. Завойко почти одновременно покинули Дальний Восток весной 1856 г.

Линден А. М. Записки // Граф Н. Н. Муравьев-Амурский в воспоминаниях современников. Новосибирск, 1998. С. 146.

Письма Иннокентия, митрополита Московского и Коломенского. Кн. 2. СПб., 1898. Письмо к Н. Д. Свербееву (13 сент. 1856 г.).

Барсуков И. П. Иннокентий, митрополит московский и коломенский. С.372.

Барсуков И. П. Граф Н. Н. Муравьев-Амурский. Т. I. С. 323.

Н. Н. Муравьев — М. С. Корсакову (1 дек. 1856 г.) // Барсуков И. П. Граф Н. Н. Муравьев-Амурский. Т. I. С. 478.

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://zaimka.ru/

Русский флот в послепетровский период

В.Н. Краснов кандидат военно-морских наук, капитан 1 ранга, Е.А. Шитиков кандидат технических наук, лауреат Государственной премии, вице-адмирал

XVIII век был для России и ее флота началом грандиозных научных экспедиций и географических исследований.

В 1719 г. Петр 1 посылает на Дальний Восток выпускников Морской академии геодезистов Ивана Евреинова и Федора Лужина до Камчатки “и далее, куда вам указано”, для описания тамошних мест, “где сошлась Америка с Азией”. Исследователи прошли на ладье многомильный океанский путь и описали 14 Курильских островов.

Федор Соймонов, Карл Верден и Василий Урусов по указанию Петра 1 в 1719-1720гг. произвели съемку берегов Каспийского моря, измеряли его глубины. Так появилась близкая к действительности карта этого моря. Более уточненная карта Каспийского моря составлена позже А.И. Нагаевым и издана в 1796г., в которой учитывались и результаты изысканий капитан-лейтенанта И.В. Токмачева, произведенных в 1764-1765гг. В 1752г. А.И. Нагаев составил “Атлас Балтийского моря”, служивший долгие годы одним из лучших навигационных пособий для географов и судовых штурманов.

За три недели до смерти, в январе 1725г., Петр 1 собственноручно написал инструкцию для экспедиции Витуса Беринга, названной Первой Камчатской. Эта экспедиция продолжалась около пяти лет (1725-1730). Помощники Беринга были лейтенанты А.И. Чириков и М.П. Шпанберг. На построенном в Нижне-Камчатске боте “Св. Гавриил” исследователи обогнули Чукотский нос до широты 67°18′, убедившись в существовании пролива между Азией и Америкой и подтвердив еще раз факт открытия пролива Семеном Дежневым в 1648 г. Главный вопрос, стоявший перед экспедицией и занимавший долгое время Петра 1, был разрешен окончательно.

Вторая Камчатская экспедиция продолжалась десять лет (1743-1753). Проект ее был составлен В. Берингом и дополнен Адмиралтейств-коллегией. Эта экспедиция являлась частью Великой Северной экспедиции, имевшей целью исследовать Северный морской путь, побережье Ледовитого океана. Дальнего Востока и Северо-Западной Америки. Она включала несколько отрядов, возглавляемых офицерами флота С.Г.Малыгиным, С.И.Челюскиным, Д.Я. и К.П.Лаптевыми, А.И.Чириковым, М.П.Шпанбергом и другими. Научное руководство экспедицией осуществляла Академия наук. Она разработала подробные инструкции, указала маршруты, снабдила картами, книгами, инструментами и приборами. В результате Великой Северной экспедиции была сделана опись берегов от Белого моря до устья р.Колымы.

Камчатская часть экспедиции во главе с капитан-командором В.Берингом и капитан-лейтенантом А.И.Чириковым имела задание найти путь к северо-западному берегу Америки. С этой целью в Охотске были построены в 1740 г. пакетботы “Св. Петр” и “Св. Павел”. Пакетбот — парусное судно водоизмещением 200-400т., вооруженное несколькими пушками, предназначенное для посыльной службы.

Прозимовав на Камчатке, в Авачинской бухте в 1741г., Беринг и Чириков положили здесь основание Петропавловского порта (назван в честь пакетботов). Летом этого года они вышли в море, направляясь к Америке. В пути пакетботы потеряли друг друга из виду, и в дальнейшем плавания Беринга и Чирикова продолжались самостоятельно.

В. Беринг на “Св. Петре” с командой 71 человек после полуторамесячного плавания подошел к берегам Америки, открыл ряд островов у полуострова Аляска и в Алеутской гряде. На обратном пути, задерживаемый сильными ветрами, с изнуренным голодом и болезнями экипажем Беринг подошел к островам (названными позже Командорскими), принятым им за берега Камчатки. После аварии судна команда “Св. Петра” высадилась на один из островов, где Беринг скончался. Оставшиеся в живых 31 человек во главе со Свеном Вакселем на восстановленном пакетботе прибыли в Петропавловск.

А.И.Чириков на “Св. Павле” впервые заметил берега Америки южнее о-ва Ситхи 16(27) июля 1741г. Посланные к берегу для выбора якорной стоянки и за пресной водой две шлюпки не вернулись к судну. В течение двух недель пакетбот следовал вдоль американского берега и затем “Св. Павел” лег на курс в Петропавловск, куда и прибыли 10 октября, потеряв значительную часть команды. По пути экспедиция Чирикова открыла ряд новых островов из Алеутского архипелага.

Один из отрядов Второй Камчатской экспедиции, возглавляемый М.П.Шпанбергом, прошел на судне вдоль гряды Курильских островов, достигнув берегов Японии.

Находившиеся при Великой Северной экспедиции ученые и студенты Академии наук и Морской академии собрали важные научные сведения о Сибири, Камчатке, ряде островов Тихого океана.

Географические исследования Камчатской экспедиции перевернули существовавшие к тому времени представления о северной части Тихого океана и восточных берегах Сибири. Были открыты многие острова, нанесена на карту линия северо-восточных берегов России, северо-западных берегов Америки, берегов Аляскинского залива. Был открыт для России дальневосточный путь в Америку и Японию. Открытия экспедиции нашли отражение в “Атласе Российском”, изданном в 1745 г. Петербургской академией наук, а также на карте, составленной А.И.Чириковым и И.Ф.Елагиным.

Одно из следствий экспедиции — возникновение в конце XVII в. русских поселений на Алеутских островах, Аляске и северо-западных берегах Америки, земли, которую назвали Русской Америкой. Бурное освоение этих земель относится ко времени плавания в Америку купцов и морехода Г.И. Шелихова в 1784 г. Так, на острове Кадьяк была основана Павловская гавань. Центром Русской Америки стал город Ново-Архангельск (ныне Ситка) на острове Баранова.

В периодических изданиях России тех лет появились публикации с описаниями северо-западной части Американского континента. Например, “Санкт-Петербургские ведомости” поместили на своих страницах серию статей под общим названием “Известия о Калифорнии”. В них подчеркивалось, что эта область Америки является наиболее близкой к России землей по ту сторону Тихого океана.

К 1787г. считались неотъемлемыми права России на территорию северо-западных берегов Америки (севернее 55° широты), достигнутой экспедицией А.И. Чирикова. Именно эти координаты были обозначены в качестве южной границы русских владений в инструкции, разработанной для первой русской кругосветной экспедиции Г.И.Муловского, несостоявшейся из-за его гибели в сражении у о-ва Эланд (1789).

В мае 1765 г. три судна — “Чичагов”, “Панов” и “Бабаев”, названные по фамилиям флотских офицеров, командовавших ими, вышли из Кольского залива с задачей “учинить” поиск морского пути “Северным океаном на Камчатку”. Общее руководство экспедицией Екатерина II возложила на В.Я.Чичагова. Судна имели двойную наружную обшивку, повышающую защищенность ото льда. Исследователям удалось достичь северо-западных берегов Шпицбергена и широты 80°30′. Задача пройти на парусном судне Северным морским путем осталась невыполненной. Однако значение экспедиции Чичагова нельзя преуменьшить, она явилась первой экспедицией в Арктику, оснащенной специальным научным оборудованием и приборами, большей частью сконструированными М.В.Ломоносовым. Она проникла на север до широт, еще не достигнутых предыдущими западноевропейскими экспедициями.

Во второй половине ХУШ в., по настоянию М.В.Ломоносова, была организована экспедиция, возглавляемая капитаном 2 ранга П.К.Креницыным и капитан-лейтенантом М.Д.Левашевым для дальнейшей описи Алеутских островов и берегов Америки. Она проводилась в 1764-1770 гг. и положила начало планомерному и обстоятельному исследованию Алеутской гряды, но в целом оказалась не совсем удачной.

Широкие исследования Русской Америки связываются с деятельностью Российско-Американской компании, в которую объединились в 1798г. все купцы, находившиеся на северо-западных берегах Америки.

Взаимосвязь Петербургской академии наук с флотом, безусловно, не ограничивалась совместной работой ученых и моряков при подготовке и проведении морских научных экспедиций. Велик вклад Российских ученых и в кораблестроительную науку, в научные основы военного и торгового судостроения.

Среди первых действительных членов Петербургской академии наук выдающихся результатов в области физических основ кораблестроения и мореплавания достигли Л.Эйлер и Д.Бернулли. Швейцарец по происхождению, Д.Бернулли восемь лет работал в Петербурге (1725-1733гг.), напечатал много научных трудов. В стенах Петербургской академии наук Бернулли начал исследования основ механики жидкости, закончившиеся капитальным трудом “Гидродинамика, или записки о силах и движениях жидкостей” (1738г.). Он впервые ввел в научный оборот термин “гидродинамика”, став вместе с Эйлером основоположником этой науки, на которой во многом зиждется теория корабля.

В уравнении, названным именем Бернулли, показана зависимость между давлением и скоростью движения жидкости по линии тока с учетом действия сил тяжести. Уравнение представляет собой приложение закона сохранения механической энергии к стационарному движению идеальной жидкости. Значение выявленной им закономерности для судов и технических средств, связанных с жидкой средой, трудно переоценить.

Л.Эйлер был приглашен в Россию по рекомендации Д.Бернулли. — 20 лет он становится членом Петербургской академии наук, оставаясь им в течение 56 лет, вплоть до самой кончины. Им написано в Петербурге в общей сложности около 500 научных работ. В его основополагающем труде “Общие принципы движения жидкостей” (1755г.) приведены дифференциальные уравнения движения идеальной жидкости. Рассматривая изменения скорости частицы, Эйлер вывел основное уравнение гидродинамики, названное его именем.

В полном собрании сочинений Эйлера научным основам кораблестроения посвящены четыре тома, два из них — труд “Морская наука”. Впервые он был издан в 1749 г. в Петербурге на латинском языке, который тогда считался общепринятым для научных публикаций. Первый том “Морской науки” посвящен сопротивлению, которое испытывает тело при прямолинейном движении в воде. Второй том непосредственно связан с кораблестроением. Об этом говорят названия некоторых глав: “О положении равновесия кораблей”, “О наклоне, который разрешается иметь кораблям”, “О действии руля”, “О действии весел”, “О конструкции мачт” и др. Труд “Морская наука” выполнен Эйлером по заданию Петербургской академии наук. Недаром впоследствии академик А.Н.Крылов писал, что теория корабля зародилась в нашей Академии наук. Эйлер понимает, что труд по вопросам кораблестроения несколько академичен и сложен для тогдашних кораблестроителей, и решает изложить его содержание в более популярной форме и в одной книге под названием “Теория корабля” (1773г.). Новая книга, написанная на французском языке, сразу получила всемирное признание и оказала реальное влияние на проектирование кораблей. Ее перевод на русский язык и дополнения сделал член Петербургской академии наук М.Е.Головин, назвав труд так: “Полное умозрение строения вождения кораблей” (1778 г.). В последней редакции книги три части: о равновесии корабля, на одном месте стоящем; о сопротивлении, которому плывущие по воде корабли подвергаются, и о действии руля; об оснастке и о вождении кораблей.

Главным вкладом Эйлера в теорию корабля явилось учение об остойчивости. Метацентрическое уравнение статической остойчивости при малых углах крена практически без изменений дошло до наших дней.

В ХУШ в. кораблестроительная наука была еще единой, не делившейся на отдельные научные дисциплины, поэтому Эйлер занимался и проблемами прочности корабельных конструкций. Он впервые написал сочинение, полностью посвященное этому вопросу и имеющее весьма длинное название: “Исследование усилий, которым подвергаются все части корабля при бортовой и килевой качке, и наилучший способ создания при их сборке прочности, необходимой для сопротивления этим усилиям, без вреда для положительных качеств судна”. В нем Эйлер последовательно рассматривает усилия, действующие на корабль при отсутствии волнения, при бортовой и продольной качке. Анализируя внешние силы, действующие на корабль при продольной качке, Эйлер использует понятие изгибающего момента как меры изгиба корпуса, показывает подходы к расчету корпуса как балки, доказывает, что основные деформации корпуса происходят именно от его общего изгиба. По существу, при деревянном кораблестроении не было методов расчета продольной прочности корпуса. Судостроители опирались на опыт.

Идеи Эйлера оказались весьма важными для создания расчетных методик уже при строительстве металлических кораблей, длина которых значительно возросла. Вместе с тем в указанной работе были изложены результаты исследований и рекомендации, сразу вошедшие в практику. В частности, в ней предлагалась методика определения критической нагрузки для сжатого стержня, при которой он теряет устойчивость. Эта критическая нагрузка до сих пор носит имя ученого. В своей научной деятельности Эйлер неоднократно возвращается к области кораблестроения, к теории и строительной механике корабля.

Оценивая деятельность первого поколения ученых Петербургской академии наук, академик С.И.Вавилов поставил в один ряд Петра 1, Эйлера и Ломоносова, назвав их “добрыми гениями нашей Академии”.

М.В.Ломоносов был хорошо знаком с морским делом. Еще юношей в течение почти десяти лет он с отцом на небольшом суденышке “Св. Архангел Михаил” выходил в море на промысел. Став ученым, Ломоносов не раз возвращался к проблемам мореплавания. Так, он перевел с латинского на русский язык письмо Эйлера, предназначенное для публикации в качестве предисловия к упомянутой книге “Морская наука”. По просьбе Адмиралтейств-коллегий Ломоносов редактировал переводные книги по кораблестроению.

Заботясь о флоте и безопасности плавания, Ломоносов считал мореплавание делом важным, “однако до сего времени оно производится почти одною практикой”. Он отмечает, что на мысль заняться “ученым мореплаванием” его навел царь Петр, который указывал, что “кораблей построить и безопасно пустить в море без вспоможения наук невозможно”. Решение проблемы улучшения кораблевождения Ломоносов видел во внедрении новейших астрономических методов определения места судна в море, а также в повышении точности счисления пути. В 1754г. Михаил Васильевич предложил ряд тем для докладов на собрании Академии наук, касающихся мореплавания, в частности, темы: “Способы, как вернее определить ход корабельный и всякого мореплавателя путь употреблять с большим приращением знания в мореплавании”, “О способе точного измерения курса корабля в море” и др. В 1759г. Ломоносов в докладе “Рассуждение о большей точности морского пути”, прочитанном на собрании Академии наук, проанализировал состояние морской навигации и рекомендовал более надежные способы инструментального обеспечения определения места и счисления пути корабля в море. Академик предложил конструкции оптического инструмента с искусственным горизонтом, самопишущего компаса, механического лага вертушечного типа, барометра и других приборов для корабля. Ломоносову принадлежит приоритет изобретения корабельного хронометра с четырьмя пружинами, которые заводились в разное время и тем самым выравнивали суммарную упругость пружин. Употреблявшиеся на кораблях песочные часы он тоже усовершенствовал, сделав их более точными. Для упрощения изготовления морских квадрантов и повышения точности наблюдения рекомендовал заменить стеклянные зеркала металлическими. К сожалению, большинство рекомендаций ученого в то время не было реализовано на флоте.

М.В.Ломоносову принадлежит идея организовать специализированное научное учреждение — Мореходную академию, — которое должно состоять из людей, сведущих в математике и особенно в астрономии, географии и механике, и имело бы своей особой задачей “новыми спасительными изобретениями” увеличить безопасность мореплавания. К первоочередным задачам Мореходной академии он отнес:

изучение магнитной теории, особенно магнитного наклонения и склонения;

исследование истинной причины морских течений;

введение истинной науки об атмосферных изменениях, которая позволяла бы предвидеть погоду, а особенно ветры. Все поставленные вопросы касались практики мореплавания.

М.В.Ломоносова, как помора, интересовали, прежде всего, плавания в северных широтах, которым он посвятил работу “Краткое описание разных путешествий по Северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию” (1763 г.). Ученый обобщил имевшиеся исследовательские материалы и опыт плавания российских поморов, дал классификацию полярных льдов и показал динамику их дрейфа. Вместе с тем он признавал недостаточность знания Российского севера и настаивал на обследовании центра Ледовитого океана.

В последние годы жизни М.В.Ломоносов занимался подготовкой высокоширотной экспедиции для поиска возможной трассы Северного морского пути. Он написал подробную инструкцию руководителю уже упомянутой экспедиции В.Я.Чичагову, сделал доклад на Адмиралтейств-коллегий, взял на себя заботу по снабжению экспедиции научными приборами и инструментом, который изготовлялся в мастерских Академии наук и Адмиралтейства. Кроме того, он организовал занятия штурманов по астрономии.

Из академических ученых XVIII в. в России в той или иной мере занимались морской тематикой электротехник Г.В.Рихман, химик Т.И.Ловиц, физик Х.Г.Кратценштейн, математики С.К.Котельников, Н.И.Фус.

В частности, академик Г.В.Рихман в статье “О Орфирейском плавании под водой…” (1741г.), основываясь на законах гидростатики, сделал сравнение гребного подводного судна из дерева и кожи с металлическим судном. Эта статья практического значения не имела, но важно отметить научный подход к проблеме. Т.И.Ловиц предложил способ очистки испортившейся пресной воды с помощью угля, который нашел затем широкое применение на кораблях, совершавших длительные плавания. Х.Г.Кратценштейн исследовал влияние судового железа на показания корабельного магнитного компаса.

В свою очередь, ученые-моряки также сделали достойный вклад в российскую науку. Так, например, выпускником Морской академии Н.Г. Кургановым были написаны для академии учебники по арифметике, географии и геометрии, выдержавшие несколько изданий. Широкую известность Курганову принес созданный им учебник по русскому языку, издававшийся (с дополнениями) более десяти раз. Курганов перевел с французского серию книг по военно-морской тематике, часто внося в них собственные разделы.

Научные изыскания офицеров флота в ХУШ в., связанные с географическими исследованиями и гидрографическими работами по описанию омывающих Россию морей, расширялись, создавая морскую географию государства.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.navy.ru/