Автор: admin

Боги кельтов Британии

Мифы и легенды о богах древних бриттов дошли до нас в столь же компактном или, наоборот, развернутом изложении, что и мифы о гэльских божествах, сохранившиеся в стариных ирландских и шотландских манускриптах. Они тоже немало пострадали от упорных попыток эвгемеристов провозгласить их простыми людьми, со временем превращенными в богов. Лишь в знаментих «Четырех ветвях Мабиноги» боги бриттов предстают в своем подлинном облике — как существа сверхъестественные, обладающие необъятными познаниями в магии и колдовстве, существа, для окторых нет никаких ограничений и преград, сковывающих простых смертных. Помимо этих четырех фрагментов древней мифологической системы, а также весьма и весьма скудных упоминаний в наиболее ранних валлийских поэмах и стихах, богов древних бриттов можно встретить разве что под чужими масками и именами. Некоторые из них со временем превратились в королей в «Истории бриттов» Гальфрида Монмутского, носящей более чем апокрифический характер. Другие удостоились даже незаслуженной канонизации [1], и, для того чтобы увидеть их подлинный облик, с них необходимо совлечь поверхностный флер церковного почитания. Третьи пришлись особенно по душе франко-норманнским авторам авантюрно-любовных романов, став прославенныи рыцарями и героями, известными в наши дни под именем рыцарей короля Артура и Круглого стола. Но какие бы личины они ни надевали, под ними все равно просвечивает подлинная сущность этих персонажей. Дело в том, что гэлы и бритты — это две ветви одного и того же древнего народа, кельтов. Во многих и многих богах бриттов, сохранивших весьма близкие имена и атрибуты, мы без особого труда узнаем хорошо знакомые черты гэльских божеств знаменитого клана Туатха Де Данаан.

[1] Канонизация (церк. ист.) — официальное церковное прославление, возведение того или иного лица в ранг святого, преподобного и пр. В католической церкви существуют два уровня прославления: первый — беатификация (провозглашение блаженным) и второй, более высокий — собственно канонизация (прим. перев.) Иногда в мифах боги бриттов предстают разделенными на три семейства — «дети Дон», «дети Нудда» и «дети Ллира». Однако на самом деле таких семей не три, а две, ибо Нудд, или Ллудд, как его еще называют, тогда как он сам именовал себя сыном Бели, был не кем иным, как супругом богини Дон. Нет никаких сомнений, что сама Дон — то же самое божество, что и Дану, праматерь богов клана Туатха Де Данаан, а Бели — британский аналог гэльского Биле, великого отца Диса или Плутона, который изгнал первых гэлов из Гадеса (Аида) и отдал им во владение Ирландию. Что же касается другого семейства, «детей Ллира», то мы с ним уже знакомы, ибо Ллир бриттов — это не кто иной, как хорошо известный гэльский бог моря Лир. Эти два семейства, или клана, обычно находятся в оппозиции друг к другу, а военные столкновения между ними, по всей видимости, символизируют в мифах бриттов тот же самый конфликт между силами неба, света и жизни, с одной стороны, и силами моря, тьмы и смерти — с другой, который нам уже знаком по гэльской мифологии, где он описывается как постоянные битвы богов Туатха Де Данаан со злобными фоморами.

Дети Дон — это, вне всякого сомнения, боги неба. Имена их записаны на небесах в виде созвездий. Сияющее W, которое мы сегодня называем Волосы Кассиопеи, было для наших далеких предков-бриттов так называемым Ллис Дон, то есть «Двором Дон», наш Северный Венец — Каэр Аранрод, то есть «Замком Аранрод», дочери богини Дон, а Млечный Путь — «Замком Гвидиона», сына все той же Дон. Более того, самый великий из ее детей, Нудд, или Ллудд, положивший со временем начало своей собственной династии, выполнял у бриттов, как, впрочем, и у гэлов, функцию кельтского Зевса. Его титулярный эпитет, Ллав Эрейнт, то есть «Серебряная Рука», позволяет отождествить его со знаменитым Нуадой Серебряная Рука. Легенда, объясняющая происхождение этого яркого прозвища, на землях Британии со временем была утрачена, но нет никаких сомнений, что перед нами — тот же самый персонаж, о котором говорится в ирландских легендах. Вместе с этой, а также со многими другими легендами навсегда ушли в прошлое непосредственные упоминания о битвах между небесными богами и их врагами, напоминающими фоморов. Однако одно древнее валлийское предание повествует, как он, на этот раз под роскошной личиной короля Британии, положил конец трем колдовским «моровым поветриям», уничтожавших жителей его страны (см. главу 26 «Упадок и низвержение богов»). Помимо этого, мы встречаем его под его собственными именем, Нудд, в широко известной валлийской триаде, где он выступает в качестве одного из «трех славных героев острова Британия»; другая легенда объявляет его владельцем двадцати одной тысячи молочных коров — формула, которая для примитивного сознания служила символом несметного богатства. Обе они в равной мере работают на имидж небесного бога, победоносного в битвах, несметно богатого, щедрого и доброго. Что же касается материальных памятников широкого распространения культа этого бога, то в них нет недостатка. Во времена римского владычества в Лидии, на берегах Северна, был воздвигнут храм Ноденса, или Нуденса. На бронзовой плите, сохранившейся в нем, Нудд изображен в виде юного божества, сияющего как солнце и правящего, стоя в колеснице, упряжкой из четырех коней. Его сопровождают крылатые духи, олицетворяющие ветры; а его власть обитателями моря символизируют тритоны, следующие за богом. Таковы были атрибуты культа Нудда на западе Британии; что же касается востока, то есть все основания полагать, что здесь у него имелось целое святилище, находившееся на берегах Темзы. Как гласит предание, собор Св. Павла в Лондоне воздвигнут на месте древнего языческого капища; место, на котором он стоял, как сообщает тот же Гальфрид Монмутский, бритты называли «Парт Ллудд», а саксы — «Лудес Гет» (см. главу 26 «Упадок и низвержение богов»).

Однако Нудд, или Лудд, считавшийся, по всей видимости, верховным богом, занимает в мифической истории валлийцев куда более скромное место, чем его собственный сын. Гвин ап Нудд пережил в мифах и легендах едва ли не всех своих родичей-небожителей. Исследователи не раз пытались обнаружить в нем черты британского аналога знаменитого гэльского героя — Финна Мак Кумала. В самом деле, имена обоих персонажей означают «белый»; оба являются сыновьями небесного бога, оба прославились как великие охотники. Однако Гвин обладает более высоким сакральным статусом, ибо он неизменно повелевает людьми. Так, в одной ранней валлийской поэме он предстает богом войны и смерти и в этом качестве выполняет роль этакого судии душ, бога, который провожает убитых в Гадес (Аид) и там безраздельно правит ими. В более позднем, уже частично христианизированном, предании он описывается как «Гвин ап Нудд, которого бог поставил повелевать демонским племенем в Аннвне, чтобы они не погубили род людской». Еще позднее, когда влияние языческих культов совсем ослабло, Гвин стал выступать в роли короля Тилвит Тег, этих валлийских фей, а его имя до сих пор не изгладилось из названия места его последнего приюта, романтичной и живописной долины Нит. Он считайся королем охотников Уэльса и Западной Англии, и это его спутников иной раз можно услышать по ночам, охотятся в пустынных и глухих местах. В своей древней ипостаси — ипостаси бога войны и смерти — он представлен в старинной поэме в диалогах, сохранившейся в составе Черной Кармартенской книги. Поэма эта, туманная и загадочная, как и большинство памятников ранневаллийской поэзии, тем не менее являет собой произведение, проникнутое своеобразной духовностью, и по праву считается замечательным образом поэзии древних кимров [1]. В этом персонаже нашел свое отражение, пожалуй, самый прозрачный образ пантеона древних бриттов, «великий охотник», охотящийся не за оленями, а за человеческими душами, носясь на своем демонском скакуне вместе с демоном-псом и преследуя добычу, которой нет от него спасения. Так, он заранее знал, где и когда суждено погибнуть великим воинам, и рыскал по полю боя, забирая их души и повелевая ими в Аиде или на «туманной вершине горы» (по преданию, излюбленным пристанищем Гвина были вершины холмов). Поэма рассказывает о мифическом принце Гвиднее Гаранире, известном в валлийских эпических преданиях как повелитель затерянной страны, земли которой теперь скрыты под волнами залива Кардиган Бэй. Принц этот ищет покровительства у бога, который соглашается помочь ему. Далее поэма излагает историю его подвигов:

[1] Кимры (англ., валл. Cymri) — древнее название валлийцев, жителей Уэльса (прим. перев.) Гвидней:

Ты — Бык, способный воинство врага рассеять Правитель ты без гнева и упрека, Всегда стремящийся помочь или спасти.

Гвин:

О, слава мчится впереди героя Владыка, щедрый на дары и доблесть, Я помогу тебе, раз ты об этом просишь.

Гвидней:

О, раз ты обещаешь мне поддержку, Как сладостно мне слышать твой привет!

Откуда ты, о повелитель храбрых?

Гвидней Знай, я явился прямо с поля боя, Щита из рук не выпуская;

Гляди: мой шлем разбит копьем врага.

Гвидней:

Я рад приветствовать тебя, С щитом расколотым в руках.

Скажи, отважный воин, кто ты родом?

Гвин:

Мой крутобокий конь — гроза сраженья;

Зовусь я чародеем, сыном Нудда;

Возлюбленный Кройрдилад, дщери Ллуда.

Гвидней:

Ну, раз уж это ты, достойный Гвин, То от тебя таиться я не стану:

Я — Гвидней Гаранир.

Гвин:

Спеши ж ко мне, жилец Таве, Хотя Таве не близко от меня, Сказать по правде — даже далеко.

Вот — золотом седло мое сверкает:

Но, к сожаленью, Я вижу битву у Кер Вандви. [1] О да, я вижу битву у Кер Вандви:

Щиты разбиты, ребра переломаны, И в славе тот, кто это зло содеял.

[1] Кер Вандви — одно из названий Гадеса (Аида). Происхождение его не ясно.

Гвидней:

О Гвин, сын Нудда, армии надежда!

Скорее под копытами коней Погибнут легионы, чем сдадутся Гвинн:

Мой славный крутобокий пес, Тебе не сыщешь равных в целом свете; Недаром ты — Дормарт [1], пес Мелгуина.

[1] Дормарт — «Дверь смерти».

Гвидней:

Дормарт твой красноносый! Как я рад Повсюду следовать за ним, Тебя к Гвибир Винид сопровождая! [2] [2] Другой вариант этой строфы звучит так:

Дормарт! О красноносый! Быстроногий!

Его всегда мы ищем взором, Спеша с тобою к Облачной Вершине!

Гвин:

Я оказался там, где умер Гвендолей, Сын Кейдава, столп славных песен, Чуть вороны закаркали над кровью.

Я оказался там, где умер Бран, Ивериаддов сын, покрытый славой, Чуть вороны закаркали над трупом.

Успел я и туда, где пал Ллахей, Артуров сын, воспетый в сагах, Едва лишь ворон прокричал над кровью.

Поспел я и туда, где был сражен сам Мейринг, Сын Каррейана, достославный муж, Едва ли вороны на труп слетелись.

И там я побывал, где умер Гваллаг, Сын Кохолета именитый, Соперник Ллогира, Ллейнавгова сынка..

И там я был, где пали бритты славные С востока и из северных краев: Я провожал их до могилы [1].

[1] Или: «Я жив, они ж лежат в могиле!»

О, я был там, где пали бритты славные С востока и из северных краев:

И вот я жив, они ж лежат в могиле!

Одна из строк этой поэмы показывает нам Гвина в совсем ином, отнюдь не столь мрачном свете. В ней он называет самого себя «возлюбленным Кройрдилад, дщери Ллудда». Один из эпизодов мифологического романа «Куллвх и Олвен», сохранившегося в составе Красной Гергестской книги, подробно описывает детали этой любовной интриги. Мы узнаем, что у Гвина был соперник, божество по имени Гвитир ап Гврейдавл, что означает «Победитель, сын Отважного». Эти два кавалера вели непрерывную войну за руку Кройрдилад, или Кройддилад. Они по очереди похищали ее друг у друга, до тех пор пока их спор не был представлен на суд самого Артура, и тот решил, что Кройддилад следует отослать обратно к ее отцу, а Гвин и Гвитир «должны отныне и вплоть до Судного дня сражаться за нее каждый год, первого мая, и тот из них, кто окажется победителем, получит деву в жены». Правда, в таком случае не вполне ясно, когда же победитель сможет воспользоваться плодами этой, без преувеличения, самой долгой «дуэли» в истории, но мифологическая интерпретация этой коллизии представляется вполне очевидной. В образах Гвина, бога смерти и подземного царства, и солнечного божества Гвинхира мы вправе видеть борьбу сил тьмы и света, зимы и лета, в ходе которой соперники поочередно овладевают невестой, по всей видимости, олицетворяющей собою весну со всеми ее цветами и всходами, и вновь теряют ее. Кройддилад, которую «Куллвх и Олвен» называет «самой прекрасной девой на трех главных и трех соседних островах», представляет собой Персефону древних бриттов. Будучи дочерью Ллудда, она является дщерью сияющего неба. Однако в другом предании она именуется дочерью Ллира, бога моря, и ее имя, благодаря Гальфриду Монмутскому, перешло в творения Шекспира, под вдохновенным пером которого она превратилась в Корделию из «Короля Лира». При этом нелишне заметить, что в одних древнегреческих мифах Персефона предстает дочерью Зевса, тогда как в других — Посейдона. Впрочем, возможно, это всего лишь совпадение.

У Гвин ап Нудда был брат по имени Эдейрн, о котором нам почти ничего не известно, ибо он всегда остается где-то на заднем плане. Он вообще не упоминается в наиболее ранних валлийских легендах, появляясь лишь в качестве одного из рыцарей двора Артура в новеллах «Куллвх и Олвен», «Сон Ронабви» и «Герайнт, сын Эрбина», входящих в состав Красной книги. Эдейрн сопровождает Артура во время его поездки в Рим и, как гласит предание, убивает «трех самых отвратительных великанов» в Брентеноле (Брент Кнолл), что неподалеку от Гластонбери. Его имя встречается в календаре валлийских святых, где он предстает бардом, и в Бодедерне, что возле Холихеда, до сих пор сохранилась капелла в его честь. Наибольшую известность его имени принесла знаменитая идиллия Теннисона «Герайнт и Энид», которая очень близко воспроизводит сюжет старинной валлийской новеллы «Герайнт, сын Эрбина».

Оставив на время бога неба и его сына, мы без труда можем убедиться, что и другие дети богини Дон являются своего рода олицетворениями различных сторон жизни и материальной культуры, которые, по мнению архаических народов, были дарованы людям самими богами. У самой Дон был брат, Мэт фаб Мэтонви, сын таинственного Мэтонви, считавшийся всемогущим повелителем подземного царства, родственником знаменитого Бели, а может быть — и другой ипостасью этого бога, представленной другим именем-титулом, ибо само имя Мэт, означающее «монеты, деньги, сокровища», заставляет вспомнить Плутона, греческого владыку Аида, в ипостаси бога-владетеля и дарителя драгоценных металлов. Согласно представлениям, бытовавшим у всех арийских народов, мудрость и материальные богатства первоначально возникли из подземного, потустороннего мира, и мы видим, что Мэт — в частности, в интерпретации его имени в «Мабиноги» — предстает богом, вручающим свои волшебные дары собственному племяннику и ученику Гвидиону, который, как у нас eсть все основания полагать, является тем же самым сакральным персонажем, коего многочисленные германские племена почитали под именем Уодина, или Одина. Вооруженный этими познаниями, Гвидион фаб Дон становится дpуидом богов, «повелителем чародейства и фантазии» и, более того, учителем и наставником во всех добрых и полезных делах, другом и покровителем рода человеческого, вечным неутомимым борцом против злых сил подземного мира, не желающих выпускать из рук те благие сокровища, обладателями которых они считались. Плечом к плечу с ним в этой «священной войне» культуры с невежеством и света с тьмой сражались его родные братья Амаэтон, бог земледелия, и Гофаннон, бог кузнечного ремесла, отождествляемый с гэльским Гоибниу. Кроме них, у него была и сестра по имени Аранрод, то есть «Серебряный Круг», которая, как это нередко имеет место в мифологиях разных народов мира, приходилась ему не только сестрой, но и женой. Так, Зевс взял себе в жены Геру, и поистине трудно представить, кто еще мог стать супругой столь высокого бога. От брака Гвидиона с Аранрод родились двое сыновей-близнецов — Дилан и Ллеу, которые считаются своего рода олицетворением парных сил, сил света и тьмы. Море у кельтов неизменно ассоциировалось с тьмой, мраком, смертью, и, как только теневой близнец появился на свет и обрел имя, он тотчас нырнул вниз головой в свою родную стихию — море. «И как только он оказался в море, — сказано в «Мабиноги Мэта фаб Мэтонви», — он тотчас принял свой истинный образ и начал плавать как самые быстрые рыбы в морской пучине». Именно по этой причине он и получил имя Дилан, что означает Сын Волны. Под ним никогда не бушевали волны. В конце концов он был убит ударом копья своим собственным дядей, Гофанноном, и, по словам знаменитого барда Талесина, его гибель оплакивали волны Британии, Ирландии, Шотландии и острова Мэн. Его смерть окружена множеством поэтичных легенд. Волны, обрушившиеся на берег, стали зримым воплощением их жажды отомстить за своего сына. Грохот морского прибоя в устье реки Конвэй местные жители до сих пор именуют «Сетованием о смерти Дилана». А в названии небольшого мыса на Кернарфонской стороне пролива Менай Стрэйтс, именуемого Пвинт Мэн Тилен, или Пвинт Мэн Дилан, увековечено его имя.

Второй сын Гвидиона и Аранрод вырос и стал богом Солнца бриттов. Это был знаменитый Ллеу Ллоу Гиффес, почти точный аналог гэльского бога Луга Ламфады, Света Длинные Руки. Как и все солярные божества, рос он невероятно быстро. Когда ему исполнился год, он выглядел как двухгодовалые дети. В возрасте двух лет он уже разгуливал без присмотра взрослых, в возрасте четырех лет казался восьмилетним отроком и стал неизменным спутником своего отца во всех делах.

Однажды Гвидион взял его с собой в замок Аранрод — разумеется, не в небесные чертоги жены, а в ее вполне материальный, земной замок, память о котором до сих пор запечатлена в затейливой формы скалах на побережье пролива Менай Стрэйтс, до которых при особенно сильных отливах в отдельные дни весной и осенью можно добраться посуху, без лодки. Аранрод забыла о своем сыне и даже не узнала его. Увидев мальчика рядом с мужем, Гвидионом, она тотчас спросила, кто это с ним, и была ужасно разочарована, услышав его ответ. Она захотела узнать, имя, и, когда Гвидион заметил, что имени у мальчика пока что нет, она «наложила на него заклятье» (излюбленный обычай кельтов), состоявшее в том, что мальчик останется безымянным до тех пор, пока она, как мать, не захочет дать ему какое-нибудь имя.

Для кельтов остаться без имени означало оказаться в чрезвычайно опасной ситуации, ибо по примитивным верованиям той эпохи, имя и душа представляли собой как бы единое целое. Гвидион задумался, как же ему лучше заставить Аранрод сказать о сыне хоть что-нибудь, что могло бы стать его именем. На следующий день он отправился вместе с мальчиком на берег моря, причем оба они приняли облик башмачников. Там они сделали себе лодку из водорослей и красиво выделанной кожи, растянув ее особыми распорками. Затем они с сыном подплыли на лодке к самому замку Аранрод и, бросив якорь на том месте, откуда их было хорошо видно, начали деловито скрести по коже. Разумеется, их скоро заметили, и Аранрод тотчас послала узнать, кто они и чем занимаются. Узнав, что ее гости — башмачники, Аранрод вспомнила, что давно собиралась сшить себе новые башмачки. И тогда Гвидион, хотя он и знал размер ножки своей жены, нарочно сшил ей такие башмачки, которые сперва оказались ей велики, а затем малы. И тогда Аранрод пришлось самой выйти из замка и спуститься к лодке.

Пока Гвидион снимал мерку с ножки Аранрод, откуда ни возьмись прилетел крапивник и сел на палубу. Мальчик поспешно схватил лук и стрелу и подстрелил птицу прямо в лапку — излюбленный выстрел кельтских лучников, по крайней мере если верить старинным романам. Богиня была приятно удивлена и рассыпалась в комплиментах. «Поистине, — проговорила она, — это сделал лев с твердой рукой». А именно после таких подвигов герои примитивных народов во всем мире и получали свои имена. Получил имя и мальчик.

— Итак, хоть и не по твоей милости, — обратился Гвидион к Аранрод, — но имя он все-таки получил. И хорошее имя, надо признать. Теперь его будут звать Ллеу Ллоу Гиффес, что значит «Лев Твердая Рука». Само имя бога Солнца служит показательным примером того, насколько устаревшими воспринимались архаические языческие предания в те времена, когда они была впервые записаны учеными монахами. Дело в том, что старинное кельтское слово Ллеу (Lleu), означающее «свет», тогда уже явно забылось и вышло из употребления, и писец-переписчик попросту вставил вместо этого слова, показавшегося ему несуразной ошибкой, слово Ллоу (Llew), что значит «лев». Слово Гиффеc также подверглось искажающей трансформации, ибо первоначально оно означало вовсе не «твердый», а «длинный».

Как бы там ни было, Аранрод, желавшая оставить собственного сына без имени, потерпела неудачу. Не удалось ей получить назад и свои собственные башмачки, ибо, как только они попали в руки к Гвидиону, он мигом превратил лодку обратно в морские водоросли, и прекрасно выделанная кожа тотчас соскользнула с них. Тогда, вне себя от гнева, богиня-мать наложила на мальчика новое заклятие, на этот раз заключавшееся в том, что он не сможет взять в руки оружие до тех пор, пока она сама не вручит его ему.

Однако Гвидион увез сына в свой замок, Динас Динллев, и ныне высящийся на берегу пролива Менай Стрэйтс, и стал воспитывать его как будущего воина. Как только юноша оказался достаточно крепким, чтобы держать в руках оружие, Гвидион опять повез его в Кэр Аранрод. На этот раз оба бога приняли облик бардов. Аранрод с радостью приняла их, выслушала саги и песни, которые исполнил Гвидион, устроила в их честь пир и отвела им для сна пышный покой. На следующее утро Гвидион поднялся чуть свет и приготовился прочесть самые действенные свои заклинания. Посредством своих друидических чар он создал видимость того, будто вся страна наполнилась воинственными возгласами и звуками боевых труб, а затем прочел заклинания, так что всем стало казаться, что в гавани перед замком откуда ни возьмись появилось множество вражеских кораблей. Аранрод в ужасе прибежала к нему, спрашивая, что же ей делать, чтобы спасти замок. «Дай нам оружие, — отвечал мнимый бард, — и мы сделаем все, что в наших силах» Тогда служанки Аранрод поспешно вручили оружие Гвидиону, а Ллеу подала меч сама Аранрод. Как только она сделала, шум и лязг доспехов смолкли, а корабли исчезли, словно их и не бывало. «Ну вот, нам пора снимать доспехи, — заметил Гвидион. — Они нам больше не понадобятся».

— Но ведь замок со всех сторон окружен врагами! — в испуге воскликнула Аранрод.

— Да нет там никаких врагов, — отвечал Гвидион — Это было всего лишь колдовское наваждение, которое я подстроил нарочно, чтобы ты сама сняла собственное заклятие и вручила оружие нашему сыну. И вот теперь получил его — от тебя, но помимо твоей воли!

— В таком случае я наложу на него еще более страшное заклятие! — в ярости завопила обманутая богиня. — У него никогда не будет жены из числа простых смертных, обитающих на земле!

— Можешь не беспокоиться, жена у него будет, — возразил Гвидион.

Затем Гвидион отправился к Мэту, своему дядюшке и одновременно наставнику в магии и колдовстве, и они совместными усилиями, с помощью своих волшебных чар создали из цветов прекрасную девушку. «И взяли они цветки дуба, цветки ракитника, а еще — цветки благородного лавра и сделали из них девушку, самую прекрасную и грациозную из всех, каких только доводилось видеть мужчине». Затем они назвали ее Блодуэдд (Цветочный Лик) и отдали красавицу в жены Ллеу. А еще они подарили Ллеу дворец под названием Мур-и-Кастелл неподалеку от озера Бала Лейк. И все шло как нельзя лучше, пока однажды не явился Гронви Пибир, один из богов тьмы, и, начав охоту в здешних местах, убил на закате роскошного оленя неподалеку от замка Ллеу. Самого бога Солнца в этот момент в замке не оказалось, ибо он отправился в гости к Мэту, но Блодуэдд пригласила лихого охотника разделить с ней кров. Ночью они стали любовниками и условились попытаться как-нибудь избавиться от Ллеу. И когда ничего не подозревавший Ллеу вернулся в свой замок из дворца Мэта, коварная Блодуэдд, уподобившись кельтской Далиле, выпытала у супруга тайну о том, как можно лишить его жизни. Ллеу поведал ей, что он может умереть лишь в одном-единственном случае. Он не может быть убит ни внутри дома, ни за его порогом, ни сидя верхом на коне, ни в пешем строю; однако он может принять смерть только от копья, которое мастер делал целый год, не притрагиваясь к нему в дни воскресных жертвоприношений, и только в том случае, если он, Ллеу, будет находиться под камышовой кровлей, только что выйдя из бассейна и стоя одной ногой на краю бассейна, а другой — на спине козла. Лишь тогда его может настигнуть смерть. Блодуэдд с притворной набожностью возблагодарила небеса за то, что ее супруг столь надежно защищен от случайной гибели, и тотчас послала гонца к своему любовнику, сообщив тому все, что только что выведала у мужа. Гронви сразу же начал делать копье, и спустя год оно было готово. Узнав об этом, Блодуэдд попросила Ллеу показать ей, как именно он может быть убит.

Ллеу согласился, и Блодуэдд приготовила ему ванну под камышовой кровлей и привязала возле нее козла. Ллеу вымылся и, выбираясь из ванны, встал одной ногой на ее край, а другую на какой-то миг поставил на спину козла. В этот момент Гронви, давно сидевший в засаде, метнул копье и поразил Ллеу, и тот, испустив ужасный вопль, превратился в орла, взмыл в небо и улетел прочь. Больше он никогда не возвращался, и Гронви Пибиру достались и Дворец Ллеу, и его жена.

Однако Гвидион не прекращал попыток отыскать своего пропавшего сына. Наконец однажды он оказался в доме в Северном Уэльсе, где увидел некоего мужа, страшно беспокоившегося о своей свинье. Дело в том, что каждое утро, как только он отпирал хлев, она стремглав убегала в лес и не возвращалась домой до позднего вечера. Гвидион предложил пойти за ней, и на следующее утро хозяин проводил его к хлеву и отпер дверь. Свинья тотчас распахнула ее и опрометью выбежала на двор. Гвидион поспешил за ней. Он преследовал ее до самого ручья между Сноудоном и морем, доныне носящим название Нант-и-Ллеу, и наконец увидел беглянку: она кормилась под раскидистым дубом. На вершине дуба сидел орел, и всякий раз, как только он потряхивал крыльями, с них падали куски гниющего мяса, которые свинья с жадностью поедала. Гвидион сразу заподозрил, что этот волшебный орел и есть Ллеу. И тогда он запел песню:

Дуб ветви раскинул меж двух берегов, Тьма на холме и на небе!

И разве же я не узнаю но ранам, Что это и есть мой Ллеу?!

Услышав эти слова, орел спустился на середину. А Гвидион тем временем продолжал:

Дуб корни в землю пустил глубоко, Но ложь не смочил ли его И не обсушили ли делить бурь?

На ветвях его — сам Ллеу Ллоу!

Орел спустился еще пониже, так что оказался на самой нижней ветке. А Гвидион пел дальше:

Дуб, что pacтет на склоне холма, Статен, могуч, величав!

И разве не знаю я, что мой Ллеу Слетит ко мне на колени?!

Тогда орел слетел с дуба и уселся прямо на колено Гвидиона. Гвидион тотчас прикоснулся к нему своей волшебной палочкой, и тот вновь стал прежним Ллеу, от которого после удара отравленного копья остались одна кожа да кости.

Гвидион, не теряя ни минуты, отвез сына к Мэту, что бы тот исцелил его, а затем велел Ллеу вернуться в его замок, Мур-и-Кастелл, где по-прежнему жила коварная Блодуэдд. Услышав, что муж ее жив и даже вернулся, она попыталась было улететь, но Гвидион разгадал ее намерения и превратил злую невестку в сову — птицу, которая ненавидит день.

Более ранняя версия этого, по всей видимости, очень и очень древнего, мифа о боге Солнца — резко экспрессивные и нарочито грубые детали которого свидетельствуют о его архаическом происхождении — переносит эпизод превращения Гвидионом Блодуэдд в сову на небеса, где ее следы превратились в звезды, рассеянные вокруг Млечного Пути. Как бы дополняя рассказ мифа, «Мабиноги Мэн фаб Мэтонви» повествует о том, что Ллеу не пожелал принять от Гронви никакого выкупа за содеянное им преступление, кроме того, что они должны были поменяться ролями, чтобы Гронви точно так же встал на краю бассейна. Тот был вынужден согласиться, и Ллеу убил его.

Кроме этих персонажей, у Бели и Дон было еще два сына, о которых мало что известно, так что о них вообще не стоило бы упоминать, если бы не первозданная поэтичность легенды о них, сохранившейся в Манускрипте Йоло и носящей название «История о Ритта Гавре». История эта, записанная книжниками уже в те времена, когда все древние божества давным-давно превратились в простых смертных, гласит, что братья были двумя королями Британии. И вот однажды звездной ночью они вышли прогуляться.

— Посмотри, — обратился Нинниау к Пейбоу, — какой ослепительно прекрасный луг перед нами.

— Где же он? — спросил Пейбоу.

— Да вон там, видишь? — махнул рукой Нинниау. — Вон та яркая полоса на небе, протянувшаяся насколько хватает глаз.

— Ну, тогда погляди вон туда, — отозвался Пейбоу. — Подумать только, сколько я насчитал своих коров, пасущихся на твоем лугу!

— Да где же они? — в свою очередь спросил Нинниау.

— Разве не видишь? Да это же все звезды, которые только может заметить твой взгляд! — отвечал Пейбоу. — И каждая из них — из огненного золота, а луна, словно пастух, присматривает за ними.

— Я не желаю, чтобы они паслись на моем лугу! — воскликнул Нинниау.

— А они будут, — возразил его брат.

— Нет, не будут! — опять воскликнул Нинниау.

— Нет, все равно будут, — стоял на своем Пейбоу.

— Нет и еще раз нет, — заявил Нинниау. Братья повздорили, слово за слово — поссорились, между ними вспыхнула вражда, разгорелась настоящая война, в которой погибли войска обеих сторон, а спорщиков, как зачинателей всякого зла, бог за их грехи превратил в бессмысленных быков. Последней из детей Дон была богиня по имени Пенардун, о которой мало что известно, за исключением того, что она была супругой морского бога Ллира. Этот эпизод весьма любопытен, поскольку он служит параллелью к гэльской легенде, повествующей о браках между богами Туатха Де Данаан и фоморами (см. главу 7 «Возвышение бога Солнца»). Бригит, дочь Дагды, была замужем за Бресом, сыном Элатхана, а Киан, сын Диан Кехта, был отцом Луга от Этлин, дочери Балора. Таким образом, в этих близкородственных мифологиях боги неба связаны с богами моря множеством самых разнообразных контактов.

Имя Ллира, как и имя его ирландского аналога, Лира, предположительно означает «море». Бог моря у бриттов — это тот же самый персонаж, что и его гэльский коллега. В самом деле, два весьма показательных аспекта, а именно то, что он постоянно именуется в валлийской литературе как Ллир Ледиат, то есть «Ллир Чужеземец», а его жену зовут Ивериадд (Ирландия), свидетельствуют о том, что этот образ мог быть заимствован бриттами у гэлов в более поздние времена, когда формирование основного корпуса мифов у обоих народов уже было завершено. В качестве бога бриттов он послужил отдаленным прототипом для шекспировского короля Лира. Город, бывший в древности центром его культа, до сих пор в его честь носит название Лейчестер, то есть Ллир-честер, а в более давние времена — Кэр Лир.

У Ллира, как мы знаем, было две жены: Пенардун и Ивериадд. От дочери Дон, то есть от Пенардун, у него родился сын, получивший имя Манавидан фаб Лир, что полностью идентично гэльскому Мананнан Мак Лир [1]. Правда о его характере и атрибутах нам известно значительно меньше, чем о нраве его ирландского коллеги, однако и он, как и нам известно, был правителем Аида, или Элизиума, которые в представлении древних кельтов неизменно ассоциировались с морем. Как и прочие обитатели Подземного мира, Ллир был властелином магии и колдовства, а заодно и всевозможных полезных знаний и ремесел, которым он охотно обучал своих друзей и учеников. Что же касалось врагов, то им он представал в совершенно ином качестве и обличье. Трехстишие из Манускрипта Йоло, сложенное Азуром, придворным бардом, говорит о том, что:

Заслуга главная Манавидана Мудрого — Конечно, в том, что из костей и слез Построил крепость он — Оэт и Аноэг.

[1] В старинном ирландском трактате под названием «Койр Анманн» («Выбор имен») сказано, что «Мананнан Мак Лир… бритты и люди Эрина почитали его как бога моря».

Считается, что так бард описывает построенную Манавиданом тюрьму, имевшую форму улья и выложенную из человеческих костей. Кости были скреплены известковым раствором и образовывали бесчисленное множество камер-клетушек, из которых был устроен целый лабиринт. В эту мрачную темницу он бросал тех, кого считал достойными отправки в Аид, и среди его пленников одно время был даже не кто иной, как сам Артур (см. главу 24 «Сокровища Британии»).

«Ирландия» родила Ллиру двоих детей: дочь по имени Бранвен и сына, названного Браном. То немногое, что нам известно о Бранвен Прекрасная Грудь, свидетельствует, что она была богиней любви, была, как и греческая Афродита, дитя моря. Бран, напротив, в еще большей степени, чем Манавидан, являл собою воплощение темного божества из мрачного Аида. Его обычно изображают существом колоссального роста, настолько громадным, что «Мабиноги Бранвен, дочери Ллира» повествует о том, что он не мог вместиться ни в каком дому и ни на одном корабле. Он страшно любил всевозможные битвы и сражения, словно волшебный серый ворон, от которого, по всей вероятности, и происходит его имя. В то же время он считался особенным патроном бардов, менестрелей и вообще всяких музыкантов, и мы встречаемся с ним в одной из поэм, приписываемых знаменитому Талесину. В ней бог предстает бардом, арфистом, музыкантом, искусно играющим на волынке и семи других инструментах. Его сын носил имя Карадавк Сильные Руки; у него, по свидетельству мифологии бриттов, был исторический прототип — некий Каратакус, bменуемый в фольклоре Карактакусом. Как Бран, так и его сестра, Бранвен, в особенности ассоциировались с полуостровом Свэнси (Лебединое Море). Местоположением легендарной крепости из костей Оэт и Аноэт предания по традиции считали Гоуэр. То, что Бран был дома и в этих местах, ясно видно из текста «Morte d’Arthur» [1], являющим собой своеобразное древлехранилище забытых и непонятых мифологических сюжетов. В нем Бран из Гоуэра предстает как король Брандегор.

[1] «Morte d’Arthur» (франц.) — «Смерть Артура» (прим. перев.) Такое отождествление заурядной земной страны с Подземным, или, лучше сказать, Потусторонним, миром представляется достаточно странной, но для наших предков-кельтов эта мысль, по-видимому, была вполне естественной. Все острова, а также и полуострова, которые, если смотреть на них с противоположного берега, считались обиталищем темных сил Аида (Гадеса). Попасть на эти острова, окруженные со всех сторон бурным и опасным морем, часто окутанные коварными туманами и мглой, а в другое время представавшие этакими призраками на горизонте, всегда было довольно нелегко, и они считались прибежищем некой древней, более низкой расы, и были окутаны ореолом тайны и святости — в полном соответствии с законами архаического мышления, склонного видеть в неведомом нечто ужасное и пугающее. Так, бритты из Корнниша, глядевшие со своего берега, в ясную погоду могли видеть Гоуэр и Ланди, казавшиеся им своего рода аванпостами Потустороннего мира, выступающими над поверхностью моря. В то же время для бриттов Уэльса обиталищем неких сверхчеловеческих сил казалась Ирландия. Прямо противоположной представлялась картина мира гэлам, считавшим, что Аид находится как раз на о. Британия, а остров Мэн казался им обоим этаким филиалом Аида, малым Потусторонним миром. Однако далеко не всегда обиталищем странных существ, «людей без тени», или потусторонних духов, объявлялось именно море и острова на нем. Таким же иномирным местом считалось Гластобери Тор, окруженное со всех сторон непроходимыми топями, объявленное излюбленным местом Гвинн ап Нудд. Бритты севера считали, что Потусторонний мир находится за Адриановым валом [1], а в необъятных лесах Каледонии обитают не люди, а призраки. Даже римская провинция Демеция, название которой происходит от валлийского слова Дифед и приблизительно соответствующая землям нынешнего графства Пемброкшир, довольно долго, по крайней мере — в глазах местных аборигенов, отождествлялась с мифическим подземным миром.

[1] Адрианов вал (англ. Hadrian или Roman Wall) — стена, возведенная в 122-127 гг. н.э. на о. Британии, на территории нынешней Шотландии, при римском императоре Адриане (117-138 гг. н.э.) для защиты римских владений от набегов непокорных горцев. В древности пересекала весь север о. Британия, выполняя роль оборонительного рубежа и границы римских владений (прим. перев.) Итак, согласно древним верованиям, Дифедом правило местное племя богов, наиболее заметными фигурами из которых были Пвилл Голова Аннвна (валлийское название Аида), а также его супруга Рианнон и сын Придери. Эти персонажи считались враждебными по отношению к детям богини Дон, но в то же время они имели дружеские связи с потомством бога Ллира. По свидетельству «Мабиноги Манавидана фаб Лира», после смерти или таинственного исчезновения Пвилла его вдова, Рианнон, стала женой Манавидана. В одной из небольших поэм Талесина сказано, что Манавидан и Придери совместно были правителями Аида и одновременно стражами волшебного котла вдохновения, который пытались похитить или выкрасть боги света и который получил впоследствии широкую известность под названием «Святого Грааля». Среди прочих их сокровищ были так называемые «Три птички Рианнон», которые, как говорится в старинных манускриптах, были способны своим пением вернуть умерших к жизни, а живых, наоборот, погрузить в смертный сон. К счастью для людей и богов, птички эти пели очень и очень редко. «На свете есть три вещи — гласит одно староваллийское трехстишие, — которые нечасто можно услышать: это — пение птичек Рианнон, глас мудрости из уст саксонца и приглашение на пир к нищему».

Однако этот перечень богов древних бриттов был бы неполным без упоминания имени Артура, хотя большинство читателей будут весьма и весьма удивлены, увидев его в этой компании. Гений поэта Теннисона, черпавшего материалы и сюжеты для своих творений по большей части из норманно-франкских сказаний и новелл, наложил неизгладимый отпечаток на стереотипы популярных представлений об Артуре как короле раннего королевства бриттов, сражавшегося за родину и христианскую веру с захватчиками. Что ж, вполне возможно, что в старину действительно существовал некий исторический персонаж — могущественный вождь, носивший типично кельтское имя. Он упоминается в древнеирландских легендах: так, Артуром звали одного из сыновей Немхеда, сражавшегося с пресловутыми фоморами, а на континенте был известен Артайус (или Артай), галльское божество, которого римляне отождествляли со своим Меркурием и который почитался покровителем земледелия и вообще сельского хозяйства. Первоначально Артур имел точно такой же сакральный статус, как и Кухулин и Финн. Подвиги его носят мифический характер, будучи деяниями явно сверхчеловеческого порядка. Его окружение предстает состоящим исключительно из богов. Некоторые из них, насколько нам известно, пользовались особым почитанием в Галлии. Другие были сынами Дон, Лира и Пвилла, то есть происходили из династий более древних богов, главой которых Артур стал уже после того, как их культы угасли и забылись. Утратив свой божественный статус и ореол, и претерпев странные трансформации, эти сакральные персонажи замелькали на страницах романов, превратившись в рыцарей Круглого стола. Эти божества были родными богами бриттов. Впрочем многие из них упоминаются в архаических надписях, сооруженных на нашем острове (т.е. о. Британия. — Прим. перев.), однако почти все они носят экзотический и, так сказать, иноземный характер. Дело в том, что императорский Рим собирал в свои легионы людей самых разных рас и национальностей и у всех их имелись свои собственные боги. По всей Британии и в особенности на землях вокруг Адрианова вала мы находим упоминания о божествах многих и многих племен — от Германии до Африки, от Галлии до Персии, культы которых спорадически возникали в разных местах. Большинство из этих иноземных богов были римскими, однако в наши дни обнаружены развалины храма Эборакуме (нынешний Йорк), посвященного Серапиcy [1]; там же отправлялся и культ Митры, древнеперсидского бога Солнца; а в Корбридже, что в Нортумберленде (древний Корспициум), были найдены алтари, посвященные тирским божествам — Геркулесу и Астарте. Культ бога войны отправлялся под разными именами: Кокидий в колонии даков в Каберленде, а также Тоутат, Камул, Корициак, Белатукатор, Алатор, Лоуцетий, Кондат и Ризигамос: так именовали его римские граждане — выходцы из дальних окраин имперской ойкумены. В Бате существовал культ богини войны, известной под именем Неметона. Сернистые источники в этом городе находились под покровительством божества по имени Сулис, отождествлявшегося римлянами с Минервой; ее помощником считался бог врачевания, упоминаемый на посвятительной плите как «Сол Аполлон Аницет». Однако лишь немногим из этих «странных богов» удалось привлечь к себе внимание туземных жителей — бриттов. Дело в том, что их истинные поклонники прозелитизмом не занимались, а реальное их влияние, по-видимому, было вполне сопоставимо с влиянием какой-нибудь церковки евангелистических христиан в большом турецком городе. Единственное исключение из этого правила — случаи, когда такие иноземные боги были выходцами из Галлии; кроме того, иногда культы отдельных римских богов в самом Риме были не столь заметны, как эти же культы в «импортном варианте» у кельтов. Так, небесный бог-воитель Камул выступает в гэльских героических мифах под именем Кумалла, отца Финна, а в мифологии бриттов — в качестве Кела, герцога Кэр Келвина (в древности известного под названием Камулодунум, а в наши дни — Колчестер), который сумел захватить корону Британии и все свое короткое правление провел в постоянных войнах и сражениях. Есть мнение, что «старый король Коул» из старинных баллад, предстающий в них этаким «стариком-весельчаком», являет собой наиболее поздний вариант бытования этого кельтского бога.

[1] Серапис — древнеегипетское божество, обычно изображаемое виде быка (прим. перев.) Имя бога Солнца Мапоноса (Мапона) обнаружено на алтарных плитах на территории Галлии и Британии; в валлийской литературе он упоминается под именем Мабона, последователя Артура, тогда как другой галльский бог Солнца, Белен, которому некогда был посвящен величественный храм в Байокассосе (современный Байоз), хотя и не упоминается в наиболее ранних памятниках мифологии бриттов, однако, насколько мы можем судить по упоминаниям в других источниках, был связан с Браном, поскольку в исторических хрониках Гальфрида Монмутского «король Беленус» выступает в роли брата «короля Бренния», а в той же «Morte d’Arthur» «Балэн» считается братом «Балана». Греческий автор II века н. э. сообщает о культе бoга красноречия, существовавшем в Галлии. Имя этого бoга было Огмиос; его атрибуты заставляют вспомнить Геракла, а описание весьма точно соответствует сакральным атрибутам и функции гэльского бога Огмы, считавшегося покровителем литературы и вообще всякой письменности и вместе с тем — профессиональным атлетом-богатырем клана Туатха Де Данаан. Неметона, богиня-воительница, культовый центр которой находился в древности в Бате, по всей вероятности, может быть отождествлена с Нимэйн, одной из жен Нуады Валькирии. Дело в том, что одна из древних надписей (вероятно, испорченных) читается как атубодва, что представляет собой искаженное Катубодва, а это смело можно считать галльским аналогом Бадб Ката, то есть «фурия войны». Лул, или Ллеу, пользовался на континенте широкой известностью под именем Лугус. Три крупных города — Лаон, Лейден и Лион — в древности носили в его честь одинаковое название Лугудунум (что означает «город Луга»), а в последнем и наиболее крупном из них в римскую эпоху регулярно устраивались празднества и день бога Солнца (1 августа), соответствовавшие празднику Лугнасад (празднества в честь Луга), устраивавшемуся и древней Ирландии. Бригит, гэльская Минерва, перебралась на о. Британия под именем Бригантии, богини-покровительницы бригантов, одного из северных племен, а в Восточной Франции ее почитали как Бригиндо, которой Иккавос, сын Оппианоса, принес особые посвятительные дары. Впрочем, о них будет сказано ниже.

Можно привести немало других, не столь впечатляющих, примеров сходства между мифическими именами древних божеств у островных и континентальных кельтов. Однако и приведенных здесь данных вполне достаточно, чтобы доказать, что галлы, гэлы и бритты обладали общим наследием прототипов имен мифологических персонажей, из которого впоследствии развились три достаточно самодеятельные, но в то же время весьма и весьма близкие культовые системы.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.celtica.ru

Боги гэлов

Из двух кельтских народов, обитавших на наших островах, гораздо лучше и полнее сумели сохранить свою мифологию гэлы. Иногда мы располагаем настолько подробными рассказами о гэльских божествах, что их вполне можно сопоставить с мифами греческих поэтов об эллинских богах, с преданиями об индийских дэвах из «Ригведы» или с норвежским Эзиром, о котором упоминают Старшая и Младшая Эдды. Таким образом, древнеирландские манускрипты донесли до нас обширные сведения, позволяющие с достаточной ясностью представить себе образы этих богов. Они, как и следовало ожидать, весьма и весьма схожи с божественными иерархиями других арийских народов.

Мы знаем, что эти боги разделены на два противоположных лагеря. Такое разделение характерно для всех арийских религий. Подобно тому, как олимпийские боги сражались с титанами, Эзир — с йотунами, а дэвы — с асурами, в гэльском царстве духов также существуют два враждующих друг с другом небесных воинства. На одной стороне сражаются боги дня, света, жизни, плодородия, мудрости и добра, на другой — демоны ночи, мрака, смерти, бесплодия и зла. К первым относились великие духи, символизирующие созидательные и позитивные аспекты природы и деятельности человека; в число их противников входили враждебные силы, кроющиеся за такими негативными явлениями, как ураганы и морозы, засуха и болезни. Боги первой группы принадлежали к семье богов, собравшихся вокруг богини по имени Дану, которой они были обязаны своим общим названием «Туатха Де Данаан», «племя» или»народ богини Дану». Божества второй группировались вокруг богини по имени Домну. Их царь, Индех, считался ее сыном, и поэтому все они именовались «богами Домну». Слово «Домну», по всей видимости, означает «пропасть» или «морская бездна»; такое же значение имеет и хорошо известное слово «фомори», происходящее от двух гэльских слов, означающих «подводный мир». Необъятный водный простор всегда воспринимался кельтами как своего рода символ первобытной древности. В их сознании он ассоциировался с пустотой, мраком и чудовищными монстрами — то есть понятиями, составляющими полную антитезу земле, небу и солнцу.

Таким образом, фоморы считались существами более древними, чем боги, от рук которых им предстояло в конце концов погибнуть. Потомки «Хаоса» и «Старухи-ночи», они по большей части были громадными и уродливыми созданиями. У некоторых из них было всего по одной руке и ноге; на плечах у других красовались головы коз, лошадей или быков. Самым известным и, пожалуй, наиболее ужасным среди них был Балор, отцом которого, по преданию, считался некий Буарайнех, то есть «быкоголовый», в чьем облике причудливо сочетались черты двух классических персонажей — Циклопа и Медузы. И хотя у Балора было два глаза, один из них всегда был закрыт, ибо он был настолько ядовитым, что убивал всякого, на кого падал его взгляд. Это губительное свойство его глаза было не врожденным, а возникло вследствие одного происшествия. Движимый любопытством, Балор как-то раз заглянул в окно дома, где верные волхвы его отца готовили какое-то колдовское снадобье, и ядовитый дым от этого варева попал ему прямо в глаз, вследствие чего тот настолько пропитался ядом, что его взгляд стал поистине смертоносным для окружающих. От взгляда этого глаза не было спасения ни богам, ни гигантам, и поэтому боги сохранили Балору жизнь лишь при условии, что его смертоносный глаз всегда будет закрыт. Однако в дни решающих битв Балор становился напротив врагов, поднимал веко на своем страшном глазе и беспощадно истреблял все, на что устремлялся его взор. В Ирландии до сир пор жива память о Балоре и его ужасном глазе; выражение «глаз Балора», бытующее в ирландском фольклоре, соответствует фразе «дьявольский глаз», распространенной в других культурах. В древних преданиях и сегодня рассказывается о Балар Бейманн, или «Балоре Могучий Удар». Замок Балора — причудливой формы утес на острове Тори. Этот остров у побережья Донегала в древности служил форпостом фоморов на земле, тогда как их главные владения находились в леденящих пучинах моря.

Однако среди легенд, утверждающих, что фоморы имели ужасный вид, встречаются и некоторые исключения. В частности, в Харлейском манускрипте (XV в.), хранящемся в Британской библиотеке, один из их вождей, Элатхан, описан как весьма величественное создание — этакий мильтоновский князь тьмы. «Это муж прекрасного сложения, — говорится в манускрипте, — с золотистыми кудрями до плеч. На нем красуется плащ на золотом шнурке, надетый поверх куртки, расшитой золотыми нитями. На шее у него сверкают пять золотых ожерелий, а на груди сияет самоцветными камнями золотая брошь. В руках у него два серебряных копья с бронзовыми заклепками, а меч его украшен золотой насечкой и имеет золотую рукоять». Его имя — Брес, что означает «прекрасный», и, насколько нам известно, в Ирландии все красивое, будь то равнина, крепость, укрепление, эль, факел, женщина или мужчина, принято сравнивать с ним и говорить: красив, как Брес.

Балор, Брес и Элатхан — три главных фоморских персонажа, лучше всего знакомые нам, несмотря на окутывающую их дымку седой древности; однако они не являются ни единственными, ни самыми ранними из фоморов. О других нам не известно практически ничего, кроме нескольких имен этих предков гэльских гигантов. То же можно сказать и о гэльских богах. Те из них, чьи имена мы знаем, тоже, разумеется, не были сиротами, но имена их отцов — не более чем бледные тени, едва способные спасти из пропасти забвения персонажей, которые их носят. Наиболее архаическое божество из всех известных нам — это сама Дану, богиня, давшая имя целому клану небожителей, — Туатха Де Данаан. Другие варианты ее имени — Ану или Ана[1]; они увековечены в названии двух широко известных горных вершин в окрестностях Килларни, которые, впрочем, в наши дни именуются просто «Сосцы», а в древности их название звучало как «Сосцы Аны». Ану (Дану) почиталась как матерь всего живого; «она привыкла заботиться обо всех богах», — пишет анонимный автор комментариев (IX в.) к Словарю ирландских богов, создание которого приписывают Кормаку, королю-епископу Хасела. Муж богини нигде не назван по имени, однако по аналогии с мифологией бриттов можно предположить, что им был Байл, фигурирующий в гэльских преданиях в качестве бога Аида, то есть подземного царства, нечто вроде кельтского Плутона, от которого появились на свет первые люди. Сама Дану, по всей видимости, представляет олицетворение земли и ее плодородных сил, и в этом качестве ее можно сравнить с греческой богиней Деметрой. Все остальные боги, по крайней мере по титулу, считались ее детьми. Величайшим из них почитался Нуада по прозвищу Аргетламх, что означает «Муж с серебряной рукой». Он выполнял роль гэльского Зевса, или Юпитера, а также бога войны, поскольку у всех примитивных народов, для которых победа в войне почиталась главным проявлением милости небес, бог войны неизменно занимал главенствующее положение в их пантеоне. Аналогичным образом галльский бог Камул, имя которого означает «небеса», всегда отождествлялся римлянами с Марсом. Можно вспомнить и другие примеры. Этот бог обладал непобедимым мечом, одним из четырех главных сокровищ клана Туатха Де Данаан, двойным повелителем которого он считался. Нет никаких сомнений, что Аргетламх был одним из главных богов; как у гэлов, так и у бриттов, поскольку его имя постоянно встречается в топонимах на всей территории Британских островов, которые, по-видимому, были завоеваны кельтами при его активной поддержке.

[1] «В Мунстере особенно почиталась богиня богатства и процветания по имени Ана; от этого имени происходит название Два Сосца Аны в Луахайр Дегад». Из книги «Койр Анманн» («Выбор имен»), старинного трактата XVI в.

Мы можем представить его этаким кровожадным Марсом, упоенным битвой и жестокостью; его культ, как и культы его галльских «коллег», Тевтата и Хесуса, о которых повествует в своей поэме «Фарсалия» римский поэт Лукан, сопровождались человеческими жертвоприношениями, которыми грозный бог щедро делился со своими спутницами. Те, насколько мы можем судить, нисколько не уступали в кровожадности ему самому или галльскому Таранису, чей культ был «ничуть не милосерднее, чем культ скифской Дианы» и который замыкает лукановскую триаду, являя собой вполне подходящего компаньона «не знающему жалости Тевтату» и «ужасному Хесусу». К числу столь же воинственных богинь относились пять божеств: Фи, «злобная», Нимэйн, «ядовитая», Бадб, «неистовая», Маха, персонификация битвы. Самой главной из них почиталась Морриган, или Морригу, то есть «великая королева». Эта верховная гэльская богиня войны, напоминающая свирепую Геру, по всей вероятности, символизировала луну, которая, согласно представлениям древних народов, возникла раньше солнца. Культ луны сопровождался магическими обрядами и кровожадными ритуалами. Ее изображали облаченной в воинские доспехи и держащей в руке два копья. Ее боевой клич, подобно кличу Ареса и Посейдона в «Илиаде», был громким и грозным, словно крик десяти тысяч воинов. Великая королева всегда — на войне, среди богов или простых смертных, появлялась либо в своем подлинном облике, либо в своих излюбленных личинах — в образе черной вороны или серого ворона. В одной из старинных поэм рассказывается, как она возбуждает боевой дух воина:

Над головой его вопила, Подскакивала и металась ведьма, Паря над копьями и над щитами;

О, то была седая Морригу[1].

[1] Эта поэма посвящена битве при Маг Рат.

Помимо нее, среди воинов появлялись и прочие воительницы, Фи, Нимэйн, Бадб и Маха, и, охваченные исступлением битвы, вдохновляли их на новые подвиги. Иногда все эти фурии скрывались под общим именем Бадб. Рассказ о битве при Клонтарфе, в которой Брайан Бору выступил в 1014 году против норвежцев, приводит жестокую картину событий, происходящих, по верованиям гэлов, в мире духов, когда шум битвы начинал утихать и кровь воинов лилась рекой. «И тут появилась дикая, неистовая, кровожадная, злобная, мстительная, неумолимая, мрачная, воинственная, жестокая Бадб, с дикими воплями носившаяся у них над головами. За ней явились сатиры, и духи, и эльфы, и призраки долин, и всяческие колдуны и оборотни, и отвратительные демоны земли и воздуха, и дьявольские привидения; все они взывали к воинам, призывая их собрать все свое мужество и сразиться с ними. Когда же битва окончилась, они принялись бродить среди павших воинов; отрубая головы убитых, они называли их «урожаем Махи». Эти мрачные создания воинственной фантазии обладали удивительной живучестью. В то время как Нуаду, верховный бог войны, довольно рано исчез из гэльского пантеона, пав от рук фоморов в грандиозной битве между богами и фоморами, Бадб и Морриган, вместе с прочими кельтскими божествами, благополучно дожили до конца Средних веков. Точнее говоря, они уцелели и до наших дней в мире суеверий и сверхъестественных созданий, знакомых всем кельтоязычным народам, где действует их аватара[1] — серый ворон.

[1] Аватара (миф. инд.) — реальное воплощение божества в материальном мире.

Величайшим после Нуаду богом был Дагда, имя которого, по мнению некоторых исследователей, означает «Добрый бог», или «Пламя бога». В старинном ирландском трактате «Выбор имен» рассказывается о том, что Дагда был богом земли; у него был котел под названием «Неиссякающий», в котором каждый находил себе пищу в соответствии со своими заслугами, и поэтому никто никогда не оставался им недоволен. Была у Дагды и живая арфа, Уаитни. Когда бог играл на ней, времена года шли установленным чередом: весна следовала за зимой, лето сменяло весну и уступало место осени, которая, в свою очередь, сменялась зимой. Дагда, считавшийся большим любителем и неутомимым поедателем овсяной каши, служил отражением примитивного сознания архаичных народов, питавшихся в основном зерном. В древнем предании о второй битве при Маг Туиред, сохранившемся в составе Харлейского манускрипта, дано описание одеяния бога. На нем была коричневая рубаха с широким вырезом на вороте, едва прикрывавшая его бедра, а поверх нее — широкая накидка, ниспадавшая с плеч. На ногах у него были башмаки из конской шкуры волосом наружу. Он повсюду таскал или, лучше сказать, возил за собой на колесе восьмизубую боевую палицу, настолько большую и тяжелую, что поднять ее могли только восемь сильных мужчин, а само колесо, когда бог взваливал на него палицу, оставляло глубокую борозду, напоминавшую границы между владениями.

Седоголовый старик, неутомимый поедатель овсяной каши, он именно ей был обязан своей славой непобедимого воина. В битве между богами и фоморами Дагда совершил славные подвиги; так, однажды он захватил в плен однорукое, стоногое и четырехголовое чудовище по имени Мата, приволок его к «камню Бенна», что неподалеку от Бойн, и там убил его.

Матерью сына Дагды, Оэнгуса, была Боанн (Бойн). Бойн ассоциируется с легендой о реке Бойн, которой, по свидетельству Лейстерской книги, она не только дала имя, но и создала ее. Прежде на ее месте был ручей, так называемый ручей Троицы, скрывавшийся в тени девяти волшебных кустов орешника. На этих кустах росли орехи темно-малинового цвета, обладавшие волшебным свойством: тому, кто сумеет сорвать их и тотчас съесть, открывались таинственные познания о сущности мироздания. Эта легенда, по всей видимости, представляет собой гэльский вариант древнееврейского мифа о древе познания добра и зла. Привилегией знать эти тайны пользовался лишь один вид существ — божественные лососи, обитавшие в ручье и тотчас проглатывавшие орехи, как только те падали с ветвей орешника в воду, и поэтому знали все и обо всем. Отсюда пошло выражение «вещие лососи». Всем прочим, в том числе и верховным богам, было строжайше запрещено приближаться к этому месту. И лишь Бойн, движимая непреодолимым любопытством, присущим всем женщинам, осмелилась нарушить этот запрет богов. Но едва она приблизилась к ручью, его воды поднялись, двинулись на дерзкую и всей своей мощью обрушились на нее. Бойн удалось спастись, но воды больше не вернулись в прежнее русло. Они стали рекой Бойн, а что касается знаменитых обитателей ручья, вещих лососей, то они с тех пор вечно кружат и кружат в речной глубине, напрасно пытаясь найти на дне волшебные орехи. Одного из этих волшебных лососей однажды поймал и съел знаменитый Финн Мак Кумхэйл, чем и объясняется обретенный им дар всеведения (см. главу 15, «Финн и фианы»). Такие объяснения причин возникновения рек — излюбленный прием ирландских легенд, отражающий присущее кельтам почтительное отношение к поэзии и знанию, в сочетании с предостережением, что к такому месту нельзя приближаться без страха. В преданиях, в частности, в тексте Лейнстерской книги, рассказывается о ручье Шеннон, который, как и Бойн, рассвирепев, вышел из берегов и бросился вдогонку за дерзкой нимфой по имени Сионан, дочерью Лодана, сына бога моря Лира. Сионан направилась к другому ручью, который носил название «ручей Коннлы» и протекал глубоко в морской пучине, то есть, другими словами, в стране Молодости. «Это тот самый ручей, — гласит предание, — у которого растет орешник, дающий мудрость и вдохновение, а также орешник поэтического искусства; на этих кустах в один и тот же час появляются листья, цветы и орехи, дождем падающие в воду, отчего в ручье поднимается волна цвета королевского пурпура». В рассказе, описывающем приближение Сионан к ручью, ничего не говорится о тех обрядах или ритуалах, которые она по незнанию не совершила, но сердитые волны набросились на нее, накрыли с головой и выбросили на берег Шеннона, где она и умерла, оставив реке свое имя. Этот миф об орешнике вдохновения и познания, а также образы бурных волн проходят через все ирландские легенды. Это с проникновенной чуткостью выразил ирландский поэт А.Е. Расселл в следующих строках:

В лесу дремучем, на холме там хижина стоит;

Небесным звездам и ветрам сей дом всегда открыт;

Сюда и заяц забежит, и ветерок впорхнет, Покинув свой небесный трон, с заоблачных высот.

Когда же солнце озарит багрянцем небосвод, Я знаю: то святой орех земле дарует плод Из звездных россыпей, упав у Коннлы над ручьем;

Бессмертная вода его хранит в краю глухом.

Когда же дремлет ночь в росе и мир смиренно глух, Мысль, повергающая в дрожь мой беспокойный дух — Пурпурный плод с благих небес, колеблющих эфир, И с древа жизни, чьи плоды объемлют целый мир.

У Дагды было семеро детей, из которых наибольшей известностью пользуются Бригита, Оэнгус, Мидхир, Огма и Бодб Дирг (Бодб Рыжий). Из числа его детей более всех прославилась Бригита: ее знают даже те, кто и понятия не имеет о кельтской мифологии. Первоначально она считалась богиней огня и очага, а также покровительницей поэзии, которую древние гэлы считали нематериальной, сверхъестественной формой огня. Однако раннехристианские миссионеры сумели навязать языческой богине роль христианской святой, и она, будучи канонизирована, получила широкую популярность под именем св. Бриджит или Брайд (см. главу 16 «Упадок и падение богов»).

Оэнгуса называли также Мак Ок, что означает «сын молодости» или, возможно, «молодой бог». Он, пожалуй, наиболее очаровательное создание кельтской мифологии, своего рода гэльский Эрот, вечно юный образ любви и красоты. Как у его отца, у Оэнгуса была арфа, но только не из дуба, как у самого Дагды, а из золота, издававшая настолько нежные и сладостные звуки, что услышавший ее не мог удержаться, чтобы не последовать за молодым богом. Его поцелуи стали птичками, незримо порхающими между парнями и девушками Эрина, щебеча им на ухо сладкие слова любви. Оэнгус тесно связан с берегами р. Бойн, где некогда высился его сказочный дворец и где до сих пор рассказывают множество легенд о его подвигах и приключениях.

Мидхир, также герой целого ряда легенд, по всей вероятности, был богом подземного царства, кем-то вроде гэльского Плутона. В этой ипостаси он был связан с островом Фалга (это название, относящееся к острову Мэн, сохранилось до наших дней), на котором у него были три волшебные коровы и столь же волшебный котел. Кроме того, он был обладателем «Трех журавлей отказа и уверток», которых мы вправе считать олицетворением «ловких уловок».

Эти журавли всегда стояли на страже у дверей его дома, и, когда к ним приближался человек, ищущий прибежища, первый журавль кричал: «Не подходи!

Не подходи!», второй добавлял: «Уходи прочь! Уходи прочь!», а третий подхватывал: «Проходи мимо! Проходи мимо!». Однако верных птиц похитил у Мидхира Этхирн, алчный и завистливый поэт, коему они, несомненно, подобали куда больше, чем их первому хозяину, который никогда не был богом-плутом или обманщиком. Напротив, Мидхир всегда предстает в образе жертвы плутов, безжалостно обманывающих его. Бог Оэнгус отнял у него жену, Этэйн (см. главу 11 «Боги в изгнании»), а его коровы, котел и прелестная дочь Блатнад стали добычей дерзких героев и полубогов из свиты короля Конхобара в золотой век Ольстера.

Огма, называемый также Кермэйт, что значит «медоустый», был богом литературы и ораторского искусства. Он женился на другой Этэйн, дочери Диан Кехт, бога врачевания, и имел от нее семерых детей, сыгравших более или менее заметные роли в мифологии гэльских кельтов. Одного из них звали Туиреанн; трое его сыновей убили отца бога солнца, и им было приказано уплатить самый огромный за всю историю выкуп, по сравнению с которым все сокровища мира — ничто (см. главу 8 «Гэльские аргонавты»)- Другой сын, Кэйрбр, стал профессиональным бардом Туатха Де Данаан, а трое других некоторое время правили кланом богов. Будучи покровителем литературы, Огма, естественно, считался и создателем знаменитого кельтского алфавита огам.

Огам — древнейшая форма письменности, возникшая в Ирландии и распространившаяся по всей территории Великобритании. Надписи, сделанные огамским алфавитом, обнаружены в Шотландии, на острове Мэн, в Южном Уэльсе, Девоншире и в Силчестере, Гемпшире, древнеримском городе Каллева Аттребатум. Это письмо предназначалось для надписей на вертикальных каменных столбах и стенах. Знаки, обозначающие буквы, представляли собой точки или наклонные зарубки. Основные буквы алфавита огам таковы:

Позднее, в рукописных текстах, эти знаки поменялись местами и стали располагаться на горизонтальной линии, над и под ней, а гласные стали обозначаться короткими черточками вместо зарубок, например:

Выразительный образец надписи на алфавите огам — текст на колонне с небольшого мыса возле Данмор Хед в западном Керри. Эта надпись, читаемая по горизонтали, гласит:

то есть «Эрк, сын сынов, или Эрка (потомок) Модовинии».

Истоки этого алфавита остаются неясными. Некоторые исследователи относят его к глубокой древности, а другие считают, что он возник уже после появления христианства в Ирландии. Однако в любом случае не вызывает сомнений, что он возник на основе латинского алфавита, и, следовательно, его создатели были знакомы с последним.

Помимо своей функции покровителя литературы, Огма был еще и богатырем или, по крайней мере, сильнейшим среди профессиональных силачей клана Туатха Де Данаан. Он носил титул «Грианайнех», что означает «солнцеликий»; этим титулом он был обязан своей сверкающей внешности.

Последний из наиболее известных отпрысков Дагды — Бодб Дирг, Бодб Рыжий, играющий куда большую роль в поздних легендах, чем в более ранних. Именно он унаследовал от отца титул короля богов. Бодб Рыжий тесно связан с югом Ирландии, особенно с горами Гэлти и Луг Дирг, где у него был знаменитый сидх — подземный дворец.

Посейдоном клана богов Туатха Де Данаан был бог по имени Ллир, или Лер, но нам известно о нем очень немногое, особенно по сравнению с его знаменитым сыном, Мананнаном, величайшим и самым прославленным из его многогочисленного потомства. Мананнан Мак Лир (то есть Мананнан, сын Лира. — Прим. перев.) был прежде всего патроном мореплавателей, которые почитали его как «бога нагорий», покровителя торговцев, считавших его старейшиной своей гильдии. Его излюбленными местами были остров Мэн, которому он дал свое имя, а также остров Арран в Фирт оф Клайд, где у него был роскошный дворец под названием «Яблоневый Эмэйн». У Мананнана было немало знаменитых видов оружия, в частности, два копья, прозванных Желтое древко и Красный дротик, меч по прозвищу Мститель, который не переставал сокрушать врагов, а также два других меча, именовавшиеся Большой демон и Малый демон. Была у него и большая лодка по прозвищу Метла волн, которая двигалась сама собой, доставляя своего хозяина куда он только пожелает, и огромный конь по кличке Роскошная Грива, обгонявший весенние ветры и молнией мчавшийся как по суше, так и по волнам. Никакое, даже самое грозное оружие не могло пробить его волшебную кольчугу и заколдованный панцирь, а на его шлеме ослепительно сверкали два магических самоцвета, ярких, как солнце. Он даровал богам мантии, делавшие их невидимыми, как только те пожелают, и кормил их своими собственными поросятами, которые возрождались быстрее, чем гости успевали съесть их. Именно из них он, без сомнения, повелел приготовить угощения на своем знаменитом Вечном Пиру, так что гости, отведавшие их, никогда не старились. Таким путем слуги богини Дану навеки сохраняли молодость, а эль бога-кузнеца Гоибниу делал их неуязвимыми для врагов. Считалось, что и сам Мананнан, и все остальные боги тоже должны были получить особое благословение, чтобы приобщиться к источнику вечной Жизни. Вплоть до самых последних дней бытования ирландского героического эпоса это сияющее божество не сходило с его страниц; не забылось оно и сегодня. Гоибниу, этот гэльский Гефест, посредством своего волшебного эля делавший неуязвимым племя богини Дану, сам ковал для него доспехи и оружие. Не кто иной, как он, с помощью бога-плотника Лухтэйна и бога-медника Крейдхна, изготовил доспехи для богов клана Туатха Де Данаан пред решающей битвой с фоморами. Столь же активно помогал ему и Диан Кехт, бог врачевания, имя которого, судя по объяснениям в «Выборе имен» и в «Словаре» Гормака, означало «бог здоровья». Именно он некогда спас Ирландию и имеет косвенное отношение к происхождению названия реки Бэрроу. Морриган, свирепая супруга этого небесного бога, родила сына столь ужасной наружности, что собственный врачеватель богов, предвидя грядущие беды, посоветовал предать его смерти. Так и было сделано; и когда Диан Кехт вскрыл сердце бога-младенца, он обнаружил в нем трех змей, способных, если бы врачеватель своевременно не вмешался, вырасти, достичь гигантских размеров и проглотить всю Ирландию. Диан Кехт, не теряя ни мгновения, умертвил змей и предал их огню, ибо он опасался, что даже мертвые тела их могут причинить зло. Более того, он собрал их пепел и высыпал его в ближайшую реку, ибо его не оставлял страх, что и пепел их представляет опасность; так оно и оказалось, и, как только он высыпал пепел в воду, она буквально закипела, так что в ней тотчас погибло все живое. С тех пор река и зовется Бэрроу («кипящая»).

У Диан Кехта было несколько детей, двое из которых унаследовали дело отца. Их звали Мидах и его сестра Эйрмид. Кроме них, у него была и другая дочь, Этэйн, которая вышла замуж за Огму, и трое сыновей, которых звали Киан, Кете и Ку. Киан был отцом Этхлина, дочери Балор-фоморки, сын которой стал символом вечной славы гэльского пантеона, его Аполлоном, богом солнца. Конечно же, это был Луг, прозванный Ламхфада, что означает «Длинные Руки» или «Стреляющий далеко». Однако изображается он не с луком, как Аполлон у греков, а с пращой, с помощью которой Луг совершал свои подвиги.

Его почитатели, увидев в небе радугу, вспоминали об этом страшном оружии; даже Млечный Путь кельты называли «Цепь Луга». Было у Луга и волшебное копье, которое, в отличие от пращи, богу не было нужды постоянно держать в руках, ибо копье это было… живым и отличалось ненасытной жаждой крови, так что успокоить его можно было, только погрузив его наконечник в усыпляющий отвар из толченых листьев мака. Почуяв приближение битвы, копье просыпалось, начинало рваться и метаться на ременной привязи и, разорвав ее, устремлялось прямо на ряды врагов. Еще одним атрибутом бога был волшебный пес, о котором в старинной поэме (ее авторство приписывается одному из героев-фианов по имени Каоилти), сохранившейся в составе Лисморской книги, рассказывается следующее:

Тот достославный пес Непобедимым был на поле брани;

Он был дороже всех сокровищ, Носясь по полю огненным клубком.

Тот пес был знаменит особым даром (А дар тот был превыше всех других):

Лишь стоило ему в ручье омыться, Как воды в нем текли вином и медом.

Этого волшебного пса, а также волшебное копье и несъедаемых поросят Мананнана добыли для Луга сыны Туиреанна, отдав ему их в качестве уплаты части того громадного штрафа за кровопролитие, который он наложил на них за убийство ими своего собственного отца, Киана (см. главу 8 «Гэльские аргонавты»). В одном из преданий рассказывается, что бог Луг имел почетное прозвище Йолданах, что означает «Повелитель всех искусств» (см. главу 7, «Возвышение бога Солнца»).

Разумеется, мы упомянули лишь о некоторых наиболее значительных божествах гэльского пантеона, о древних богах и богинях, соответствующих таким фигурам эллинистического Олимпа, как Деметра, Зевс, Гера, Кронос, Афина, Эрот, Аид, Гермес, Гефест, Эскулап и Аполлон. у всех этих кельтских богов были многочисленные потомки, некоторые из них играют важную роль в героических циклах «Красной Ветви Ольстера» и преданиях о фианах. Кроме них, существовало необозримое множество второстепенных божеств, стоявших примерно в таком же отношении к верховным богам, как старейшины или воины племени — к своим вождям. Большинство из них, по всей вероятности, представляло собой местных божков различных кланов; это были те самые боги, которыми клялись герои этих кланов. Вполне возможно, что многие из них некогда были божествами туземных жителей; таковы иберийские боги Нет, Ри или Рои, Корб и Бетх; однако они не сыграли сколько-нибудь заметной роли в легендах о богах гэльского пантеона.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.celtica.ru

Явление Артура в мифологии

«Явление» Артура, его внезапное вторжение в ход мифологической истории, представляет собой одну из много численных загадок кельтской мифологии. Он никак не упоминается ни в одной из «Четырех Ветвей Мабиноги», повествующей о клане богов древних бриттов, сопоставимых с гэльскими богами Туатха Де Данаан. Наиболее ранние упоминания его имени в староваллийской литературе изображают его одним из военных вождей, ничуть не лучше, если не хуже других, таких, как «Герайнт, князь Девона», чье имя обессмертили и старинные барды [1], и вдохновенное перо Теннисона. Однако вскоре после этого мы видим Артура вознесенным на небывалую высоту, ибо он именуется королем богов, которому подобострастно воздают почести боги старых кланов небожителей — потомки Дон, Ллира и Пвилла. В старинных поэмах говорится о том, что сам Ллуд — этот Зевс старого пантеона — на самом деле был всего лишь одним из «Трех Старших Рыцарей Войны» Артура, а Аравн, король Аннвна, одним из его «Трех Старших Рыцарей Совета». В истории под названием «Сон Ронабви», входящей в состав Красной Гергестской книги, он предстает авторитетным сюзереном, вассалами которого считаются многие персонажи, имевшие в старину статус богов, — сыны Нудда, Ллира, Брана, Гофанона и Аранрода. В другой истории из той же Красной книги, озаглавленной «Куллвх и Олвен», его вассалами объявляются еще более высокие божества. Так, Амаэтон, сын Дон, пашет для него землю, а Гофаннон, сын Дон, кует железо; двое сыновей Бели, Нинниау и Пейбоу, «превращенные им в быков во искупление грехов», впряжены в одну упряжку и заняты тем, что сравнивают с землей гору, чтобы урожай мог созреть за один день. Именно Артур созывает витязей на поиски «сокровищ Британии», и на его зов спешат Манавидан, сын Ллира, Гвин, сын Нудда, и Придери, сын Пвилла.

[1] Старинная поэма, воспевающая Герайнта, «храброго мужа из земли Дивнайнт [Девон]… врага всяческой тирании и насилия», входит в состав Черной Кармартенской и Красной Гергестской книг. «Когда Герайнт родился, отверзлись врата небес» — так начинается последняя глава этой поэмы.

Наиболее вероятное объяснение этого феномена, по всей видимости, заключается в том, что в этом образе отразилась случайная контаминация славных деяний двух разных Артуров, что привело к появлению единого полуреального-полумифического персонажа, сохраняющего, однако, черты обоих своих прототипов. Одним из них явно был бог по имени Артур, почитание которого было в большей или меньшей степени распространено на землях кельтов, — вне всякого сомнения, тот самый Артур, которого надпись ex voto, обнаруженная в развалинах на юго-востоке Франции, именует Меркуриус Артайус (Mercurius Artaius). Другой — вполне земной Артур, вождь, носивший особый титул, который в эпоху римского владычества именовался Koмec Британнаэ (Соmес Britannae). Этот «граф Британии» выполнял функции верховного военного вождя. Главной его задачей было обеспечить защиту страны от возможных вторжений иноземцев. В его подчинении находились два офицера, один из которых, Дукс Британниарум (Dux Britanniarum), то есть «герцог Британии», наблюдал за порядком в районе Адрианова вала, а другой, Комес Литторис Саксоники (Comes Littoris Saxonici), то есть «граф Саксонского берега» обеспечивал оборону юго-восточного побережья Британии. После изгнания римлян бритты еще долго сохраняли структуру военно-административных органов, созданную их бывшими завоевателями, и вполне резонно предположить, что этот пост военного лидера в ранней валлийской литературе соответствует титулу «императора», который из всех знаменитых героев мифологии бриттов был прерогативой одного только Артура. Слава Артура-короля объединилась со славой Артура-бога, и общий синкретический образ получил широкое распространение на землях, на которых уже в наше время были обнаружены следы древних поселений бриттов в Великобритании. Это создало почву для многочисленных диспутов относительно местонахождения «Артуровых владений», а также таких городов, как легендарный Камелот, и локусов двенадцати знаменитых сражений Артура. Преданиям и историям об Артуре и его рыцарях, вне всякого сомнения, присущ подлинный исторический колорит, но они имеют и столь же бесспорно мифический характер, как и истории об их гэльских коллегах — богатырях Красной Ветви Ольстера и пресловутых фианах.

Из этих двух циклов к кругу артуровских легенд наиболее близок последний. Ранг Артура в качестве верховного военного вождя Британии являет собой весьма показательную параллель роли Финна как предводителя «местного ирландского ополчения». А знаменитые артуровские рыцари Круглого стола весьма и весьма напоминают фианов из окружения Финна, так и ищущих всевозможных приключений. И те и другие с равным успехом вступают в бой как с людьми, так и со сверхъестественными существами. Оба совершают набеги на земли Европы, вплоть до самых стен Рима. Перипетии любовной интриги Артура, его жены Гвенвивар (Гиневры) и племянника Медравда (Мордреда) в некоторых отношениях напоминают историю Финна, его супруги Грайне и племянника Диармайда. В описаниях последних битв Артура и фианов чувствуется дыхание глубокой архаики первобытных мифов, хотя их реальное содержание несколько отличается. В битве при Камлуане в последнем поединке сходятся Артур и Медравд, а в последнем бою фианов при Габре первоначальные протагонисты поневоле вынуждены уступить место своим потомкам и вассалам. Дело в том, что сам Финн и Кормак уже успели погибнуть, и вместо них сражаются Оскар, внук Фиана, и Кэйрбр, сын Кормака, которые поражают один другого и тоже умирают. И, подобно тому, как Артур, по мнению многих и многих его приверженцев, на самом деле не погиб, а просто скрылся в «островной долине Авильона», шотландская легенда повествует о том, как спустя много веков после земной жизни фианов некий странник, случайно оказавшийся на таинственном западном острове, встречает там Финна Мак Кумалла и даже разговаривает с ним. А другая версия легенды, которая заставляет Артура и его рыцарей пребывать под землей, будучи погруженными в магический сон, ожидая грядущего возвращения в земной мир в славе и могуществе, прямо перекликается с аналогичной легендой о фианах.

Однако, хотя эти параллели и выделяют особую роль Артура, они тем не менее не конкретизируют то место, которое он занимает среди богов. Чтобы выяснить, каково же оно было, мы должны внимательно проштудировать династические родословные кельтских небожителей и определить, не отсутствует ли в них какой-нибудь персонаж, чьи сакральные атрибуты мог унаследовать новоприбывший бог. Там, бок о бок с Артуром, нам встречаются знакомые имена — Ллудд и Гвинн, Аравн, Придери и Манавидан. С детьми Дон мирно соседствуют Амаэтон и Гофаннон. А далее зияет явный провал. В позднейших мифах отсутствуют упоминания о Гвидионе. Этот величайший из сыновей богини Дон геройски погиб и совершенно пропал из поля зрения творцов мифов. Весьма показательно, что те же самые истории и легенды, которые некогда рассказывали о Гвидионе, позднее стали ассоциироваться с именем Артура. А раз так, то мы вправе предположить, что Артур, верховный бог нового пантеона, попросту занял место Гвидиона в старой родословной. Сравнение мифов о Гвидионе с новыми мифами об Артуре показывает почти полное тождество между ними во всем, кроме имен.

Артур, как и Гвидион, — покровитель культуры и всевозможных искусств. Так, мы видим его ведущим ту же самую войну против сил подземного мира, во имя блага и процветания людей, в которой Гвидион и сыны богини Дон сражались с сынами Ллира Повелителя Моря и Пвилла Владыки Аида. Как и Гвидион, Артур поначалу испытал горечь поражений. Он терпел поражения даже там, где его прототип одерживал блестящие победы. Гвидион, по свидетельству «Мабиноги Мэта», с успехом похитил свиней Придери, тогда как Артур потерпел полный провал, попытавшись точно так же похитить тех же свиней у такого же князя подземного царства по имени Марх ап Мейрхион [1]. Как и у Гвидиона, его первый контакт с подземным царством окончился полным крахом; он был разбит и даже попал в темницу. Манавидан фаб Ллир посадил его в свою ужасную и мрачную тюрьму из человеческих костей — знаменитый Оэт и Аноэт, и Артур провел в ней три дня и три ночи, прежде чем к нему явился избавитель в лице его кузена Гореу (см. примечание к главе 24, «Сокровища Британии»), но в конце концов Артур все-таки одержал победу. Старинная валлийская поэма, приписываемая барду Талиесину и озаглавленная «Ограбление Аннвна», рассказывает о смелом рейде Артура и его дружины в самое сердце вражеской земли, откуда он, по всей вероятности (ибо смысл старинных стихов достаточно туманен), возвратился, потеряв почти всех своих спутников, но зато в конце концов добыл предмет своих вожделений — волшебный котел вдохновения и поэзии.

[1] Об этом рассказывается в одном из текстов Хенгвртского манускрипта. Когда свинопас отправился в качестве гонца в Эссилт (Изолт), свиней сторожил не кто иной, как Тристан, «и Артур попытался было выкрасть хоть одну свинью, но ему не удалось этого сделать».

Талиесин излагает эту историю так, словно сам был ее очевидцем. Вполне возможно, что так оно и было, ибо он по натуре был человеком, который просто-напросто не способен пропустить ни одно сколько-нибудь важное событие. Так, он сообщает нам, что присутствовал на небесах, когда совершилось падение Люцифера, и не преминул оказаться при дворе богини Дон буквально накануне рождения Гвидиона. Вместе с Марией Магдалиной и языческой богиней Аранрод бродил посреди созвездий прямо по небесам. Он был знаменосцем Александра Македонского и главным зодчим при возведении Вавилонской башни. Видел он и падение Трои, и закладку первого камня при основании Рима. Вместе с Ноем он носился в ковчеге по волнам всемирного потопа, был свидетелем гибели Содома и Гоморры, побывал в вифлеемском вертепе и стоял на Голгофе перед Крестом Господним.

Появление Талиесина в валлийской мифологии относится к весьма и весьма поздним временам. Впервые он упоминается в манускрипте конца XVI — начала XVII веков и никогда не пользовался в Уэльсе сколько-нибудь широкой популярностью. По традиции он считается сыном Керридвен, появившимся на свет при весьма странных, сверхъестественных обстоятельствах. До рождения Талиесина Керридвен уже была матерью двоих или даже троих детей. Одной из них была дочь Крерви, девушка необыкновенной красоты, а другим — сын Афагдду, существо на редкость уродливое. Чтобы хоть как-то компенсировать столь некрасивую внешность сына, Керридвен решила попытаться наделить его всеми возможными достоинствами, в частности, невероятным даром вдохновения и познания. Для этого она приготовила в огромном котле волшебный отвар из всевозможных магических трав. Чтобы добиться желаемого результата, она кипятила это варево в котле целый год и один день, и в итоге у нее получились три капли магической жидкости, которая должна была наделить Афагдду всеми мыслимыми талантами. Помешивать варево в котле было поручено Гвион Баху, и ближе к концу срока он по рассеянности обмакнул в котел палец, и к нему пристали ровно три капли волшебной жидкости. Не раздумывая, он тотчас сунул палец в рот и принялся дуть на него, чтобы хоть немного остудить, и невольно отведал этот волшебный напиток. Опомнившись и опасаясь за свою жизнь, он пустился в бегство, а котел, в котором теперь недоставало ровно трех капель магической жидкости, треснул, и остатки варева вытекли прямо в ручей. Керридвен пустилась в погоню за Гвионом; тот часто менял облик, чтобы избавиться от преследования, но она тоже тотчас принимала другой облик и продолжала погоню, стараясь схватить его. После бесчисленных превращений Гвион принял облик пшеничного зерна, валявшегося на полу амбара, и Керридвен, на этот раз — в образе курицы, мигом склевала его. Однако, проглотив это странное зернышко, Керридвен обнаружила, что она сделалась беременна, и вскоре родила очаровательного мальчика. После этого она положила новорожденное чадо в суму и бросила его в реку. Вскоре суму с малышом вытащил из реки Элффин, который, как гласит предание, был настолько очарован красотой бровей ребенка, что тотчас воскликнул: «Талиесин!», что означает «лучистая бровь». Так малыш получил имя. Талиесин унаследовал волшебную силу вдохновения, предназначавшуюся для Афагдду, и прославился своим поэтическим талантом, а также, по преданию, и замечательным даром пророчества.

Но, к сожалению, в качестве реальной исторической личности Талиесин вызывает не меньше вопросов, чем сам Артур. Современные ученые не отрицают, что в VI веке действительно жил некий бард по имени Талиесин, которому приписывается авторство многочисленных произведений, входящих в так называемую Книгу Талиесина [1]. Возможно, он действительно был автором хотя бы некоторых из них. Однако нам известен и другой Талиесин, которого, в качестве мифического барда кельтов Британии, вполне можно отождествить с гэльским Ойсином [2]. В преданиях явно произошла активная контаминация обоих прототипов в рамках единого образа, в результате чего реальный, исторический Талиесин был наделен чертами и атрибутами своего божественного предшественника, а мифический Талиесин кельтского пантеона накинул плащ барда богов на своего вполне земного коллегу.

[1] Реальность существования в VI веке барда, носившего это имя, современника героического сопротивления бриттов вооруженной интервенции германских племен, не вызывает сомнений. В средневековых валлийских манускриптах обнаружен целый ряд поэм и стихотворений, центральное место среди которых занимает так называемая Книга Талиесниа, приписываемая все тому же поэту VI века. Некоторые из них не уступают по своей древности наиболее ранним образцам валлийской поэзии и восходят к началу Х или даже IX веков. Остальные представляют собой творения поэтов XI, XII и даже XIII веков.

[2] Т. е. легендарным Оссианом (прим. перев.).

Остается лишь сожалеть, что наш бард порой пел слишком уж невразумительно, ибо его творения содержат подробное описание всего того, что ожидает нас в загробном мире, каким его представляли себе древние бритты. Утомительное множество не повторяющихся и практически непереводимых названий указывает на одну и ту же юдоль скорби, и единственное их назначение — показать или хотя бы намекнуть, на что же все-таки похож пресловутый Аннвн. За исключением вдохновенных заключительных стихов, произведение это проникнуто напыщенно языческим духом, являя собой этакое древлехранилище мифологии бриттов.

Пою благого Сюзерена, Владыку сей страны, Что власть высокую свою по всей земле простер.

Мрачна была темница Гвейра [1], угрюмый Кэр Сиди, Страшась коварной мести Пвилла и злобы Придери, Никто на свете до него в нее не проникал.

[1] Гвейр — один из вариантов имени Гвидион.

Тяжелая синела цепь на шее у него, Средь воплей Аннвна горькой скорбью напев его звучал, Но даже там великим бардом сумел остаться он.

Нас было втрое больше тех, что могут сесть в Придвен [2], Но только семеро вернуться смогли из Кэр Сиди.

[2] «Придвен» — название корабля Артура.

О, я ль не стою громкой славы, и песен, и хвалы За то, что сам четыре раза бывал в Кэр Педриван?[3] Когда впервые слово правды послышалось в котле?[4] Когда его своим дыханьем согрели девять дев.

А разве он владыке Аннвна встарь не принадлежал?

[3] Кэр Предриван — вращающийся замок.

[4] Волшебный котел вдохновения и поэзии.

По краю этого котла жемчужины блестят.

Он никогда не сварит пищи для труса и лжеца.

Но меч сверкающий над ним взметнется к небесам И в крепкой длани Ллеминавга изведает покой.

У тяжеленных врат Уфферна [1] чуть теплился огонь, Когда мы прибыли с Артуром — вот славный был денек!

Нас только семеро вернулось домой из Кэр Ведвид![2] [1] Уфферн — обитель холода.

[2] Кэр Ведвид — замок веселья.

Я ль не достоин громкой славы, и песен, и хвалы, Чтоб пели их в Кэр Педриван, на Острове Дверей, Там, где рассвет и тьма ночная встречаются всегда, Там, где хозяин дорогим вином поит гостей?!

Нас вышло в море втрое больше тех, что вместит Придвен, Но только семеро вернулись домой из Кэр Ригор! [3] [3] Кэр Ригор — королевский замок.

Я не позволю славным бардам восторги расточать:

Не зрели подвигов доблести Артура они у Кэр Видир! [4] На стенах там пять дюжин сотен стояло день и ночь, И было очень трудно их дозорных обмануть.

Ушло с Артуром втрое больше, чем мог вместить Придвен, Но только семеро вернулись назад из Кэр Колуд! [5] [4] Кэр Видир — стеклянный замок.

[5] Кэр Колуд — замок богачей.

Нет, бездарям я не позволю пустой хвалой бряцать.

Они не видели той сечи и тех, кто бились в ней, Неведом им тот ясный день, когда родился Гви, Они не знают, кто его не отпускал в Девви.

Они не видели быка с повязкою на лбу:

Ярмо его — сто сорок ровно ладоней в ширину.

О, много нас ушло с Артуром! Печально вспоминать…

Но только семеро вернулись домой из Кэр Вандви! [6] [6] Значение этого названия неизвестно. См. главу 18 — «Боги кельтов Британии».

Я не позволю петь хвалы трусливым болтунам:

Они не знают дня, когда герой наш в мир пришел, Ни часа славного, когда на свет родился он, Ни среброглавого быка, похищенного им.

О, много нас ушло с Артуром на славные дела, Но только семеро вернулись назад из Кэр Охрен [7].

[7] Значение этого названия неизвестно. См. главу 22 — «Победы сил света над тьмой».

По всей вероятности, многие аллюзии этой поэмы навсегда останутся непонятными. Не больше нам известно и о «славных бардах», которых знаменитый Талиесин упрекает в недостатке вдохновения и пророческого духа, а также в незнании часа рождения Гвина или даже того, кем он был, равно как и о тех, кто не отпускал его в поход в Девви. Тьма забвения навсегда скрыла от нас то, кем они были и какую роль играл бык с повязкой на лбу и прочие среброглавые животные; нам известно лишь то, что это, по-видимому, был «желтый бык с повязкой», упоминаемый в истории «Куллвх и Олвен» (см. главу 24, «Сокровища Британии»). Однако более ранняя часть поэмы, к счастью, является более понятной и позволяет по достоинству оценить величие поэтической фантазии. Крепковратная четырехугольная крепость из стекла, в которой несут дозор угрюмые призрачные стражи, крепость, вечно вращающаяся вокруг собственной оси, так что лишь немногие могут заметить вход в нее, крепость, тусклая лампада у врат которой едва мерцала в густом полумраке. Внутри этой странной крепости, в самом ее центре, хранилось величайшее сокровище — магический котел вдохновения и поэзии, по краю которого сверкали жемчужины, котел, клокотавший от дыхания девяти британских пифий, которых с полным правом можно считать его оракулами. К этим более чем скудным сведениям мы можем прибавить разве что несколько строк, приписываемых тому же Талиесину и входящих в состав стихотворения, озаглавленного «Песня, посвященная сынам Ллира аб Брохвел Повис»:

Прекрасен трон мой славный в Кэр Сиди:

Сидящего на нем не тронут мор и старость — И знают то Манавидан и Придери.

Вокруг огня под ним играют три органа, А над подставкою кипят три океана, А выше них бурлит и пенится ручей;

В нем варево — вина душистей и белей.

Однако и это мало что добавляет к нашим представлениям о предмете. Мы узнаем, что Аннвн был со всех сторон окружен морем — «тяжелой синей цепью», которую крепко держал Гвейр. Далее сказано, что «сверкающее вино», служившее «питьем призраку», пенилось в ручье. Упоминается также о звуках трех органов; сказано и о том, что пребывающие в нем не знают ни мора, ни старости, ни смерти; и, наконец, перед нами, как и следовало ожидать, предстает главный обитатель этой невероятной резиденции — сам вездесущий Талиесин. Мы располагаем двумя ключами, позволяющими определить, где может находиться эта волшебная страна. Так, остров Ланд и, лежащий у побережья Девона, в давние времена именовался Инис Вейр, то есть «остров Гвейра», или Гвидиона. Валлийский перевод «Сейнт Греаль» (Seint Greal), англо-норманнского романа, активно использующего многие элементы старинной мифологии, помещает пресловутый «Вращающийся замок» который, по всей вероятности, можно отождествить с Кэр Сиди — в районе, прилегающем к острову Паффин у побережья Англси, но все это — довольно хрупкие ниточки, вряд ли способные низвести творения поэтической фантазии на твердую почву реальности.

Таким образом, вместе с Гвидионом сошли со страниц мифов множество персонажей, так или иначе связанных с ним в той части «Мабиноги Мэта фаб Матонви», которая излагает миф о рождении бога Солнца. Отныне ни сам Мэт, ни Ллеу Ллоу Гиффес, ни их мать Аранрод не играют в мифах сколько-нибудь заметной роли; они совершенно исчезают из легенд вместе с Гвидионом. Однако жизнь самого мифа, участниками которого они были, продолжается. Гвидион становится отцом своей сестры Аранрод, супруги исчезнувшего бога неба по имени Нвивре (Пространство), которая родила от него двух сыновей: Ллеу, бога света, и Дилана, бога тьмы. Позднее мы увидим, что эта история была включена в саму ткань легенды об Артуре. Эта новая Аранрод, хотя сэр Томас Мэлори в своем романе «Смерть Артура» и именует ее Моргау, а Гальфрид Монмутский — Анной, известна в более раннем валлийском мифе под именем Гвиар. Она считалась сестрой Артура и женой бога неба Ллуда, а само ее имя, означающее «пролитая кровь» или «запекшаяся кровь», напоминает о генетической связи Морриган, богини — воительницы древних ирландцев, с богом неба Нуадой. Новый вариант Ллеу Ллоу Гиффеса получил имя Гвалхмей, что означает «Майский Сокол», а новый Дилан стал Медравдом, в одно и то же время и сыном Артура, и братом Гвалхмейса, и — непримиримым врагом их обоих.

Помимо этих «старых знакомых с новыми лицами», Артур принес с собой целый новый пантеон персонажей, большинство которых просто заменили старых небесных божеств, а также богов-правителей земли и подземного царства. Так, Зевс Артуровского цикла получил имя Мирддин, и этот персонаж вошел в норманно-французские романы об Артуре под более привычным именем — Мерлин. Все мифы особо подчеркивают его высокое положение. Первым названием Британии, которая она носила еще до активного заселения острова, как гласят старинные рукописи, было Клас Мирддин, что означает «Удел Мирддина». Он получил в жены женщину, атрибуты которой напоминают черты союза Нуады и Ллуда. Она предстает в новых мифах всего лишь дочерью Кела — британская версия имени галльского Камулуса, бога войны и неба, — и получает имя Элен Лвиддавг, то есть «Элен, Повелительница Призраков». Память о ней до сих пор сохраняется в Уэльсе, будучи тесно связанной со старинными дорогами. Такие топонимы, как Ффорд Элен («Дорога Элен») и Сарн Элен («Тропа Элен»), по всей видимости, свидетельствуют о том, что в старину дороги, по которым перемещались походным маршем войска, были посвящены именно ей. В качестве супруги Мирддина она считается основательницей городка Кармартен (Кэр Мирддин), а также «самой славной крепости в Арвоне», которая, по-видимому, находилась в старину в урочище возле Беддгелерта, до сих пор носящем название Динас Эмрис, то есть «Город Эмриса»; как известно, Эмрис — одно из имен или эпитетов Мирддина. Особым почитанием Мирддин, или, точнее говоря, британский Зевс, выступающий под другим именем, пользовался в знаменитом культовом центре Стоунхендж. Этот впечатляющий храм, лишенный в наши дни кровли и открытый всем дождям и ветрам, был местом особого почитания верховного бога Солнца и света бриттов. Нельзя сказать, что мы не располагаем никакими документальными свидетельствами о нем. Гальфрид Монмутский, исторические писания которого часто представляют собой пересказ мифологической фактологии, утверждает, что эти знаменитые каменные монолиты, образующие храм, были воздвигнуты самим Мерлином. До этого они якобы стояли в Ирландии, на некоем холме, который Гальфрид именует «Гора Киллараус» и который может быть отождествлен с местом, упоминаемым в ирландских легендах под названием «Холм Уиснеха» и в седой древности связанным с именем Балора. Как гласят предания бриттов, первобытное племя великанов, первым обосновавшееся в Ирландии, перенесло эти глыбы сюда с их исконного места «на отдаленном берегу Африки», ибо камни эти обладали поистине чудодейственными свойствами: стоило только погрузить их в воду, как та тотчас превращалась в лекарство, исцеляющее от всех болезней и ран. По приказу Аврелия, полуреального-полумифического короля Британии, Мерлин перенес эти глыбы на равнину Солсбери, чтобы увековечить славную память вождей бриттов, предательски убитых Хенгистом и его саксами. Поскольку мы не располагаем сколько-нибудь достоверными сведениями о Стоунхендже, мы вынуждены обратиться к свидетельству Диодора, который называл его храмом Аполлона. На первый взгляд это утверждение весьма спорно, однако трудно допустить, чтобы древние кельты — обитатели Британии не проводили в религиозном плане никакой грани между небом и солнцем. Бог Солнца в качестве отдельного персонажа появляется в мифах в сравнительно поздние времена. Кельтская мифология позволяет нам, так сказать, присутствовать при рождении как гэльского Луга Ламфады, так и Ллеу Ллоу Гиффеса древних бриттов.

Даже хорошо известная история о последнем пленении Мирддина или Мерлина, заключенного в гробницу колдовских чар — «в башню без стен, врат и дверей», — читается как явный миф о солнце, «окруженного языками пламени и сиянием славы небесной». Владыка Небес, в ореоле сияющего пламени и поистине живого света, медленно движется в сторону запада и наконец исчезает в волнах моря (как гласит один из вариантов мифа), или опускается на некий отдаленный остров (согласно другой версии), или даже садится в глухой лес (как повествует третья). После окончательной кодификации мифов этим таинственным островом стал о. Барнси, лежащий у самой западной оконечности Гвинедда. Именно на этот остров бог Солнца и отправился в сопровождении девяти славных бардов, захватив с собой легендарные «Тринадцать сокровищ Британии», которые с тех пор были навсегда потеряны для простых смертных. Нет никаких сомнений, что остров Барнси обязан своим названием именно этой легенде; по всей вероятности, аллюзию на этот сюжет можно найти в трудах греческого историка I века Плутарха, который рассказывает, что некий славный ученый по имени Деметрий посетил Британию и привез на родину подробный рассказ о своем путешествии. В нем Деметрий упоминает несколько необитаемых священных островов неподалеку от побережья Британии. По его словам, островки эти получили названия по именам богов и героев, но среди них не было ни одного, на котором томился бы в заключении Кронос вместе со своими богами-спутниками под бдительным присмотром стража Бриарея. Кронос спал, «ибо сон был цепью, скованной для него». Нет никакого сомнения, что это божество, лишенное наследства, которое грек, по своему обыкновению, назвал Кроносом, и было тем самым богом неба и Солнца древних бриттов, которое каждый день опускается в темницу на западе. Среди новоприбывших — и Гай, который в качестве сэра Гая Сенешаля играет столь важную роль в позднейших романах. В «Сейнт Греаль» [1], утратив прежний ореол знатности, он выступает в роли всего лишь дворецкого Артура, являя собой бледную тень того Гая, который некогда убил сына Артура, Ллахеу, и был оправдан, хотя из-за нарочитой запутанности и неясности поэмы этот инцидент вполне может быть связан и с женой Артура, Гвенвивар. Гай считался олицетворением огня, пламени; это его свойство особо подчеркивает описание, приведенное в мифологической легенде «Куллвх и Олвен». «Кай был высоким и стройным, — говорится в ней. — Стоило ему только захотеть, как он мог предстать высоким, как самое большое дерево в лесу. Обладал он и другим свойством: он был настолько горяч, что, даже когда лил сильный ливень, любая ноша на его плечах оставалась сухой на целую ладонь вокруг, а когда его спутники мерзли от стужи, он служил для них источником огня, от которого они зажигали дрова».

[1] «Сейнт Греаль» (старофранц. Seint Greal) — «Святой Грааль» (прим. перев.).

Другой персонаж, встречающийся в историях Артуровского цикла и занимающий весьма важное место в кельтских мифах, — Марх ап Мейрхион, чьих свиней некогда попытался похитить сам Артур, подобно тому как Гвидион еще раньше хотел выкрасть свиней Придери. В позднейших романах он предстает трусливым и коварным Марком, королем (по некоторым преданиям) Корнуолла, или даже — согласно другим легендам — королем всей Британии, хорошо известным всем в качестве супруга прекрасной Изольды и дяди сэра Тристрема. Однако его, как божество, претерпевшее сложные трансформации, можно встретить в ранних мифах гэлов и бриттов. Первоначально он был тем самым Марком, королем фоморов, во времена, когда его Стеклянный замок был наглухо осажден детьми Немхеда. Фоморов обычно можно узнать по их зооморфмым прозвищам, и Марх, имя которого означает «конь», не является исключением из этого правила. Когда сэр Томас Мэлори в своей «Смерти Артура» рассказывает, как, чтобы развлечь самого Артура и сэра Ланселота, сэр Динадан спел песню о Марке, «ставшую самым ужасающим набором звуков, которые когда-либо издавали арфа или другой инструмент», он ничего не говорит о том, в кого метило жало этой сатиры. Однако не вызывает сомнений, что песня напомнила королю Марку о его телесном изъяне — о том, что у него, как и у его фригийского коллеги, были огромные уши, только не ослиные, как у Мидаса, а конские. В сущности, Марк и был кельтским Мидасом — черта, унаследованная им от одного из мифических королей древней Ирландии, Лабраидха Лоингсеха. Мы не вправе пройти и мимо столь колоритной фигуры, как Уриен, бог подземного царства, иногда отождествляемый с самим Браном. Как и его сын Ллир, он некогда был богом войны и в то же время покровителем менестрелей. Барды почитали его своим патроном; его символом был ворон (по-валлийски — бран) [1]. Для полноты картины следует отметить, что в Красной Гергестской книге сохранилась старинная поэма, повествующая о том, как Уриен, будучи ранен и истекая кровью, приказал спутникам отрубить ему голову. Супругой его считалась Модрон, известная как мать Мабона, бога Солнца, именуемого в старинной латинской надписи Мапоном. В числе других детей Уриена и Модрон следует назвать Овэйна, имя которого, по всей вероятности, являет собой другой вариант имени Мабона. В «Погребальной песне Овэйна» Талиесин называет его «владыкой светозарного Запада», что указывает, что он был богом Солнца, «повелителем вечера» или «владыкой возделанной земли», тогда как его отец, Уриен, считался правителем подземного царства.

[1] Ср. старославянское название ворона — вран (прим. перев.).

Существует и еще одна веская причина, почему мы всегда видим вокруг Артура множество второстепенных богов, представляющих собой, по всей вероятности, родоплеменные (клановые) олицетворения весьма и весьма немногочисленных мифологических идей и представлений. Кельты (это в равной степени относится к обеим их ветвям — гэлам и бриттам) были раздроблены на множество кланов и родов, у каждого из которых имелись свои собственные местные боги и божки, воплощающие под разными именами одни и те же основополагающие концепции. Так, у них всех был бог подземного царства, громадный исполин, покровитель воинов и менестрелей, наставник искусства красноречия и литературы, обладатель несметных богатств — тот самый, которого некоторые кланы бриттов почитали под именем Брана, другие — под именем Уриена, иные же величали его Пвиллом, Мархом, Мэтом, Аравном или Огирвраном. Это был верховный владыка Элизиума — точнее говоря, Аида, то есть рая для отверженных, куда прибывали все изгнанные из первобытных средиземноморских пантеонов и откуда вели свое начало причины всех явлений бытия, которого бритты Уэльса именовали Гвином, или Гвинвасом, бритты Корнуолла — Мелвасом, а бритты Сомерсета — Аваллоном, или Аваллахом. По этому последнему имени-титулу его владения и получили название Инис Аваллон, то есть «Остров Аваллона», или, в более привычной огласовке, остров Авильон. Именно там, по преданию, находилась «страна вечного лета», которая в наиболее ранних мифах отождествляется с Аидом, и лишь в гораздо более поздние времена появились сведения, что таинственный остров Авильон находится в Гластонбери, а пресловутый Элизий, «страна вечного лета», — в Сомерсете. Существовал всемогущий правитель небес, «бог сражений и битв», которому поклонялись на возвышенных местах. В руках этого бога находилось «решение исхода сражений». Некоторым кланам он был известен под именем Ллуда, другим — Мирддина или Эмриса. Это был весьма добрый бог, дружелюбно относившийся к людям, на помощь которым он немедленно присылал мощные подкрепления — воинов из подземного царства. Его называли по-разному — то Гвидион, то Артур. Последнего мифы часто изображают в зримом облике солнечного божества с длинными руками и острым копьем, божества, активно помогающего богу земледелия, известному под разными именами: Ллеу, Гвалхмей, Мабон, Овэйн, Передур и пр. У него, вне всякого сомнения, было немало и других имен; кроме того, в мифах часто рядом с ним выступает его брат, считающийся богом тьмы. Эта персонификация одной и той же идеи под разными именами также имеет место в гэльских мифах, хотя там она далеко не столь очевидна. В постоянных войнах и распрях между кланами многие архаические божества исчезли, от других остались одни только имена, как произошло, например, в Ирландии с огромным пантеоном богов Туатха Де Данаан, а в Британии — с огромным кругом споспешников Артура. Другие, будучи богами более сильных и победоносных кланов, даже увеличили круг своих почитателей, подобно тому как их поклонники расширили территорию своих владений. Так продолжалось до тех пор, пока, как и в Греции, верховные боги многих кланов, собравшись вместе, образовали общенациональный пантеон.

Итак, мы попытались объяснить «Явление Артура» с исторической точки зрения. Что же касается мифологического аспекта, то он, как и все сущее по представлениям древних кельтов, пришел из подземного царства. Его отцом, по свидетельству Гальфрида Монмутского и Мэлори, был Утер Пендрагон, но Утер Пендрагон — не кто иной, как Утер Бен, то есть тот же Бран, выступающий под именем «Волшебная Голова» (ибо слово «драгон» [т. е. дракон. — Прим. перев.] является не частью его имени, а титулом, означающим «предводитель войска»). Итак, вопреки легендам, утверждающим, что именно Артур нашел и выкопал голову Брана на холме Тауэр Хилл, откуда та наблюдала — не приближается ли враг к берегам Британии, ибо Артур считал ниже своего достоинства поддерживать свою власть над Британией каким-либо иным путем, кроме сохраняя честь и доблесть (см. главу 20 — «Сватовство к Бранвен и голова Брана»), мы должны признать отцом Брана самого владыку подземного царства. После этого у нас есть все основания утверждать, что и жена его точно так же происходила из того же подземного царства, и не удивительно, что ею оказалась Гвенвивар, чей отец, Огирвран, представлял собой персонаж, во всех отношениях отвечающий представлениям древних кельтов о повелителе подземного мира. Он был громадного роста (недаром его звали Огирвран-великан); был владельцем волшебного котла, из которого родились три музы; и, вдобавок ко всему этому, был патроном бардов, которые почитали его основоположником всех искусств. Более того, само его имя, восходящее к архаическому окур вран (ocur vran), означает злая ворона, то есть ворон — птица смерти.

Однако староваллийские предания приписывают Артуру обладание тремя женами, каждую из которых звали одинаково — Гвенвивар. Эта странная особенность, по всей вероятности, является результатом особого пристрастия кельтов к троичной символике. Для сравнения можно вспомнить трех Этэйн, проходящих по страницам мифо-героической истории об Эохаидх Эйремхе, Этэйн и Мидхире. Одна из этих трех Гвенвивар[1], помимо Гвенвивар — дочери Огирврана, была дочерью Гвирд Гвента, о котором нам не известно абсолютно ничего, кроме его имени, а другая — дочерью Гвитир ап Гврейдавла, того самого «Победителя, сына Лихача», с которым Гвин ап Нудд в одном из более ранних мифов ведет вечную битву за руку Кройддилад, дочери бога неба Ллуда. Эту же длящуюся в вечности борьбу сил света и тьмы за обладание символической девой описывают и на страницах легенд Артуровского цикла, но там она ведется не за руку Кройддилад, которую стремится похитить Гвин, а за прекрасную Гвенвивар, супругу уже не Гвитира, а Артура. По всей вероятности, в корнуолльском варианте этого мифа бог тьмы носит имя Мелвас, а не Гвинвас, или Гвин, как звучит его имя по-валлийски. Мелвас пролежал в засаде целый год, и в конце концов ему удалось увезти красавицу Гвенвивар в свой дворец в Авильон. Однако Артур бросился в погоню за ним и победил этого грозного исполина, точно так же как Эохаидх Эйремх, в гэльской версии этого поистине универсального мифа, был побежден и заперт в сидхе Мидхира в Бри Лейт (см. главу 11 — «Боги в изгнании»). Мифология, как, впрочем, и история, склонна повторяться, и Мелвасу пришлось вернуть украденную Гвенвивар ее законному супругу и господину.

[1] Перечисление трех Гвенвивар короля Артура составляет одну из валлийских триад.

Однако соперником Артура, оспаривающим у него руку и сердце Гвенвивар, в широко известной версии этой истории выступает уже не Мелвас. Наиболее распространенные варианты этой достаточно ранней любовной истории называют соперником Артура его собственного племянника — Медравда. Здесь можно провести параллель между легендой бриттов об Артуре, Гвенвивар и Медравдом и гэльской историей о любви Эйремха, Этэйн и Мидхира. Оба свода мифов взаимно дополняют друг друга; более того, даже имена всех трех пар персонажей имеют перекликающиеся значения. Так, имя Эйремх, как и Артур [1], означает «пахарь» — более чем уместное имя для бога — основателя земледелия. Этэйн, то есть «Сияющая», — более чем красноречивая параллель к имени Гвенвивар, что означает «Белый Призрак»; имена Мидхир и Медравд восходят к одному и тому же корню, означающему буквально «поражать, сражать», а в метафорическом плане — приходить к определенному решению. Попытка объяснения этого мифа в очередной раз ставит вопрос об истинном содержании мифологии. Спешат ли день и ночь сами собой к рассвету, уступают ли лето и зима место блаженной весне, или все это — не более чем символы всходов зерна, от которых зависит сама жизнь людей, всходов, вызванных из небытия магическими заклинаниями земледельца? Когда будет получен ответ на этот вопрос, тогда станет ясным и содержание многих и многих древнекельтских мифов. Соперники, сражающиеся за похищенную невесту, были, есть и будут неизменными; один из них наделен атрибутами света, другой — символами тьмы.

Даже в изложении сэра Томаса Мэлори в легенде об Артуре, заимствованной им из французских любовно-рыцарских романов, достаточно далеко отстоящих от оригинальной версии преданий, мы видим характерную мифологическую замену. Место возлюбленного королевы — супруги Артура, принадлежавшее в легенде Медравду, в романах артуровского цикла занял сэр Ланселот; если он не являл собой некоего неизвестного кельтского бога [2], то тогда его образ представляет собой чистый плод вымысла позднейших норманнских беллетристов. Однако история, в которой Медравд выступает соперником Артура, дошла до нас в тексте «Смерти Артура», где повествуется о том, как сэр Мордред силой взял в жены Гиневру, что тоже является одним из проявлений бунта, поднятого им против своего короля и одновременно дяди. Притягательность этого кельтского мифа оказалась настолько сильной, что он еще в давние времена стал частью псевдоистории Древней Британии. Знаменитые триады рассказывают о том, как Артур и Медравд в отсутствие хозяина (т. е. себя самих) совершали опустошительные набеги на владения друг друга. Так, Медравд отправился в Келли Вик, что в Корнуолле, и съел и выпил там все припасы, которые только смог найти, а в довершение всего нанес оскорбление королеве Гвенвивар. В отместку за этот набег Артур напал на двор Медравда и предал огню и мечу всех его слуг и весь скот. Их соперничество в конце концов завершилось Камлуанской битвой. Это мифическое сражение, которое хронисты изо всех сил старались объявить историческим, насыщено легендарными деталями. Предания гласят, что Артур и его соперник в ходе сражения трижды делились друг с другом силами, вследствие чего эту битву впоследствии стали называть одним из «Трех бессмысленных сражений Британии» — идея, позволившая именовать ее также одним из «Трех преступных переворотов Британии». В этой жуткой сече сумели выжить всего лишь четверо: один — потому, что он был настолько уродлив, что воины врага старались держаться подальше от него, считая его дьяволом; другой — потому, что был так прекрасен, что враги приняли его за ангела; третий был таким богатырем, что против него никто не мог устоять, а четвертым оказался сам Артур. Отомстив Медравду за смерть Гвалхмея, он отправился к себе на остров Авильон — залечивать бесчисленные раны, полученные в сражении.

[1] Ср. праславянское корнесловие. В имени Эйремх явно слышится ярем, ярмо; таким образом, более точное его значение — «Влачащий ярем». Что же касается имени Артур, то в нем угадывается индоевропейский корень, в славянском варианте получивший огласовку «оратай», то есть собственно «пахарь» (прим. перев.).

[2] В образе таинственного Ланселота, не упоминаемого в легендах Артуровского цикла вплоть до появления в Британии норманнов, по всей вероятности, следует видеть солнечного бога бриттов или, по крайней мере, солнцеподобного героя. Можно провести целый ряд любопытных параллелей между ним, с одной стороны, и Передуром и Овэйном — с другой. Небезынтересно также сопоставить легенды из позднейшего «Мабиногиона» с легендами о знаменитом гэльском герое Кухулине.

Именно оттуда — из легендарного Элизиума кельтских народных преданий — им и предстоит когда-нибудь вернуться в этот мир. Но подобно тому, как гэльские боги, по преданиям, ныне влачат бытие в «Стране Живых», лежащей где-то за кромкой волн на далеком Западе, и иногда наведываются в свой дворец — безымянный полый холм, так и Артур порой заглядывает на Авильон и даже восседает со своими славными витязями, под чарами волшебного сна в некоем сакральном месте, ожидая звука архангельской трубы, которая призовет их в бой за освобождение Британии. Легенда эта записана в окрестностях холмов Эйлдон Хиллз, в округе Сноудаун, в Кэдбери в Сомерсете, наиболее аутентичном локусе легендарного Камелота, в долине Нит в Южном Уэльсе, а также во многих и многих других местах. Артур погрузился в глубокий сон, но он не умер. Старинное валлийское стихотворение, озаглавленное «Стихи на могилах воинов» и входящее в состав Черной Кармартенской книги, перечисляет места вечного покоя большинства богов и полубогов древних бриттов. «Могила Гвидиона находится в болотах Диннлеу», могила Ллеу Ллоу Гиффеса — «под покровом моря, которое он так любил», и там, где «волна издает прощальный вздох, скрыта могила Дилана». Благодаря ему мы знаем, где находятся места вечного упокоения Придери, Гвалхмея, Марха, Мабона, даже великого Бели, но О могиле Артура и помыслить грешно.[1] [1] Такой перевод валлийской строки более точно передает ее смысл, чем знаменитая формула «Могила же Артура — неизвестна»

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.celtica.ru

Кем были древние бритты?

Прежде чем приступить к изложению мифологической системы «древних бриттов», не мешало бы уточнить, кого же именно обычно имеют в виду под этой неудачной, но общепринятой формулой. Вообще говоря, мы имеем весьма смутное представление о «древних бриттах», почерпнутое в основном со страниц школьных учебников. На картинках в тех же учебниках мы видим людей в красочных одеждах, правящих утлыми челноками или несущихся на боевых колесницах сквозь ряды изумленных римских легионеров. Их жрецы-друиды, седобородые мужи, облаченные в длинные белые одеяния, срезают золотым серпом в день полнолуния ветви омелы или, творя далеко не столь невинные деяния, сжигают гигантские человекообразные чучела, сплетенные из лозняка.

Столь колоритные подробности мало что дают нам, что объясняется не только недостатком наших собственных знаний, но и скудостью познания наших учителей. Практически вся информация о древнейших обитателях Британии, которой они располагают, почерпнута из «Записок» Юлия Цезаря. Да, достоверность этих сведений не вызывает сомнений, но они достаточно скудны. Взгляд Цезаря на наших предков объясняется в первую очередь тем, что он был полководцем и, так сказать, своим собственным военным корреспондентом, а не наблюдательным и усердным ученым. Таким образом, задача как можно полнее познакомить нас с жизнью древних бриттов целиком ложится на плечи современных археологов, филологов и этнологов.

Жители наших островов до вторжения римлян обычно именуются «кельтами». Однако они скорее всего представляли собой смешанную расу, и племена, с которыми они «породнились», наверняка в известной — или даже весьма существенной — степени повлияли на их внешний облик, обычаи и язык.

Об этническом составе древних бриттов ведутся давние и жаркие споры. Но если оставить в стороне всевозможные спекулятивные гипотезы, остается теория, которую можно признать действительно научной. Мы вправе говорить о существовании на Британских островах в эпоху завоевания их римлянами двух разных этнических групп. Более ранняя из этих групп, по-видимому, жила на наших островах с древнейших времен, и ее в нашем исследовании мы будем называть аборигенами. Это были люди, строившие так называемые длинные курганы; этнологи называют их по-разному: иберами, средиземноморцами, берберами, басками, силурийцами и эскарийской расой. По телосложению они были людьми невысокого роста, коренастыми, темноволосыми, темноглазыми и имевшими удлиненный череп. Язык их относился к так называемой хамитской группе; родственные ему диалекты, сохранившиеся до наших дней, распространены среди галлов, абиссинцев, берберов и других североафриканских народов. По всей вероятности, они были выходцами из нескольких районов Восточной, Северной или даже Центральной Африки. По-видимому, они и стали первыми обитателями долины Нила, а их потомки перебрались еще дальше, в Сирию и Малую Азию. Древние греки, столкнувшиеся с ними в Греции, назвали их пелазгами, древние латиняне в Италии именовали их этрусками, а евреи в Палестине — хеттами. Затем они расселились по всей Европе вплоть до ее северных районов, вышли к Балтике, направившись на запад, перебрались через Пиренеи и заселили Францию, Испанию и, наконец, наши острова. На землях многих стран они достигли относительно высокого уровня развития цивилизации; в Британии их следы встречаются очень рано. Мы вправе именовать эти племена скорее земледельцами, чем скотоводами, поскольку еще в эпоху каменного века эти люди, жившие на холмах, на вершинах которых они возводили укрепления и крепости, а на склонах устраивали своего рода террасы. Они господствовали на Британских островах вплоть до появления кельтов, которые сразу вступили в борьбу с аборигенами, вытеснили их с наиболее плодородных земель, покорили, а затем даже смешались с ними. В эпоху римского владычества они оставались практически независимыми от Южного Уэльса. В Ирландии они долго оставались непокоренными, считаясь не подданными, а союзниками римлян, в отличие от гэлов, ставших настоящими крепостными; они самостоятельно управляли своими провинциями, сохраняя собственные обычаи и религиозные верования. Несмотря на постоянные вторжения захватчиков в Великобританию и Ирландию, эти люди не вымерли и даже не утратили своих типичных черт. Именно этот тип является преобладающим во многих регионах Британии и Ирландии, и, по мнению многих этнологов, число представителей этого типа по всей Англии постоянно растет. Представители второй расы являли собой полную противоположность первой. Они были высокими, стройными, светловолосыми, серо- или голубоглазыми людьми с широким черепом; их обычно называли кельтами. Их язык относился к арийской семье, родственными языками которой являются латинский, греческий, тевтонский, праславянский, зенд (древнеперсидский) и санскрит (древнеиндийский). Прародиной этой расы, по-видимому, была Центральная Европа, точнее, земли в верхнем течении Дуная или регион Альп. Круглые курганы, в которых они погребали своих покойников или предавали земле их пепел, резко отличаются по форме от длинных курганов аборигенов. Они стояли на более высокой ступени культурного развития, чем иберийцы, и именно благодаря им на Британских островах появились бронза и серебро, а также, по всей вероятности, и некоторые виды домашних животных.

Как иберийцы, так и кельты были разделены на бесчисленное множество кланов, но мы не располагаем никакими свидетельствами о вражде между первыми. Совсем иначе обстояли дела среди кельтов, разделенных на две главные ветви, которые появились на Британских островах в разное время. Наиболее древними из них были гойделы, или гэлы; затем появились бритонцы, или бритты. Некоторые антропологи находят у этих ветвей небольшие различия в строении черепа. И даже если это всего лишь гипотеза, у нас есть все основания говорить о существенных различиях в телосложении и цвете волос. Здесь мы располагаем свидетельствами римских авторов, в частности, Тацита, который в своей «Агриколе» пишет, что «каледонцы» Северной Британии отличались от южных бриттов тем, что имели более длинные руки и ярко-рыжие волосы; и Страбона, сообщающего в своей «Географии», что племена внутренних районов Британии были заметно выше ростом, чем гэльские колонисты на побережье, имели русые волосы и отличались не столь плотным телосложением. Кроме того, классические источники сходятся во мнении, признавая силурийцев Южного Уэльса представителями совершенной иной расы, чем подавляющее большинство жителей Британии. Смуглый цвет лица и курчавые волосы этих иберийцев являются, по мнению Тацита, свидетельством их испанского происхождения.

Ученый XIX века Джон Рис также высказал убеждение, что гойделы и бритты уже представляли собой две разные ветви, когда переселялись из Галлии на Британские острова, а здесь стали двумя отдельными народностями. Конечно, мы не вправе требовать от «средних школяров» таких познаний, как во времена Маколея, но и современные потомки этого светоча науки, по всей вероятности, смогут поведать нам, что, по свидетельству Юлия Цезаря, вся Галлия была разделена на три части, одну из которых населяли белги, другую — аквитанцы, а третью — народ, называвший себя кельтами, которых римляне именовали галлами. Все эти народы отличались друг от друга по языку, обычаям и законам. По мнению профессора Риса, белги могут быть отождествлены с бритонцами (бриттами), кельты — с гойделами, а третий народ, аквитанцы, по происхождению не принадлежавший ни к кельтам, ни к арийцам, относился к обширной семье иберийских племен, говоривших на языках хамитской группы. Кельты, носители гойдельского диалекта кельтского, сохранившегося до наших дней в гэльских наречиях Ирландии, Шотландии и на острове Мэн, были первыми поселенцами, перебравшимися на Британские острова под натиском белгов, которые, по свидетельству Цезаря, были самыми храбрыми воинами среди всех народов, населявших Галлию. В Британии они покорили аборигенов-иберийцев, изгнали их с плодородных земель в суровые районы северной и западной Англии. Несколько позже, под напором воинственных соседей, в Британию перебрались и сами белги, которые, будучи обладателями более совершенного оружия и носителями высокой цивилизации, презирали гойделов (кельтов) точно так же, как те презирали иберийцев. Оказавшись в таком сложном положении, кельты, по всей вероятности, объединились с иберийцами против общего врага и ассимилировались с ними. В результате этих процессов в эпоху римского владычества Британские острова были поделены между представителями разных этнических групп следующим образом: бритты, или вторая кельтская народность, правили Британией к югу от Твида, тогда как вторая кельтская группа, гойделы, заняла большую часть Ирландии, а также остров Мэн, Камберленд, Вест-Хайленд, Корнуолл, Девон и Северный Уэльс. К северу от Грампианс жили пикты, представлявшие собой, по-видимому, в большей или меньшей степени «гойделизованых» иберийцев, то есть туземный народ, сохранившийся, так сказать, в чистом виде в Южном Уэльсе и некоторых местностях Ирландии. А теперь самое время уточнить, что в рамках нашего исследования удобнее всего называть обе ветви этого народа кельтами. Имея в своем распоряжении такие привычные термины, как «гэлы» и «бритты», «гэльский» и «британский», может показаться излишним педантизмом настаивать на более специфических названиях, типа «гойделы» и «бритонцы», «гойдельский» и «бритонский».

Главная трудность заключается в том, что понятия «гэлы» и «гэльский» получили широкое распространение применительно к современным гойделам Шотландии и их языку, что может вызвать известную путаницу при употреблении их в отношении жителей и диалектов Ирландии и острова Мэн. Аналогичным образом термины «бритты» и «британский» употребляются применительно к жителям Британских островов в целом, хотя в строгом смысле слова они обозначают только жителей Англии, Центрального Уэльса, Лоуленда в Шотландии и колонии бриттов в Бретани. Таким образом, термины «гойделы» и «бритонцы» со всеми производными от них являются настолько неопределенными, что лучше пользоваться более традиционными названиями. Поэтому в этой книге гойделы Ирландии, Шотландии и острова Мэн именуются гэлами, а бритонцы Англии и Уэльса — бриттами.

Сведения о жизни древнейших обитателей Британских островов мы черпаем из двух групп источников. Первая из них — это произведения латинских авторов. Однако необходимо отметить, что римлянам были хорошо знакомы только южные бритты, телосложением и обычаями весьма и весьма напоминавшие жителей континентальной Галлии, почему римляне и считали их родственниками последних. Во времена, когда жили авторы этих свидетельств, на побережье Британии, как раз напротив берегов Галлии, существовало немало колоний белгов. По мере продвижения на север, к валу Адриана, сведения римских источников становятся все более и более скудными, а о северных племенах они вообще располагали только теми сведениями, которые удавалось почерпнуть в ходе вооруженных столкновений с ними. Римляне описывают их как совершенных варваров, чьи обнаженные тела покрывала татуировка и которые жили только охотой, не имея ни городов, ни домов, ни даже возделанных полей, не зная никакой власти и даже семьи, считая железо таким же ценным украшением, каким прочие, более цивилизованные народы почитали золото. Что же касается Ирландии, то она вообще никогда не привлекала к себе внимания римских авторов, в данном случае мы целиком и полностью зависим от местных авторов, оставивших весьма скудные сведения о нравах и образе жизни гэлов. Поэтому можно считать вполне достоверными аутентичные сведения о жизни гэлов, содержащиеся в древних гэльских манускриптах, поскольку они практически полностью совпадают с наблюдениями латинских писателей, касающимися быта и нравов бриттов и галлов. Внимательно изучая свидетельства обеих сторон, мы можем в значительной мере реконструировать общую картину цивилизации кельтов.

Грубо говоря, эту цивилизацию можно сравнить с цивилизацией греков в том виде, как она описана у Гомера. Оба народа находились на стадии родоплеменного скотоводческого общества, в котором крупнейшими владельцами стад скота являлись вожди кланов, объединявшие вокруг себя наиболее состоятельных соплеменников. Оба носили примерно одинаковые одежды, пользовались практически одинаковым оружием и применяли сходную военную тактику, сражаясь на боевых колесницах, которых даже в Ирландии к I веку н. э. уже практически вышли из употребления. Битвы распадались на множество поединков между вождями и их плохо вооруженными дружинами, мало влиявшими как на исход сражения, так и на ход истории. Такие вожди, как правило, претендовали на божественное происхождение, почитаясь потомками сынов богов или даже самих бессмертных. Их грозные битвы воспевали барды, которые, как и поэты гомеровского круга, были людьми весьма привилегированными, подчинявшимися только предводителям войск. Итак, древние греки и древние кельты придерживались сходных взглядов на жизнь, на мир и посмертное бытие. В различных источниках можно найти весьма и подробные сведения о быте и нравах древнейших обитателей Британских островов. Их одежда, состоявшая, по свидетельству римских авторов, из рубахи с рукавами, штанов, доходящих до лодыжек, и своеобразной накидки или короткого плаща, скрепленного на плечах застежкой, была сшита из плотного войлока или шерстяных тканей, окрашенных в яркие и пестрые цвета. Так, римский писатель Диодор сообщает нам, что рисунок их одежд состоял из квадратов и линий, «словно они были усыпаны цветами». В таком наряде они казались настоящими «титанами», и мы вполне можем поверить на слово Марку Теренцию Варрону, когда он говорит, что они «являли собой весьма пестрое зрелище». Мужчины носили еще и особые шапки из мягкого фетра, а женщины оставляли голову непокрытой, собирая волосы в пышный узел на шее чуть ниже затылка. В бой мужчины также шли с непокрытой головой, зачесывая волосы на лоб и выкрашивая их в густо-красный цвет с помощью особой смеси, состоявшей из гусиного жира и золы букового дерева.

Благодаря этому они напоминали скорее не людей (как писал наставник Цицерона, Посидоний, посетивший Британию ок. 110 года до н. э.), а странных диких существ, вышедших из лесных дебрей. И женщины, и мужчины очень любили украшения, с удовольствием нося массивные золотые браслеты, кольца, шпильки, булавки и броши, украшенные янтарем, стеклом и гагатом[1]. Их оружие — всевозможные ножи, кинжалы, наконечники дротиков и копий, боевые топоры и мечи были сделаны из бронзы и железа, а щиты представляли собой точно такие же круглые «мишени», которыми пользовались горцы в битве при Куллодене. Кроме того, они, по-видимому, применяли и своеобразное лассо, на конце которого был закреплен небольшой округлый камень; этим лассо они пользовались точно так же, как южноамериканские пастухи-гаучо — своими болас. Их боевые колесницы делались из прутьев, а на деревянных колесах крепились бронзовые боевые серпы. На колеснице, в которую запрягались пара или четверка коней, могли разместиться несколько воинов. Гоня коней, они на полном ходу врезались в ряды противника, поражая его дротиками и длинными боевыми косами. Римляне были изумлены искусством колесничих, которые, по словам самого Цезаря, «могли на полном скаку остановить коней на крутом склоне и мгновенно развернуть колесницу, пробежать по дышлу, вскочить на хомут не теряя ни мгновения, вернуться в колесницу».

[1] Гагат — черный янтарь (Прим. перев.).

С этими свидетельствами римских авторов мы вполне можем сравнить описание знаменитого гэльского героя Кухулина, которого ирландские хронисты показывают нам отправляющимся в бой. Кухулин, воспетый в «Похищении быка из Куальгне», облачен в те же одежды и доспехи, которые столь подробно описаны у классических римских историков и географов. «Его пышное одеяние, которое он надевал в особо важных случаях», состояло из «красивой малиновой рубахи с пятью складками, обшитой по краю белоснежной серебряной тесьмой и золотой вышивкой, сверкавшими на солнце настолько ярко, что даже глаза суровых воинов не могли выдержать их блеска. Под ней, прямо на тело, была надета тонкая шелковая рубашка, сплошь расшитая золотом, серебром и белой бронзой и доходившая почти до края его красно-коричневого килта…[1] [1] Килт — короткая, до колен, мужская юбка; традиционная одежда кельтов и шотландских горцев.

На шее у него сверкала добрая сотня цепочек из красного золота, с которых свешивались всевозможные подвески. На голове у него красовалась шапочка, украшенная сотней всевозможных карбункулов». В руке он держал «особый щит густо малинового цвета, обитый по окружности белоснежной серебряной полосой. На левом бедре у него висел меч с золотой рукоятью. За спиной у него, в колеснице, виднелись длинное копье и обоюдоострый дротик, прикрепленный к плетеному ремню с заклепками из белой бронзы». Другой фрагмент гэльской саги «Точмарк Эмер», «Сватовство Эмера», известного древнеирландского произведения, подробно описывает колесницу ее героя, Эмера. Она была сделана из дорогого дерева и плетеных прутьев, а ее колеса — из белой бронзы. Колесница имела высокую изогнутую медную раму, красивый золотой хомут и дышло из сверкающего серебра с украшениями из белой бронзы. Ее поводья были сплетены из желтых кожаных ремней, а оси были прочными и крепкими, как лезвие меча.

В таком же духе старинные ирландские авторы воспевают и жилища, и крепости своих мифических королей. Все они, подобно дворцам Приама, Менелая и Одиссея, так и сверкают золотом и драгоценными геммами. Конхобар, или Конахар, легендарный король Ольстера эпохи его золотого века, имел не один, а целых три таких «дома» в Эмайн Махе. Об одном из таких «домов», именуемом «Красная Ветвь», в том же «Сватовстве Эмера» рассказывается, что в нем имелось девять обширных покоев из красного тиса, в которых были устроены бронзовые перегородки. Сами покои располагались вокруг жилого терема короля, потолок в котором был серебряным, а бронзовые колонны, поддерживавшие его, были украшены золотом и карбункулами. Далеко не столь пышные описания, приводимые в трудах латинских авторов, несомненно, куда более достоверны, чем панегирические восторги саг. В них сообщается, что бритты, хорошо знакомые римлянам, жили в деревнях, хижины в которых, напоминающие пчелиный улей, были крыты папоротником или камышом. При приближении врага жители спешили укрыться в местном дуне [1]. Такие дуны, по свидетельству Цезаря, отнюдь не являвшиеся шедеврами архитектуры, представляли собой округлое или овальное пространство, обнесенное палисадами из прутьев и земляными насыпями и расположенное либо на вершине холма, либо на островке посреди непроходимого болота. Остатки таких земляных укреплений сохранились до наших дней во многих графствах Англии. Наибольшей известностью среди них пользуются «замки» в Эймсбери, Эйвбери и Олд Сарум в Уилтшире, холм святой Екатерины возле Винчестера и холм святого Георгия в графстве Суррей, и более чем вероятно, что, несмотря на восторженные описания кельтских панегиристов позднейших времен, легендарные «дворцы» в Эмайн Махе и Таре мало чем отличались от таких укреплений.

[1] Дун — примитивное земляное укрепление древних кельтов, нечто вроде маленькой крепости (Прим. перев.) Нравы и обычаи кельтов, как и жителей гомеровской Греции, отличались первобытной простотой. Все земли (хотя теоретически их верховным владельцем считался вождь клана) обрабатывались сообща. Право общинной собственности, по утверждению Цезаря, рапространялось и на всех жен клана, однако никаких доказательств этого нет. Напротив, в преданиях обеих ветвей кельтской расы есть немало свидетельств того, что женщины в глазах мужчин занимали даже более высокое положение и пользовались куда большей личной свободой, чем женщины гомеровской Греции. Это заблуждение могло возникнуть вследствие ошибочного истолкования некоторых кельтских обычаев. Родство и право наследования определялись не по отцовской, а по материнской линии, что совершенно не характерно для арийских народов, и некоторые ученые полагали, что такой принцип был заимствован у какой-то другой расы. Наследование по отцовской линии еще более ослаблялось обычаем отправлять детей на воспитание подальше от семейства, в котором они появились на свет, вследствие чего они получали приемных родителей, к которым нередко привязывались куда сильнее, чем к настоящим родителям.

Не менее примитивным был и политический статус кельтского общества, находивший отражение в семейной жизни. Какого-то централизованного суда у кельтов не существовало. Споры обычно улаживались внутри семей, в которых они возникли, а в случае более серьезных преступлений потерпевшая сторона имела право убить обидчика или нанести ему такие же телесные увечья. По мере роста и расширения семей они превращались в обширные кланы, нередко враждовавшие друг с другом. Побежденный клан был обязан признать верховную власть вождя победителей, и несколько таких побед над соседями делали его правителем целого округа. Но даже в тех случаях, когда решения вождя имели силу закона, он сам был всего лишь выразителем общественного мнения.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.celtica.ru