Автор: admin

Священные животные у кельтов

В.Н. Синельченко, М.Б. Петров

«Лебедь. Культ этой птицы отмечался в Европе со времен бронзового века и до некоторой степени был отражен и в раннехристианской иконографии. В древнейшие времена эта птица была тесно связана с культом Солнца, но впоследствии в более развитых мифологиях роль ее стала второстепенной. В литературе древней Ирландии лебедь продолжал занимать важное место, и существует множество мифов, связанных с этой птицей.  

Есть, к примеру, миф о сне Энгуса, который исследователи относят к первой половине VIII века. Энгус, известный как Добрый Бог или Младший Сын, сын Дагды, влюбился в девушку, явившуюся ему во сне, и заболел от этой любви. Выяснилось, что эта девушка — Кэр ИБОРМЕИТ (Ягода Тиса), дочь короля- Энгус отправился на поиски девушки, и когда после ряда приключений прибыл к озеру, увидел сто пятьдесят девушек, превратившихся в лебедей.  

Оказалось, что возлюбленная Энгуса один год живет в человеческом образе, а один год — в образе лебедя. Из текста также следует, что ею нужно овладеть в то время, когда она пребывает в образе птицы. В означенное время Энгус приближается к озеру (по тексту, сам он пребывает в человеческом облике), подзывает к себе Кэр, а когда она в образе лебедя приближается к нему, он тоже превращается в лебедя и взлетает с ней в воздух; сделав три круга вокруг озера, они летят в направлении его дворца, распевая при этом магические песни, от которых все окружающие погружаются в глубокий трехдневный сон- Дотошные исследователи отмечают некоторые различия мифа от множества внешне сходных с ним волшебных сказок других народов: во-первых, превращение происходит без каких-либо магических обрядов и без использования магических предметов, а во-вторых, Энгус не похищает “лебединое платье” Кэр во время купания, но сам принимает образ лебедя. Этим подробностям придается немаловажное значение.  

ВОРОН. Эта птица, так же как и лебедь, в древнеевропейской мифологии была связана с культом Солнца, а позже в римской и галльской иконографии ассоциировалась и с божествами-воителями и прорицателями. В более поздних кельтских мифах и легендах появление ворона является дурным знаком, а еще позже, в эпоху христианства, у ирландцев распространяется поверье, будто ведьмы и иные слуги сатаны способны принимает образ этой птицы.  

Существует множество археологических находок, на которых имеются изображения женщин-богинь с головами или клювами ворона. Есть легенда о мифическом герое Келите, который стал паломником с целью исцелиться от болезней. Жившие возле целебного источника люди потребовали, чтобы вначале герой избавил окрестности от трех ужасных воронов, которые во время ежегодного праздника, происходящего первого ноября, уносят с собой трех мальчиков. Эти вороны на глазах Кели-та взлетают из глубин моря, “что расположено к северу”, а затем садятся на дерево и издают жуткие крики, от которых, “будь такое разрешено, то мертвые восстали бы из могил, а волосы выпали бы из голов людей, слышавших это”. Применив магические приемы, Келита уничтожает зловещих птиц.  

КОШКА. В раннекельтских традициях отмечаются изображения существ, являющихся частично кошками, частично — людьми. Известно, что это животное играло важную роль в похоронных обрядах кельтов Галлии, а в ирландской традиции кошачье мясо ели чародеи, маги и прорицатели. Позже это животное начинает встречаться и в мифологии. Например, в одном из многочисленных “Путешествий” небольшая кошка является хранителем сокровищ, за которыми отправляется герой. Кошка эта при приближении похитителя превращается в пылающий шар, испепеляющий злоумышленников.  

В “Путешествии святого Колумба” упоминается остров, населенный людьми с кошачьими головами. В уэльской мифологии известна кошка по имени ПОЛУГ. Сообщается, что это существо было вскормлено волшебной свиньей ХЕНВЕН, которая в свою очередь когда-то была человеком. Из иных ирландских сказаний следует, что эта легендарная кошка, как и многие другие кельтские мифические животные, прежде была человеком.  

БЫК. Один из быков занимает очень важное место в ирландской мифологии. Это герой эпического повествования “Похищение быка из Куальнге”. Главный герой эпоса ДОНН некогда был божественным свинопасом у владыки потустороннего мира. После серии метаморфоз, которые заняли не один век, он в образе быка сохраняет человеческий разум и эмоции. Из-за него в провинции Ольстер разыгрывается гражданская война, в которой он сам принимает участие.  

Его соперник — сын ФИНДБЕННАХ тоже был божественного происхождения, и история его жизни примерно такая же, что и у Донна. Кульминация повествования — смерть двух гигантских быков во время битвы:  

Донну удается умертвить Финдбеннаха, однако сам он, не выдержав неимоверных усилий, которых потребовала борьба, умирает. Полагают, что в основе этой легенды положены неизвестные исследователям реальные факты о борьбе двух предводителей древних племен, защитников своего народа. Доказательством этого может служить и занимаемое место данной легенды в ирландской мифологии при отсутствии других подобных историй.  

КАБАНЫ и СВИНЬИ. Эти животные часто упоминаются в мифах кельтов. Им отводится немаловажная роль в ритуалах жертвоприношений, что подтверждается археологическими находками: наличие в захоронениях останков свиньи свидетельствует о том, что именно она считалась наиболее подходящей для уходящего в иной мир. Это предположение подтверждается и тем, что в ирландских сказаниях свинина — любимое, блюдо королей и богов. Кроме того, домашние свиньи и дикие кабаны фигурируют в ирландской мифологии как животные, благоприятствующие гаданиям, а в цепочках метаморфоз, которые проходят мифические герои, почти всегда встречается воплощение их в кабана.  

Огромные свиньи из загробного мира нередко являлись носителями несчастья и смерти. Важным моментом ранних сказаний была охота на кабана, стоящая выше других видов охоты. Традиционные описания такой охоты проходят сквозной нитью от древнейших источников до современных сказок Ирландии. Далее, говоря о культурном наследии кельтов, мы приведем пример из повествования, главным героем которого является король Артур, участвующий в охоте на дикого кабана.  

ЛОШАДЬ. В различных мифопоэтических традициях животные фигурируют иногда в качестве помощников мифологических персонажей, их атрибутов или символов. У кельтов таким животным была лошадь. Среди культовых предметов, составляющих наследие кельтов, является оригинальная колесница, на которой восседает богиня с копьем, преследующая кабана. Исследователи полагают, что это — богиня Эпона, которая нередко изображалась верхом на лошади или стоящей у лошади.  

Лошадь часто фигурирует в раннекельтской литературе. Например, ЖИЛЛЬ де КЭР, появляющийся в одном из сказаний цикла о ФИННЕ — легендарном мудреце и провидце, а иногда и воителе, — встречает войско Финна, ведя на поводу жалкого вида серую лошадь, а затем бросает повод, и животное нападает на конницу завоевателей и безжалостно уничтожает ее. Лошадь эта, безусловно, волшебная, ибо для того, чтобы взнуздать ее, требуется четырнадцать человек. Когда люди садятся на нее верхом, то слезть с нее уже невозможно, а несется она с такой скоростью, что дух захватывает.  

В приводимой нами истории лошадь привозит несчастных седоков в загробный мир, правителем которого и оказывается Жилль де Кэр. Волшебные лошади встречаются в многочисленных кельтских легендах: как правило, это “водяная лошадь”. Она выходит из воды, каким-либо способом заманивает человека сесть на нее, лишает его возможности спешиться и уносится в море вместе с несчастной жертвой.  

Можно отметить и роль лошади в ирландской ономастике. Моча лошадей и богов часто служит появлением на этом месте озер и источников. Например, образование озера Лох Ни объясняется так: некогда лошадь бога Эгнуса помочилась, и на этом месте возник источник. Хранительница, приставленная наблюдать за божественным источником, как-то раз забыла накрыть его крышкой. Божественная жидкость начала бурно изливаться, образовав в конце концов озеро Лох Ни. Сходна и история происхождения озера Лох Ри, но в этом случае мочу испустила лошадь бога МИДИРА; вскоре в озере утонул мужчина по имени Ри, в память о нем и было названо озеро.  

Возможно, началом юмора в литературе Британских островов послужил фрагмент из истории о Черном Моро — коне Элидира МВИНАФАВРА, который мог нести на своей спине семь с половиной человек. Перечисляется семерка “настоящих” людей, а далее говорится: “…и Гелбейрин, их повар, который мог плавать, лишь держась обеими руками за круп коня, — так что был он лишь половиной человека”.  

Интересное место в мифологии кельтов занимает СОБАКА. Божественные герои кельтов часто изображались вместе с собаками. Галльского СУКЕЛЛОСА, имеющего свои символы — колотушку и тарелку, всегда сопровождает собака. Богиня НЕГАЛЛЕНИЯ, покровительница морских купцов и местом поклонения которой был остров Вальхерен, также имеет собаку Эпону иногда тоже сопровождает собака; любил собак и бог британских кельтов НОДОН. Сохранилось любопытное изображение некоей богини, которая кормит одной грудью мужчину, а другой — собаку.  

Часто можно узнать породу собак, изображенных на изделиях кельтов. За исключением маленького бронзового терьера из Нортумберленда, все они явно относятся к породе гончих.  

“Собака принадлежащая…” независимо от происхождения входит в состав разных топонимов Британских островов. “Сукин сын” — не всегда это было инвектив-ным выражением, и об этом говорит история имени героя МАККОНА, то есть — “сына собаки”, который получил его, потому что в младенчестве его невозможно было оторвать от суки по имени Рыжая Элуар.  

Другой герой — Кухулин — получил свое имя — “пес Кулина”, — от того, что убил собаку могучего чародея-кузнеца Кулина и согласился выполнять у него обязанности собаки в течение семи лет — пока не подрастет достойная замена погибшему животному.

Легенды о Финне связывают его со многими магическими животными, в том числе с двумя собаками — Браном и Скеолангом, которые на самом деле были его племянниками, превращенными в собак.  

Примеры можно множить до бесконечности, разделив “собачьи истории” кельтов на темы, скажем, приносящих зло собаках; собаках, приходящих на помощь; о заколдованных собаках…  

ОЛЕНЬ — еще одно животное, чей культ широко распространен в древней Европе и своеобразно трансформировался в кельтской мифологии. Подобно иным священным животным кельтов, олень поначалу был животным, сопровождающим определенных богов и часто отождествляющимся с ними. Позже центр тяжести, когда боги становились все более антропоморфными, сместился в сторону культового почитания этого животного, а далее олень стал все чаще фигурировать в качестве персонажа мифов.  

Олень часто был одной из ипостасей героев мифов, проходивших через последовательные стадии перевоплощений, или животным, в которое превращали человека его недоброжелатели, владевшие искусством магии. Донн приводит из Сида сотню девушек, но ревнивая супруга превращает их в стадо оленей, а Донн пасет их. Позже, когда сам герой ссорится с могущественной королевой, она превращает в оленя и его.  

Одна из подруг Финна была превращена друидом в оленя, но дала жизнь существу, лишь наполовину являющемуся оленем — Ойсину, позже восстановившему полностью человеческий облик и продолжившему дело своего отца.  

Популярный мотив ирландской мифологии — преследование священного оленя охотниками и следующее за этим возмездие (часто справедливое, поскольку олени священные, как правило, трехроги).  

Следующая ирландская сага рассказывает о важности оленя в процессе основания новой династии королей.  

Дойр получил пророчество, что один из его сыновей, тот, что будет носить имя Лугейд, станет королем, и поэтому отец дал на всякий случай всем своим пяти сыновьям одно и то же имя.’ Однажды братья собрались на охоту на оленя с золотыми рогами, поскольку в пророчестве друида говорилось: “… молодой олень с золотым сиянием над ним войдет в вид их, и тот из сыновей, кто изловит этого оленя, есть тот, кто станет владеть королевством”. Охота, которую вели братья, была невидима другим ирландцам, так как охотники были скрыты от мира магическим туманом. Наконец, олень был загнан, убит и съеден. Но тут разыгралась снежная буря. Заблудившиеся братья попали в некий загадочный дом, где страшная дикая свинья предложила им совокупиться с ней. Братья, за исключением одного, отказываются, когда он соглашается, отвратительная свинья тут же превращается в “прекраснейшую из женщин”. Полагают, что это была персонифицированная Ирландия, традиционно изображающаяся в образе прекрасной богини.  

ЗАЯЦ, по словам Цезаря, наряду с гусем и петухом (относительно роли последнего у исследователей имеются сильные сомнения) был одним из трех животных, наиболее почитаемых галлами. Это подтверждается и археологическими данными. В мифологических текстах, однако, заяц встречается довольно редко, хотя упоминание о том, что королева Боадицея перед началом одной из военных кампаний сначала выпускает на свободу зайца и только потом обращается к своей богине-покровительнице АНДРАСТЕ, что свидетельствует о важности данного ритуала.  

Чаще, однако, заяц появляется в распространенных сюжетах о перевоплощениях, как, например, в “Истории об исцелении ноги Сиана”, где преследуемый заяц превращается в прекрасную женщину, что приводит к возникновению иных чудесных событий.  

В поздней фольклорной традиции Ирландии заяц, сохранив способность к трансформациям, связан в основном с деяниями ведьм.  

ЗМЕИ. Существует множество археологических находок с изображениями змей, и наиболее примечательными из них являются кельтские змеи с овечьими головами, а также с гребнями.  

Энн Росс в свой монографии “Языческая Британия кельтов” показывает замешательство исследователей кельтской мифологии, возникшее в связи с тем, что по достоверным (с точки зрения мифа) источникам святой Патрик уничтожил в Ирландии всех змей и даже самую память о них. Но тогда непонятно, куда отнести двуглавых змей и других мифологических рептилий, которых Луг видел во время своего визита в загробный мир. Например, тех, что жили в сердце сына Морригана Мейхе, который был убит одним из богов и брошен в реку, то три змеи, “выросши во чреве его, вышли бы и, наверное, не оставили бы ничего живого в Ирландии”.  

Когда змея убили, сожгли, а пепел бросили в реку, вода в ней вскипела, уничтожив все живое. В мифической истории об убийстве Финном огромного водяного змея рассказывается и о других подвигах этого героя, уничтожившего много чудовищ, среди которых более ста змей различной величины и формы, как, скажем, синяя змея Эрна и огненный змей озера Ри. Точное число уничтоженных героем змей неизвестно, поскольку автор называет их “рептилиями”, не уточняя видовую принадлежность.  

А так как святой Патрик не уничтожал змей на территории Уэльса, то змей в валлийской мифологии набралось по меньшей мере на две монографии.  

У кельтов были культы и других птиц и животных, однако мы перечислили только тех, что нашли отражение в письменной традиции мифологии.»

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://florell-page.narod.ru

Христианство и педагогическая деятельность

Общий исторический обзор основных педагогических течений

Протопресв. Василий Зеньковский

С развитием педагогической мысли нам необходимо, хотя бы и очень бегло, познакомиться, чтобы понять ее современное положение. В христианстве всегда действуют два момента: 1) христианство есть учение об этой жизни и 2) христианство есть учение о вечной жизни. Самая важная проблема христианства — проблема спасения — возникает именно в этой жизни и, кроме того, христианство представляет собою откровение, данное свыше не для того, чтобы «как-нибудь перебиться эту жизнь», но с любовью нести свой жизненный крест. Этим объясняется то, что христианство дало небывалый расцвет человеческих культурных сил во всех областях: искусство, наука, социальная среда, семья — все подверглось оплодотворяющему действию христианства. Само христианство было благословением жизни, но не уходом от нее. Это было изменение жизни, хотя это стоило небывалого труда. Таким образом, христианство являлось учением об этой жизни.

Однако, с другой стороны, христианство, являясь учением о вечной жизни, отрывает нас от жизни обычной. Учение о Царствии Божием, находящемся внутри нас, легко сочетается с первой темой, и христиане, любя эту жизнь, без тоски уходят из нее, когда приходит срок.

По существу, сочетание обеих тем вовсе не трудно, но в историческом своем развитии эти два мотива почти всегда вместо синтеза вступали в соревнование, развивались, обособляясь один от другого, и тем создавали в жизни неполноту и односторонность.

Смысл воспитания заключается в том, чтобы развить и укрепить находящиеся в душе ребенка силы; необходимо душу освободить от страстей, помочь ребенку в раскрытии образа Божия в нем. Христианство возвышается над миром, но не уходит от него и почитает своим долгом бороться в мире за доброе против злого. В этом же заключается высший смысл монашества и даже отшельничества. Однако эти две задачи психологически могут расходиться, и особенно в воспитании — ибо воспитать в христианском духе для земной жизни и в то же время воспитать в движении к вечной жизни не очень легко. В первохристианстве доминировала эсхатологическая установка, чувство близкого конца истории — поэтому так легко дети загорались пламенем, горевшим в душе старших. Но это была жажда вечной жизни, а не порыв к преображению обычной жизни.

Теперь особенно, конечно, трудно создать христианское воспитание. Мы не умеем развить ни первого ни второго мотива христианства. Причина этого лежит, без сомнения, в том, что школа не может быть вне жизни и впереди ее. Если наша жизнь не устроена по-христиански или, вернее, пропитана антихристианскими началами, то естественно, что воспитание не может заменить всю жизнь, являясь ее частью. Там только, где воспитание находит поддержку в самой жизни, оно может сыграть свою роль — если же этого нет, то вряд ли воспитание будет плодоносно. В первых веках христианства люди своей жизнью вызывали в детях такое настроение, что последние возбуждались любовью к Богу и воспитание являлось естественным развитием самой жизни.

Нельзя воспитать дитя, держа его вне жизни, изолируя (как это было в утопии Руссо — см. его «Эмиль»).

Воспитывают ребенка не только мать или отец — но вся полнота жизни играет свою роль, и проблема христианского воспитания разрешится легко, если будут существовать островки христианской культуры.

От этих общих рассуждений перейдем к некоторым историческим данным.

Общий исторический обзор основных педагогических течений

В раннюю христианскую эпоху христианство, собственно, не знало проблем воспитания. Дети сами приобщались к тому, чем горели родители; естественно, что дети зачастую разделяли их судьбу. Как только христианство становится в нормальные условия жизни (после прекращения гонений), это влияние христианской среды ослабевает, и проблема христианского воспитания выступает в полной силе. В этом отношении любопытно, что мать блаженного Августина была бессильна повлиять на своего сына до его обращения.

Однако христианский дух мало проник в практику педагогическую, которая более находилась под влиянием Ветхого Завета. Суровые мотивы педагогики в Ветхом Завете долго играли и даже доныне играют свою роль. Вот, например, правило, часто цитируемое в христианских педагогиках: «Не играй с ребенком, если не хочешь, чтобы он взрослым огорчал тебя».

Конечно, это было небесполезно для раннего периода европейской истории, но это совсем далеко от нас. Христианская педагогическая мораль не должна была слишком опираться на эти ветхозаветные мотивы. Это можно сказать даже и относительно такой исключительной книги, как Псалтирь; в ней есть и подлинно христианские мотивы, но есть многое, что должно быть усвоено в духе новозаветном. Через христианскую педагогику неизбежно должны были пройти суровые ветхозаветные мотивы, но они должны были преображаться тем, что вносит в мир Евангелие. Так как этого было мало, то они неизбежно искажали проблему воспитания ребенка, потому что не дышали всей силой христианского понимания человеческой души. Аналогичное суждение приходится высказать относительно того, как христианство восприняло педагогические идеи и практику язычества.

Христианство очень многое приняло от язычества, справедливо оценивая это как натуральные Божий дары, данные всему человечеству, но оно вместе с тем восприняло в свое школьное обучение старые греко-римские методы, и, конечно, это не было ценным приобретением для христианского воспитания.

Средневековая христианская школа опиралась на изучение латинских авторов, и этим определился тип западного воспитания. В Византии воспитание было поставлено полнее и лучше, оттуда оно передалось и в Россию. Но все-таки считалось, что тип христианской школы создавался в Европе, на Западе, хотя это было сочетанием христианской идеи и языческого материала. К тому же школьные методы были унаследованы от римского язычества. Как пример можно привести тот факт, что в европейском законодательстве очень долго ребенок находился в полной зависимости от родителей. В этом отношении много сделал Руссо. «Эмиль» весь проникнут любовью к ребенку и верой в добрые начала в нем. У Руссо на ребенка идиллический взгляд, но вместе с тем его книга проникнута такой любовью, которая возвращает нас к тому, как глядел на детей Новый Завет.

Параллельно с развитием этого мотива выдвигается система идей, которые можно охарактеризовать как педагогический натурализм; нелюбовь к веселому ребенку сменяется признанием в природе ребенка великих даров. В этом отношении большую роль сыграл Я. А. Коменский (1592—1670, Komensky) — чех. В ребенке усматривают природное влечение к свету, знанию, добру, и роль воспитания сводится только к помощи ребенку в процессе его созревания.

Таким образом, еще до времени Руссо педагогическая мысль движется в сторону изучения природы ребенка и любовного внимания к ней. Отметим также английского философа-эмпирика Локка, который тоже имел большое влияние своими педагогическими идеями о раскрытии естественных сил ребенка. Для него дитя — это как бы чистая доска, могущая воспринять на себя все, что вносит опыт.

Отсюда, из этих мыслей, как их следствие, явилась вера в исключительное влияние школы.

На Руссо (Rousseau, 1712—1778) закончилось все это движение педагогической мысли, оказавшее огромное влияние на развитие веры в природные силы ребенка. Отныне становится невозможным строить систему воспитания как бы мимо ребенка, не считаясь с его природой, с законами его развития. К сожалению, вместе со здравыми идеями, в Руссо находит свое яркое выражение отрыв педагогической мысли от религиозных идей. Проблема воспитания связывается лишь с природой ребенка и теряет свою религиозную сторону.

Руссо как главный вдохновитель новейшей педагогики таит в себе типичную двойственность. С одной стороны, после него окончательно система воспитания строится на изучении природы ребенка, что, конечно, вполне соответствует духу христианства с его высокой оценкой детства. Но именно в отношении религии и, в частности, ее места в воспитании, Руссо является представителем вне-христианского направления. Этот отрыв от христианства глубоко связан со всем «просвещенством».

Двойственность направления, обнаружившаяся у Руссо, доныне не исчезла в педагогике. Руссо, одна из интереснейших фигур в истории новейшей культуры, несет в своем духовном составе много противоречивого. Резкая критика существующей цивилизации, ее ненормальных проявлений и требование вернуться к природе и заложенным в человеке естественным силам очень ценны. Но, подхваченное революционным духом эпохи, это направление хотело переменить существующую жизнь одними указаниями разума, независимо от истории. Это было стремление переделать жизнь, во что бы то ни стало, антиисторизм, отрицание традиции. В «Эмиле» Руссо проступают все эти мотивы. Отход от цивилизации, пребывание Эмиля в оранжерейной, искусственной обстановке для того, чтобы дать доброму началу развиться беспрепятственно, — это все является утопией и идиллией, предполагающей отрицание реальности первородного греха и природного зла в ребенке.

В идеях Руссо настойчиво и могуче проявился педагогический натурализм: и в его неверном отрыве от всего освещения воспитания ребенка данными религии, и в его верном стремлении опереться на ребенка, в его доверии к силам ребенка. До этого времени в педагогике христианство отразилось мало, будучи более достоянием идеи, чем жизни. Оно было замалчиваемо, и воспитание шло преимущественно, если не исключительно, под знаком ветхозаветной борьбы с ребенком. Кстати отметим, что Ветхий Завет был здесь усвоен преимущественно по книге «Премудрость Иисуса, сына Сирахова»; иное в Ветхом Завете как-то не было замечено. Руссо впадает в другую крайность: он впервые любуется природой ребенка, но с чисто натуральной, безбожной точки зрения.

Это стремление войти в природу ребенка было уже в XVII веке выражено у чешского педагога Коменского в установлении принципа «природо-сообразности». Господь дает душе природные силы, их нужно разыскать, увидеть свет в ребенке. Суровость как принцип в деле воспитания была непризнанием добра в душе ребенка и звучала тонами религиозного законничества. Ближайшее прикосновение к ребенку дает нам возможность увидеть добро и свет, настолько сильны они в нем. «Дети до семи лет — существа иного рода, чем мы» (Достоевский). Руссо ценен тем, что его указание на факт природного добра в детях попадает в русло христианской мысли.

В «педагогическом натурализме» при неправильном основном принципе было правильное устремление к пробуждению светлой природы ребенка как таковой. «Эмиль» имел очень большое влияние в конце XVIII и XIX веке. Теперь он кажется нам немного тяжелым для чтения, трудно понять увлечение им, если не видеть, что Руссо впервые выявил в нем любовь к ребенку. У Толстого это направление переходит в педагогический анархизм: он говорит, что мы не имеем права и основания (так как мы гораздо хуже и испорченнее детей, благодаря влиянию на нас цивилизации) вмешиваться каким бы то ни было образом в жизнь ребенка. Мы видим, что в обоих случаях (и Руссо и Толстой) ребенок уже оказывается в центре внимания. Конечно, это правильно, но односторонне — нам ясно, что ребенок нуждается в постороннем воздействии со стороны старших, которые должны охранять и направлять его развитие.

Школу нужно строить так, чтобы, опираясь на натуральные данные в душе ребенка, развивать в нем высшие силы. В детях есть много первозданной красоты, в них есть отблеск рая. Те, кто близко соприкасаются с детьми, видят необычайную детскую чистоту и открытость, сознавая, однако, что мы должны охранять детей от оскудения в них духовных богатств.

Особенность педагогического натурализма, при регуляции воспитания на основе естественных движений ребенка, заключается в отрицании действия Бога при созревании ребенка. Даже медики, при сознании в трудных случаях своего бессилия, признают возможности Божественного воздействия на тело: «Здесь может помочь только чудо, молитесь», — говорят они. Однако у педагогов это влияние отрицается. Это ошибка, за которую мы дорого расплачиваемся. Ярче всего этот замысел виден у Руссо, и в этом же виден патетический мотив всего просвещенчества: через школу, без Бога, создать «здорового, нормального» человека. Эта задача кажется вполне доступной — нужно только «оразумить» воспитание. Дело воспитания сводится к ограничению только тем, что вмещает разум.

Современная педагогическая мысль не отгораживается от религии категорически, но строится без нее. Самые лучшие родители редко ощущают религиозную сторону в воспитании. Раздвоение, выражающееся в отделении Церкви от школы, коренится именно в идее «человеко-божества», столь типичной для просвещенчества: на месте Бога ставится исключительно сила разума.

Под влиянием Руссо создались важнейшие в XIX веке педагогические течения. Четыре крупнейших имени явились носителями и продолжателями идей руссоизма — Песталоцци, Фребель, Спенсер и Толстой.

Песталоцци (Pestalozzi, 1746—1827) — гениальный швейцарский педагог. Он ценен как методист, но еще больше как педагог вообще. Песталоцци обладал исключительным даром педагогического воздействия, умел подойти к душе ребенка, увлечь и овладеть ею. Ему пришлось взяться за воспитание беспризорных детей, и он стал с ними жить. Эта живая связь, умение привлечь к себе детей действовали бесконечно лучше других средств, и дети, находившиеся под его присмотром, совершенно переменялись. Песталоцци явил, таким образом, высочайший тип педагога, свободного от рутины, от внешнего интеллектуализма, способного войти в детскую душу и вызвать в ней семена добра, стремление к свету. Песталоцци не только любил детей, но и верил в них, и этим больше всего способствовал тому, чтобы заменить школьную рутину живым воздействием и живым общением с детьми. В этом осуществляется идея Руссо — быть ближе к ребенку и дать простор его личности (хотя сам Руссо таким практиком никогда не был).

Песталоцци очень важен тем, что теория Руссо, также заключавшая в себе преклонение перед личностью ребенка, любование им, была претворена им в жизнь. (Эти идеи нашли некоторое свое отражение и у Канта.)

Фребель (Frobel, 1782—1852) находился под влиянием романтики. В его педагогической системе нашла приложение натурфилософия Шеллинга. Это было признание того, что все высшие силы природы находятся в человеке, который является венцом жизни, ее высшим раскрытием. Творческие силы природы находят свое продолжение и раскрытие в художнике.

Но если есть высшая форма жизни, заключающая в себе все творческие силы, то отсюда вытекает признание, что в ребенке есть творческие силы сами по себе помимо педагога. Дети — это как бы цветы, а педагоги — как бы садовники. За цветами нужно ухаживать не потому, что мы можем создать их красоту, ибо она помимо нас в них есть, но для того только, чтобы устранить все, что мешает им — холодный ветер, могущий нанести ущерб, — все, что будет для них неблагоприятно. Уход за детьми и превращает в детский «сад» то место, где они собираются. Из этих мыслей у Фребеля выросла идея «детского сада», в котором должна развиваться природа ребенка (здесь есть несомненное влияние идей Руссо).

Вообще, надо признать, что «идиллия» Фребеля удалась на практике вполне. В детских садах, при сочетании любви и трезвого отношения к детям, вырабатывается необычайная привязанность детей друг к другу и к воспитательницам. Дети очень точно и тонко усваивают в саду те вещи, которых школа не дает.

И даже, отвергая христианский натурализм как принцип, мы должны признать великие заслуги Фребеля в истории христианской педагогики, так как он более других возвращает нас к тому пониманию детской души, которое мы находим в Евангелии. Даже не разделяя принципов натурализма, мы с христианской точки зрения должны приветствовать все течение педагогики, связанное с именем Фребеля, как раскрытие начал христианства в отношении детской души.

Отметим тут же, что как система учение Фребеля подверглось многим изменениям. Еще недавно ряд ценных педагогических приемов выработала итальянская женщина-врач Монтессори, работавшая с дефективными детьми. Эти приемы находят себе применение и в детских садах. Американские, немецкие, отчасти и русские детские сады далеко продвинули вперед то, что было в системе Фребеля, и развили действительно очень ценную форму педагогической работы.

Однако в системе воспитания детских садов сохраняется та двойственность, которая была еще у Руссо — мотивы христианские и антихристианские. В этом отношении весьма любопытно, что в России, при очень хорошей постановке воспитания в некоторых детских садах, стараются одновременно уничтожить Бога в душе ребенка. Сторонники таких идей иногда заявляют, что детям нужно только развитие религиозного чувства, но сама религия в ее идеях — это вред или, в крайнем случае, нечто лишнее. Я слышал, например, от одной воспитательницы детского сада, что она рассказывает детям «легенды» об Иисусе Христе, так как этот материал «возвышает душу». Это очень типично.

Спенсер (Spenser, 1820—1903) знаменует в педагогике ту линию, которая выводит на передний план идею «естественного развития». В книге Спенсера «О физическом, моральном и умственном воспитании» появляется идея «естественных» наказании. Природа ребенка в этой системе не предполагает действия Божия, она сама в себе таит достаточно сил для своего развития и расцвета, нужно только стремиться в воспитании ребенка к тому, чтобы в окружающих социальных отношениях и условиях проявлялся бы натуральный естественный закон. Например, если ребенок опоздал на обед, то он или совсем его не получает, или ест холодным. Это приучает ребенка к естественной дисциплине и формирует сознание порядка, закона…

Конечно, это полезно для ребенка, так как в таком наказании понятное и законное для ребенка «возмездие» исходит из положения вещей, а не от воли педагога. Однако этим лишь односторонне освещается проблема морального воспитания, ибо оно должно покоиться не только на сознании закона, но и на заповеди любви, преображающей и преодолевающей «закон».

Кстати, укажу на очень ценную книгу г-жи Конради «Исповедь матери», в которой очень хорошо раскрыто, что из правильных семейных взаимоотношений вырастает очень плодотворная педагогическая среда. Однако не все моральные ценности видны сами собой, и в задачу воспитания входит утончение чувств ребенка.

Вторая идея Спенсера — это идея гармонического развития личности. Тело, находящееся в неразрывной связи с душой, также попадает в сферу педагогического развития. Однако в этом, при всей ценности физического воспитания, неверно то, что развитие тела полагается здесь равноценным развитию души. В формулировании этой неполной, но очень важной идеи — огромная заслуга Спенсера.

Нам снова хочется подчеркнуть, что педагогический натурализм Руссо заключает в себе глубокие христианские мотивы, но тот же натурализм Руссо сознательно сосредоточивает все педагогические усилия на раскрытии природы ребенка и игнорирует значение религии в деле воспитания, ведет воспитание вне Церкви. Он укрепил и углубил давний разрыв Церкви и школы во Франции. Самая двойственность в руссоизме вытекает из того, что педагогические построения Руссо пронизаны как религиозными, так и антирелигиозными настроениями. Собственно, во всей современной культуре мы можем найти ту же двойственность: в ней тоже много и христианского и антихристианского. Нельзя сказать, что искусство, наука, литература развились вне христианства — подобное утверждение было бы исторически неверно, как в отношении прошлого, так и будущего.

Отбрасывая то неверное, что есть в культуре, нельзя отбрасывать в ней все. Конечно, духовная позиция, которую мы намечаем, очень трудна, но все же необходимо принять факт двойственности культуры. Вообще все, что делается людьми, даже в Церкви (как организме), двойственно по своей природе, т. е. содержит в себе непросветленную, натуральную стихию и в то же время свыше освящено Богом, и поэтому то, что христианство может извлечь в культуре из-под власти антихриста, — нужно извлекать.

Вернемся, однако, еще раз к Спенсеру. У Спенсера выступает идеал «гармонической личности», очень привлекательный для современного сознания, но по существу неверный и идиллический. Личность построена иерархически, и ее правильное устроение предполагает не равномерное развитие всех сторон ее, а соблюдение иерархии в развитии сил. Как социальная жизнь гармонична не «сама по себе», а лишь при ее регуляции, так же развивается и личность. Неверно думать, что нужно только развивать все стороны личности, а ее иерархическая стройность наступит сама собой и притом благополучно. Справедливо в этом учении то, что необходимо развивать личность во всех ее сторонах, но этим не уничтожается тема о регуляции всего процесса, о неодинаковой ценности различных сторон личности, что и требует того, чтобы более существенные стороны не были принесены в жертву менее существенным и менее ценным. Здесь есть затаенная мысль, что человек, если ему дать возможность быть самим собой, по природе, без помощи свыше, — может достигнуть всего, раскрыть и осуществить идеал. Однако христианство имеет иное понимание пути человека — оно зовет его к покаянию, к тому, чтобы подняться над данностью и искать идеал: «Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный» — таков верховный принцип христианской этики.

По Спенсеру, человек, как он дан, в своей природе, есть норма, и для достижения ее нужно предоставить все естественному ходу вещей. Это, конечно, педагогическая утопия.

После Спенсера идеи Руссо развивал наш русский гений — Л. Н. Толстой (1828—1910). Он сделал из всех идей Руссо анархическое заключение, в котором, кроме призыва к бунту против современности, есть, однако, и драгоценные зерна.

Основная мысль Толстого: все в истории человечества было насильственно и искусственно. Толстой отрицает все. В искании неискусственности, естественности у него все умирает: семья, школа, общество, государство, армия, Церковь. Такое построение является чисто абстрактным и в своей абстрактности радикальным пониманием христианства и, собственно говоря, является уже выходом за пределы христианства, которое пришло спасти мир, преобразовать его, а не отрицать. Толстой отрицает не только возможность воспитания, но даже и право на него: у него нет права вмешиваться в жизнь ребенка, которая сама в себе таит начало регуляции. Он доводит идеи Руссо до конечного предела, предоставляя действовать в деле воспитания не человеку, но природе. Отсюда вытекает, естественно, отрицание школы в нашем понимании.

Школа Толстого — полный анархизм. До известной степени элементы анархизма существуют и в системе воспитания детских садов, так как здесь не принуждают ребенка принимать участие в играх и занятиях, но за свободой ребенка в детском саду всегда стоит внимательный педагог, который не только ограждает ребенка от опасности, но и активно направляет его работу, стараясь увлечь, привлечь ребенка. У Толстого есть черты сентиментализма в его системе — он так умиляется природой ребенка, что снимает всякие препятствия перед ребенком в его действиях. Толстой верит в естественную благость человеческого духа и в то, что человек может сам найти себя, если ему не ставить препятствий. Единственно, в чем выражается возможность участия посторонних взрослых в жизни ребенка — это помогать ребенку проявить любовь.

В чем же справедливость взглядов Толстого? Мы слишком часто строим школу, не считаясь с интересами ребенка. Мы в этом случае идем не за ребенком, а за нашими планами, и это нежелание считаться с ребенком вызывает у Толстого обратное желание — предоставить ребенку абсолютную свободу. Справедливо у Толстого то, что человеческая душа должна пройти свой путь, что внешне невозможно устранить того, что растет изнутри.

Чрезвычайно важно умение слушать внутренний закон роста души, и можно иногда сказать, что лучше не иметь никакой системы воспитания и совершенно не воспитывать ребенка, чем делать то, что насильственно должно его переделать и только испортить. Тайна человеческого роста настолько индивидуальна, что тот, кто только помогает в этом ребенку, — делает лучше, чем тот, кто что-то навязывает. Психопатология указывает нам, что много ошибок и преступлений явилось следствием духовных искривлений в раннем возрасте.

В педагогическом анархизме критическая часть довольно верна, но нельзя из этого делать вывод, что в душу ребенка нельзя ничего вносить. Если не внесут воспитатели, то внесет улица, окружающая обстановка жизни. Это право привнесения должно быть у родных ребенка и педагогов. Невозможно отрицать право на воспитание, на воспитывающем лежит задача и обязанность угадать не только талант или способности ребенка, но, что гораздо важнее, — логику внутреннего роста. Крайне важно помочь ребенку найти самого себя, и нельзя ограничиваться беспрестанными приказаниями в деле воспитания. По Толстому, добро рождается само по себе, — и на это надо сказать, что нельзя не признать существования начатков естественного добра. Однако ребенку необходимо дать все, что ему нужно, как даем мы растению влагу, тепло, возможность укрыться от холода. Натурализм же Толстого, поскольку он направлен против религиозного подхода к душе ребенка, ничем не может быть оправдан.

Толстой имел большое влияние не только в России, но и в Америке, Англии, Скандинавских странах. Всюду есть близкие к нему или параллельные течения, как пример укажу талантливого немецкого педагога […], который строит воспитание на принципе «Школа есть радость»; немецкий педагог Линда создал течение, которое можно назвать «педагогика индивидуальности», — по его мнению, надо предоставить полный простор индивидуальности в ее развитии. В детском саду все это возможно, но построить на этом все воспитание нельзя.

В истории европейской педагогической мысли огромное место принадлежит второму течению, связанному с развитием научных методов. Если от Руссо пошло внимание к личности ребенка в целом, то от этого течения пошло внимательное изучение природы ребенка в ее отдельных сторонах. Родоначальник этого течения — Гербарт (Herbart, 1776-1841).

Благодаря апперцепции, по учению Гербарта, в душе происходит непрерывное слияние прежнего и нового опыта. Так как человек обладает абсолютной памятью, все образы держатся в душе, происходит даже борьба образов, в которой одни побеждают и держат других «угнетенными», бездейственными. Из борьбы образов объясняет Гербарт чувство и волю. Таково его психологическое учение, его идеи внутренне сродны основному тону современной культуры, для которой главное — это приоритет ума, развитие интеллекта. Правда, против этих положений было признание за душой области иррационального, человеческая душа не делится без остатка на разум. Но все же интеллектуализм чрезвычайно типичен для современной культуры. Психология Гербарта чрезвычайно этому соответствовала, и в этом отчасти причина его успеха; с другой стороны, он, несомненно, удачно осветил целый ряд педагогических вопросов. Его система в своих основах упрощенна, но эта упрощенность была обусловлена практичностью его построения и создала ему славу. Гербарт дал толчок к учению о развитии ребенка. Этим было положено начало педагогической психологии или, иначе говоря, — психологии ребенка.

Штрюмпель (Strumpel, 1812—1899), последователь Гербарта, в книгах «Педагогическая патология» и «Педагогическая психология» уже прямо говорит о законе психического развития ребенка.

В 1881 г. вышло первое исследование физиолога Прейера о ребенке, из чего развилась современная психология детства. Существует целое направление «экспериментальной педагогики». Такое название, собственно, не имеет под собой основания, так как всякая педагогика экспериментальна: она мгновенно дает ответ жизни на всякий педагогический прием. Лучше поэтому говорить о влиянии экспериментальной психологии на педагогику. Так, в школах применяются при запоминании те приемы, которые разработала экспериментальная психология.

Из этого можно легко сделать и неправильный вывод, что педагогика должна быть всецело основана на психологии. Это не так. В педагогике существуют две основные стороны, и их надо постоянно иметь в виду. Первая — это цель педагогического воздействия — и эта сторона может быть освещена лишь философией (этикой, философией религии, эстетикой). Вторая сторона — это тот материал, над которым работают педагоги: и здесь, при изучении души ребенка, решающее слово принадлежит психологии. Думать, что все зависит от материала, и таким образом упускать из виду цель — ошибочно.

Для педагога важно понимать дитя во всех его сторонах, но надо ясно сознавать, куда мы хотим вести ребенка. Часто кажется, что последнее ясно «само собой». Отчасти это верно, поскольку, например, истинность и значение христианства являются бесспорными, но не следует забывать явных и тайных внехристианских и антихристианских течений в современной жизни.

Попытка, строить, всю педагогику на одной психологии, не анализируя и не уточняя целей воспитания, не только ведет к беспринципности, но возводит в принцип эту беспринципность.

Подводя итоги сказанному, подчеркнем, что развитие педагогической мысли шло под влиянием трех течений. Первое — это педагогический натурализм. Открытие и особое внимание к светлым сторонам детской души, от Руссо и до Толстого, привело в крайнем своем выражении к анархизму в деле воспитания. Другое течение — это научное изучение детской души, психология ребенка. Это течение, начиная с Гербарта и Штрюмпеля, дало научную психологию детства. Надо отметить, что эта психологическая линия не связана с превознесением природы ребенка, и, главным образом, это есть перенесение центра тяжести на изучение ребенка, с довольно беззаботным отношением к тому, что находится за пределами научного изучения. Однако, кроме изучения материала, безусловно, необходимо знать цель воспитания, т. е. надо уяснить философскую сторону вопроса, которая при том или ином разрешении может коренным образом изменить постановку воспитания. В связи с чисто научным, психологическим подходом к школе сюда же следует отнести и все реформаторские стремления в школе, защитников так называемой «новой школы».

Это чисто педагогический эксперимент, связанный с ростом наук о ребенке. В качестве примера такого реформаторства приведем опыт г-жи Панхкэрст.

Система г-жи Панхкэрст, к краткому описанию которой мы приступим, имела сразу очень большой успех в англо-саксонском мире: в Англии за короткое время открылось до 2000 школ по ее системе, по ней были устроены также многие школы Нью-Йорка, не говоря о большом их количестве по всей Америке. Суть «нового строя» в следующем. Если мы требуем от ребенка изучения им курса по определенной программе, то для нас как бы безразличен ритм интереса ребенка. Для нашей школы типично отсутствие исследования ритма интересов. Это часто создает несоответствие внутренней направленности ребенка и на целый год созданного «расписания уроков» и нередко приводит к тому, что ребенку неинтересно и тяжело в данный день заниматься данной программой.

На возникающий вопрос: как дать ребенку то, что его интересует, новая система школы дает ответ в виде идеи «договора» ученика с учителем. Они составляют определенный договор сроком на один месяц, причем от ученика требуется пройти определенную часть курса, а от учителя — помогать ему в этом в любое время. Учитель объясняет ученику его недоумения, «спрашивает» его тогда, когда ученик овладеет материалом. Поставлен только рубеж времени, учитель помогает ученику в «кабинетной» работе. Таким образом, получается революция в школе: класс как организм как будто исчезает. Однако фактически то органическое, что есть в классе, не исчезает совсем: ученики все же не работают индивидуально, но группами большей или меньшей численности.

Эта система дает детям вместе со свободой и чувство ответственности и представляет отчасти переход режима детского сада в школу. С другой стороны, здесь есть все же устранение школы как организма, и класс с его социальным взаимодействием пропадает. Это как бы превращение средней школы в «университет» (ибо каждый ученик работает самостоятельно и лишь сдает раз в месяц свои работы) имеет громадный успех в саксонском мире, именно в силу наличия договора, обладающего заветным строгим характером.

Нельзя сказать, чтобы эта система легко подходила к психологии Европы и Востока. Опустошения в школе в связи с применением нового метода весьма значительны и имеют такой радикальный характер, что сама жизнь вносит поправку: дети не могут всецело овладеть своим временем. В нем интересна тенденция — следовать за аритмией ребенка, но это, однако, бывает весьма двусмысленно. Проблема естественного управления детской душой остается не только вопросом такта педагога, но и системы.

Остается еще третье течение, оказывающее большое влияние на педагогическую теорию и практику. Это социально-педагогическая тенденция. Руссо совершенно отстраняет влияние социальной среды, для него это отрицательный фактор. Но социальная среда есть важнейший проводник формирующих человека сил. Через нее ребенок легко получает даровое наследие опыта жизни предыдущих поколений. Эта пронизанность социальным материалом должна была быть когда-нибудь неизбежно учтена, и это естественно произошло в XIX веке, в веке увлечения массовыми движениями. Социология, как наука, впервые созданная Огюстом Контом, повлекла за собой возникновение социальной психологии и затем социальной педагогики.

Первое крупное имя в последней — это имя Наторпа (Natorp, 1854—1942), философа знаменитой Марбургской школы. Горячий защитник объективного идеализма, прекрасный историк, он формулирует свои педагогические идеи в книге «Социальная педагогика». Педагогическая мысль Наторпа настолько же проста, насколько и ценна: человек должен быть воспитан не для индивидуальной жизни, а для жизни с другими.

У Руссо мы видим культ «естественного» развития индивидуума для того, чтобы он мог найти себя. Здесь уже другое — школа должна помочь ребенку развить социальные функции для жизни в обществе. Выдвигается идея общности, жизни для целого, но не для себя. Если школа атомизирует детский материал, то это является в глазах Наторпа огромным вредом: школа невольно создает в развитии ребенка эгоцентризм, часто переходящий в эгоизм.

Социально-педагогические тенденции сильны и в Америке, где социально-педагогическая мысль развивалась по своим мотивам. Америка — это классическая страна социальной активности и культуры. В ней существует целый ряд социальных институтов, работающих дружно и совместно, в ней глубоко развито сознание общественности культуры: индивидуум должен иметь простор активности, и в то же время работа его должна проходить совместно с коллегами. Для выдающегося американского педагога Ко (Coe, 1859—1952) социальный идеал рисуется как идеал «Demokracy of God », т. е. не как Царство Божие, а как «демократия» Божия…

Другой американский философ-эмпирик Дьюи (Dewey, 1859— 1952) в книге «Школа и общество» смотрит на школу как на социальную единицу, где между детьми неизбежно возникает процесс социального взаимодействия. Мы знаем, что старая школа действительно атомизировала детей, отъединяла их друг от друга, в чем, однако, был свой плюс — рост чувства личной моральной ответственности. «Я должен дать ответ» — это укрепляло и развивало личность. В прежней школе, однако, совершенно не было использовано желание детей помочь друг другу (часто в виде подсказки) — хотя и такое желание надо использовать. Надо также помнить, что наше мышление социально как по своим корням, так и по своему процессу. Наше мышление диалектично (в смысле платоновской диалектики) и никогда не развивается у изолированного человека. Этот процесс настолько естественен, что иногда остается незаметным и даже до конца не ясным.

Конечно, рядом с этим вопросом и из него выдвигается вопрос авторитета, влияния одного ума на другой. Это влияние так же должно быть педагогически использовано, как и всякий социальный процесс: если мой сосед по классу решает свою задачу ровно и спокойно — то это спокойствие может укрепить и мои силы. Всякая научная работа есть также социальный процесс, и не существует изолированности ума.

До сих пор школа проходила мимо этого богатого материала, мимо могучего влияния детей друг на друга, не все это было учтено и воплощено до конца. Школа должна использовать процесс естественного взаимодействия между детьми. Задача школы не только в том, чтобы дать индивидууму «стать собой», но и в том, чтобы дать развитие социальных сил в нем. И нам, христианам, ясно, что это течение имеет внутреннюю христианскую правду, ибо Церковь есть освященный факт социальной связности людей. Раскрытие в школе того, чем человек может помочь другому человеку, очень важно. В школьном деле социальная стихия до сих пор не была понята в своем добре, благе.

Коснемся еще близкого течения, созданного Кершенштайнером (Kerschensteiner, 1854—1932), выдающимся мюнхенским педагогом, являющимся создателем «трудовой школы». Он считал неверным положение, что школа должна только учить, не используя естественных движений ребенка. Школа должна быть лабораторией жизни, местом, где дети делают вместе все, что относится до их жизненных потребностей. Дети должны не только учиться в школе, но жить в ней полной жизнью: принимать участие в приготовлении еды, уборке помещений, мытье посуды и т. д. Это — использование школой своей социальной структуры.

В трудовой школе можно отметить три главных мотива. Первый мотив социально-педагогический, по которому школа является лабораторией жизни. В ней проходят все процессы жизни, и нужно, чтобы школа была целостной системой, из которой они не были бы выключены. Второй мотив — методический. Обычно школьное дело покоится на отсталых методах, от ребенка требуется только пассивное внимание и следование за учителем. Однако усвоение происходит лучше при самостоятельной активности ребенка. В этом, собственно, и состоит суть знаменитого принципа наглядности, о котором говорил уже Коменский. Не следует знакомить ребенка с теми или иными предметами лишь с помощью слова — нужно показывать им самые предметы. Нужно не только словами, но и всей полнотой ощущений вводить ребенка в изучение предмета.

Этот принцип, являющийся элементарным требованием методики, бесспорен; применение его дает живое, полное восприятие. Однако он часто истолковывается ошибочно в психологическом отношении. Его психологическая предпосылка состоит в том, что образы беднее, чем восприятия, и потому скорее угасают; эта разница между образом и восприятием приводит к утверждению, что образ является ослабленным ощущением (Юм). Однако этот психологический факт в свете современного исследования недостаточен и неверен, так как и восприятия могут быть бедны, бледны и подвижны.

Но раз зашаталось психологическое основание принципа наглядности, то не теряет ли он свое значение вообще? Так как самый термин «наглядность» связан с учетом различий восприятия и представления, то законен вопрос, не падает ли принцип, раз падает его прежнее основание? Ответ на этот вопрос ясен: принцип наглядности, по своему педагогическому содержанию, шире и глубже момента наглядности, поэтому при перемене психологической стороны он сохраняет свое значение. Какой же смысл мы должны вложить в него в таком случае? Для уяснения этого, представим себе, что учитель рассказывает детям о Крыме. Весь рассказ состоит из частей описательного характера, но до тех пор, пока эти части в восприятии не будут синтезированы, у ребенка не будет о Крыме целого представления. Трудность создания образа именно в этом. Непосредственное восприятие предмета ценно именно потому, что оно облегчает нам синтез материала. Все дело именно в этом синтезе. С другой стороны, именно в силу первенствующей роли синтеза в восприятии описание предмета иногда может быть ярче, чем образ. Например, описание Гоголем Днепра, наверное, более ярко, чем то впечатление, которое дает сама река. Затем характер описания отдельных сторон большого города может дать большее представление, чем личный осмотр, при котором многое ускользает.

Следовательно, утверждение, что восприятие всегда сильнее образа, неверно, а суть лишь в том, что при восприятии синтез материала дается легче, чем, если дано словесное описание предмета. Но синтез может быть достигнут и иначе — именно «трудовым путем». Чтобы понять это, укажем, что истинное знание предмета мы имеем тогда, когда можем произвести разложение и сложение его (например, если дело идет о велосипеде, о машине) — это высшая стадия того, что было в понятии наглядности.

Важна не яркость восприятия сама по себе, но важен процесс схватывания сути предмета через разложение и сложение. Настоящее знание выражается не в том, чтобы пассивно отличить истинное от ложного, но в том, чтобы иметь возможность суметь это передать другим; в отношении же предмета это же знание выразится в том, чтобы самому сделать предмет, в крайнем случае нарисовать его, сделать модель. Поэтому хорошо ребенку видеть предмет, о котором идет речь в классе, а еще лучше уметь его сделать, уметь хотя бы точно нарисовать, сделать модель — такое трудовое усвоение предмета выше просто увиденного.

Необходимо, чтобы дитя при восприятии предмета имело возможность проявить активность. В любом учебном предмете можно дать простор самодеятельности ученика, выражающейся в «создании» (рисовании, лепке, модели) частей или всего предмета. Таким образом, трудовое значение возвращается к Сократовскому принципу: «Я знаю хорошо лишь то, что умею сделать». В этом и есть принцип трудовой школы.

Третий мотив этой школы — это то, что школа есть община, цельный организм, в котором должен быть простор для социального взаимодействия. В школу включены таким образом все процессы жизни, и дети сами обдумывают, как лучше выполнить все встающие перед ними задачи. Об этом мотиве мы говорили выше.

Все это легло в основу плана Кершенштайнера. Идея трудовой школы очень ценна и глубока, но она все же не приводит нас к идеалу целостной школы, которую ищет наше время.

Совершенно бесспорно, что нужно освободиться от интеллектуализма, нужно дать простор активности ребенка, но это еще не есть раскрытие личности ребенка. Все же и трудовая школа занята тем, чтобы научить ребенка — она лишь дает лучшие (трудовые) методы для этого. Но разве школа должна больше всего учить ребенка? Этот взгляд на школу навязывается государством и жизнью. Это, конечно, неплохо, но нет ли, кроме учения, другой задачи перед школой? Выходит, что школа помогает тому, чему, собственно, ребенок может научиться без школы. Писарев, высказывая критические соображения по этому поводу, говорил: не в том дело, чтобы ребенок, пройдя школу, знал все, но нужно, чтобы ребенок знал, как удовлетворить свои запросы. Школа, по его мнению, не заменяет самодеятельности ученика — она должна помочь ему лишь в том, что он не может сделать сам.

Идея «энциклопедического» образования, так нравившаяся Коменскому, дает неправильное представление о роли школы: надо приготовить дитя к тому, чтобы его интересовал весь мир, а это будет уже его дело, как ему охватить мир и понять его, — ибо надо помочь детям лишь в том, в чем без помощи посторонних они не могут обойтись.

Это главный принцип при построении теории школы: школа должна помочь детям стать самостоятельными, крепкими, здоровыми людьми, школе нечего бояться, если при решении этой главной задачи, некоторые частные задачи окажутся нерешенными.

Неправильно, когда школа хочет всему обучить ученика — лучше оставлять учеников кое в чем голодными. Пробудить в них чувство умственного голода — это значит оставить детям жажду искать дальнейшего.

Если школа и помогает интеллекту, то нельзя забывать того, что интеллект может во многом сам выбраться на свой путь. При развитии интеллекта участие взрослых, по существу, гораздо меньше, чем при развитии других сил души.

В большинстве случаев школа не поспевает за ходом интеллекта. Громадное упущение в школе — это то, что организация внутреннего мира остается без всякого внимания. Должен быть восстановлен идеал целостности воспитания, чтобы оно охватывало всю личность ребенка, должна быть одновременно с этим восстановлена иерархия педагогических ценностей. Развитие ума путем обогащения его определенным материалом должно занимать второе место, нельзя и не нужно знать ученику «все».

Нужно развивать свои умственные силы и уменье ставить и разрешать вопросы, которые ставит жизнь.

Не нужно подготовлять интеллект, а нужно лишь следовать за ним, отвечать на его запросы.

Школа, не соблюдая этого, скорее притупляет детей, так как не дает развиваться другим их сторонам. Школа в таком случае не расширяет, а суживает интерес — дитя в школе, действительно, очень часто не растет духовно, а слабеет. Например, мальчики и девочки проходят через трудный и тягостный период полового созревания и не получают в эти годы помощи от школы. Школа между тем должна помочь детям в организации и упорядочении их внутреннего мира. Она должна переменить задачу — ей нужно стать другом ребенка в процессе его роста в целом, помочь ему выйти на путь своей индивидуальности. Насыщение же ума должно отойти на второй план. Нужно облегчить ребенку путь к раскрытию его индивидуальности в целом, помочь ему достичь своего «технического оптимума» — и в этом, безусловно, нужна помощь школы. В трудовой школе многое из этого начато, но все же перед педагогикой остается идеал создания целостной школы.

Задача школы, употребляя формулу С. Т. Шацкого (современный русский педагог), заключается в том, чтобы помочь детям устроить их детскую жизнь. Однако не надо забывать, что дети сами не знают, в чем им нужна наша помощь. Нужно подойти к той стороне, в которой дети беспомощны, то есть помочь в преодолении всего того духовного и психического потрясения, которое несет с собой половое созревание.

Задача школы требует учета иерархической структуры человека, постановки проблем в порядке их иерархического значения. Нужно школу составить так, чтобы в детях мог проявиться образ Божий, чтобы она способствовала раскрытию всех Божьих даров в ребенке. Это и есть педагогическая помощь детям. Мы должны помочь ребенку в развитии самого себя, и этот путь целостной педагогики совпадает с религиозным идеалом.

Как мы видели выше, три мотива определяют развитие педагогической мысли. Первый — это идеи Руссо, идеи педагогического натурализма, обращающего внимание главным образом на природу ребенка. Научно-психологический подход Гербарта к педагогике и работы его последователей, новых психологических школ являются содержанием второго мотива. Третий мотив — это социальный, развитием которого было создание трудовой школы.

Все эти мотивы могут быть реципированы христианской мыслью: учение о ребенке и внимание к его природе вполне отвечает христианскому отношению к ребенку; научно-психологический подход, будучи нейтральным по своей природе, вполне может быть воспринят христианской мыслью, так же как и третий социально-психологический мотив, утверждающий, что воспитание не может быть отделено от жизни. Но если христианская мысль может реципировать эти мотивы, то нельзя все же забывать их всегдашнюю двойственность: будучи, с одной стороны, приемлемыми для христианства, они, с другой стороны, работали на те тенденции времени, которые шли явно против религии. Надо сказать, что двойственность присуща почти всем педагогическим идеям, поэтому нужно обладать христианским критицизмом, чтобы усваивать из педагогического материала то, что нам подходит.

Прямая антицерковная линия, отражающаяся на современных тенденциях жизни, настаивает на лаицизации школы. Такое отделение школы от Церкви является плодом старой секуляризации. Хотя школа сохраняла связь с Церковью довольно долго, но разнообразные ее деятели уже давно считали необходимым освободить школу от церковного влияния. Этот мотив стал как бы носителем педагогического прогресса. В довоенное время в России при обсуждении вопроса о системах школ усиленно выдвигали «светскую школу», где религиозное воспитание совершенно исключалось из программы. Религия должна быть, как говорилось, «частным делом» семьи и Церкви. Этот мотив, не отвергающий религию вообще, но только выводящий ее из сферы школы, звучал очень сильно в Англии и особенно в Германии. В последней до сих пор идет борьба по этому вопросу.

Особенно любопытно был поставлен этот вопрос в Америке. Американцы в своем историческом прошлом были очень религиозны, и это наложило отпечаток на всю их жизнь. Основой воспитания у них являлась Библия, что вполне естественно для протестантов. Но именно на этой почве произошли большие разногласия. Колледжи и университеты были созданы большими церковными общинами, причем надо принимать во внимание крайнюю пестроту и многочисленность протестантских церквей в Америке. Зависимость высших школ от церковных общин удерживается в них до сих пор, и до сих пор убежденность в том, что такой режим нужно сохранять и проводить, сильна. Так обстоит дело в высших школах. Благодаря тому, что низшие школы не были созданием определенной церковной общины, в них все время шло соревнование между различными общинами.

Выходила крайняя путаница, бесконечные споры и конфессиональные конфликты. Вопрос разрешился признанием того, что ни одно исповедание не было признано преимущественным — это и был американский интерконфессионализм. В Америке в данное время больше 20 крупных церковных исповеданий (вместе с мелкими или называющими себя христианскими, вроде Christian Science, их число доходит до 100). Очевидно, что при такой чрезвычайной пестроте необходимо было вывести преподавание Закона Божия из школы. Для религиозного преподавания возникают, вне школы светской, особые воскресные школы. Сначала этому крайне воспротивилась Церковь, видевшая в воскресных школах, созданных мирянами для религиозного воспитания их детей, конкуренцию своему делу, но прошло 40 лет, и церковные приходы слились с воскресными школами. Таким образом, в XIX веке в Америке окрепла эта система безрелигиозной школы.

Если в Америке отделение школы от Церкви покоилось на религиозных мотивах, то в Европе тот же процесс определили как раз обратные мотивы, особенно ярко это проявилось во Франции в последнее время, также несколько в Германии, при Бисмарке. Но лаическая школа особенно блестящих итогов не дала.

Французский опыт существования лаических школ не очень еще продолжителен, а в Германии сейчас идет борьба за церковную школу, так как католики требуют права на конфессиональную школу. В Англии этот вопрос не разрешен в европейском смысле: там еще сохранен принцип локальности — приход или населенный пункт имеет школу с религиозным преподаванием в духе доминирующего исповедания, несмотря на присутствие других исповеданий.

Вообще же говоря, необходимо признать, что одновременно с процессом внешней секуляризации школы идет процесс внутреннего отделения ее от Церкви. Отход этот уже давно был очень значительным, и школа, будучи лишь во внешнем союзе с Церковью, только мирилась с ней; все же главные устремления школы уводили детей от Церкви. На деле в школе получилась такая двойственность, что дети почти никогда не приходили в Церковь через школу, не росли в своем церковном сознании благодаря школе. Кое-кто оставался в Церкви и зрел в религиозном сознании не благодаря школе, а благодаря условиям семейного воспитания.

Такие противоречия углублялись тем, что Закон Божий обращался в школах в предмет, зачастую окончательно подрываемый безрелигиозной постановкой преподавания других предметов, естественных и исторических. При таком положении появлялась даже мысль, не лучше ли вывести Закон Божий из этих условий в другое место, где усвоение его могло бы идти должным путем.

Если обратиться к американскому опыту, то результаты его очень плохие. Все религиозное воспитание детей идет в воскресных школах, причем 50% учащихся (протестантов) не посещают эти школы, и. таким образом, остаются без всяких сведений о религии. Это уже является не только громадным пробелом, но и прямой угрозой духовному здоровью детей. Затем, воскресные школы все-таки приводят к двум печальным последствиям.

Первое — это то, что школа, держась на добровольных работниках, не выходит из кустарной стадии, хотя есть и очень много интересного в дополнительной ее стороне, хотя бы в способах привлечения детей. Кроме того, фактом существования воскресных школ наносится рана душе ребенка. В то время, когда дитя формируется, в его душе получается искусственное разделение из-за того, что в школе нет Закона Божия. Отсутствие в душе центральной религиозной силы расслабляюще действует на все прочие силы души.

Американский опыт, выросший на самых благочестивых намерениях, показывает, таким образом, неудачу самой идеи внерелигиозной школы. Кроме того, отрыв преподавания от религиозных мотивов приводит к опасному опустошению души. В Америке идет развитие нигилизма, образована сильная атеистическая организация АААА («Аmerikan Аssociation for Аdvancement of Atheism»), очень успешно действующая.

Совокупность всех перечисленных тенденций составляет в данное время могучую, но совершенно одностороннюю в педагогическом деле силу. Однако суть дела не только в критике, но в том — что же мы можем дать.

Можем ли мы, оставаясь верными Церкви, построить школу?

Задача школы, вытекающая из мыслей Руссо, такова: на основании веры в природу ребенка надо дать ей простор, так как она добра сама по себе.

Христианская перефразировка этой мысли для педагогики может быть сформулирована так: надо помочь раскрытию в ребенке заложенного в его природе образа Божия. В природе есть первородный грех, или, как говорил Кант — «радикальное зло», и потому просто следовать за природой ребенка, исповедуя педагогический натурализм, — является легкомыслием.

Первая задача христианского воспитания, параллельная педагогическому натурализму — это не раскрытие природы, как она есть, но раскрытие тех даров Божиих, которые могут способствовать выявлению образа Божия в человеке.

Мысль Руссо о раскрытии индивидуальности сохраняет и в христианстве чрезвычайное значение — это задача раскрытия образа Божия в человеке.

Образ Божий не лежит на поверхности индивидуума, и потому раскрытие его предполагает известные ступени. Раскрытие образа Божия является общей и главной целью воспитания. Однако раскрытие индивидуальности не покоится непременно на началах натурализма так, как его представляют себе Руссо и его сторонники. Натурализм исключает то, что скрыто в душе ребенка или что может в ней явиться в результате духовного искания, натурализм характерен своим рабством перед фактом, перед природой, как она дана. Поэтому с христианской точки зрения мы можем вместо узких начал натурализма сформулировать задачу воспитания широко: воспитание ставит себе целью не только считаться с природой ребенка, как она дана в опыте, но и содействовать раскрытию того, что заложено в него Творцом. Это раскрытие нужно не только для этой жизни, но и для вечной жизни. Не отрицая этой жизни, нельзя отрицать и того, что христианское воспитание есть подготовка к жизни в вечности. Конечно, этому знанию можно научиться не в школе, а позже, но жизнь человека не является суммой равных по своему смыслу и значению периодов его возраста. На всю жизнь оказывает влияние первый период — детство (в широком смысле), и если оно было ущербным, то это не может быть совершенно поправлено в другой позднейший период.

Если бы мы жили только здесь, на земле, и не было бы вечной жизни, то, конечно, натурализм был бы достаточен для педагогики. Но реальность жизни вне-земного существования не позволяет легкомысленно ограничивать задачи воспитания развитием лишь того, чего требует жизнь только здесь.

Нужно помнить и то, что природа ребенка, как она дана в опыте, может иметь в себе дефекты, извращения («греховность»), и думать, что дефекты не нуждаются в исправлении или же могут сами собой исправиться, — наивно. Таким образом, приходится вскрывать в душе ребенка и то, что не имеет прямого отношения к жизни на земле.

Так, мотив свободы в воспитании получает полный свой смысл только тогда, когда мы признаем бессмертие. Только при его существовании оправдывается та работа ребенка над собой, которая развивает в нем его духовный мир. Как в воспитании, так и в жизни мы много отдаем сегодняшнего на счет будущей жизни. Если нет бессмертия, тогда «будем жить и веселиться» — ибо ни к чему тогда все наши высшие устремления. На нас производит сильное впечатление смерть, например, молодого студента, не успевшего приложить своих сил и знаний, которые он накапливал за свою жизнь. Но только ли для жизни на этом свете он их накапливал? Если да, то тогда такая смерть, безусловно, непонятна и бессмысленна, а воспитание его совершенно не нужно. Однако мы знаем, что это не так. Истинное ядро человека связано с этой жизнью неполно и не всецело. В этой жизни слишком много преходящего, и если вся жизнь не исчерпывается этим преходящим, если есть еще бесконечная жизнь и за гробом, то только тогда воспитание, работа над природой ребенка имеет смысл. Процесс воспитания, переработка характера имеют смысл и право только при факте будущей жизни, иначе воспитание имеет только техническое значение для здешней человеческой жизни. Педагогический натурализм при свете вечной жизни рисуется мелким и поверхностным, нужна не только техническая помощь ребенку в развитии его сил, но и подготовка к будущей жизни, развитие духовной стороны в нем.

Другой мотив Руссо — предоставление свободы ребенку — тоже может и должен быть христиански усвоен и переработан. С одной стороны, принцип свободы определяет воспитание как подготовку к свободе — поскольку свобода не есть нечто внешнее, но растет изнутри, постольку она должна еще найти свои пути осуществления. Мы призваны к свободе, но устоять в ней очень трудно. Это дар Божий, не данный нам как «готовый». Свободу нужно, по слову Гете, завоевывать каждый день. В духовной жизни воспитание к свободе — самая трудная вещь, нужно, чтобы человек овладел своими силами. После грехопадения человек должен воспитать свои силы, чтобы овладеть собой, чтобы найти самого себя, чтобы понять путь свободы и овладеть ее тайной, — это есть общая воспитательная задача каждого христианина. Но воспитывать к свободе можно только в свободе, так как только в опыте свободы человек научается ей. Показать свободу путем определения ее границ — нельзя, и христианство учит тому, что воспитание ребенка должно происходить в свободе. Но, само собой разумеется, что свобода должна быть соразмерна возрасту, т. е. представлена в той мере, в какой человек владеет своими силами и разумом.

Мотив целостной школы также очень важен для христианства, и мы всецело разделяем борьбу против интеллектуализма. Забота только о развитии разума часто бывает источником душевных искривлений и заболеваний. Заботой педагога, прежде всего, является воспитание души в целом, — мы бы это назвали педагогическим эмационализмом.

Это, конечно, не означает сентиментализма, ибо не имеет в виду развитие только сферы чувств, но развитие всей эмоциональной сферы (ее проявления, ее глубины), ибо чувства суть лишь симптомы тех процессов, которые совершаются в душе. Нужно еще духовно созреть, чтобы чувства помогали человеку понимать и правильно оценивать жизнь, ибо от здоровья чувств зависит духовное здоровье человека. Если мы имеем неверные, мелкие, ядовитые чувства, то не может быть в нас правильной духовной жизни. Поэтому педагогический эмоционализм нужно строго отличать от сентиментализма.

Развитой духовно человек — не тот, кто только понимает, но тот, кто и правильно оценивает и верно действует.

В развитии воли тоже есть много важного для духовного здоровья, однако выработка воли ценна, если в душе жив идеал. Воля есть лишь инструмент, она не есть самоценность, она нужна лишь как средство осуществить идеал. Поэтому педагогический эмоционализм глубже педагогического волюнтаризма, видящего в развитии воли высшую задачу.

Эмоционализм стремится не к развитию чувств как таковых, но к развитию того, симптомом чего являются чувства, к развитию индивидуальности в ее творческой глубине.

В защиту системы целостного воспитания есть и другой довод. Если мы поставим вопрос, что является в человеке носителем его целостности, — то мы найдем на него два разных ответа: для одних — это интеллект, для других — религиозная сфера. Интеллект, правда, все видит и все обнимает. Однако все это охватывается мыслью и не выходит за пределы мысли. В интеллекте нам дано мысленное объединение всего. Интеллект не дает целостного отношения к миру, так как сила интеллекта — это мысль. Но философия не есть последняя высшая ступень духовной жизни, так как она создает единство жизни через мысль. Религиозная сфера обнимает все не так, как пронизывающий все ум (и объединяющий именно в силу способности пронизывать), но как действительный центр. Она должна по природе своей занимать центральное место, ее функция центрирующая. Чувство целостности не есть нечто идеальное, но это есть бытие, переживание его как истины. И целостная школа, поэтому, без религиозного воспитания невозможна, так как религия есть основная центрирующая сила, все объединяющая.

Последний мотив целостного воспитания — это задача школы связать воспитание ребенка с устроением его жизни, чтобы воспитание вело его в жизнь, а не уводило от нее.

Школа должна помочь построить лучшую жизнь, а не просто технически овладеть той жизнью, которой мы обычно живем. Этот мотив педагогического идеализма и конкретности очень важен. Американский педагог Ко думает даже, что школа могла бы сама преобразовать жизнь, призывая детей к лучшей жизни. Нечто подобное есть у католиков (во Франции) в их «croisades», перелагающих современность зла на плечи детей. Это, конечно, утопия неосуществимая и даже вредная, ибо она отводит от реальности. Думать, что школа за нас может решать проблему жизни — это или наивность, или обман. Этот вопрос кажется нам разрешимым только путем создания островков, оазисов христианской культуры. Только в христианской обстановке возможно создание целостной христианской школы.

Мы видели, что есть две системы воспитания, все более открыто вступающие между собой в борьбу. Одна — это система просвещенчества, гуманизма, другая — система религиозной культуры. Гуманизм старается выдвинуть идею «нейтральной» безрелигиозной школы, и надо признать, что она оказалась мифом. Теперь стало ясно, что все безрелигиозное: наука, культура, воспитание — является скрыто или явно антирелигиозным, и советская система лучше всего договаривает то, что было неясным в «просвещенчестве». Это обнажение произошло еще не везде. Однако когда приходит решительный момент, работники культуры не остаются на своей платформе нейтральности и неизбежно становятся либо антихристианами, либо горячими христианами. Быть же сторонником безрелигиозной культуры, безрелигиозного воспитания — это в нашу эпоху уже невозможно после всего, что история сказала по этому вопросу.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.portal-slovo.ru/

Никон Рождественский — великий святитель XX века

Стрижев А. Н.

Имя архиепископа Никона (Рождественского) постепенно в его творениях возвращается к русским людям: уже переиздана его замечательная книга «Меч обоюдоострый», в православной периодике появляются перепечатки его статей. Великое имя снова прочно входит в наш читательский обиход.

Естественно, о человеке такого масштаба, как владыка Никон, можно было бы рассказывать много, и все равно всего не пересказать, потому как жизнь его была поистине подвижнической, насыщенной событиями ярчайшими. Начну с его детства.

В Подмосковье есть село Чашниково — совсем, можно сказать, неизвестное село. Оно памятно разве тем, что в нем 4 апреля 1851 года в семье дьячка родился будущий архиепископ Никон. Семья у дьячка была многодетной — двадцать два ребенка!

В миру архиепископ Никон был Николаем Ивановичем Рождественским. Его отец, Иван Андреевич, скромный сельский дьячок, ничем особенным не выделялся на фоне тогдашней жизни. Мать, Ольга Ивановна, была, как говорил впоследствии сам владыка, «Христова крестоносица» — она несла большой и тяжелый крест по воспитанию огромного числа своих детей. Жила семья в чрезвычайно бедных, стесненных условиях, так что можно представить тот груз забот, который лежал на плечах этой сельской женщины.

Вот как впоследствии сам будущий владыка описывал свое детство:

«С первых дней сознательной жизни, как только я себя помню, я вижу себя на руках родителя, который носил меня чрез сугробы снежные в Божий храм; я любил ходить туда не только в праздник, но и в будни, не только на службу Божию, но и в то время, когда мой родитель — дьячок — топил церковные печи. Со стен церковных смотрели на меня лики угодников Божиих, лики серьезные, благоговейные, с молитвенным выражением. В воздухе ощущался запах ладана и воска. Казалось, что в этой священной тишине незримо, но сердцу ощутимо, носились ангелы Божий. Таинственная завеса в Царских дверях, святая плащаница за клиросом, старые, потемневшие хоругви, ряды икон, уходящие к сводам храма в иконостасе, — все говорило детскому сердцу: это — не простое место, это — храм Божий…»

Николай Рождественский от природы был хилым мальчиком, к тому же в пятилетнем возрасте он ослеп на один глаз. И вот такой полукалека сумел развернуться в гиганта. Великие способности у него определились как-то сразу. К восьмилетнему возрасту он уже три раза прочел славянскую Библию. Представьте, одноглазый мальчик сподобился прочесть огромную книгу, прочесть три раза на церковнославянском языке! Помимо этой книги, он прочел еще несколько томов Четьих-Миней, прочел и другие основные великие православные церковные творения. Так что, видно, в нем таились необыкновенное трудолюбие и рвение к Слову истины, которыми он обладал до самой своей смерти.

После окончания сельской церковноприходской школы Николай поступил в Московское духовное училище, где считался тоже первым учеником. При его блестящих способностях и необыкновенных знаниях он сильно выделялся среди других питомцев. Закончив несколько духовных училищ, Рождественский все-таки не стал поступать в Духовную академию, поскольку ему надо было добывать хлеб самому. Так что высшего богословского образования Николай не получил, но впоследствии, по обширным его знаниям, он будет избран почетным профессором Московской Духовной академии.

В 1874 году Николай Рождественский стал послушником Ново-Иерусалимского монастыря, основанного в XVII веке патриархом Никоном, пошел узким, тернистым монашеским путем. Некоторое время он подвизался в этом монастыре, а с переводом оттуда настоятеля, отца Леонида (Кавелина), наместником в святую Троицкую лавру туда же перешел и его послушник. Видно, так инок и наместник сдружились, что не захотели расставаться.

Прошло еще несколько лет, и в 1880 году Николай Рождественский принял постриг с именем Никон. В переводе на русский Никон — «побеждающий». Такое вот выбрали ему имя, и впоследствии он действительно будет побеждать врагов Церкви, врагов России.

Литературные способности проявились в Никоне чрезвычайно рано. Еще в училище он издавал журнал, писал стихи, причем неплохие стихи, и очень много всего этого сохранилось в его архиве. Слава Богу, его архив уцелел в революционные годы, и там, если мы откроем его папки, увидим и стихи ранних лет, и разного рода дневниковые записи. Литературная склонность в нем как-то весьма быстро определилась и приняла оригинальный характер. Стиль его письма — неподражаемо оригинален, всегда трепетно-динамичен, а главное, за что бы ни брался Никон, в нем чувствовался полемический задор — своими писаниями он весьма убедительно давал отпор разным извратителям истины. Будучи послушником в лавре, еще до принятия монашеского пострига, в 1879 году Никон начал выпускать Троицкие листки. К Троице притекало множество паломников, собственно, вся богомольная Россия стремилась посетить эту святыню, чтобы припасть там к цельбоносным мощам преподобного Сергия. И народ по всем углам России в котомках нес листки, издаваемые в лавре Никоном. Лаврская типография печатала их буквально сотнями тысяч штук; в общей сложности этих листков было напечатано более миллиона. Листки почти совершенно ничего не стоили, их продавали по копейке, а иногда давали и даром. Для народа они были любимым чтением. И когда такой паломник возвращался в родное село, он собирал богомольных людей — тогда вся крестьянская Россия была православной, по-настоящему богомольной и интерес к паломничеству наблюдался большой, — и соборно читались вслух эти листки, люди утешались, находили в них много слов нужных. Так читающая православная Россия получала душепитательное слово Лавры.

Между тем Никон не только занимался написанием статей для листков. В те молодые свои годы он сумел создать еще классическую книгу о преподобном Сергии. Его книга называется «Житие и подвиги преподобного Сергия, игумена Радонежского и всея России чудотворца». Эту книгу переиздают и теперь — о великом святом ей равных нет. Написанная образным языком, книга настолько проникновенна, что даже черствое сердце наскоро разогреется и возгорится богомыслием при чтении ее замечательных страниц. Впервые книга о преподобном Сергии была издана в 1885 году и весьма быстро выдержала пять изданий — ее искали, ее читали, ее любили и любят до сих пор. Как сказал Иван Сергеевич Аксаков, книга «исполнена благотворной красоты, которой подражать нельзя».

Вот такой это был талант литературный! Мы иногда выпускаем из виду, что ведь и среди духовных публицистов было много одаренных литераторов. Часто думают, что церковная публицистика бесцветная. Ничего подобного! Церковная публицистика в лучших своих образцах — это еще и замечательные литературные произведения. Вспомним, к примеру, статьи и пламенные Слова святого Иоанна Кронштадтского, проповеди протоиерея Иоанна Восторгова или того же архиепископа Никона — все это, конечно, публицистика высочайшего уровня.

За Троицкие листки Никон получил Макариевскую премию в 1900 году. Тем самым высокое церковное начальство достойно оценило его работу. Естественно, был у него рост и по церковной линии: уже в 1904 году мы видим его епископом Муромским, затем он занимает Серпуховскую кафедру, позже становится настоятелем Свято-Данилова монастыря.

В 1905 году, когда разыгралась жестокая революция, епископ Никон не мог промолчать об этом ужасном разорении России. И вот 16 октября того бедового года в «Московских ведомостях» он печатает замечательную статью против кромешников: «Что нам делать в эти тревожные дни?» То есть что делать русским людям в такое лихое время. В статье он призвал русских людей сплотиться и дать отпор врагам России.

Этот призыв вызвал яростный накат еврейской печати на позицию Никона. Либеральные публицисты, чужероды вкупе с иудействующими, изрыгая хулу на подвижника Христова, вовсю выказывали свое обличье ненавистников России. Впоследствии, уже в наше время, у этих свистунов и ненавистников объявятся последователи, и среди них один даже прикроется рясой. Я имею в виду священника-филокатолика и ярого русофоба Георгия Чистякова. Это он, современный обновленец, встретит с ядовитой пеной у рта выход в свет книги публицистики владыки Никона «Православие и грядущие судьбы России», изданную Псково-Печерским монастырем в 1995 году (составитель — иерей Ярослав Шипов). Провокационная рецензия Чистякова пришлась по душе разве что злоумышленникам русофобской так называемой «Русской мысли» (1996, № 4137), сеятелям римо-католической ереси на нашей земле. Всем же людям, просвещенным Светом Христовым, даже и робкое то издание пошло на пользу. Оно усвоено и стало залогом будущих более полных сборников публицистики бесстрашного Святителя.

Но разного рода революционеры и смутьяны, естественно, и все ненавистники России с ними, ополчились тогда, в 1905 году, на владыку Никона, стали его проклинать на страницах «прогрессивной» печати за призыв к русским людям сплотиться, отвергнув путь позора и предательства своей страны, предательства своих же собственных интересов. Видите ли, Никон зовет людей одуматься и сплотиться! Виданное ли это дело! Началась оголтелая массированная атака, направленная против владыки Никона, докатившаяся и до Святейшего Синода. А в Синоде были в то время не все такими, как епископ Никон. Там были и те, кто иногда подыгрывал революционным страстям. Один из них — петербургский митрополит Антоний (Вадковский) — личность известная в истории Церкви своей двусмысленностью, симпатиями к разного рода прогрессистам-революционерам и к церковным реформаторам. Именно он настоял на том, чтобы удалить владыку Никона из Москвы и из Троицкой лавры, упрятать его подальше, в глубинку. И настояние Антония Вадковского поддержали синодалы, ведь Синод буквально завалили требованиями от лица так называемой «прогрессивной интеллигенции» и «трудящихся», раскрученных революционерами. В Синоде пошли им навстречу, назначив епископа Никона на Вологодскую кафедру. По существу, его услали подальше от Москвы, полагая, что в незаметном месте он будет потише. На календаре был 1906 год.

Но владыка Никон не тот человек, чтобы вдали от Москвы сидеть тихо. В церковной печати он продолжал выступать с прежней прямотой. Причем все, о чем он говорил раньше, выражал еще более ярко. Это был важный этап его борьбы против революционеров и разложенцев разного рода.

Как будто о нашем лукавом времени пишет Никон в 1910 году эти взволнованные строки: «Люди, мнящие себя быть руководителями народа, величающиеся «передовыми», в большинстве своем оторвались от веры и благочестия предков своих, от веры народной, в душе своей уже стали неверами, а поелику это — ложь, будто можно быть совершенным атеистом, то место веры в их сердцах заняло суеверие, а это уже и есть, по самой своей сущности, язычество; и вот эти люди теперь стараются подчинить своему авторитету народные толпы, пока не восставая открыто и формально против христианства, а всячески унижая его в глазах народа приравнением к лживым верам, к ересям, к магометанству и язычеству… под видом «уважения» к чужой вере. Но позвольте, господа, хочется сказать им: да свою-то, православную веру, вы уважаете? Считаете ее истинною? Или для вас она есть одна из форм религиозных верований, которые все для вас равно — заблуждения? Ведь, если бы уважали, то не допустили бы такого издевательства над нею, какое теперь всюду проявляется! Издеваются над верою нашею и в печати, и в газетах, и в брошюрах, и в книгах, и в театре, в искусстве и даже политике… А тем, кто мог бы одним росчерком пера прекратить все это зло, будто и дела нет… И вот дерзость ненавидящих крест Господень дошла до того, что в столице православного государства, в стране, именующей себя «святою Русью», в зале, украшенной портретами Русских Царей, в зале петербургского дворянского собрания, сборище заклятых врагов христианства — конечно, иудеев — распевало богохульную, кощунственную шансонетку, в которой повторяются все злобные слова поругания над нашим Господом, записанные св. Евангелистами… «Сойди со креста, Распятый, если Ты Сын Божий!..» Господи, да разве это можно терпеть? Разве можно без горького негодования читать в газетах? А газеты эти, издаваемые, большею частию, теми же иудеями, восторженно описывают этот жидовский концерт… А петербургскому дворянству не совестно под такой концерт отдавать свой зал!.. А русские люди спокойно допускают все это!..

Нет! Наше сердце сжимается жгучею болью за бедную, несчастную Россию, и из этого сердца вырывается горькое слово жалобы Богу: доколе, Господи, отвращавши лице Твое от нас?..»

Приведем еще один отрывок из статьи владыки Никона «Наши духовные нужды», опубликованной в 1911 году в сборнике «Мои дневники».

«…Нельзя не порадоваться, нельзя от души не приветствовать, что истинно русские люди из образованного общества сердцем почувствовали, что они должны пойти впереди народа в любви к родной Церкви, к ее святому учению, чтоб не только самим проникаться благоуханием Православия, но и вносить его всюду, где есть души, способные воспринимать его. Только при таком отношении к Церкви мы можем быть истинно русскими людьми, только при этом наша древняя Русь признает нас своими сынами и наследниками сокровищ ее духа…

Старая Русь… Большой деревянный дом, русская «изба», с гостеприимным крыльцом, с горницей, или светлицей, украшением которой служит большая в древнем стиле писанная икона, в золотой низанной жемчугом ризе, в резном из дуба киоте, и непременно с лампадой, озаряющей тихим светом строгий лик Христов или милосердный лик Владычицы… Вот старая Русь!

А новая Россия?.. О, это каменный дворец, в европейском вкусе, дворец, на фасаде которого едва приметишь вход, в роскошных залах которого не скоро отыщешь — если только отыщешь — образок в два вершка, и неизвестно, не легко рассмотреть, кто изображен на этом образке… Святыня будто стыдливо прячется в этих палатах, обитатели которых стыдятся помолиться, садясь за стол, никогда не крестятся, входя в дом… Вот новая Россия, — не Русь, а Россия!

И насколько тепло и уютно, породному — семейно чувствуешь себя в той русской избе, настолько холодно и казенно, будто где-то у чужих людей — в этих разубранных картинами и статуями палатах оевропеившейся России.

И эта изба, и эти палаты — образ старой и новой России. Для старой Руси — не было ничего выше, святее святыни Православия, символом коего служила древняя икона с горящей лампадой. Вся государственная жизнь, весь ее строй, даже наука и искусство, вся культура, — все было обвеяно духом Православия, все жило под благословением матери Церкви. За то и все горе, какое судил Бог понести народу русскому в его истории, срастворялось в душе народной благодатным чувством в общении с небом под покровом и руководством Православной Церкви.

То ли теперь?..

К несчастью, верхние, руководящие слои народные откололись от толщи народной, а эта толща, лишенная руководителей — кроме, конечно, пастырей, — под развращающим влиянием потерявшей Бога полуинтеллигенции и уличной печати, духовно дичает, теряя свой православный облик… Школа пошла в большинстве (исключая церковной) по стопам интеллигенции, и дети слышат от наставников в классе, — это факт! — что слово «религия» значит «суеверие»… Увы! И таких наставников — духовных отравителей — не гонят из школы! Не заразились ли уже и отцы этим воззрением на религию, что прячут св. иконы в самый укромный уголок, что считают будто неприличным ставить икону размером побольше, а об лампадах уже и не упоминают!.. Русь, где ты, родная? Откликнись!..

Увы, это — Россия новая, «обновленная» Россия, а не старая матушка Русь…»

И вот, побыв какое-то время на Вологодской кафедре, владыка Никон попросил в 1912 году об увольнении с занимаемой церковной должности. Его прошение удовлетворили — и он снова осел в родной Лавре. Но еще до возвращения Никон стал выпускать в Лавре журнал «Троицкое слово». Этот замечательный журнал — его детище, его творение, и творение, можно сказать, самое любимое. В журнале, буквально в каждом номере, были статьи самого владыки Никона. Причем это были не какие-то заметки, а большие статьи, в которых взят за основу злободневный момент из жизни России, и вокруг этого события, сугубо современного (для той поры, конечно), разворачивались рассуждения самого Никона. Как правило, получался либо яркий памфлет против властей предержащих (кто, по существу, тогда работал на развал России), либо обличительная статья против всякого рода революционных отщепенцев, которых было много в разных сословиях, в том числе и в духовном. В духовных семинариях и даже в правой печати было много людей, стремившихся расшатать устои общества и Церкви. Возьмем такого правого публициста, как князь Владимир Петрович Мещерский, издатель газеты «Гражданин». Издавал он эту газету много десятилетий, еще вместе с Достоевским когда-то начинал ее выпускать. Так вот, даже князь Мещерский и тот как-то сочувствовал разным веяниям революционной новизны. Тогда, несмотря ни на какие сложности, ни на какую дружбу, выступил с боевой статьей архиепископ Никон и весьма доказательно вскрыл всю несостоятельность такой двойственной позиции, если речь идет о спасении России. Никон не признавал никакого компромисса ни в чем. И ежели человек изменял нашему православному русскому идеалу, владыка брал обличающий бич и бичевал его.

Так было всегда: касалось ли это публициста Михаила Меньшикова, касалось ли это публициста Василия Розанова, который чрезъестественно метался и был весьма непостоянен, — владыка Никон отстаивал принципиальные интересы Церкви и веру нашего народа. Взять, к примеру, духовного писателя Евгения Николаевича Поселянина (его настоящая фамилия Погожев). Когда отпал от Церкви Лев Толстой, Поселянин стал сомневаться, правильно ли поступила Церковь в своем определении по этому факту, начал делать разного рода заявления: дескать, это великий писатель и к нему нужна особая вероучительная мерка. Тогда весьма твердо ему ответили некоторые церковные авторитеты, ответил ему и архиепископ Никон, сказав, что никаких колебаний в отношении графа Толстого быть не может — он сам завещал не отпевать себя, не ставить над его могилой креста… Что же вы хлопочете? Он сам, добровольно отпал от Церкви. Есть письменное его заявление на этот счет, и устные указания он давал своим приближенным… Зачем же лицемерить? Споры эти разгорались в печати уже после смерти Толстого. Самое существенное то, что архиепископ Никон еще при жизни Льва Николаевича твердо защищал Православие от его нападок. В то время даже внутри Церкви оставалось мало людей, кто бы до конца отстаивал церковные интересы и чистоту веры Православной. Их отстаивали в печати все те же святой праведный Иоанн Кронштадтский, священник Иоанн Восторгов и… архиепископ Никон. Никто не мог замутить сознания тех, кто читал эти яркие статьи.

Начало XX века, помимо прочего, отмечено еще и оживлением сектантской агрессии. Повсюду возникали секты или оживлялись старые, угасшие лжеучения пашковцев, толстовцев, духоборов, молокан, хлыстов. Стали популярными спиритизм и теософия. Несть конца этому богоборчеству! Секты порождены были в какой-то мере самой явью внутри России, но очевидной была и совершенно наглая конфессиональная агрессия с Запада. Срабатывали те же самые приемы, которые мы наблюдаем и сейчас. Против всего вредоносного надо было выдвигать православную истину — истину не тускнеющую, истину, которую мы всегда носим в своем сердце. К сожалению, и в лоне самой Русской Церкви, и в кругу либеральной богоискательствующей интеллигенции появились свои лжеумствования — например, «софиология», проповедником которой был Сергей Булгаков и другие религиозные вольнодумцы.

Одно из лжеумствований, доставившее много хлопот Православной Церкви, и в частности архиепископу Никону, — кривоверие «имябожников», вылившееся в так называемую «афонскую смуту». Афонская смута особенно свирепствовала в 1913 году. С чего она началась?

В среде афонских монахов (а их было много: в русских монастырях на Афоне тогда спасалось 1700 монахов из России) еще ранее той даты завелась прелесть суемудрия, вскоре она переросла в примат ограниченного познания — в имябожническую ересь. В принципе вся эта ересь умещалась в несколько строк: имябожники утверждали, что в самом имени Бога присутствует Сам Бог. Наши церковные иерархи, в их числе архиепископ Никон, и говорили, и писали против этой ереси еще до того, как смута достигла апогея.

Но ученые споры продолжатся позже, а в 1913 году еще огонь под пеплом таился, и внешне это ограничилось вспышками беспорядков в русских монастырях на Афоне. Беспорядки превзошли всякие мыслимые размеры, и тогда Синодом на Святую гору был отправлен Никон (он в ту пору был уже членом Святейшего Синода), послан с тем, чтобы умиротворить бунтующих монахов-имябожников, откровенно терроризировавших всех, не согласных с их лжеучением. Когда архиепископ Никон прибыл туда, он увидел ужасную картину. С одной стороны, греческое церковное начальство грозило русским монастырям выселением, если беспорядки имябожников на Афоне не закончатся. С другой — никак не удавалось смирить бунтующих. Ведь на Афон проникли даже революционеры — прятались там и верховодили. Были у них типографии, в которых печатались возмутительные листовки. Вот такая предстала плачевная картина.

Никон поначалу пробовал разубедить главарей бунтовщиков, но сделать это не удавалось. Более того, бунтовщики угрожали расправой. Тогда на Афон ввели войска, которые находились на вспомогательных судах. И двести матросов выселили со Святой Горы всех бунтовавших имябожников. Их было приблизительно около тысячи. На Афоне осталось семьсот русских душ, а тысячу бунтовщиков вывезли оттуда и разместили по разным монастырям внутри России; в основном они попали на Новый Афон.

Имябожники, как сказано, вели себя на Афоне безобразно. Они угрожали архиепископу, могли нападать с оружием и как угодно. Пришлось подключить брандспойты и разогнать мятежников струями воды. Лишь после этого их собрали и вывезли с Афона. Так что разговоры, будто с имябожниками поступили жестоко, будто бы их заковали в кандалы и чуть ли не избили, не соответствуют действительности. Да, двадцать человек получили царапины, когда бежали, — где-то кто-то из них споткнулся, кто-то за что-то задел — вот и все их «боевые раны». Ничего другого не было. Что касается «правоты» лжеучения, то она тогда же была опровергнута многими богословами, Определением Святейшего Синода Российской Церкви и двумя вселенскими патриархами.

Хотелось бы привести несколько строк из дневников архиепископа Никона, которые относятся к имябожникам. Он пишет: «Мы употребляем имя Бога в молитве, произносим и тогда, когда беседуем или пишем о Боге. Надо помнить еще и то, что мы — существа ограниченные, а Бог — неограничен, непостижим для нашего ума, необъятен для нашего слова. По благости Своей Он открывает Себя в слове человеческом, но всякое слово наше остается ограниченным и условным. Он же, безусловно, всесовершенен. В Его имени, в нашем слабом слове или нашем умопредставлении о Нем есть только приближение понятия о Нем к нашему уму, но не тождество не только с Самим Существом Его, но даже и с тою идеей о Боге, которая прирождена нашему духу как неотъемлемая черта образа Божия в нас самих».

Современные апологеты имябожия утверждают, что из-за подавления афонской смуты произошла революция… Это чисто сектантские рассуждения. Никакого влияния ни на революционный процесс в России, ни на падение российского трона имяожничество не оказало. Это был внутрицерковный раздор, внутрицерковная распря, носившая локальный характер. Когда произошла революция, то монахи-имябожники тоже во многом пострадали. Главный их бунтарь, Антоний Булатович, был убит в 1919 году. И многие другие кривоверы пострадали, так что в какой-то мере имябожники тоже относятся к числу жертв революции. В этом отношении их, безусловно, жаль.

Я уверен, что с имябожнической ересью достойно разберутся, да и уже разбираются. А вот роль святителя Никона в разоблачении этой ереси, в пресечении ее будет, безусловно, отмечена достойно, как роль положительная. И разного рода толки о нем как о человеке, поступившем жестко по отношению к еретикам, совершенно беспочвенны. Всем, кто сомневается в моих словах, советую прочесть книгу самого архиепископа Никона «Меч обоюдоострый». Сейчас она переиздана и доступна каждому. В ней весьма убедительно и правдиво пишется о всех тех событиях.

Если бы святитель Никон не вывез смутьянов (было употреблено меньшее зло), если бы он не применил этот радикальный способ — мы бы лишились наших великих святынь. С Божией помощью они сохранились, и, надо сказать, наши монастыри опять множатся числом своих насельников. С Божией помощью наши монастыри оживают, туда притекают сотни и даже тысячи паломников в год. Так что благодаря стараниям владыки Никона сохранились наши афонские обители. И те, кто распространяет хулу на архиепископа Никона, по существу, действуют слепо. А на обывательском уровне толки о том, что революция произошла из-за удаления афонских монахов, о том, что все наши последующие бедствия произошли из-за этого, — все это несерьезный, вздорный разговор, который в основном культивируется самими имябожниками.

Голос владыки Никона был слышен по всей России. И перед революцией не было, пожалуй, более ярких выступлений с церковной кафедры, чем выступления владыки Никона. Его статьи и вся его публицистическая полемика, которая выносилась на страницы «Троицкого слова», были блестящи. Одно время он был еще председателем издательского отдела Святейшего Синода, так что как бы в его подчинении находились и многие церковные издательства. С его же изданий духовная цензура была снята — так ему верили! И вот в этих журналах, в частности, в «Троицком слове», он печатался каждую неделю (журнал выходил еженедельно). За год накапливался целый том, и такие тома выходили под заглавием «Дневники». Их вышло много, все они дожидаются поры, когда мы их сможем прочесть.

Под занавес своей жизни святитель Никон издает книгу Сергея Нилуса «Близ есть, при дверех». В этой книге было показано, что сатана уже стоит на пороге, и вот-вот сейчас он перешагнет этот порог, при дверях стоит нашего жилища. Так и произошло: свершилась февральская революция. Временное правительство отдало приказ уничтожить тираж этой книги, ликвидировать и другие тиражи в типографиях Троицкой лавры. Сам владыка Никон буквально за год до переворота 1917 года ушел на покой — он как бы предвидел, что скоро начнутся жуткие кровавые времена, начнется истребление людей. В 1917 году, когда митрополита Тихона избрали Патриархом, архиепископ Никон обратился к нему с письмом, а в нем просил Святейшего призвать всех православных к стоянию против красных врагов России, призвать православных стоять твердо за веру, вплоть до принятия исповеднического венца. Такой призыв совершенно понятен, если знать характер Святителя. Владыку не пугала никакая расправа, его не согнули никакие угрозы. Ведь он напрямую обращается к главе Православной Церкви, чтобы от лица Церкви дать отпор революционной черни и ее предводителям в лице богоборческой власти.

Тогда он еще какое-то время мог находиться в Лавре, несмотря на погром «Троицкого слова». Троицкие листки уже больше не выпускались, журнал для богословов «Богословские труды» тоже прекращал существование. Все печатное дело большевики подмяли под себя — никакого печатного слова от лица Церкви уже существовать не могло. И архиепископ Никон, по сути, мог только совершать службу в лаврских храмах.

Существует небольшое воспоминание Василия Розанова о том, как выглядел в революционные дни святитель Никон. В своих записках Василий Васильевич признается, что он всегда не любил Никона за его прямоту, за его совершенное отвержение космополитической русской интеллигенции, за разоблачение ее ложных идеалов (которых придерживался и сам Розанов, безусловно). То есть долгие годы у Розанова была неприязнь к Никону. У людей просвещенных, которые просвещены Светом Христовым, не было вражды к владыке Никону, а вот у любого русского «размагниченного» интеллигента к нему была ненависть. И когда Розанов стоял на последней службе архиепископа Никона в Троицком соборе Лавры, он почувствовал: это какая же сила в нем — в этом слепом, невзрачном, невысоком человеке! И откуда такая гигантская, притягательная сила? Розанов сознается, что был не прав по отношению к нему: «Я называл его дуроломом, а это святой, великий человек! Ему не в чем упрекнуть себя!» Так откровенно Розанов напишет о пробудившейся симпатии к Святителю.

Скончался архиепископ Никон в декабре 1918 года, по новому стилю это 12 января 1919 года. По одной из версий, владыка подвергся нападению революционной черни, был жестоко изуродован и убит. Это случилось за воротами Лавры. Будто бы его даже обезглавили. Версия устная, ее я слышал от людей, многие годы проживших в Сергиевом Посаде. Убийство было возможно, потому что Никона ненавидела вся большевистская головка круга Зиновьевых, Каменевых, Троцких, Лениных. Весь сатанинский синклит врагов и мучителей России занимался истреблением защитников церковных и национальных интересов народа. Злодейски, на глазах у детей, расстреляли публициста Меньшикова — и кто помешал бы так же жестоко расправиться с архиепископом Никоном?

По другой версии, владыка скончался своей смертью.

Когда кто попадет в Лавру — а туда тысячи людей ходили и будут ходить, — тот непременно обратит внимание на черный большой крест, что позади Свято-Духовского храма. Под этим крестом покоится тело архиепископа Никона (Рождественского). Помолитесь тут и вспомните владыку, почтите его память. Благочестивая, богомольная Россия, вставая на ноги, чтит великого подвижника.

Безбожная Россия ушла в сень смертную, ушла туда насовсем. Пробуждается православная Россия, и она не забудет это имя. Память об архиепископе Никоне для нас незабвенна, дорога, и мы будем просить Господа упокоить в небесных селениях Своего великого молитвенника.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.portal-slovo.ru/

Принципы сравнительного анализа, эволюционизма и релятивизма

д-р филос. наук З.П.Трофимова

История религии — часть истории общества

История религии обрисовывает движущийся во времени мир явлений религии во всем его разнообразии, накапливает и сохраняет информацию о многочисленных исчезнувших и существующих религиях. Исследования в ней ведутся в русле всеобщей истории религии, истории конкретной религии или конфессии, страноведческой истории религий и конфессий. История религии чрезвычайно трудоемка для анализа, это связано и с отсутствием источников, различием методологических позиций и точек зрtния. Неодинаковы, в частности, взгляды ученых на такие проблемы: происхождение и стадии развития религиозных верований в первобытном обществе; монотеизм, политеизм, время возникновения тех или иных религиозных систем; принципы классификации религии и т. д. В истории религии сложились некоторые методологические принципы, на основе которых упорядочивался соответствующий исторический, этнографический, археологический, лингвистический и другие материалы, решались дискуссионные вопросы.

В процессе становления методологии истории религии — можно выделить две тенденции: обобщение методологического опыта историков, археологов, этнографов, лингвистов и т.д., применение философской методологии к конкретно-историческим исследованиям. Историки в основном описывали приемы работы над источниками, обобщали имеющиеся исторические факты, привлекая их не только из всеобщей истории, но специальных дисциплин: источниковедения, историографии и т. д. Философы распространяли общие философские положения на определенные области истории религии. Абсолютизация философского знания порой приводила к отрыву методологии истории религии от исторической науки, которая без связи с философией занималась описательством, простым перечислением фактов. Наиболее перспективными оказались подходы, синтезировавшие исторический взгляд с философской методологией. Как отмечал известный историк П. Шантепи де ля Соссе: «Наука о религиях имеет своей задачей изучение религий как в их сущности, так и в их проявлениях. Таким образом, она естественно разделяется на философию и историю религий. Эти две части находятся друг с другом в самой тесной связи…» (Шантепи де ля Соссе П. Иллюстрированная история религии: В 2 т. М., 1992. Т. 1. С. 15).

Главным методологическим требованием в исследованиях по истории религии является ее рассмотрение как части истории общества: 1) необходимо доказать объективное существование исследуемого объекта, т. е. той или иной религии или совокупности религиозных представлений; 2) выявить по источникам место, время и условия появления объекта; 3) в соответствии с источниками проследить эволюцию объекта; 4) проанализировать характер взаимодействия объекта с другими социальными и историческими явлениями, понять его функции и роль в общественно-культурной системе; 5) раскрыть причины исчезновения объекта; 6) рассмотреть влияние, оказанное объектом на ход общественно-исторического развития.

Экономические, социальные, культурные и прочие перемены приводят к смене одной формы религии другой, более соответствующей вновь сложившимся условиям. Одновременно общественное развитие определяет широту распространения религии, например, возникнув в Индии, буддизм проникает в иные страны. Смена социальных условий приводит и к тому, что ряд религий отходит на задний план, хотя многие элементы их верований включаются в более поздние религиозные системы. В ходе исторического взаимодействия различных религий образуются синкретические формы верований и культа. Религия, распространяющаяся в новых районах, трансформируется, приобретая местные черты. Примером служит так называемый тибетский буддизм (ламаизм). Он сложился в VII-XIV вв. в Тибете и стал синтезом махаяны, ваджраяны и архаического, добуддийского свода верований народов пригималайского региона.

Для истории развития религии общим правилом является возникновение определенного комплекса религиозных представлений тогда, когда в нем появлялась объективная необходимость. Если же религия не соответствует специфике региона, она не закрепляется вообще или существует непродолжительное время, уступая место другой. Так, христианство и иудаизм были приняты некоторыми арабскими племенами на Аравийском полуострове, но затем в VI в. вытеснены исламом.

В истории религии существуют разные способы накопления знаний: эмпирический, систематический, сравнительно-исторический, эволюционный. Эти подходы связаны и взаимодополняют друг друга.

Сравнительно-исторический подход

Особенно интенсивно этот метод стал развиваться начиная с эпохи Просвещения. Началось целенаправленное изучение влияния естественно-географической и социальной среды на формирование общих и отличительных черт исторических культур и, соответственно, их систематический сравнительный анализ. Постановка данных вопросов стимулировалась различными факторами — прежде всего расширением исторического горизонта в результате великих географических открытий. Благодаря им европейцы столкнулись со множеством неизвестных народов, которые находились на иных ступенях общественного развития и имели специфические культуры, верования, обычаи. Таким образом постепенно формировалось понимание общечеловеческой культуры как некоего результата творчества различных народов.

Происходила дальнейшее накопление эмпирического материала, делались теоретические обобщения. Ценный вклад в историю религии внесли этнография и социальная антропология с их пониманием магии, ритуалов, культов. Изучение санскрита, других восточных языков, расшифровка египетских иероглифов дали возможность сравнительных исследований греческой, месопотамской, египетской, римской и иных религий. Появилась так называемая сравнительная мифология. Этот период был отмечен такими широкоизвестными именами, как М. Рикки, Ж.Лафито, Ш. де Бросс, У. Джонс, Э. Бюрнуф, Ф. Шампольон.

В эпоху Просвещения сложилось представление о единой природе человека, его психики. Многочисленные сравнения между европейскими и иными культурами преследовали цель выявить тождественность представителей человеческого рода. Одним из первых эту проблему поднял Ф. Вольтер, мечтавший об универсальной культуре, эталоном которой было бы стремление человека к знанию. В своих работах «Опыт о всеобщей истории и о нравах и духе народов», «Размышление об истории», «Философские письма» и других он углубил и расширил представления о прошлом и настоящем человечества. Вольтер решительно отвергал господствующую концепцию происхождения цивилизации от маленького народа, жившего в Палестине, и указывал на высокую культуру Древнего Египта, включая в мировой исторический процесс индусов, арабов, китайцев, персов. Порывая с европоцентризмом, философ рассматривал Восток не как страшный и варварский мир, но как обитель высокой культуры, мудрости, гуманизма. Исследуя эволюцию религии, Вольтер, как и многие просветители, пришел к идее создания единой «естественной религии». «Я понимаю под естественной религией принципы морали, общие для всего человечества, — писал он (Вольтер Ф. Основы философии Ньютона // Вольтер Ф. Философские сочинения. М., 1988. С. 292). Хотя все существующие религии непостоянны, изменчивы, остается одна общая «естественная», в которой поклоняются верховному Божеству, представляющему собой не что иное, как справедливость. Д.Дидро в своем сочинении «О достаточности естественной религии» придерживался тех же взглядов; их элементы можно обнаружить у П. Бейля и Ш. Монтескье.

Мыслители эпохи Просвещения, с одной стороны, подчеркивали специфики исторических эпох, присущих им культур и религий, с другой, — обосновали единство истории разных народов и стран, стремясь найти в ней общее и существенное.

Появление эволюционного метода познания способствовало дальнейшему совершенствованию сравнительно-исторического подхода. Возникло сравнительное языкознание, представители которого — В. Гумбольдт, Ш. Бонне — подчеркивали, что каждый этап существования языка является результатом его предшествующего развития. При помощи сравнительно-исторического метода стало возможным нахождение определенных закономерностей формирования языков различных народов. Был поставлен вопрос о так называемом праязыке как основы всех индоевропейских языков, и соответственно, предпринята попытка найти общий базис многообразных религиозных верований, обычаев, нравов.

Этнограф Дж. Мак-Леннан одним из первых попытался провести систематическое сравнительное изучение первобытных обществ во всемирном масштабе. В своем труде «Примитивный брак. Исследование о происхождении обряда похищения и свадебных церемоний» он показывал, что немногочисленность семейных групп, экзогамия, насильственность браков, убийства новорожденных девочек, полиандрия являются взаимосвязанными институтами и их изменения подчинены общим законам социального развития. Например, установившийся обычай похищения из чужого племени постепенно привел к предубеждению против брака с женщинами своего племени вообще. Так возникла экзогамия (этот термин и термин «эндогамия» введены самим Мак-Леннаном). Для истории религии важна еще одна работа ученого — «О почитании животных и растений», посвященная анализу тотемизма.

Эволюционизм и релятивизм

Методология истории религии использовала теорию эволюции в качестве одной из важных предпосылок своего развития. История человечества начала рассматриваться как поступательное движение по определенным общим эволюционным ступеням. Исходные положения этой теории в XVII в. сформулировали И. Гердер, М. Кондорсэ, а в XIX в. она разрабатывалась многими учеными. Сравнительная анатомия и теория эволюции, представленные в работах К. Линнея, Ж. Бюффона, Ж. Кювье и достигнувшие кульминации в трудах Ч. Дарвина, оказали влияние на развитие эволюционного метода познания не только биологических, но и социальных систем.

Большую роль в развитии идей эволюционизма сыграл этнограф и антрополог Э. Тайлор. В своей главной работе «Первобытная культура» он, в частности, разработал метод анализа пережитков. Последний понимался как воспроизведение некоторых стадий развития посредством изучения остатков прошлых институтов, сохранившихся в культуре народа. Согласно Э.Тайлору, во всех обществах древние образцы мышления и поведения существуют независимо от сохранения условий, которые их вызвали. Эти образцы служат доказательством ранних стадий развития того или иного явления. Например, стрелы, лук, рогатка, являясь сейчас лишь игрушками, являются свидетельствами образа жизни европейцев в глубокой древности.

Тайлор полагал, что социокультурные явления разных народов в очень многих отношениях имеют значительное сходство. Он выделял похожие верования, мифы, которые можно классифицировать: мифы .солнечного восхода, заката, землетрясения и др. Тайлор, считая анимизм «минимумом определения религии», являлся одним из создателей анимистической теории ее происхождения, внесшей серьезный вклад в историю религии.

Крупнейшим эволюционистом XIX в. был Г. Спенсер, которому принадлежит мысль о том, что религия начинается с культа предков. Это мнение поддерживали Ю.Липперт и Г.Кунов, видевшие в таком культе древнейшую (или одну из древнейших), и притом самую распространенную форму религии. Спенсер считал культ предков одинаково характерным как для патриархального, так и для более раннего материнского рода. Культ предков связан со страхом смерти, отсюда представление о душе как живой сущности человека; из духа смерти возникли образы сверхъестественных существ в представлениях всех народов. Согласно Спенсеру, постоянное взаимодействие познаваемого и непознаваемого, аналогия их свойств обусловили эволюцию религии, которая разворачивается параллельно с эволюцией человечества.

Одним из наиболее видных представителей эволюционной антропологии являлся этнограф и археолог Л. Морган. В работах «Системы родства и свойства в человеческой семье», «Древнее общество» им исследовалась история первобытного общества, утверждались идеи прогресса и единства исторического пути развития народов.

Тогда же на Западе большим влиянием пользовалась так называемая ритуалистическая школа изучения религии, представленная Дж. Фрэзером, У. Робертсон-Смитом и другими учеными, которая сближала и даже отождествляла миф с ритуалом, видя в первом лишь объяснение обряда. Тесная связь между мифом и ритуалом в первобытном и древневосточных обществах не вызывает сомнения. Некоторые мифы действительно непосредственно восходят к ритуалам, например мифы о воскресающих и умирающих богах. Однако есть мифы, независимые от обрядов и вообще не связанные с ними. По данным этнографов и историков в Австралии засвидетельствованы мифы неритуальные и ритуалы, лишенные мифического содержания. Известно, что у некоторых групп американских индейцев мифология гораздо богаче совокупности ритуалов. Это же относится и к Древней Греции, в отличие от Древнего Египта и Месопотамии.

Дж. Фрэзер в своем труде «Золотая ветвь. Исследование магии и религии» развивал концепцию последовательного развития мышления человека, выделяя следующие стадии; магия, религия, наука. Магия — это дорелигиозная стадия, естественная вера человека в самого себя. Фрэзер производил слово «магия» от слова «магу» — могущество, подчеркивая, что подобное значение последнего существует во всех индоевропейских языках. Вслед за магией наступает стадия религии: человек, разуверившийся в собственных силах, приписывает их богам или духам. Согласно Фрэзеру, боги не источники этой силы, они только ее носители. Последней стадией является наука, утверждающая, что миром управляют естественные законы.

В противоположность эволюционизму и диффузионизму XIX в. под влиянием идей неокантианства в американской антропологии появилось новое направление — школа Ф. Боаса и его последователей К. Уисслера, А. Кребера и других ученых. В своих исследованиях они исходили из того, что объяснение любой культурной системы и религии надо искать не в этапах эволюции и внешних влияниях, а во внутренней целостности и функциональной, взаимозависимости элементов изучаемой религии и культуры. В своих работах «Задачи этнологии», «Прогресс в методах обучения», «Эволюция и диффузия» Боас заявлял: для изучения всего человечества надо рассматривать каждый отдельный народ в его своеобразии, с осторожностью применяя метод сравнения при анализе тех или иных явлений. Внешне похожие, они могут иметь совершенно различные происхождение и функции. Не всякое сходство свидетельствует об исторических связях или заимствованиях; не всегда пригодно объяснение близости культур одинаковостью человеческой психики или сходством географической среды. Конечной целью исследования остается раскрытие общих законов исторического развития. Изучая языки американских индейцев, Боас показал, что диалекты разных племен имеют фонетико-грамматические совпадения, говорящие о смешанности и языков. Много внимания уделял Боас исследованию верований и культовых действий племен Центральной Африки. Этому посвящена его книга «Современная цивилизация и примитивная культура». В ней на основе идеи релятивизма он разрабатывал положения об относительности всех моральных критериев и о несравнимости культурных и религиозных ценносей разных народов. Отходя от евроцентристских взглядов, Боас отмечал, что не следует переносить европейские критерии на характеристику культуры и религии других народов и рас.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.religiovedenie.ru/

Религиоведческое знание как условие гармонизации отношений между религией и обществом

Швечиков А.Н, к.ф.н., доцент

Основной нерешённой проблемой современного российского общества, мешающей его консолидации и движению вперёд, является отсутствие мировоззренческой цельности, духовного единства, того духовно-нравственного камня, на котором общество способно было бы возводить здание своей будущей жизни.

Одной из основных причин отсутствия этого единства является причина религиозная. Религия везде и во все времена являлась консолидирующим началом в рождении стран и народов, “куколкой цивилизации”, как утверждал великий историк XX века А.Тойнби. Под её влиянием разрозненные племена формировались в народы, карликовые территориальные объединения соединялись в великие империи. Одной из них стала Российская империя. Исключительную роль в её формировании и развитии сыграл именно религиозный элемент. Духовно-нравственным основанием Российской империи стало христианство в его восточном варианте — Православии. Оно обеспечивало целостность мировоззрения общества и единства нации, утверждало веру народа в правильности и незыблемости избранных им основ жизни. Стержневое положение религиозного элемента в жизни российского общества по существу не изменилось в России и при советской власти, хотя содержание религиозности видоизменилось до фактической противоположности: православная религиозность была заменена коммунистической.

Пришедшая на смену советской власти либерально-демократическая власть отчасти по умыслу и по указке западных консультантов, а отчасти по недомыслию попыталась вообще вынести религиозную составляющую за пределы своих демократических реформ. Она пустила религию в свободное плавание и сделала вид , что относится к религии как к одной из сфер свободного предпринимательства. Это легкомыслие по отношению к религии стало одной из причин катастрофической утраты доверия общества к власти.

Недооценка властью религиозной составляющей своей политики привела к фактическому отказу её от всякой осмысленной и целенаправленной работы по религиозному и религиоведческому образованию и просвещению народа. Отказавшись от атеистической идеологии советского периода, она одновременно проигнорировала и религиозную идеологию, лишив себя тем самым какой-то мировоззренческой опоры.

Между тем разруха во всех сферах общественной жизни, катастрофическое падение уровня жизни абсолютного большинства населения, правовой беспредел, нравственный распад породили в обществе крайнюю морально-психологическую напряжённость и неустойчивость. Утратив доверие к власти, ощутив её безразличие к судьбам своих сограждан, люди, естественно, начинали искать помощи и поддержки в иных сферах и у иных “благодетелей”.

Поскольку советская власть сформировала и воспитала безбожие, атеистическое поколение,  враждебно или, в лучшем случае, безразлично настроенное к религии, наши люди оказались благодатным материалом для различных сект, языческих, оккультных и даже сатанинских организаций. В результате мы получили в стране религиозную ситуацию, которая характеризуется напряжённостью, калейдоскопичностью духовного поля и непредсказуемостью его реакции.

Несомненно, что одной из причин многомиллионного исхода бывших советский людей в религиозное сектантство, оккультизм и язычество было не только следствием всеобщей разрухи и катастрофического падения жизненного уровня, но и религиозной безграмотности. Отделив от себя церковь, государство не проявило ни малейшей заинтересованности в религиозном просвещении своих граждан. Покровительством власти стали пользоваться опасные тоталитарные секты, которые получили доступ к средствам массовой информации. Разработанные этими сектами учебные программы стали встраиваться в учебный процесс некоторых школ и ВУЗов.  В то же время ни в школах, ни в ВУЗах  не было организовано систематическое религиоведческое образование. В итоге граждане России и особенно молодёжь лишились объективной информации и получения научных знаний о религии. Попытка некоторых школ и ВУЗов организовать систематическое религиоведческое образование не получила должной поддержки со стороны Министерства образования Российской Федерации и стала постепенно затухать. Так, в настоящее время из более чем 100 ВУЗов Санкт-Петербурга только пятая часть имеет краткие факультативы по религиоведению, но и их с каждым годом становится всё меньше.

Такое легкомысленное отношение государства к религиозной сфере и, в частности, к религиозному просвещению и религиоведческому образованию недопустимо и чревато серьёзными, трагическими последствиями для его настоящего и будущего. Это, кажется, стала понимать новая Кремлёвская администрация во главе с президентом В.В.Путиным. К сожалению, как мы убеждаемся, на этом понимании также, как и прежде, лежит печать легковесности и элементарного религиозного и даже религиоведческого невежества. Иначе как же объяснить духовную неуклюжесть кремлёвских идеологов, которую они предпринимают по встраиванию религии в вертикаль государственной власти России.

В сентябре 2001 года генеральный директор информационного аналитического агентства при Управлении делами Президента РФ А.А.Игнатов опубликовал некий Манифест под названием “Стратегия глобализационного лидерства для России”, претендующий, очевидно, на изложение основ политической идеологии Президента и его команды. В этом документе должное внимание уделено и религиозной составляющей. В частности, высказывается идея о том, что глобализация ведёт своё начало от монотеистических религий, но не указывается, от каких именно. В то же время известно, что идеи глобализма стали оформляться в процессе развития капиталократии, начиная с XVIII века в Европе, и имеют свои корни в иудаизме, а не во всех монотеистических религиях.

Далее высказывается опасная, авантюристическая в сущности, идея о введении в Российской Федерации “государственной религии”. По мнению автора “Манифеста”, эта мера должна быть первым шагом к тому, чтобы Россия стала “первым государством, где будет реализована политика интеграции мировых религий”. “Поэтому, — продолжает автор, — следует как можно скорее в законодательном порядке  ввести понятие государственная религия”. Этой “государственной религией” должны стать, по мнению нашего реформатора, слитые воедино Православие и Ислам.

Мы уже сказали, что на этих авантюрных идеях лежит печать элементарного религиозного и религиоведческого невежества. Во-первых, человек, занимающий столь значительный пост в структуре власти и претендующий на роль идеолога новой религиозной политики в России, должен знать, что интегрированная мировая религия под названием “Нью Эйдж” уже разработана мировой закулисой и представляет из себя не религию, а некую эклектику оккультизма, спиритизма, сатанизма и т.д., разбавленную искусственно встроенными вставками из учений мировых религий прошлого и настоящего. Таким образом, автор призывает сделать Россию первой страной мира, провозгласившей сатанизм своей главной и единственной религией. Вот до чего можно дописаться от “ветра головы”!

Во-вторых, автор должен был поинтересоваться, что понимается под государственной религией в традиционно православной стране России. Он должен знать, что в православном понимании религия может быть государственной только тогда, когда православно само государство. И если бы даже одно Православие без слияния его с Исламом стало религией государственной в государстве с сатанинскими целями, то во что бы это государство превратило Православие? Поэтому Русская Православная Церковь никогда не согласится (мы на это надеемся) стать государственной религией в безбожном государстве, ибо она не забыла трагизма богоборческих времён советской эпохи.

В-третьих, слияние Православия и Ислама  и превращение этого симбиоза в государственную религию есть бессмысленная авантюра и оскорбление как Православия, так и Ислама.  Это есть ни что иное, как попытка поссорить между собой две ведущие российские религии и, таким образом, создать предпосылки с одной стороны, к развязыванию религиозной войны, а с другой — попытаться использовать эту войну для утверждения в обществе глобалистской религии “Нью Эйжд”. Это ли не авантюра!

Приведённый документ есть пример того, куда может завести отдельных политиков и идеологов религиозное невежество, насколько опасно оно при разработке стратегии и тактики государственного и общественного развития, и насколько актуальна сегодня  в российском обществе проблема религиозного просвещения и религиоведческого образования, насколько необходимы религиоведческие знания не только для наших граждан, но и нашей власти, её политических идеологов, всей политической элиты. В противном случае религиозное невежество может привести к трагическим и непредсказуемым последствиям в дальнейшем развитии нашего Отечества.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://iccr.sutd.ru/

Мировые религии

Христианство

(Общее число приверженцев христианства превышает 1 млрд. человек)

В основе — вера в Иисуса Христа как Богочеловека, Спасителя, воплощение Второго лица триединого Божества (см. Троица ). Приобщение верующих к Божественной благодати осуществляется через участие в таинствах .

Православие

Численность приверженцев: 180 млн. человек

Районы распространения: Россия, Румыния, Болгария, Белоруссия, Грузия, Украина и другие страны Восточной Европы

Священные книги: Библия

Догматы не подлежат изменению и уточнению не только по содержанию, но и по форме. Духовенство признаётся в качестве наделённого благодатью посредника между Богом и людьми. Для православия характерен сложный, детально разработанный культ. Богослужения в православии продолжительнее, чем в других христианских конфессиях. Важная роль отводится праздникам, среди которых первое место занимает Пасха.

Католицизм

Численность приверженцев: 614 млн. человек

Районы распространения: Италия, Испания, Португалия, Франция, Бельгия, Австрия, Польша, Латинская Америка

Священные книги: Библия (Священное Предание)

Особенности католицизма (по сравнению, в первую очередь, с православием): добавление к символу веры (в догмат Троицы ) филиокве ; наличие догматов о непорочном зачатии Девы Марии и её телесном вознесении, о непогрешимости папы; резкое разграничение между клиром и мирянами; целибат .

Протестантизм

Численность приверженцев: 225 млн. человек

Районы распространения: США, Великобритания, Германия, Скандинавские страны, Финляндия, Нидерланды, Швейцария, Австралия, Канада, Эстония, Латвия

Священные книги: Библия

Для протестантизма характерны отсутствие принципиального противопоставления духовенства мирянам, отказ от сложной церковной иерархии, упрощённый культ,

отсутствие монашества, целибата; в протестантизме нет культа Богородицы, святых, ангелов, икон, число таинств сведено к двум (крещению и причащению).

Ислам

Численность приверженцев: 500 млн. человек

Районы распространения: Алжир, Египет, Судан, Сирия, Ирак, Иран, Турция, Афганистан, Нигерия, Сенегал, Мали, страны Ближнего и Дальнего Востока, а также страны Африки

Священные книги: Коран

Основные догматы — поклонение единому всемогущему Богу — Аллаху и почитание Мухаммеда пророком — посланником Аллаха. Мусульмане верят в бессмертие души и загробную жизнь.

Пять основных обязанностей (столпы ислама), предписанных приверженцам ислама:

1) вера в то, что нет Бога кроме Аллаха, а Мухаммед есть посланник Аллаха (шахада); 2) пятикратное ежедневное совершение молитвы (салат);

3) милостыня в пользу бедных (закат);

4) пост в месяце рамадан (саум);

5) паломничество в Мекку (хаджж ), совершаемое хотя бы единожды в жизни.

Буддизм

Численность приверженцев: 296 млн. человек (хотя, общую численность последователей буддизма определить трудно, так как в странах, где сосредоточена основная масса буддистов, религиозная принадлежность в переписях населения не учитывается; Подсчёт численности буддистов осложняется и тем обстоятельством, что в некоторых странах широкого распространения буддизма — главным образом в Китае и Японии — имеет место феномен поликонфессиональности, когда один и тот же человек исповедует одновременно две, а иногда и три религии.)

Районы распространения: Бирма, Лаос, Таиланд, Корея, Непал, Тибет, Китай, Япония

Священные книги: Трипитака

В центре буддизма — учение о «4 благородных истинах»: существуют страдание, его причина, состояние освобождения и путь к нему. Страдание и освобождение — субъективные состояния и одновременно некая космическая реальность: страдание — состояние беспокойства, напряжённости, эквивалентное желанию, и одновременно пульсация дхарм ; освобождение (нирвана ) — состояние несвязанности личности внешним миром и одновременно прекращение волнения дхарм. Буддизм отрицает потусторонность освобождения; в буддизме нет души как неизменной субстанции — человеческое «я» отождествляется с совокупным функционированием определенного набора дхарм, нет противопоставления субъекта и объекта, духа и материи, нет Бога как творца и безусловно высшего существа.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://sghome.pri.ee

Проблема “двоеверия” в Древней Руси

Принятие христианства и приобщение Древней Руси к западноевропейской книжной культуре не могло не породить проблемы взаимодействия языческой традиции и новых культурных приобретений.

“Вследствие присущего средневековью консерватизма — одного из важнейших сущностных качеств эпохи, — пишет В.В. Мильков, — статистические элементы культуры едва ли не преобладали над новообразованиями. Воспринятые через внешние влияния или выработанные собственными автохтонными усилиями, культурные достижения удерживались веками. Поэтому проблема культурных влияний, особенно тех традиций, которые оказывали длительное воздействие на духовную жизнь страны, да к тому же служили делу преемственности при трансляции одной культуры в другую, есть ни что иное, как проблема традиционализма. Без учета широкого спектра представляющих его направлений невозможно составить адекватное представление о древнерусской культуре”.

Принято считать, что это взаимодействие проявилось в специфической форме “двоеверия”, якобы принципиально отличавшего древнерусскую (а затем и собственно русскую) культуру от культур прочих народов. Попытаемся разобраться, так ли это.

Прежде всего следует обратить внимание на то, что сам термин “двоеверие” практически не определен. Разные авторы используют его в самых различных значениях. Обычно под ним имеется в виду “оязычивание” христианства. Под влиянием мощных языческих пережитков христианство на Руси якобы получило специфическую окраску, резко отличающую его от всех прочих течений христианства. На интуитивном уровне восприятия такая точка зрения представляется вполне оправданной. Действительно, русское христианство отличалось от близких ему по происхождению конфессий. Однако с не меньшим успехом то же самое можно сказать и обо всех прочих течениях христианства. Вопрос в том, явилось ли именно восточнославянское язычество единственным (или основным) определяющим фактором в формировании самобытности русского христианства? Поскольку сам термин “язычество” (фактически — нехристианство) не вполне определен, такой подход допускает произвольное расширение явлений “двоеверия”. Так, например, вряд ли можно согласиться со следующим высказыванием Б.В. Сапунова:

“На основании сличения греческого и русского текстов он [речь идет о А. Пыпине, исследовавшем уже упоминавшиеся нами индексы книг из “Изборника” 1073 г.] утверждал, что если первая часть статьи, где перечислены истинные или канонические книги, пришла из Византии, то вторая часть — книги ложные (апокрифические), — содержащая отреченные сочинения, легенды, предания, народные суеверия, адресовалась русскому читателю. В обстановке ожесточенной борьбы церкви с распространяющимся двоеверием эта часть статьи имела огромное значение”.  

“По умолчанию”, здесь явно смешивается влияние “неофициальной” христианской культуры и язычества. Между тем, как мы видели, это не вполне одно и то же.

Другим моментом, затрудняющим изучение процессов взаимодействия различных традиций в рамках древнерусской культуры, является попытка жестко связать “народную” культуру элиты — с христианством, а также стремление противопоставить их друг другу. Под влиянием ленинского учения “о двух культурах в каждой национальной культуре”, в советской историографии подобной поляризации был придан политический характер. Между тем, даже вполне официально настроенные историки, как, скажем Б.А. Рыбаков, считали:

“что княжеско-дружинная культура средневековой Руси включала в себя и народную культуру: во-первых, творцами всей материальной стороны феодального быта были мастера из народа, а, во-вторых, народная струя проявлялась в сказках, былинах, народных празднествах, входивших неотъемлемой частью в культуру дворцов и усадеб”.

В последнее время исследователи обратили внимание и на противоположную тенденцию, которая сплошь и рядом оказывалась гораздо более сильной.

“Авторы, — пишет Л.АА. Беляев, — воспринимают как должное, как само собой разумеющееся, последовательность заимствования признаков по восходящей линии “снизу вверх”. Схема движения от “народного” (синонимично: деревянного, дохристианского) к “господскому” (каменному, церковному) остается и сейчас архетипической в искусствознании. Однако материалы все более демонстрируют превалирование, по крайней мере в средневековье, обратного процесса, процесса традиционного подражания популярных, массовых (фольклорных, деревянных и т.п.) изделий — престижным, профессиональным…”

Впрочем, и прежде отмечалось, что христианство довольно рано пустило глубокие корни в лоне культуры “низов”. Так, Б.А. Рыбаков писал, что

“яд религиозной идеологии проникал (глубже, чем в языческую эпоху) во все сферы народной жизни, он притуплял классовую борьбу, возрождал в новой форме первобытные воззрения и на долгие века закреплял в сознании людей идеи потустороннего мира, божественного происхождения властей и провиденциализма, т.е. представление о том, что судьбами людей всегда управляет божественная воля”.

Хотя он тут же подчеркивал, что

“русские люди не были так религиозны, как это пытаются изобразить церковные историки…”

Последняя мысль высказывалась неоднократно. Пожалуй, в наиболее жесткой форме мы встречаем ее у Д.С. Лихачева, который отказывал в христианском мировоззрении даже монахам-летописцам. В частности, он писал:

“Принято говорить о провиденциализме летописца, о его религиозном мировоззрении. Следует, однако, заметить, что летописец отнюдь не отличается последовательностью в этой своей религиозной точке зрения на события. Ход повествования летописца, его конкретные исторические представления очень часто выходят за пределы религиозного мышления и носят чисто прагматический характер. Свой провиденциализм летописец в значительной мере получает в готовом виде, а не доходит до него сам, он не является для него следствием особенности его мышления. Свои религиозные представления летописец во всех их деталях получает извне; от этого они в значительной степени могут расходиться с его личным опытом, с его практической деятельностью как историка… Вот почему, к счастью для исторического знания Древней Руси, летописец не так уж часто руководствовался своей философией истории, не подчинял ей целиком своего повествования…”.

Одним из следствий подобного подхода стала усиленная разработка языческой тематики в изучении истории культуры Древней Руси: ясно, что если большинство жителей Древнерусского государства по своим убеждениям не были христианами, то они не могли быть никем иным как язычниками. При этом они, однако, продолжали “числиться” христианами. Следовательно, они были двоеверны: христианами — “по форме” и язычниками — по существу. Поскольку письменные источники давали для обоснования подобной точки зрения слишком мало материала (к тому же по большей части чрезвычайно смутного и отрывочного), пришлось искать следы “двоеверия” в этнографических, фольклорных и археологических источниках. При этом как раз и обнаружились методические и методологические сложности, которые уже упоминались мною вскользь.

Как правило, основания для изучения “двоеверия” дают аналогии, обнаруживаемые в ранних — явно дохристианских материалах и в текстах (в широком смысле этого слова), относящихся к христианскому времени. К сожалению, подобные сопоставления далеко не всегда могут рассматриваться в качестве надежного фундамента теоретических реконструкций. Причин тому несколько.

Первая из них — слишком “молодой” возраст источников, из которых черпается необходимая историку информация. Как признает Е.Е. Левкиевская,

“…едва ли не единственным источником наших представлений о низшей мифологии славян периода до XII в. является реконструкция, основанная на данных народной культуры позднего времени — верованиях, обрядах, быличках, песнях и пр., фиксировавшихся этнографами и фольклористами с конца XVIII в. до наших дней. Безусловно, за столь длительный период многие элементы славянской мифологической системы претерпели определенные изменения, в том числе и под влиянием соседних неславянских мифологий, или вовсе исчезли из народной традиции.

Вторая причина, в какой-то степени производная из первой — отсутствие надежных критериев для вычленения в этих источниках собственно языческого субстрата.

“Если бы, — пишет Н.И. Толстой — все сводилось к “двоеверию”, т.е. к двум компонентам, к двум источникам славянской народной духовной культуры в конце 1-го и в нач. 2-го тысячелетия нашей эры, культуры, которая имела последовательное и непрерывное развитие до наших дней, вопрос выявления элементов славянских дохристианских языческих древностей решался бы относительно просто. Все, что оставалось бы за вычетом христианских институтов, черт и особенностей, в принципе хорошо известных по многочисленным письменным свидетельствам, можно было бы отнести на счет дохристианского язычества, объяснить как его продолжение, развитие или реликты. Однако дело осложняется в значительной степени наличием фрагментов “третьей” культуры, заимствований и собственно славянских инноваций общего и особенно локального происхождения”.

Наличие в источниках такого рода почти неразличимого “невооруженным глазом” слоя неязыческой ахристианской культуры создает дополнительные сложности в изучении языческих реликтов. Прекрасным примером в этом отношении служат работы, связанные с изучением семантики одного из наиболее консервативных и архаичных обрядов — погребального, в частности. Работа Л.А. Беляева “Проблема христианского и языческого в погребальном обряде средневековой Москвы…”, где автор отмечает:

“Этнографами и археологами было не раз показано, что погребальный обряд средневековой Москвы содержит много деталей (и в том числе материальных элементов), которые непосредственно в рамках церковно-учительной традиции необъяснимы.

Такие детали часто находят объяснение лишь при трактовке их как рудиментов дохристианского обряда, причем отнюдь не только славянского, и не обязательно — языческого. Наиболее известны среди таких обычаев связывание тела, обувание в специальную обувь, использование ритуального транспорта (сани, лодка), оборачивание в бересту, снабжение сопутствующими предметами (напр. древолазными шипами)…

Однако применение метода выявления рудиментов не всегда оправдано, поскольку пренебрегает возможностью усвоения некоторых внешних элементов дохристианской культуры путем семантической подмены: известно, что именно этим путем складывался предметный мир христианского богослужения, церковного обряда. Кажется, что круг рудиментов, связанных с погребальным ритуалом, можно существенно расширить, обратившись к позднему средневековью. Например, в ранних московских некрополях широко применялись в качестве намогильных камней валуны, роль которых в дохристианских (особенно северных) курганах хорошо известна… Тогда же (в конце XIV-XV вв.) как бы восстанавливается обычай снабжать покойного посудой и деньгами. Который может быть возведен к языческим временам…

Наконец, и по археологическим, и по письменным источникам прослеживается обычай осыпания тела или могилы золой (пеплом), что может быть трактовано, как пережиток обряда кремации и огненного очищения. Так его, кстати, понимали в XVIII — XIX вв. старообрядцы…

Тенденция подобной трактовки скрывает серьезную опасность. Исследователю без специального анализа не могут быть известны мотивы продолжительного существования в новых условиях возвращения или зарождения наблюдаемых явлений. Тем более это касается приведения их к системе, и особенно — восприятия подобных явлений современниками.

К сожалению, проверка с опорой на письменные свидетельства не всегда возможна, — средневековые источники редко склонны снабжать нас материалами, освещающими нюансы тогдашних воззрений на археологически отмечаемые детали погребального обряда. Перечисленные выше элементы, однако, могут быть без особого труда раскрыты как наделенные христианской семантикой”.

Действительно, привлечение более широкого круга источников, с которыми проводится сопоставление, в частности выход за рамки исключительно восточнославянского материала, позволяет автору процитированных строк сделать чрезвычайно важные для нас выводы:

“Присутствие в погребениях XIV-XV вв. и позднее ритуальных сосудов находит вполне христианское объяснение в обряде последнего помазания елеем (рудиментарно здесь только само стремление поместить остающийся сосуд в могилу, а не оставить его на земле). Пепел и зола, осыпающие покойного в глазах верующих символизируют не стихию огня, но прах, в который возвращается бренная оболочка человека, некогда из него же сотворенная… Использование валунов в сочетании с дерновыми ступенями и холмиком и с деревянным крестом апеллировало не к дохристианскому кургану, но к системе образов из последних часов жизни Христа, прежде всего к Голгофе…

Таким образом, атавистическое “язычество” имеет здесь в лучшем случае внешнее, формальное основание, вполне естественное и обычное для материальных атрибутов христианства”.

Не менее любопытны и важны требования, которые исследователь предъявляет к системе доказательств наличия связи между анализируемыми разновременными источниками. Он считает:

“По-видимому, следует по возможности избегать объяснения всех сомнительных, непонятных элементов и форм обряда с помощью постулата о глубокой, плохо просматриваемой древности этого обряда, а также с помощью привлечения поверхностных аналогий, “ложного узнавания”.

Необходимейшим этапом в работе с всевозможными свидетельствами средневекового “двоеверия” должна быть критика источника, на основе которого делаются выводы о сохранении или проникновении “языческих” представлений в христианский контекст.

При отсутствии письменных данных, синхронных археологическим материалам, можно попытаться привлечь типологический или иконографический методы — для демонстрации хотя бы скрытых формальных корней традиции.

Конечно, каждый обрядовый элемент требует специального исследования и развернутой характеристики, поэтому ограничимся здесь одним, но весьма показательным примером анализа орнамента и формы раннемосковских белокаменных надгробий.

До сих пор исследователи высказывались исключительно в пользу отражения в их орнаментации чрезвычайно древней, дохристианской языческой символики… Ученые при этом опирались прежде всего на сходство резных орнаментов и композиций надгробий с приемами украшения деревянной утвари (прялок, вальков, посуды и пр.) в России XVII-XIX вв.

…Действительно, приемы и мотивы плит XIII-XV вв. очень близки деревянной трехгранно-выемчатой рези посадских мастеров России.

Однако сегодня нельзя пройти мимо ряда хронологических несоответствий. Раннемосковские плиты с трехгранно-выемчатой резьбой вышли из употребления не позднее первой четверти XVII в.; замена новыми мотивами началась примерно на полвека раньше; наибольшее распространение приходится на конец XV-сер. XVI вв.; достаточно активное развитие мотивов такой резьбы прослеживается уже в XIV-XV вв. и даже ранее, в конце XIII ст… В то же время деревянные изделия с подобными мотивами не заходят далее XVII в., в основном это — XVIII-XX вв…

Если тридцать-сорок лет назад можно было апеллировать к плохой сохранности деревянных изделий средневековья, то сегодня мы достаточно знакомы с археологическими находками Новгорода, Москвы и других городов, чтобы весьма решительно указать на отсутствие среди них деревянных вещей с трехгранно-выемчатыми орнаментами раньше конца XVI-XVII вв.”.

Другими словами, непременным условием доказательства не только “похожести”, но и семантического совпадения в каких-то элементах обряда является наличие непрерывного ряда источников, позволяющих непосредственно проследить эту преемственности. Все прочие аналогии могут послужить лишь основанием для догадки, нуждающейся в солидном обосновании.  

Разработка надежных критериев выявления языческих пережитков заставляет в последние годы многих исследователей пересмотреть свои выводы и несколько “смягчить” свои утверждения относительно двоеверности жителей Древней Руси. В качестве примера приведу две характеристики, сформулированные одним и тем же автором, И.П. Русановой, по поводу одного и того же памятника. Их разделяет всего несколько лет.

“Крупный культовый центр на Збруче был, вероятно, широко известен в славянских землях. Сюда приходили язычники с территории хорват, волынян, возможно и дреговичей, вы том числе жители городов, о чем свидетельствуют находки соответствующих предметов. Святилища на Збруче посещали и представители господствующих классов, приносившие в дар богам серебряные и золотые вещи, например, колты — украшения знатных женщин, мечи и шпоры, принадлежавшие привилегированным лицам. Среди паломников были даже христиане, оставившие на капищах нательные кресты и иконку, возможно и священники, которым принадлежали роскошные кресты-энколпионы и кадило”.

“Среди приверженцев язычества были и представители богатых слоев общества, которые могли оставить на святилищах серебряную гривну, золотые и серебряные височные кольца, меч и шпоры — атрибуты конных воинов, перстень-печать, принадлежащий княжескому или боярскому роду. Предметы христианского культа (кресты и иконка) могли быть отняты у христиан и отданы язычниками в дар своим богам или были принесены сюда самими христианами, ищущими помощи у старых богов”.  

Близкие по своей сути проблемы возникают и при работе с фольклорными источниками. Здесь, вероятно, следует вспомнить выдающиеся труды А.Н. Веселовского, который развил мысль Ф.И. Буслаева о многослойном составе русского эпоса, об осложнениях, с которыми столкнулась исходная основа фольклора. Веселовский выступил против узкого понимания мифологического истолкования всего народнопоэтического творчества христианской поры. При этом выдающийся исследователь фольклора вполне справедливо полагал, что при близости исходных условий “мифический процесс может независимо повториться на двух совершенно различных почвах” и вызвать при этом одинаковые формы.

В средние века, “вторую пору великого мифического творчества”, были созданы христианские мифы,

“в которых, — согласно А.Н. Веселовскому, — вследствие единства психического процесса могли самостоятельно воспроизвестись образы и приемы языческого суеверия”.

Христианские заговоры часто

“столь похожи на древние языческие заклятия не потому, что повторяют их в новой форме, а вследствие самостоятельного воспроизведения мифического процесса на христианской почве”.

Стремление приверженцев существования “двоеверия” любой христианский образ непременно подвести под языческий миф потеряет свою силу, если будут учтены жизненные процессы народного творчества (“физиология фольклора”, по Веселовскому). Мифологи упускают из виду ту “пластическую силу”,

“которая творит в сказке, песне, легенде, не столько развивая их внутреннее содержание (что собственно и принадлежит мифологической экзегезе), сколько их чисто формальную сторону”.

Очевидно, фольклорные явления нельзя сводить только к мифологии, многое в них (согласимся с А.Н. Веселовским) может и должно быть объяснено.

“единственно тою силою фантазии, которая творит ради самого творчества, без всякого отношения к развитию затаенной внутри мифической основы. Чем более теряется сознание этой основы, чем чаще меняется мифологическая почва, например, при смене одной религиозной системы другою, тем более открывается простора самостоятельному действию этой пластической силы, не связываемой более внутреннею потребностью точно выразить содержание поблекшего мифа”.

К этому трудно что-либо добавить.

Судя по всему, дальнейшая разработка вопросов методологии и методики изучения реликтовых слоев информации в сравнительно поздних источниках позволит существенно уточнить наши представления о механизмах и результатах взаимодействия различных традиций в рамках единой формировавшейся культуры Древней Руси. Пока же можно привести несколько выводов (Н.И. Толстого и М. Элиаде), которые на сей день представляются достаточно обоснованными.

1. “Христианство лишь частично уничтожило довольно свободную и в некоторых отношениях достаточно аморфную структуру язычества, поставило его в иные условия и подчинило своей значительно более высокой иерархии ценностей. Бытовое христианство предоставило языческим мифологическим персонажам и представлениям статус “нечистой силы”, отрицательного духовного начала, противостоящего силе “крестной”, чистой и преисполненной святости. Образно говоря, в народном фольклорном представлении небо оказалось занятым силами небесными, праведными и божественными, преисподняя, подземный мир, болота, ямы и овраги — силами нечистыми и темными, а земля — место борьбы двух миров и начал, и человек и его душа — средоточие этой борьбы. Силы эти все же неравноправны и не равновелики, ибо воля Божья и промысел Божий господствует над всем и определяет все. Такое народное христианское мировоззрение, типичное для славян обеих конфессий — православной и католической, нельзя считать и называть двоеверием, поскольку оно цельно и представляет собой единую систему верований”.

2. “Для крестьян Восточной Европы такое положение вещей было вовсе не “оязычиванием” христианства, а напротив, “охристианиванием” религии их предков. Когда будет написана история этой “народной теологии”, как она проявляет себя в календарных праздниках и религиозном фольклоре, станет ясно, что “космическое христианство” не является ни новой формой язычества, ни синкретизмом язычества с христианством. Оно является совершенно своеобразным религиозным творение, где эсхатология и сотериология приобретают космические размеры народного христианства. С другой стороны, как раз христианский, а не “языческий”, дух пронизывает все эти творения фольклора: все концентрируется на спасении человека…”.

3. “Язычество и его элементы не следует воспринимать как нечто совершенно чуждое христианству, как его антипод во всех отношениях и компонентах. Язычество …в течение веков, еще в дохристианскую пору эволюционировало и во многом сохраняло наслоения разных периодов”.

В то же время вся христианская образованность III-V вв. н.э.

“полна языческих реминисценций. Даже представители церкви тщетно ломают свою природу, стараясь забыть Цицерона. Церковь не в силах преобразить в христианскую идею языческую культуру и, нуждаясь в ней принуждена принимать ее целиком”.

4. Само это специфическое явление, которое, видимо, правильнее во всех отношениях называть народным христианством, а не “двоеверием”, вобрало не только христианскую и языческую (в узком смысле восточнославянскую) традиции, но и мощный пласт так называемой городской, ахристианской культуры, во многом определившем характер и формы нового духовного симбиоза.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://agat32.boom.ru/

Святой апостол и евангелист Иоанн Богослов

Святой апостол и евангелист Иоанн Богослов занимает особое место в ряду избранных учеников Христа Спасителя. Нередко в иконографии апостол Иоанн изображается кротким, величественным и духоносным старцем, с чертами девственной нежности, с печатью полного спокойствия на челе и глубоким взором созерцателя неизреченных откровений. Другая главная особенность духовного облика апостола открывается через его учение о любви, за которое ему по преимуществу усвоено наименование Апостола любви. Действительно, любовью пронизаны все его писания, основная мысль которых сводится к понятию, что Бог в Своем существе есть Любовь (1 Ин. 4, 8). В них он останавливается преимущественно на проявлениях неизреченной любви Бога к миру и человеку, на любви своего Божественного Учителя. Он постоянно увещевает учеников к взаимной любви.

Служение Любви — весь жизненный путь апостола Иоанна Богослова.

Ему были свойственны спокойствие и глубина созерцания в сочетании с горячей верностью, нежная и безграничная любовь с пылкостью и даже некоторой резкостью. Из кратких указаний евангелистов видно, что он обладал в высшей степени пылкой натурой, сердечные порывы его иногда доходили до такой бурной ревности, что Иисус Христос вынужден был умерять их как несогласные с духом нового учения (Мк. 9, 38—40; Лк. 9, 49—50; 54—56) и назвал апостола Иоанна и его родного брата Иакова «сынами грома» (Воанергес). В то же время он обнаруживает редкую скромность и, несмотря на свое особенное положение среди апостолов как ученика, которого любил Иисус, он не выделялся из ряда других учеников Спасителя. Отличительными чертами его характера были наблюдательность и восприимчивость к событиям, проникнутые тонким чувством послушания воле Божией. Полученные извне впечатления редко обнаруживались в его слове или действии, но сильно и глубоко проникали во внутреннюю жизнь святого апостола. Всегда чуткий к другим, он болезновал сердцем о погибающих. Апостол Иоанн с благоговейным трепетом внимал Богодухновенному учению своего Учителя, исполненному благодати и истины, в чистой и возвышенной любви созерцая Славу Сына Божия. Ни одна черта из земной жизни Христа Спасителя не ускользнула от проницательного взора апостола Иоанна, ни одно событие не прошло, не оставив глубокого следа в его памяти, поэтому в нем сосредоточились вся полнота и целостность человеческой личности. Такой же целостностью обладали и мысли апостола Иоанна Богослова. Для него не существовало раздвоенности. По его убеждению, где нет полной преданности, там нет ничего. Избрав путь служения Христу, он до конца жизни совершал его с полнотой и безраздельной последовательностью. Апостол Иоанн говорит о всецелой преданности Христу, о полноте жизни в Нем, поэтому и грех рассматривается им не как слабость и поврежденность человеческой природы, а как зло, как отрицательное начало, совершенно противоположное добру (Ин. 8, 34; 1 Ин. 3, 4; 8—9). По его воззрению, можно принадлежать или Христу, или дьяволу, среднего, неопределенного состояния быть не может (1 Ин. 2, 22; 4, 3). Поэтому он служил Господу с безраздельной любовью и самоотверженностью, отвергая все, что принадлежит исконному врагу человека, врагу истины и родоначальнику лжи (1 Ин. 2, 21—22). Чем сильнее он любит Христа, тем сильнее ненавидит антихриста; чем больше он любит истину, тем больше ненавидит ложь,— свет исключает тьму (Ин. 8, 12; 12, 35—36). Этим проявлением внутреннего огня любви он свидетельствовал с особой силой духа о Божестве Иисуса Христа (Ин. 1, 1 – 18; 1 Ин 5, 1 – 12).

Апостолу Иоанну было определено выразить последнее слово Божественного Откровения, вводящего в сокровеннейшие тайны внутренней Божественной жизни, ведомые только вечному Слову Божию, Единородному Сыну.

Истина отображена в его уме и слове, потому что он чувствует и сердцем постигает ее. Он созерцает вечную Истину и как видит, так и передает своим возлюбленным чадам. Апостол Иоанн просто утверждает или отрицает и всегда говорит с абсолютной точностью (1 Ин. 1, 1). Он слышит голос Господа, открывающего ему то, что Сам Он слышит от Отца.

Богословие апостола Иоанна уничтожает границу между настоящим и будущим. Наблюдая настоящее, временное, он не останавливается на нем, а переносит свой взор к вечному в прошедшем и к вечному в будущем. И поэтому он, призывая к святости жизни, торжественно провозглашает, что «всякий, рожденный от Бога, не согрешит» (1 Ин. 5, 18, 3, 9). В общении с Богом истинный христианин причастен жизни Божественной, поэтому будущее человечества совершается уже на земле. В изложении и раскрытии учения о Домостроительстве спасения апостол Иоанн Богослов переходит в область вечно настоящего, в котором Небо сошло на землю и обновленная земля освещается Светом Небесной Славы.

Так, галилейский рыбак, сын Зеведея, стал Богословом, возвестившим через Откровение тайну миробытия и судьбы человечества.

Празднование 8 мая святому апостолу Иоанну Богослову установлено Церковью в воспоминание ежегодного исхождения в этот день на месте его погребения тончайшего розового праха, который собирали верующие для исцелений от различных болезней.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.portal-slovo.ru/

Нить судьбы и нить милости: еврейский и греческий взгляды

Наталия Гуткина

Еврейская традиция всегда находилась в весьма напряженных отношениях с культурой внешнего, окружающего ее мира – этот конфликт представлений возникал в каждую новую эпоху. Для европейской культуры сочетание «евреи и греки» (или Афины и Иерусалим) – это, как правило, не сочетание, а «вычитание», противопоставление. Кроме того, постижение еврейской мудрости никогда не было простым и легким делом: «еврей облекает свое знание действительности в одежды Письменной Торы, это создает иногда непреодолимые трудности для уяснения того, что же говорит иудаизм по тому или иному поводу (А.Львов). 

«Истинно в целой Вселенной несчастнее нет человека!»

Тема нашего исследования — судьба человека в греческом и еврейском контексте на уровне представлений эллинов и иудеев, как они отразились в литературе таннаим и в греческой литературе и драме. 

Первое представление о судьбе человека и ее зависимости от внешних сил открывают древнегреческие мифы. Как известно, на Олимпе существует определенный порядок, который на самом деле оборачивается беспорядком. Вроде бы Зевс – верховный олимпиец, он отвечает за все происходящее в мире и посылает людям счастье и горе. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что хотя посылает людям счастье и несчастье Зевс, все же судьбу людей определяют живущие на светлом Олимпе неумолимые богини судьбы – мойры, и судьба самого Зевса оказывается в их руках. 

Так с самого начала судьба человека зависит от воли случая: властвует рок над смертными и над богами — и никому от него не уйти. Мойры знают свое дело: одна из них Клото прядет жизненную нить человека, определяя срок его жизни и в любую минуту способна ее оборвать … Мойра Лахесис вынимает жребий, который выпадает человеку в жизни. Третья мойра, Атропос, все, что назначили в жизни человеку Клото и Лахесис, заносит в длинный свиток, с этого времени все записанное в свитке, становится неизбежным. Мойры суровы и неумолимы. 

Из поэм Гомера грекам было хорошо известно, что боги бессильны перед решениями Судьбы, а, следовательно, правит миром слепая сила. Ясно, что такая зависимость человека от воли слепого случая не могла не отразиться на мировосприятии греческих мыслителей, в первую очередь тех, кто создал античную драму. 

Как совместить рок с изначальной верой человека в то, что БОГ должен быть справедлив? Человеку важно верить, знать и понимать: справедливость на земле достижима, если существует справедливость на небесах, только в этом случае возможна гармония божественного и земного. Эсхил, Софокл, Эврипид, как известно, поставили в центр внимания греческой трагедии не космос, не мироздание, а человека. Перед лицом сотен зрителей в театре они говорили о трагедии человеческой судьбы. 

Эсхил, автор «Прометея прикованного», бросил вызов богам Олимпа. Не потому что хотел их свергнуть, а, прежде всего, потому что стремился найти в них по-настоящему божественное. Если Прометей прав, то, как можно почитать Зевса? Что если верховный олимпиец – «деспот, сатрап и палач» («ОЧЕЛОВЕЧЕННЫЕ БОГИ»)? Как же достичь справедливости на земле, если нельзя верить в существование справедливости на небесах. Гармония божественного и земного оборачивалась страшной гримасой Горгоны. И если вначале Эсхил все-таки отождествил Рок и Справедливость, то уже у Софокла Мойра действует по закону причинных связей, равнодушному к внутреннему миру человека. 

Эдип стал преступником по воле рока, злого случая. Судьба уподобилась бездушной машине. В «Эдипе» Рок и Справедливость оказались несовместимы, а власть человека — ничтожной в сравнении с Роком, который подстерегал его на каждом шагу. Мойра вырастала над миром страшным зловещим оскалом, подобно маске Горгоны. Оказалось, что в жизни нет места справедливости и воздаянию как основе для формирования нравственной ответственности личности. Здесь мы находим источник античного «страха судьбы», немыми свидетелями которого остались маски греческого театра. Их конвульсии говорят о неизбывном ужасе личности, подавленной Неведомым. 

Ужас перед неведомым породил сострадание. И хотя царь Эдип не мог победить судьбу, страдания и муки очистили его. Зритель в театре почувствовал его невиновность и сострадал ему, герой становился и жертвой, и победителем Судьбы. 

Какой выбор может сделать человек, находящийся под властью рока? В реальной жизни он просто человек: или раб, или господин. Раб подчинен человеку-господину, господин — игрушка богов, боги подвластны Судьбе. Таким образом, человек оказывается на всех уровнях совершенно несвободен – он ощущает рабство не только внешнее, но и духовное. 

Как невольник стоит человек перед Олимпом. Он не смиряется, он бунтует, смирение для него невозможно, потому что покорность предполагает веру в благородство и справедливость высших сил, между тем Мойры Гомера поступают по своей прихоти, без цели и смысла: так мир и человек оказываются в ситуации абсурда. 

Феогнид с упреком вопрошает Зевса: Как же, Кронид, допускает душа твоя, чтоб нечестивцы Участь имели одну с теми, кто правду блюдет? И со вздохом отвечает сам себе: 

В жизни бессмертными нам ничего не указано точно, И неизвестен нам путь, как божеству угодить (Феогнид. Элегии, 377). За красочными картинами гомеровского эпоса скрывалась глубоко спрятанная мысль об обреченности человека и народа. 

Меж существами земными, которые дышат и ходят, Истинно в целой Вселенной несчастнее нет человека! Феогнид воскрешает древнее сказание о Силене, который объявил человеку, в чем для него высшее благо: Было бы лучше всего тебе, смертный, совсем не родиться, Вовсе не видеть лучей ярко светящегося дня; Если ж — родился: пройти поскорее в ворота Аида И под землей глубоко в ней погребенным лежать (Феогнид. Элегии, 425). 

Чем независимее становился человек в своем стремлении быть личностью, тем менее привлекали его народные верования, и, хотя на словах греки чтили богов, но это почитание превращалось в пустую формальность. Невозможно было долго довольствоваться «идеалом, который не возвышается над уровнем человеческого». О. Александр Мень. История религии. т. 4 Гл. вторая «ОЧЕЛОВЕЧЕННЫЕ БОГИ». Спарта и Афины, VIII—VI вв. Создавая храмы, греки стремились не только окружить античное святилище ореолом тайны, но в большей степени «приручить» грозных олимпийцев, умилостивить их, задобрить, почти насильственно удержать в своем полисе. Бывали даже случаи, когда статуи приковывали цепями, чтобы помешать богу покинуть свое жилище («Очеловеченные боги», гл.2). Вселение бога в храм было одним из средств очеловечения его. Возводя «Обиталища» для богов, греки надеялись сделать бессмертных своими согражданами, покровителями полиса. Культ городских богов рано стал превращаться в общественную повинность, казенному благочестию сопутствовали государственный фанатизм и преследование инакомыслящих. Преследованиям за оскорбление богов подвергались Анаксагор и Протагор, Сократ и Аристотель. Греция стала одной из первых стран, где началось гонение на инакомыслящих. 

В поисках справедливости были востребованы все традиционные возможности олимпийцев. Например, лжи, корысти и насилию поэт Гесиод противопоставляет божественную справедливость — Дике. Люди должны верить в верховную Дике и помнить, что никакое зло в мире не остается без воздаяния. Это почти библейский взгляд на вещи (А.Мень). 

И хотя, следуя общей традиции, Гесиод связывает эту богиню с Олимпом, но, в сущности, связь Дике с Олимпом весьма условна, Дике не вяжется с сонмом олимпийских богов. Может ли она быть спутницей и партнером Зевса, если он является скорее врагом, чем другом человека? 

И эллинский полис, а тем более мир римлян уже наполнен духовным вакуумом. Никакие политические страсти, состязания певцов или спорт не могли его заполнить — на смену массовой родовой психологии шло возраставшее самосознание личности. «Человек переставал видеть себя только звеном гражданского целого. Власть общества и традиции начинали тяготить его». (Гл. вторая «ОЧЕЛОВЕЧЕННЫЕ БОГИ». Спарта и Афины, VIII—VI вв.) 

Представив до некоторой степени взгляд эллинов на судьбу и смысл человеческой жизни, попробуем понять «сквозь одежды Письменной и Устной Торы» те мировоззренческие матрицы, культурные коды, внутри которых протекает жизнь иудеев – то есть найти такие фундаментальные вещи, которые помогают миллионам евреев обрести смысл бытия, примириться с ним, ненавидеть и любить, рожать и воспитывать детей, думать о том, как их дети будут жить в этом мире и что ждет их в будущем. Попробуем нащупать пространство диалога, в котором получает подлинный смысл оппозиция еврейской и греческой культурной традиции. 

«…что есть человек, что Ты помнишь о нём?» 

Созданию человека у иудеев предшествовало сотворение мира. Стих 31 содержит слова «тов мэод» (очень хорошо). Это – оценка, данная творению. Она как бы подводит итог всему созданному к этому часу. Но отдельно по отношению к человеку подобной оценки нет. В связи с этим можно привести комментарий раби Ицхака Абрабанеля, который объяснял это тем, что человек не мог оставаться неизменным. В соответствии с этим толкованием, уже в первом рассказе о творении человека он выступает единственным незавершенным элементом совершенного, целостного мира; только ему необходимо меняться, совершенствоваться. 

Выяснилось, что человеку в процессе поиска Истины не просто будет оставаться в определенных рамках. Он объединяет в себе духовные миры (уровни души) и материю (тело), таким образом, обладает изначально противоречивой природой. 

Устная Тора (Мидраш) рассказывает, как малахим возражали против создания человека. В сборнике мидрашей, специально посвященном книге Бытия — под названием «Берешит Рабба» (Б.р.) (этот мидраш появился в 4 — 5 вв. н. э. но, возможно, он фиксирует более раннюю традицию. Первые 24 главы этого произведения тщательно разбирают каждую фразу Библии, в которой говорится о создании человека. «Сотворим человека по образу нашему и подобию нашему» (Быт.1:26) К кому же обращается Господь? «Берешит Рабба» приводит несколько равноправных вариантов ответа: со своим сердцем, с душами праведников, с днями недели, с творениями Неба и Земли, с ранее сотворенными ангелами (Б.Р. 8:3, 7, 17:4). Последние два ответа совпадают с ответами, данными Филоном Александрийским: «Р. Иегошуа от имени р. Леви сказал: «С творениями Неба и Земли советовался, подобно царю, у которого было два советника и не делал ничего без их ведома». 

Зеев Мешков замечает: «Мидраш (Берейшит раба) рассказывает, что Вс-вышний, создав ангелов, спросил их: «Сделаем человека?» Они отказались, и Он сжег их и сотворил других. «Сделаем человека?» спросил Вс-вышний свои новые творения. А те (видимо, почуяв, что пахнет паленным) спросили, а был ли кто-нибудь до них. «Были», – ответил Вс-вышний. – «Ты спрашивал их, хотят ли они создания человека?» — «Спрашивал». – «Что же они ответили?» — «Что не хотят». – «И что же с ними случилось?» — «Они сгорели». – «Ну, тогда мы, конечно, хотим. Все хотим, чтобы был создан человек». Это пример еврейской демократии. И это правильно. Чтобы что-то решать, нужно знать, к чему приведет твое решение. И если Вс-вышний намекает тебе, что надо было бы сделать так-то и так-то, то зачем же перечить Ему? Постарайся понять и исполнить, и это приведет тебя к успеху и счастью». 

Действительно, совет с ангелами происходит поначалу конфликтно. То Господь не открывает ангелам всей правды о человеке (Он говорит, что от человека произойдут праведники, но умалчивает о грешниках и так добивается одобрения (Б.р. 8:4)), то Он вообще игнорирует мнение ангелов. Пока те спорили, творить или не творить, — «Сотворил его (человека) Святой, да Благословен Он (и) сказал им — зачем вы ссоритесь, сотворение человека уже свершилось». (Б. р. 8: 5). Так же непросты отношения Господа с ангелами и в Талмуде. «Р. Иегуда, от имени Рава, сказал: приступая к сотворению человека, Господь сотворил предварительно сонм ангелов служения и спросил их: «Хотите ли вы, чтобы мы сотворили человека по образу Нашему?» — «Каковы будут дела его?» — спросили они со своей стороны. — «Такие-то и такие-то» — ответил Он. «Владыка Вселенной! — сказали тогда ангелы — что есть человек, что Ты помнишь о нём? (Пс. 8:5)» — простер Господь свой мизинец и сжег их. То же повторилось и со вторым сонмом ангелов. Третий же так ответил ему: «Владыка Вселенной! К чему привел совет наших предшественников? Вселенная вся Твоя, делай в ней, что Тебе угодно». (Санhедрин, 38 б). 

«Для него гораздо лучше вовсе не появляться на свет!» 

Мысль о трагической участи человека и бессмысленности его прихода в мир, как мы видим, стала предметом и греческой трагедии, гомеровского эпоса и литературы мидрашей. «Для него гораздо лучше вовсе не появляться на свет!» – о чем рассказывает Мидраш?.. 

Прежде, чем создать Адама, Ашем сказал: «Сотворим человека!» Подобно тому, как глава государства советуется со своими министрами перед тем, как издать закон, так и Ашем начал действовать только после совещания с ангелами. Когда Ашем сказал: «Сотворим человека!», — Он обращался к Ангелам, чтобы выяснить, что они об этом думают. 

Ангелы разделились на разные фракции. Некоторые из них были за сотворение человека, другие против. Доброта провозглашала: «Пусть он будет создан, ибо станет творить добро». Правда протестовала: «Его вовсе не следует создавать, ибо он будет полон лжи». Праведность настаивала: «Следует его создать, ибо он будет заниматься праведными делами». Мир возражал: «Не создавай его, ибо не будет в нем согласия!» Тора высказалась против: «Властелин Вселенной! Зачем Ты хочешь сотворить этого человека? Его век короток и полон страданий. Он обязательно станет грешить. Давай признаем, не обладай Ты снисходительностью, для него гораздо лучше вовсе не появляться на свет!» (Сравним слова Феогнида.: Было бы лучше всего тебе, смертный, совсем не родиться, Вовсе не видеть лучей ярко светящегося дня; Если ж — родился: пройти поскорее в ворота Аида И под землей глубоко в ней погребенным лежать Элегии, 425). 

Обратим внимание: Ангел Правды сказал, что не стоит создавать человека, потому что человек — это сплошная ложь – в одном из мидрашей Всевышний отстраняет ангела Правды от управления Этим Миром, поскольку тот воспротивился созданию человека, сказав, что «весь он — ложь»? Мир, в котором мы живем, характеризуется иудаизмом как Олам а-Шикра (Мир Лжи). Каждый хочет видеть не истину, а то, что ему в данный момент выгодно, пусть по самым «возвышенным» в его глазах соображениям. 

Более того, в истории потопа и уничтожении человечества раскрылся потенциально всегда существовавший смысл несовместимости созидания человека и его земной противоречивой природы, таился некий прецедент … Череда событий, начавшихся с «ослушания» земли, продолжившихся историей Хавы и дерева, преступлением Каина и некоторыми другими ключевыми событиями, завершилась трагическим явлением — «развалом» (разложением) всего человечества. 

«Зачем создавать еще и человека во плоти?»

«Мне же от человека нужно только одно…»

Однако в самом замысле Творения человека в Торе открывался иной поворот, иной спасительный смысл. Мидраш о созидании человека и в связи с этим затянувшемся споре между ангелами и Творцом обрастает новыми деталями и подробностями и видится, например, автору книги «Царица — суббота и ее подданные» таким: 

«Когда Всемогущий задумал создать Адама, первого человека, между ангелами вышел спор. Б-г сел на Свой святой трон, ангелы собрались вокруг него, и Он сказал: «Сотворим человека по нашему образу». 

И обратились ангелы-хранители к Б-гу, да будет Он благословен: 

Всемогущий Б-г, Ты создал землю и небо, сушу и моря, растения и животных. Ты сотворил небесных слуг, чтоб служили Тебе по всей вселенной, исполняли бы волю Твою и славили Твое Святое Имя. Зачем создавать еще и человека во плоти? 

Ангел-хранитель дня сказал так:  

— Придет время, когда человек затмит ясный свет темными делами своими да грехами, и повсюду наступит тьма. 

— Настанет время, — сказал ангел-хранитель ночи, — когда человек опозорит ночь. В ночи он будет творить свои преступления — грабить, воровать, злодействовать, калечить и убивать. 

— Наступит час, — сказал ангел-хранитель солнца, — когда человек примет солнце за Б-га и начнет ему поклоняться, а Б-га истинного и замечать-то не будет. 

— Придет время, — сказал ангел-хранитель луны, — когда человек и луне начнет служить, как Б-гу, позабыв истинного Владыку. 

— В грядущие времена, — сказал ангел-хранитель огня, — человек будет разрушать прекрасный мир своими ссорами, распрями, ложью, клеветой, обманом, сплетнями и предательством — вот мир и разрушится, как от пожара. 

— Настанет время, — сказал ангел-хранитель воды, — когда человек отравит воду, будет смывать ею грязь и бросать в нее нечистоты. 

— Придет время, — сказал ангел-хранитель снега, — и человек замарает все белое, запятнает все чистое, замутит все прозрачное, 

— В грядущие времена, — сказал ангел-хранитель ветра, — человек подчинит себе ветер, заставит его надувать паруса своих кораблей, вертеть крылья своих мельниц, делать за себя всякую работу. 

— Наступит час, — сказал ангел-хранитель земли, — когда человек прикажет земле пойти к нему в услужение, выроет в ней ямы, канавы, траншеи и шахты, будет извлекать из нее золото и серебро, медь и железо. Он станет жадно хватать все, чем она богата, изрежет ее каналами, проложит в ней трубы, сгноит ее, зарывая в нее своих мертвых. 

— Когда-нибудь человек истребит все леса, — сказал ангел-хранитель лесов. — Он вырубит их, чтобы строить и отапливать дома. Обдерет все деревья, и насекомые разбегутся, а птицы останутся без гнезд. Он возведет себе жилища, и печи закоптят воздух, а дым заслонит небо. 

— Человек будет портить и уничтожать все, что зеленеет и цветет, — сказал ангел-хранитель растений. — Он будет мять траву, и ломать кустарники, срезать нежные бутоны, не дав им распуститься, продавать цветы поштучно за жалкие гроши; понюхает цветок разок-другой и выбросит на помойку. 

— Придет время, — сказал ангел-хранитель земной твари, — когда человек станет помыкать тварью на земле и птицами в небесах. Скотину будет убивать, сдирать с нее шкуру и продавать. Будет пить ее молоко, есть ее мясо — только бы набить свою утробу! 

— В грядущие времена, — сказал ангел-хранитель мира среди людей, — человек будет вести губительные войны, истреблять народы огнем и мечом, употребит все свои познания, чтобы придумать страшное оружие, превратит все в руины и хаос, а вдовам и сиротам не будет числа. 

— Настанет время, — сказал ангел-хранитель вина, — и человек превратит виноград в хмель и будет, опьянев, непристойно вести себя, забыв о служении Б-гу. 

И тогда Б-г ответил: 

— Видя в человеке только плохое, вы и судите его сурово. Я же в нем вижу еще и хорошее, а потому суд Мой милосерден. В грядущие времена, — продолжал Всемогущий, — человек будет вместе со Мной созидать. Он будет снова и снова переделывать мир, как это делал Я, и наступит такой день, когда он останется доволен трудами рук своих. Мне же от человека нужно только одно: чтоб, восхваляя Меня, сам совершенствовался и совершенствовал созданный Мною мир. 

Человек будет пахать и сеять, собирать урожай и молоть зерно — от земли он будет кормиться. 

Он будет стричь овец, выращивать лен и делать себе одежду, которая защитит его от холода. 

Он будет печь, и варить, жарить и солить и дойдет до вершин поварского искусства. 

Он будет сажать плодовые деревья и наслаждаться тенью лиственных, разведет виноградники и чудесными винами будет веселить сердца людей и Б-га. Он разобьет фруктовые сады и овощные грядки — и земля преподнесет ему свои дары. Он построит деревни и города, и людей на земле станет больше. 

Он осушит моря и проведет в пустыни воду. Он будет управлять волнами и проложит морские пути. 

Он спустится на морское дно за жемчугом и другими сокровищами, которые радуют глаз и приумножают людские познания. 

Он разгадает секреты вселенной и тайны Творения. Он высечет воду из скалы и огонь из кремня. Из земли он будет добывать себе топливо. Слова свои разошлет он на крыльях ветра, и будет звучать его голос от края до края вселенной. Он выпустит песню на волю и сочинит музыку, какой еще не слыхивали ни на небесах, ни на земле. Он признает Мое владычество, восславит Единого Б-га и доброту земли, созданной Творцом. Он будет исполнять Мои заповеди и совершать добрые дела. 

Он будет следовать Моей Торе и приобщать к ней других. 

Он будет стоять на страже справедливости, он накормит голодных, оденет нагих и даст приют бездомным. 

Он будет ухаживать за больными, утешать страждущих, хоронить усопших; не даст в обиду ни вдов, ни сирот. 

Он положит начало многим поколениям мудрецов, знатоков Торы и ее переписчиков. Их трудами разойдется она по всему миру, и ее все возлюбят. Тогда приблизились ангелы к великому трону Б-га и сказали: 

— Творец вселенной, хочешь создать человека — воля Твоя. Но если Ты создашь его по нашему подобию, чем же он будет от нас отличаться? 

На это Б-г ответил: 

— Человеку предстоит проделать долгий путь к совершенству, прежде чем он уподобится ангелу. Но как мы будем счастливы потом, когда, придя на землю, услышим из его уст мудрые слова Торы! Тогда ему еще не раз представится случай поучить вас, жителей небес. И тогда вы возрадуетесь и скажете: «Он превзошел нас в мудрости! И Б-г создал человека. (Сборник исторических рассказов и легенд «Царица-суббота и ее подданные». Составитель Саймон Сертнер, изд-во «Амана» стр.12-13 

Созданный Всевышним Адам совершенством превосходил всех остальных живых существ. «Берешит Рабба» рассказывает: «В час, когда Святой, да Благословен Он, сотворил человека, ошиблись в нём ангелы служения и собирались пропеть перед ним «Свят, свят, свят»». То есть он был сотворён таким, что ангелы приняли его за Бога. Далее мидраш приводит для примера притчу о царе, где говорится о том, как граждане государства хотели поклониться царю и приняли за царя одного из его приближённых. Чтобы разубедить ангелов, Господь навёл сон на Адама, и все ангелы поняли, это — всего лишь человек. В подтверждение своего рассказа авторы мидраша приводят цитату из Исаии: «Перестаньте вы надеяться на человека, у которого дыхание в ноздрях его, ибо, что он значит?» (Ис. 2:22) (Б.р. 8:10). Адам был умнее ангелов, так как смог дать имена всем животным (Б.р. 17:4). 

Адам был создан на месте алтаря — жертвенника. 

Даже одна лишь пятка Адама затмевала солнце (там же, а также мидраш Танхума, Ахарей мот 2). Многие из этих мотивов (совершенство Адама, преклонение перед ним, утрата этого совершенства последующими поколениями) встречаются у Филона и в псевдоэпиграфе «Завещание Авраама», и здесь они подтверждаются притчами и библейскими цитатами. 

Известен авторам Талмуда и сюжет второй книги Эноха о том, что первый человек был создан параллельно макромиру природы: В Авот де Рабби Натан говорится о том, что Господь создал леса в мире и леса в человеке — волосы, ветер в мире, и ветер в человеке — дыхание, солёную воду в мире, и солёную воду в человеке — слёзы, и т.д. (Авот де Рабби Натан, 31). Но больше талмудистов и авторов мидраша, как и авторов псевдоэпиграфов и таргума Псевдо-Ионатана, волнует вопрос о месте, с которого был взят прах для тела Адама. 

В трактате Санhедрин говорится: «Сказал р. Иосия от имени Рава: для тела Адама была взята земля из Вавилона, для головы — из Израиля, а для внутренностей — из остальных стран» (Санх. 38 а, б). В мидраше «Берешит Рабба» место творения Адама названо более точно. Как и в таргуме Псевдо-Ионатана, это «место искупления его, как сказано в Пятикнижии: «Сделай мне жертвенник из земли…» (Исх. 20:24) (Б.р. 14:8). То есть, скорее всего, это место храма. Та же цитата приводится и в Иерусалимском Талмуде, в подтверждение мысли о том, что Адам был создан на месте алтаря — жертвенника. (Иерушалми Назир, ч.7, 37б).

Адам был творением Всевышнего, и следующие поколения — люди высокой духовности — находились на высоком духовном уровне внутренней борьбы противоположных душевных устремлений. 

Рав Йосеф Соловейчик пишет: «Когда венец Творения — человек — приходит в мир, у него уже есть задание — быть творцом. Он обязан охранять бытие, чистое и незапятнанное, восполнять пробелы в Творении, исправлять «недостатки» сущего. Сотворенный человек получил заповедь стать партнером Творца и принять участие в обновлении мира». Завершенное и полное Творение — это предел мечтаний кнесет (сообщества) Израиля. 

Возвышенная онтологическая идея освещает путь народа вечного 

Арамейский перевод стиха Торы (Бытие 2:1) «И закончены были небо и земля, и все воинство их», вместо «вайехулу» «были закончены» говорит «веиштахлелу» — «были усовершенствованы». В этом содержится фундаментальная национальная идея, основная цель Божьего человека. Возвышенная онтологическая идея освещает путь народа вечного. Когда еврей говорит в канун Субботы Киддуш на полном бокале вина, он свидетельствует не только о существовании мирового Творца, но и об обязанности человека стать партнером Всевышнего в продолжении и совершенствовании Творения. (Рав Йосеф Соловейчик) 

В человеческой жизни есть осмысленность и надежда 

Всевышний как Бог справедливости. 

Человеку (в соответствии с представлениями иудаизма) свойственно надеяться, что его жизнь и судьба, плоды его трудов, сбор урожая, зависят не от власти слепой силы, а в значительной степени определяются его личным хорошим или плохим поведением, помощью ближнему, ответственностью за семью и воспитание детей, упорством в достижении цели и т.п. 

В иудаизме принцип воздаяния добром за добром, одобрение духовных достижений народа Всевышним находит свое выражение в плодах урожая, а Его гнев — в отсутствии дождя и в нежелании земли давать плоды (стихи 13-21 главы 11-й — Книга Дварим — содержат второй из отрывков, входящих в состав обязательного для утреннего и вечернего чтения текста, известного как «Шма Исраэль». (Комментарий Сончино. Примечания к книге Дварим Раздел Б. Награда и наказание в иудаизме) В них ясно выражен принцип награды и наказания. При этом награда Всевышнего не всегда приходит в форме урожая или других материальных благ, а Его наказание проявляется как засуха или другое стихийное бедствие. Это наглядные и понятные примеры Торы для того, чтобы разъяснить человеку основополагающие принципы. Один из важнейших — принцип справедливости, реализуемый через вознаграждение и наказание. Повиновение Божественной Воле вознаграждается, а противодействие ей — наказуемо. 

Этот основополагающий принцип связан с представлением о Всевышнем как о Боге справедливости. Невозможно предположить, чтобы Творец одинаково относился к праведным и к грешным людям. Первые по определению должны быть вознаграждены, а вторые — наказаны. Но ни меру, которой Он пользуется, ни все детали Небесного Суда человеку не дано знать. 

«Не в силах мы понять ни причину спокойствия злодеев, ни муки праведников». 

Проявляется ли в реальной жизни соответствие между праведностью и счастьем, грехом и несчастьем? Далеко не всегда. А иногда с точностью до наоборот. Часто праведник страдает, а злодей преуспевает и блаженствует. Однако такое виденье мира перестает быть пугающим, разочаровывающим и доводящим до депрессивного состояния, если обрести веру в бессмертие души. 

Отсутствие четкого видения путей Всевышнего и претворения Его планов в жизнь создает у человека ощущение неопределенности и рождает сомнение в том, что управление миром никогда не отступает от справедливости, осуществляемой через принцип «мера за меру». Именно в таких условиях, когда человек теряет видимые ориентиры Божественной справедливости, когда он не видит, что всякий, идущий путями праведности, получает награду, проявляется любовь человека к Богу, он продолжает служить Творцу, потому что стремление приблизиться к Нему оказывается сильнее сомнений в том, что труды будут вознаграждены. 

Служить, не ожидая награды, служить, даже если мир кажется несправедливым, служить, даже если на глазах у тебя страдают праведники и торжествуют грешники — таков принцип людей духа. Они твердо верят, что когда-нибудь откроется, что все, что вершил Всевышний, не отклонилось от линии справедливого суда. Любовь к Творцу должна руководить всеми действиями и поступками человека и наполнять его эмоциональный мир. То, что было невозможно для эллинов, становится воздухом иудеев. (См. мидраш «ЛИСА и РЫБЫ»). 

Эллин как невольник и бунтарь стоял перед Олимпом. Он не смирялся, он бунтовал, для эллина невозможно смирение, ибо оно предполагает веру в благородство и справедливость высших сил, между тем и мифологические, народные верования, и гомеровский эпос, и античная драма убеждали эллинов в том, что «правды нет и выше» — боги поступали по своей прихоти, без цели и смысла: мир и человек не могли выйти за пределы абсурда. 

Впрочем, для эгоистического сознания ситуация абсурда имеет немало выгодных преимуществ: это старые как мир принципы: живи в свое пузо, не думай о других, будь беспощадным циником или гедонистом, или и тем и другим, — все оправдано! Культ силы и всемогущества! Герои или герой ждёт своего звездного часа. И после меня хоть потоп! 

«В вопросе об ответственности, греческая и еврейская культуры противостоят одна другой». 

«В вопросе об ответственности, пишет Левинас, греческая и еврейская культуры противостоят одна другой. Они, эти две культуры, по его мнению, столь же взаимно необходимы, сколь и непримиримы…» Еврейские пророки и мудрецы во всех своих высказываниях подчеркивают абсолютный примат этики! Неустанный призыв к жизни и заботе о другом человеке – призыв к праведной жизни! « И споткнется человек о брата своего» Левит 26:37 (К.Шалье. Еврейская самобытность и философия. Греки и евреи: диалог в поколениях. СПб., 1999, стр.65-88). 

Рабан Шимон бен Гамлиэль говорил: «Три условия – залог существования человечества: правосудие, честность и добрососедство. Как сказано: «Честно и справедливо судите ради мира [между вами] в ваших вратах»». Пиркей Авот (18). 

Раби Хананья бен Акашья говорил: «Пожелал Святой [Творец], благословен Он, озарить светом Своим [все, чем живет] народ Израиля. А потому дал ему разнообразные темы [для изучения] в Торе и заповеди. Как сказано: «Б-г желает ради [открытия] истины Своей возвеличить Тору и [укрепить] могущество ее» [Йешаягу, 42:21]». (Макот, гл. 3) 

Что это за три условия? В мишне 2-й говорилось о трех основах, на которых стоит мир: изучении Торы, служении Б-гу и добрых делах. Здесь же речь идет об условиях, которые обеспечивают нормальное функционирование человеческого общества (Рав) Как сказано: «Честно и справедливо судите…». Это цитата из книги Захарьи (8:16). До этого там говорится: «[Вс-вышний] решил вновь в эти дни облагодетельствовать Иерусалим и [царский] дом Йегуды; не страшитесь. Так поступайте: говорите правду один другому, честно и справедливо судите…». (Тосафот Иом-Тов) 

Никто не может встать на мое место 

Гилель часто повторял: «Если не я за себя, то кто за меня? Но если я [только] за себя – то чего я стою? И если [искать на это ответы] не теперь – то когда?» (14). Левинас видит в еврейской этике идею отказа от своекорыстия: никто не может встать на мое место, в то время как я должен вставать на место каждого, как будто вся тяжесть мироздания лежит на моих плечах. «Каждый день 3 часа Бог судит мир, и, когда он видит, что мир заслуживает осуждения, Он встает с трона справедливости и садится на трон милосердия (Авода Зара 36) 

«Жаждет душа моя Бога живого» 

Эта любовь к другому и ответственность за другого человека имеет своим началом любовь ко Всевышнему. Рамбам в Мишне Тора (глава 2) пишет: 

1. Этот Б-г важный и грозный – существует заповедь любить Его и бояться Его. Как сказано: «И возлюби Б-га Вс-сильного твоего» (Дварим 6-4). И сказано: «Б-га Вс-сильного твоего бойся» (Дварим 6-13). 

2. И каким образом нужно любить Его и бояться Его? Когда задумается человек о Его делах и творениях чудесных и великих и убедится в Его безграничной и несравненной мудрости – немедленно он полюбит Его и будет восхвалять и прославлять и воспылает страстным желанием знать Его великое имя. Как сказал Давид: «Жаждет душа моя Вс-сильного, Вс-сильного [Б-га] живого» (Теhилим 42-3). И когда поразмыслит обо всём этом человек – сразу он будет потрясен и убоится и ужаснется от мысли, что сам он – малое и низкое творение стоит со своим мизерным разумом перед Тем, чей разумом совершенен. Как сказал Давид: «Когда я взираю на небеса Твои, творение пальцев Твоих что есть человек, что Ты помнишь его?» (Теhилим 8-4,5). В соответствии с этим я и объясняю великие законы деяний Властелина Миров, чтобы они стали для понимающего человека началом любви к Б-гу. Как сказали мудрецы о любви: «Посредством этого [изучения Закона] ты узнаёшь Того, Кто сказал – и возник мир» (Сифри, Ваетханан). 

«И наслаждаться буду заповедями Твоими, которые люблю я» 

«Человека Галахи не одолевают дурные побуждения, он не страдает от дуализма духовного и телесного, души, поднимающейся ввысь, и нисходящего вниз тела. В псалмах Давида сказано (Псалмы 119:47): «И наслаждаться буду заповедями Твоими, которые люблю я», то есть это не обязанность, наложенная на человека и порождающая соблазн бунта, а любимые заповеди, которых жаждет душа». (Р. Йосеф Соловейчик Человек Галахи, стр.17) 

Мидраш рассказывает о том, что сама способность человека к воспеванию была создана не случайно, а вот по какой причине: 

Создав людей, Б-г собрал вокруг себя ангелов и спросил: 

— Что скажете о мире, который Я сотворил? 

— Он воистину достоин Творца, — ответили ангелы. 

— А как вам видится человек — венец творения? 

— И он прекрасен, — сказали ангелы. — Одного лишь ему не хватает. 

— Чего же? — спросил Б-г. 

— Поющего сердца да голоса, чтобы непрестанно славить Тебя на весь мир, как здесь у нас на небесах, — ответили ангелы. 

И тогда, как говорят наши мудрецы, Б-г создал музыку, и птичьи голоса, и шепот ветра, и журчанье воды, чтоб никогда не иссякли хвалебные гимны в Его честь. А человека наделил Он голосом и песню вложил в его сердце. «Царица-суббота и ее подданные». 

Составитель Саймон Сертнер, изд-во «Амана». 

Эпоха Маккавеев стала своеобразным переломным моментом, когда национальное сознание достигло такого уровня развития, на котором любовь ко Всевышнему сама по себе заслоняет проблему вознаграждения и наказания и позволяет заново осмыслить суть заповедей Торы и служение Всевышнему. Такое переосмысление действительности произошло в период испытаний, которые лучшие сыны Израиля выдержали с честью. Примерами высоты духа и верности союзу со Всевышним стали высказывания мудрецов эпохи Талмуда: Раби Янай говорит: «Не в силах мы понять ни причину спокойствия злодеев, ни муки праведников». Раби Тарфон утверждает: «Известно, что Хозяин всегда платит наемному рабочему за его труд. И знай, что расчет с праведниками и выдачи им наград — в будущем мире». Мудрецы каждого поколения после разрушения Храма, когда действительность от столетия к столетию становилась все тяжелее, придавали большое значение воспитанию веры в чисто духовную награду: «В будущем мире нет ни еды, ни питья… но праведные наслаждаются сиянием Шхины», — говорил вавилонский учитель Рав. 

Мудрецы приложили также немало усилий, чтобы избежать развития узкого и примитивного взгляда на вещи. Они разъясняли, что страдания человека далеко не всегда являются признаком того, что он грешил или грешит, а успех и благополучие не всегда свидетельствуют о его духовной высоте и стремлении исполнять заповеди Торы. В период формирования Талмуда началось выяснение понятия «муки любви». Раби Йоханан и его товарищи говорили о том, что часто Всевышний посылает страдания тем, кого Он любит, что они могут быть выражением Его настойчивого желания, чтобы праведник не останавливался на достигнутом, а продолжал учить Тору и постиг ее на совершенно новом, недоступном для него ранее уровне. 

Раби Шимон бар Йохай разъяснил, что те высокие дары, которые дают возможность человеку соприкоснуться с духовным миром, без страданий вообще невозможно приобрести. «Три великолепных дара дал Всевышний народу Израиля: Тору, Святую землю и будущий мир, и все они приобретаются через муки». Рав в своем высказывании делает страдания еще более общей основой, чем раби Шимон бар Йохай, он говорит: «Тот, кто не страдал, не относится к народу Израиля». 

Мудрецы, выдвигая духовный аспект жизни на первый план и делая материальную составляющую мира незначительной, отбрасывали саму проблему наград и наказаний. Самый яркий пример такого мировосприятия — Бен Азай. «Заповедь влечет за собой заповедь, а преступление — преступление. Награда за заповедь — заповедь, а за совершенное преступление — другое преступление». Что может быть лучше, чем возможность в точности исполнить Божественную Волю? Ни к этому ли стремится человек, который служит Всевышнему, не ожидая наград? Так, значит, для настоящего праведника высшая награда — это не материальные блага и даже не духовные достижения, а возможность еще и еще раз исполнить волю Всевышнего. Не всякому дается такая возможность — сделать то, что соответствует Божественному желанию, а только тому, кто к этому искренне стремится. 

Но мудрецы никогда не призывали людей искать страдания и не предлагали самоистязание как путь к праведности и самосовершенствованию. Человек не имеет права ставить себя перед испытаниями, причинять самому себе боль или имущественный ущерб. Кроме того, идея, что праведник должен всегда страдать, или что страдания — признак праведности, так же отметалась мудрецами, как и идея о непосредственном зримом вознаграждении праведника в этом мире. Путь к самосовершенствованию проходит через учебу исполнять заповеди лишма («во имя главной цели»), т. е. не задумываясь о вознаграждении, а стараясь все свои помыслы направить лишь на одно — на претворение в жизнь Божественной Воли. 

Раби Элиэзер раскрыл смысл первой строки 112-го псалма: «Счастлив человек, боящийся Господа, страстно любящий заповеди Его». Он дал нам понять, что заповеди Всевышнего таят в себе величайшее благо для человека, и более счастлив тот, кто находит благо в самих заповедях, нежели тот, кто ищет вознаграждение за них. Первым из мудрецов Талмуда, кто начал говорить об обязанности служить, не ожидая награды, был Антигнос из Сохо, живший в начальный период распространения эллинизма. Он сказал: «Не будьте как слуги, которые служат господину ради награды, а будьте как слуги, которые служат господину, не рассчитывая на вознаграждение» (Авот). 

«Никто не отрицает, что достижение того высочайшего духовного уровня, на котором человек перестает думать о собственной выгоде, не только материальной, но и духовной, — трудная задача, справиться с которой дано не каждому. Кроме того, никто не рождается совершенным, он нуждается в долгой и трудной работе над собой, и эта работа должна с чего-то начинаться. Служение во имя награды или из-за страха перед наказаниями — ступень на пути к духовному совершенству. Некоторые остаются на этой ступени навсегда, но и их заслуги велики, и не может быть, чтобы их хорошими поступками и исполнением заповедей хотя бы в какой-то степени не руководила искренняя любовь ко Всевышнему. Вне всякого сомнения, она присутствует и у них, но не смогла найти свое выражение. 

Пусть человек начнет служить Всевышнему, хотя бы ради вознаграждения, скорее всего, он придет к искренней любви к Творцу и к служению без ожидания наград. Тот, кто хочет служить Всевышнему искренне, должен ориентироваться не на будущий мир, но делать добро и бороться со злом, потому что он — человек и он призван преобразовать человечество» (Рамбам). 

Бог народа Израиля 

В этой идее совершенствования человека и его духовной природы есть чрезвычайно важный национальный смысл. «Израиль является народом Божественного Откровения, — говорит современный еврейский мыслитель, — в нем должна была быть изначально заложена возможность породить и воспитать целую плеяду пророков. Именно поэтому мы всегда говорим не о Боге Моше и не о Боге пророков, а о Боге народа Израиля» (Гейгер). 

«Если бы не было народа Израиля, не было бы Торы, — сказал Йеhуда hалеви на семь столетий раньше. — Свойства народа Израиля, определившие его избранность, не были заимствованы у Моше. Напротив, Моше своей избранностью обязан народу Израиля. Любовь Всевышнего направлена на тех, кто происходит от праотцев. Моше был избран для того, чтобы передать их потомкам Божественное благословение». 

Средневековый поэт и современный мыслитель согласны в том, что Израиль с самого начала был предназначен для того, чтобы стать «народом святым и царством священников». Однако настоящее раскрытие его потенциала начинается с момента Божественного Откровения у горы Синай. Исход, как таковой, не имел бы большого значения, и еврейский народ мог бы затеряться, как другие семитские племена, в пустыне и приморских степях, если бы не союз с Богом, заключенный у горы Синай, союз, который раскрыл корни еврейской души, уходящие в вечность. Комментарий Сончино. Примечания к книге Шмот 

В этой идее избранности целого народа чрезвычайно важный национальный смысл. В сущности, иудей никогда не остается с Богом как некий частный человек, он всегда осознает свою соединенность с народом, общиной Израиля, тем более произнося в Йом Киппур покаянные молитвы от имени «мы», а не «я», по этой причине мессианское сознание народа не случайно явление еврейского духа. В образном смысле можно сказать, что если древний эллин целиком и полностью зависит от того, пресечет ли нить его жизни Мойра Клото, то нить судьбы иудея прядется в иудаизме всем народом Израиля, и она — эта нить милости – ткется затем Всевышним, подобно «молитвенному покрывалу», которым укрывается целый народ. И жив народ иудейский до тех пор, пока ткется это Божественная защита. Это знак союза Творца и народа, его близости Всевышнему, не-покинутости Им. Удивительный поэтический образ, в основе которого лежит мидраш о любви Всевышнего к Израилю, создает Шмуэль Йосэф Агнон в новелле «Агунот». 

«Упоминается в книгах, что нить милости прядется делами Исраэля, и сам Всесвятой, благословен Он, во всей славе своей сидит и ткет из этой нити полотно, молитвенное покрывало, сработанное целиком из благодати и милости, чтобы Община Исраэля укутывалась им. И даже во время изгнания Община сияет блеском красоты своей, как сияла она в дни юности и в доме Отца своего в царском святилище и граде царственном. И когда видит Преблагословенный, что не осквернилась она — да будет далека от нее скверна! — и не извратилась даже в земле врагов своих, то Он как бы кивает головой своей, и хвалит ее, и говорит: «О, как прекрасна ты, возлюбленная моя, как ты прекрасна!» И это великая и возвышенная тайна, искренняя любовь, которую ощущает любой человек из Исраэля. 

Но иногда появляется некая преграда — Милостивый, будь защитой! — и обрывает нить в полотне, и молитвенное покрывало повреждается, и проникают сквозь него злые ветры, и поселяются в нем, разрывают его во многих местах. И тотчас все ощущают сильное смущение и понимают, что наги они. Разбита обитель их, упразднился их праздник, и короста покрыла красоту их. 

В час этот блуждает Община Исраэля в унынии и рыдает: «Избили меня, изранили, сняли платок мой с меня. Любимый мой повернулся и ушел». И она ищет Его и говорит, сетуя: «Если вы встретите возлюбленного моего, о чем вы расскажете ему? О том, что больна я любовью». Но лишь черную тоску рождает любовное томление это — Милостивый, будь защитой! — до тех самых пор, пока дух с небесных высот не пробудит в нас стремление добрыми делами… вновь ткать перед Творцом эту нить милости и благодати» (Стр. 387—388). Текст «Агунот», как всякий мидраш, исполнен особого значения и смысла, в нем оживают строки Книги Соломона «Песнь песней» и строки библейских пророчеств: «Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему» Песнь 2:16. 

Пойди и возгласи в слух дщери Иерусалима: так говорит Господь: Я помню тебя, благочестие юности твоей, и любовь твою, когда ты была невестою, когда следовала за Мною по пустыне, по земле незасеянной (Йирмияу2:2). 

Но поистине, как иная жена вероломно изменяет другу своему, так изменил Мне ты, о, дом Израиля, говорит Господь (Йирмияу3:20). 

По образному представлению Агнона, весь народ Израиля — агуна. Он покинут Возлюбленным — Богом, Который избрал Израиль и освятил («обручился») его из других народов. Израиль покинут, но не до конца, не окончательно: Завет не расторгнут, и потому Израилю суждено стенать, как женщине в любовном томлении: «Если вы встретите возлюбленного моего, о чем вы расскажете ему? О том, что больна я любовью». Но тот, «кто рассеял Израиля, Тот и соберет его» (Йирмияhу 31:10). 

(Йирмияhу глава 31). 

10 Слушайте слово Господне, народы, и возвестите островам дальним и скажите: «Кто рассеял Израиля, Тот и соберет его, и будет охранять его, как пастырь стадо свое»; 

11 ибо искупил Господь Иакова и избавил его от руки превозмогшего его. 

12 И так они придут, и будут ликовать на высоте Сиона; и устремятся к дарам Господа, к хлебу, вину, елею, к агнцам и тельцам; и душа их будет как сад, обильно напояемый, и не будут больше томиться голодом. 

15 Так говорит Господь: глас слышен в Раме, вопль и горькое рыдание; Рахиль оплакивает сыновей своих и не хочет утешиться о детях своих, ибо не стало их. 

16 Так говорит Господь: удержи голос твой от рыдания и глаза твои от слез, ибо есть награда за труд твой, говорит Господь, и возвратятся они из страны вражеской. 

В книге пророка Йирмеяhу написано, что народ, искупающий свои грехи, ждёт лучшее будущее: «Вот наступают дни, — говорит Всевышний, — когда я заключу с домом Исраэля и домом Йегуды новый союз». «И больше не будут учить друг друга и брат — брата, говоря: «познайте Творца», ибо все они сами, от мала до велика, будут знать Меня, — говорит Всевышний, — потому что Я прощу их беззакония и грехов их уже более не вспомяну » /31:33-34/ . 

Елена Римон делает вывод о том, что Мидраш, составленный после разрушения Храма, — оптимистический; мидраш на этот мидраш, созданный Агноном в ХХ веке, в эпоху становления сионистского государства, — скептический и грустный. Возможно, этот разрыв между старым и новым текстом следует считать лишь еще одним из бесчисленных проявлений агинут, «покинутости», несоответствий и разрывов, которыми полон мир в глазах Агнона (Е.Римон). 

Е.Римон спрашивает: «Так какова же позиция Агнона по отношению к мидрашу? Что это — издевка, пародия? Скорее — диалог в бахтинском смысле. Рассказ Агнона имеет смысл только в контексте своего интертекста, говорящего «да!» там, где Агнон говорит… ну, конечно, не «нет», а скорее «кто знает…» «А истина лишь Богу ведома» — этими словами заканчивается новелла. 

«Покрывало» Агнона разрывают силы зла, «злые ветры» проникают сквозь разрывы. Чувство неприкрытости, «наготы» как ощущение незащищенности — аллюзия на первое преступание Адамом Божественного запрета. Не случайно в другой новелле Агнона «Платок» мальчик отдаёт нищему материнский платок (укрывает другого), чудесный подарок её мужа, который мать надевала по субботам и праздникам, отдает в тот момент, когда возвращается после бар-мицвы, испытывая «дотоле не изведанное сладостное ощущение». 

«…Солнце остановилось посредине небосвода, кругом не было видно ни души, но Он, благословенный в милосердии Своем, восседал на небесах и, взирая на землю и на раны нищего, осиял их Своей благодатью. Я начал расслаблять узел на платке, чтобы глубже вздохнуть, — меня душили слезы. Не успел я еще развязать платок, а сердце мое запрыгало от восторга, и то сладостное чувство, что завладело мною, возросло и усилилось многократно. Я снял с себя платок и протянул нищему. Он взял платок и обмотал им свои раны. В это мгновение из-за облаков просияло солнце и погладило мою шею». В переживаниях мальчика заключен особый свет любви к Богу, и эта любовь рождает сострадание и милосердие к отверженным. В сущности именно так, по мысли писателя, прядется иудеями нить милосердия и благодати. 

«Над Израилем нет созвездий» 

Религиозная идея завета народа со Всевышним несет в себе не только общенациональный, но и глубоко метафизический смысл. Судьба человека, судьба целого народа зависит от его взаимоотношений с Творцом, крепости и прочности союза: и это та главная сила, которая «движет солнце и светила». Ибн Эзра заметил в комментарии к Дварим, 4:19.: «Хорошо известно, что каждый народ и каждый город находится под какой-то звездой, которая влияет на его будущее, но еврейскому народу выпало счастье, что только Б-г определяет его пути, потому что Израиль — удел Б-га». В книге Зоар говорится: «С того времени, как Тора была дана Израилю, евреи вышли из-под власти звезд и созвездий, но если еврей не ходит путями Торы, то возвращается под власть естественных влияний». 

Р. Луцатто Моше Хаим в своей книге «Путь Тв-рца» замечает: … возможно, что порожденное звездами будет отменено высшей стоящей над ними силой. И об этом сказали (Гемара, Шаббат, 156-а): «Над Израилем нет созвездий» («Дерех-Ашем», 7:2-4). Над Израилем простерто «молитвенное покрывало». Нити благодати и милости создают этот покров. Как известно, «тшува», благотворительность и молитва могут изменить самую неблагоприятную ситуацию, «залатать» разрывы и дыры покрова — раскаяние способно повернуть астральную предопределенность в другую сторону. 

Ради единой доброты Добра … 

«Капля великодушия спасает мир» 

Наше сопоставление еврейского и греческого взгляда на судьбу человека позволило обнажить общечеловеческую потребность справедливости и воздаяния, которая была характерна и для иудеев, и для мифологических представлений греков, перешедших из области народных верований в литературу, поэзию, античную драму. 

Мысль о трагической участи человека и бессмысленности его прихода в мир была предметом и греческой трагедии, гомеровского эпоса и литературы мидрашей. Однако греческое язычество отвергает фундаментальную основу этики – абсолюты морали, нравственные ценности, перед которыми склоняется иудей. Нет и не может быть правды в небе над Олимпом, а в мире, где царствует рок, нет места справедливости и воздаянию как основе для формирования нравственной ответственности личности. Не зная пути, «как божеству угодить», (Феогнид. Элегии, 377) греки искали способы «приручить», «задобрить», «приковать» своих богов. Их вера превращалась в пустую формальность, житейское ухищрение. Опустошенность и обреченность человека в греческой культуре оказывались неизбывны. 

Для иудея судьба человека неразрывно связывается с любовью ко Всевышнему и верой в его справедливость. Еврейские пророки и мудрецы во всех своих высказываниях подчеркивают абсолютный примат этики — иудаизм утверждает моральные абсолюты над ценностями быта, житейскими удобствами и удовольствиями и проч. Иудеи ощущают себя не как слуги, которые служат господину ради награды, а как слуги, которые служат господину, не рассчитывая на вознаграждение» (Авот). Сотворенный человек получает заповедь стать партнером Творца и принять участие в обновлении мира». Завершенное и полное Творение становится мечтой кнесет Израиля. 

«умереть смертью всех и дойти до пределов смерти» (Э. Левинас) 

В отличие от греков, иудеи вступают в союз со Всевышним, принимая на свои плечи весь груз ответственности за мир, человечество и справедливость. Это было совсем не то избрание, которым можно «похваляться» как личным первенством среди других народов – это было принятие на себя трагедии смерти ближних, страданий, выпавших на долю детей Сиона… Израиль должен был «умереть смертью всех и дойти до пределов смерти» (Э. Левинас) 

Вся дальнейшая история судьбы человека и народа проходит в иудаизме в контексте супружеских отношений общины Израиля и ее Бога. 

Образ молитвенного покрывала, который ткет Всевышний, защищая свой возлюбленный народ, покрывала, сотканного из тысяч нитей милости и добра, как нельзя лучше передаёт еврейский взгляд на жизнь человека. Эллинская нить мойры Клото и иудейская нить милости и благодати – далеки и несовместимы, как далеки и несовместимы еврейская и греческая культурные традиции. Не случайно Э.Левинас противопоставляет самоуверенности и нигилизму греков пробужденное сознание народа, пережившего великие бедствия и научившегося не оправдывать этим отчаяние, понявшего необходимость жить праведно … 

«Когда мудрецы Израиля утверждают, что мир в ожидании искупления стоит благодаря нескольким смиренным и никому неизвестным праведникам, доброта и чистота которых уравновешивают дикий эгоизм остальных, они знают, что мессианская утопия … требует, чтобы в мире была хотя бы капля великодушия, благодаря которой он спасется. Одно-единственное доброе дело, совершенное из бескорыстия … может вернуть надежду, принести помощь всему миру». 

Диалог между греками и римлянами о смысле человеческой судьбы имеет неоспоримые точки соприкосновения и по-настоящему современен. Наш гибнущий и разваливающийся на глазах мир открывает для себя «этику как кризис бытия», он запрещает хотя бы в силу инстинкта самосохранения равнодушное и спокойное отношение к смерти другого человека… следовательно, еврейская самобытность еще может быть по-настоящему востребована.  

«Долг святости человек избирает прежде его на это согласия – ради единой доброты Добра» (К.Шалье. Еврейская самобытность и философия. Греки и евреи: диалог в поколениях. СПб., 1999, с.65-88)

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://berkovich-zametki.com/

свящ. Владимир Хулап

В настоящее время по оценкам ЮНЕСКО на нашей планете действует около 40 календарей — как «гражданских», так и религиозных. У каждого из них — своя история возникновения и развития, однако большинство не имеют к нам никакого отношения и являются поэтому чем-то абстрактным, представляя интерес лишь для исследователей. Для православных же важны прежде всего юлианский календарь и александрийская пасхалия, а также те модификации, которые возникли в течение последних четырех столетий в результате их «реформы»: григорианские календарь и пасхалия, а также т. н. «новоюлианский» календарь.

Практически никто из нас, желая узнать день праздника Пасхи в том или ином году и открывая для этого церковный календарь, не задумывается, откуда появилась эта дата. Наша пасхалия кажется настолько само собой разумеющейся, что мы не задаемся вопросом о том, как она возникла и развивалась. Может показаться, что календарь и пасхалия — нечто застывшее и неизменное, однако все упомянутые выше системы возникли не сами собой, а в результате изменения предыдущей практики, т. е. реформы. Слово «реформа» имеет в настоящее время ярко выраженный негативный оттенок, однако не поняв, почему эти изменения осуществлялись, мы не сможем понять сущности той календарной и пасхалической практики, хранителями которой являемся. Для лучшего понимания остановимся вначале на реформе календаря, а затем — пасхалии. В заключении мы коснемся некоторых вопросов современности.

3 календарные реформы: юлианская, григорианская, новоюлианская

Календарь — это система исчисления больших промежутков времени, основанная на периодичности движения видимых небесных тел. Основными календарными единицами являются год, месяц, неделя, день. Солнечный год определяется как промежуток времени, приблизительно равный периоду обращения Земли вокруг Солнца. Его исчисление основывается на том, что действительное движение Земли по орбите отражается в видимом движении Солнца на небосклоне. Существует несколько видов солнечного года: сидерический (звездный), драконический, аномалистический. Однако наиболее важную роль сыграл в истории человечества тропический год, представляющий собой промежуток времени между двумя последовательными прохождениями центра истинного Солнца через точку весеннего равноденствия на небосводе. Его продолжительность составляет 365,242199 суток. Эта величина — не целая, поэтому по истечении 365 дней остается «довесок» продолжительностью в 5 ч. 48 м. 46,0 с.

Однако человек привык мыслить целыми числами, поэтому возникла необходимость создать такую календарную систему, которая позволяла бы реализовать на практике указанную продолжительность года, используя только целое число дней. Очевидно, что основными требованиями, предъявляемыми к календарю, являются его точность и простота. Эти два аспекта лежат в основе любой разработки или улучшения календаря, однако осуществляющий эту задачу сразу же сталкивается с серьезной проблемой. Она заключается в том, что если мы хотим достигнуть большей точности, то необходимо создавать более сложный календарь, и наоборот — чем «проще» календарь, тем больше его ошибка.

Этот тезис ярко иллюстрируется тремя основными календарными реформами. Наиболее простым и ясным был, вероятно, египетский календарь, предшественник юлианского. Египтяне пошли по наиболее легкому и очевидному пути: в их году всегда было 365 дней. Однако за такую простоту пришлось платить точностью. Продолжительность тропического года, как уже было сказано, составляет приблизительно 365,2422 дня, поэтому этот календарь давал «ошибку накопления» в один день каждые четыре года (1/(365,2422-365)=4). В такой системе определенная фиксированная дата (напр., день весеннего равноденствия) постепенно сдвигалась и «блуждала» по календарю, переходя с весны на лето, осень, зиму и, совершив полный цикл за 1460 лет, возвращалась на свое исходное место.

Такой календарь был очень неудобен, поэтому римский император Юлий Цезарь по предложению ученого Созигена произвел реформу календаря, введя в употребление 1 января 45 г. до Р. Х. новый, получивший название по его имени, юлианский календарь. Он был реализован через использование системы високосных дней, добавляемых каждые 4 года. Итак, реформу произвели путем искусственного усложнения египетской системы. Очевидно, что чисто астрономически невозможно наличие в одном году 365, а в другом — 366 дней. Однако такое схематическое решение позволило более точно приблизиться к дроби 365,2422, т. к. продолжительность юлианского года составляет 365+1/4=365,25 дней. Но это улучшение было снова лишь приближением, т. к. неточность юлианского календаря составляет 1 день в течение 128 лет (1/(365,25-365,2422)=128). Увеличение точности более чем в 30 раз по сравнению с египетским календарем было достаточным основанием для того, чтобы не делать дальнейших усложнений структуры и не принимать эту погрешность во внимание. Вероятно, Созиген не предполагал, что его календарем будут пользоваться в течение еще нескольких тысячелетий.

Однако с течением времени становилось все более очевидно, что и этот календарь не точен. Не надо было быть великим астрономом, чтобы понять, что дата весеннего равноденствия постепенно смещалась на более ранние даты. И если этот факт был замечен довольно рано, практические попытки нового улучшения начались лишь с XIII в., когда на Западе возник новый интерес к астрономии. Ошибка была замечена и на Востоке, где Григор Никифор и Исаак Аргир, византийские авторы XIV в., также составили сочинения, в которых указывали на эту неточность. Однако византийцы не предлагали никаких изменений, т. к. в 1492 г. оканчивались 7000 лет от сотворения мiра и верующие ожидали Второго пришествия Христова, не заботясь об улучшении временных календарных реалий.

Голоса сторонников реформы на Западе к XVI в. звучали все громче и громче, поэтому ок. 1573 г. папа Григорий создал специальную комиссию, которая после десятилетней работы предложила папе проект «двойной» реформы: пасхалии (об этом речь пойдет ниже) и календаря. Было предложено усложнить систему вставки високосных дней: в течение 400 лет их количество уменьшалось на 3, т. е. 100, 200 и 300 годы каждого четырехсотлетия столетия не были високосными, 400 же год оставался високосным. Этот календарь был введен в употребление в 1582 г. папской буллой „Inter gravissimas»001. Реформа календаря была реализована таким образом, что в этом году были «выброшены» 10 дней, и после 4 октября шло сразу 15 октября. В результате было получено еще одно приближение к длине тропического года: 365+97/400=365,2425, т. е. ошибка такого календаря составляет 1 день за 3333 г. (1/(365,2425-365,2422)=3333). Эта реформа, в отличие от реформы юлианской, была церковной, более того — реформой чисто католической, т. к. в основе ее лежало желание вернуться к не совсем правильно понятым основам александрийской пасхалии. Булла была адресована только католическим правителям Европы, в ней не упоминались ни православные, ни протестанты, на которых эти постановления не распространялись и с кем консультации по поводу реформы не проводились. В настоящее время разница между юлианским и григорианским календарем составляет 13 дней, и она увеличится до 14 дней в 2100 г., который по юлианскому календарю будет високосным, по григорианскому же — простым.

Еще одно важное улучшение и одновременно усложнение календаря было предпринято в 1923 г., когда в Константинополе состоялось совещание Православных Церквей. Широко распространенным ныне является заблуждение, согласно которому это совещание приняло григорианский календарь, однако его участники утвердили исправленный юлианский или т. н. «новоюлианский» календарь. Он имеет период в 900 лет, в течение которых число високосных лет уменьшается на 7. Продолжительность такого года составляет 365+218/900=365,24222, т. е. ошибка в 1 день в нем будет накапливаться по истечении более чем 40 000 лет. Реакцией на реформу стал раскол греческих «старостильников», которые отказались принять это нововведение.

Малоизвестным является факт, что этот календарь (а точнее, гражданский «григорианский» стиль) был формально введен св. патриархом Тихоном для употребления в Русской Православной Церкви 2 (15) октября 1923 г. Однако это введение вызвало нестроение в церковном народе (хотя практически все московские приходы приняли данное распоряжение), и поэтому св. патр. Тихон 26 октября (8 ноября) издал распоряжение: «Повсеместное и обязательное введение нового стиля в церковное употребеление временно отложить». Т. о. «новый» стиль действовал в нашей Церкви только 24 дня.

В настоящее время Русская, Иерусалимская, Грузинская и Сербская Церкви, а также афонские монастыри для исчисления неподвижных праздников пользуются юлианским календарем, все остальные Поместные Церкви — новоюлианским, который до 2800 г. будет полностью совпадать с григорианским.

Итак, ситуация с календарем, как мы увидели, была довольно сложной. Что же происходило с определением даты празднования Пасхи?

Перенос Пасхи на воскресный день

Господь наш Иисус Христос во время Своей земной жизни принимал участие в иудейских праздниках (Ин. 2, 13—25; 5, 1—47) и Его примеру следовали апостолы после Вознесения (Деян. 2, 1; 20, 16). Поэтому самым древним литургическим обычаем было совершение христианами Пасхи в день 14 нисана, т. е. в тот же самый день, когда иудеи совершали свой праздник. Этой практике долгое время продолжали следовать христиане римской провинции Асия, получившие в науке название четыренадесятники (от слова «четыренадесять», т. е. 14-ый день лунного месяца). Их практика являлась не просто «иудействованием», а имела глубокое богословское обоснование, т. к. в этот день и иудеи, и первые христиане ожидали пришествие Мессии002. Пост асийцев имел характер «поста за заблудших братьев из народа» (т. е. иудеев), которые в это время совершали свой праздник.003 В остальной же Церкви была произведена первая важная пасхальная «реформа»: праздник Пасхи было решено совершать в первый воскресный день после 14 нисана. Такое изменение также имело богословскую основу, однако более «историческую»: согласно Евангелиям Христос воскрес «в первый день после субботы», т. е. в воскресенье (Мф. 28, 1), а предшествующий пост в пятницу и субботу был посвящен здесь воспоминанию Крестной Смерти Спасителя.004 Обе практики имели, безусловно, право на существование, однако подобная ситуация вызывала соблазн в среде верующих.

Впервые разница в праздновании стала предметом обсуждения при посещении св. Поликарпом Смирнским римского еп. Аникета ок. 155 г., однако единообразия в практике достигнуто не было, т. к. обе стороны желали сохранить свою традицию.005 Тем не менее церковное общение не было прервано — оба епископа совершили Евхаристию в подтверждение своего единства во Христе, засвидетельствовав тем самым, что вопрос пасхальной даты не является догматическим и не может служить причиной церковного разделения.

Однако такое мирное сосуществование двух практик продолжалось недолго и вскоре возник серьезный конфликт, инициированный Римом. Римский епископ Виктор (189—198) в 195 г. под угрозой отлучения потребовал от малоазийцев праздновать Пасху вместе с остальной Церковью. Поликрат Ефесский написал ему послание, где объяснял правомочность своей традиции, возводя ее к апостолам. Римская практика с точки зрения малоазийцев была, очевидно, «нововведением», «реформой», однако Виктор тем не менее отлучил их от евхаристического общения.

Такая резкая позиция римского епископа вызвала протест даже в среде тех, кто праздновал Пасху по римскому обычаю. Так, св. Ириней Лионский написал послание еп. Виктору, в котором рекомендовал ему пребывать в мире с совершающими Пасху 14 нисана. Разница в праздновании Пасхи, по мнению святителя, существовала всегда, малоазийцы сохраняют очень древнюю традицию, и прерывать евхаристическое общение по обрядовому вопросу нельзя.006

Реформа иудейского календаря и дата весеннего равноденствия

Отличительной особенностью всех пасхальных споров во II в. является тот факт, что собственно дата 14 нисана, или пасхального полнолуния, не играла в них никакой роли. Все стороны конфликта — как четыренадесятники, так и Рим в лице еп. Виктора, были согласны в том, что необходимо следовать в этом вопросе иудейскому исчислению. Однако во II—IV вв. в иудаизме произошло важное событие — была произведена реформа календаря.

До сих пор мы вели речь о солнечном календаре, однако иудейский календарь основывался на движении Луны. Продолжительность лунного месяца составляет ок. 29,5 дней, а лунный год был сконструирован таким образом, чтобы месяцы продолжительностью 29 и 30 дней в нем чередовались, давая в сумме 354 дня. Он не кратен солнечному году (солнечный год содержит приблизительно 12,4 лунных месяцев), поэтому чтобы включить в солнечный год лунные месяцы без их раздробления, раз в несколько лет к 12 лунным месяцам прибавляли еще один, приближая тем самым лунные годы к солнечным. Такие удлиненные високосные годы содержали т. о. 13 лунных месяцев. В этом и заключается основная идея луносолярного (лунно-солнечного) календаря, который явился комбинацией лунных месяцев с солнечными годами.

Во время существования второго Храма день новолуния определялся эмпирически, путем наблюдения специально назначенных для этого людей, и затем Синедрион торжественного провозглашал «освящение» этого дня. Дополнительный месяц вставлялся по мере надобности, причем во внимание учитывались многие факторы — созрел ли ячмень, который нужен был для приношения снопа во второй день праздника (см. Лев. 23, 10—16; Втор. 16, 9), готовы ли ягнята для жертвоприношения и т. д.

После разрушения Храма и рассеяния иудеев в результате подавления восстания Бар Кохбы (132—135 гг.) ситуация изменилась. Как показывают дошедшие до нас документы, иудеи рассеяния перестали праздновать пасху единообразно в один и тот же день, а начали вводить различные календарные системы, соотнесенные с календарями тех местностей, в которых они жили. Раввины, осознав необходимость сохранения единства народа, решили ввести в обиход новый, обязательный для всех иудеев лунно-солнечный календарь, в котором добавочные месяцы вставлялись не по мере надобности, а по определенной схеме. Этот процесс происходил в течение II—IV вв. и был завершен, вероятно, Гилеллом II, который в 344 г. ввел общеобязательный иудейский календарь.007

Казалось бы, это событие не имело никакого отношения к дате празднования христианской Пасхи, однако в результате иудейской календарной реформы возникла новая проблема: иудейский праздник, вычисленный по новому календарю, случался время от времени раньше весеннего равноденствия. Эта дата в древнем мiре считалась началом весны и часто рассматривалась в народном сознании как «неофициальное» начало нового года. В этом случае христиане, праздновавшие Пасху в некоторый год после весеннего равноденствия, а в следующий за ним — до этой даты, в такой системе отсчета времени совершали ее дважды в течение одного года. Хотя подобное построение может показаться искусственным, тем не менее христианской реакцией на такую ситуацию стало создание собственных пасхальных таблиц, в которых Пасха всегда праздновалась после равноденствия.

В трудах Иосифа Флавия и Филона Александрийского находится упоминание о том, что иудейская пасха совершается в зависимости от даты весеннего равноденствия,008 и многие христианские писатели свидетельствуют о том, что иудеи изменили свою календарную систему, что вызвало противоречие с данным древним правилом. В их числе можно назвать Анатолия Лаодикийского,009 св. Петра Александрийского,010 Апостольские Постановления,011 Сократа012 и Созомена013. Итак, непринятие во внимание весеннего равноденствия — даты, которая не встречается в Св. Писании, стало тем толчком, в результате которого возникла христианская пасхалия.

Возникновение христианских пасхальных таблиц

Создание независимой христианской пасхалии означало принципиальный отказ от того, чтобы принимать во внимание дату иудейского 14 нисана, которая, согласно христианским пасхалистам, была вычислена неправильно. Две основные христианские кафедры — Рим и Александрия начали независимо друг от друга составлять собственные пасхальные таблицы. В их основу были положены астрономические данные той эпохи. Все сказанное о соотношении точности и простоты в отношении календаря справедливо и по отношению к пасхалии. Проблема же в данном случае заключалась в том, что продолжительность солнечного и лунного года не являются кратными величинами. Для согласования их продолжительности уже в древнем мiре были в употреблении два цикла — 8-летний и 19-летний.

Первый из них, более древний, основан на наблюдении, что восемь солнечных лет по количеству суток приблизительно равны 99 лунным месяцам. Его смещение по фазам Луны составляет около 1,53 суток за восемь лет, что довольно ощутимо. 19-летний лунно-солнечный цикл был создан известным астрономом древности Метоном в 432 г. до Р. Х. Он является более точным, особенно в форме улучшений Калиппа и Иппарха, преобразовавших его в 76-летний и 304-летний периоды соответственно.

Интересно, что и Рим, и Александрия начали с использования более простого 8-летнего цикла. В Александрии на нем основал свою пасхалию св. Дионисий Александрийский (247—264).014 Его же использовали в западных пасхалиях св. Ипполит Римский (эта 112-летняя таблица — наиболее ранняя из дошедших до нас), и создатели 84-летней римской пасхалии, бывшей в употреблении несколько столетий. Александрийцы вскоре поняли большую неточность, которую нес в себе 8-летний цикл, и перешли к использованию 19-летнего, римляне же продолжали придерживаться своей практики. Изначально александрийская пасхалия представляла собой период в 95 лет, т. е. была пятикратным повторением 19-летнего цикла, 532-летняя же форма впервые упоминается в V в. монахом Анианом.015

I Вселенский Собор и пасхальный вопрос

Однако часть христиан в патриархате Антиохии (Сирия, Месопотамия и Киликия) продолжала придерживаться традиции совершения Пасхи в воскресный день, следующий за 14 нисана иудеев, т. е. той практике, за отказ следования от которой еп. Виктор отлучил малоазийцев. Но в изменившихся условиях, когда в остальной Церкви уже были собственные пасхальные таблицы, независимые от иудейской даты, антиохийцы иногда совершали свой праздник до весеннего равноденствия, причем разница в праздновании Пасхи с остальным христианским мiром могла достигать 5 недель. Ввиду такой слишком ранней даты они получили в науке название «протопасхиты». Именно против такого следования иудейской традиции и была направлена деятельность I Вселенского Собора. Отцы Собора не оставили никакого канона относительно пасхалии, однако, как следует из послания имп. Константина к епископам, не присутствовавшим на Соборе, было решено всем христианам праздновать Пасху в один день, а антиохийцы отказались от своей зависимости от иудейского 14 нисана.

Именно в этом смысле следует понимать 7 апостольское правило, запрещающее совершать Пасху «прежде весеннего равноденствия вместе с иудеями», а также 1 прав. Антиохийского Собора. Они направлены именно против зависимости христиан от даты иудейской пасхи, а не против совершения ими праздника в один день с иудеями, как ныне это часто неверно толкуется.016 Действительно, если бы указанные правила запрещали совершать Пасху в один день с иудейским праздником, то невозможно объяснить даты конца III — нач. IV вв., когда, согласно александрийской пасхалии, христианская Пасха совпадала с иудейской, а именно в 289, 296, 316, 319, 323, 343, 347, 367, 370, 374 и 394 гг. В V в. такое совпадение было 9 раз, и в последний раз оно случилось в 783 г., после чего подобное стало невозможно ввиду неточности юлианского календаря. В случае, если бы распространенное ныне толкование было бы верно, под прещение указанных канонических правил должны были бы попасть свв. отцы периода всех семи Вселенских Соборов, т. к. они время от времени совершали Пасху в один день с иудеями. Однако во главу угла как александрийской, так и римской пасхалии была положена ее независимость от иудейского 14 нисана, поэтому составители намеренно не обращали внимания на случаи возможного совпадения. Из всего многообразия дошедших до нас пасхальных таблиц у нас нет ни одной, где в случае совпадения с иудейским праздником христиане переносили бы свою Пасху на неделю вперед, они просто не обращали внимание на такие совпадения, рассматривая иудейские даты как принципиально «неверные». О таком понимании ясно свидетельствует св. Епифаний Кипрский: „Пасха не может совершаться, если не прошо равноденствие, что иудеями не соблюдается. Мы совершаем Пасху после равноденствия, хотя бы и они совершали, так как и они вместе с нами часто совершают ее (!). А когда они совершают пасху прежде наступления равноденствия, то совершают одни.»017

Разница в праздновании Пасхи после I Вселенского Собора

Широко бытует мнение, что Никейский Собор полностью разрешил пасхальный вопрос и ввел в употребление александрийскую пасхалию или даже составил ее. Отцы Никейского Собора не могут рассматриваться как «составители» 19-летнего цикла хотя бы потому, что он использовался Церковью на Востоке и до 325 г. Деятельность Собора была направлена против антиохийской пасхалической практики, поэтому Рим и Александрия на время забыли о разнице в своих таблицах. Хотя обе пасхалии были основаны на принципе, согласно которому Пасха должна совершаться в первый воскресный день после первого полнолуния, следующего за весенним равноденствием, разница заключалась в дате весеннего равноденствия (18 и 21 марта в Риме и Александрии соответственно), цикле, который лежал в основании пасхалии (8- и 19-летний цикл) и пасхальных границах, т. е. предельных датах празднования Пасхи. Поэтому она могла совершалась на Западе в промежуток времени с 20 марта по 21 апреля, а на Востоке — в течение 35 дней с 22 марта по 25 апреля. На первый взгляд эти расхождения являются несущественными, однако на практике они были очень ощутимыми. Так, уже через год после I Вселенского Собора Александрия и Рим совершали Пасху в разные дни, а именно 3 и 10 апреля соответственно. Никто не хотел отказываться от своих таблиц, поэтому единство пытались достигнуть достигалось путем взаимных уступок.

Огромную роль сыграл здесь св. Афанасий Александрийский. На Сердикском Соборе в 342 г. он совместно с римлянами выработал «компромиссную» пасхалию на 50 лет, в которой дата каждого года оговаривалась отдельно и являлась результатом соглашения между двумя сторонами.018 Принципиальная важность такого решения заключается в том, что Церковь соборно признала возможность параллельного сосуществования двух пасхальных циклов при согласовании спорных дат, пусть и на небольшой промежуток времени. Церковное единство т. о. было поставлено выше приверженности пасхалическим правилам одной из кафедр. Пасхалия рассматривалась не только римским, но и александрийским предстоятелем не как догматическая данность, а как техническое средство для определения даты праздника, которому при церковной необходимости можно было и не следовать. Обе кафедры не были связаны никакими непреложными каноническими нормами относительно пасхальных таблиц своей Церкви и жертвовали датой ради более высоких церковных целей.

Целью и Востока и Запада в то время были не какие-то личные амбиции, не желание выяснить, чей цикл «лучше» или «правильнее», а братское христианское стремление к тому, чтобы в различных частях империи христианская Церковь, «единым сердцем и едиными усты» совершая свой основной праздник, ясно и видимо демонстрировала, что она действительно является единой и кафолической Церковью, проникнутой духом взаимной любви и доверия. В течение этих 50 лет Рим и Александрия должны были праздновать Пасху в разный день целых 12 раз, однако в результате компромисса для всех этих случаев были найдены общие даты. Интересно, что Александрия принимала римскую дату, отказавшись от своей пасхалии, в 346 и 349 гг.

Однако после окончания действия сердикской пасхалии александрийцы перестали обращать внимание на то, в какой день совершалась Пасха на Западе и просто следовали своим таблицам. Это привело к тому, что Рим постепенно стал все чаще и чаще принимать «восточные» даты, и это неуклонно разрушало 84-летний цикл. Было очевидно, что Восток и Запад могут продолжать праздновать Пасху по-разному еще бесконечно долго, если одна из сторон просто не примет практику другой. Римский аббат Дионисий Малый сыграл здесь решающую роль, предложив александрийскую пасхалию на Западе таким образом, что она была там принята, в результате чего, наконец, было осуществлено единое празднование Пасхи в Риме и Александрии. Однако римский 84-летний цикл продолжал существовать в различных частях империи еще и во время правления Карла Великого (742—814).

Параллельное сосуществование двух пасхалий в течение почти 500 лет (!) после I Вселенского Собора свидетельствует о том, что он не ввел в качестве общеобязательной одну александрийскую пасхалию. Замечательно, что сами александрийцы во время всех споров с римлянами никогда не утверждали истинность своих таблиц, основываясь на авторитете Собора. Параллельное сосуществование в течение десятилетий и даже столетий двух циклов напрямую бы противоречило постановлению Никеи, если бы оно существовало. То, что римская практика в конце концов была вытеснена александрийской, объясняется не решением I Вселенского Собора, а неточностью римской пасхалии. После Собора прошло несколько веков, прежде чем александрийцы многочисленными увещеваниями, доказательствами своей правоты и церковно-политическими мерами смогли убедить Запад в необходимости принять их пасхалическую систему.

Итак, процесс отделения христианства от иудейства в праздновании Пасхи протекал постепенно, в несколько этапов. Четыренадесятническая Пасха, Пасха «с иудеями», самостоятельная христианская пасхалия являются тремя основными моментами этого процесса. Ни одна из предыдущих практик не уступала место последующей «мирно», процесс перехода на новую ступень пасхалического развития сопровождался трениями, спорами и даже расколами. В данном процессе особенно интересным является тот факт, что критерий древности ни разу не являлся определяющим — более древняя практика часто клеймилась как раскольническая и еретическая, уступая место новой. Характерно также, что аргументы во время этих споров были не столько богословскими, сколько экклезиологическими: побеждала та традиция, которая была принята большинством, в основном ввиду того, что она возникала в крупных литургических центрах как Рим и Александрия.

Григорианская реформа пасхалии

Единство празднования Пасхи, явившееся результатом рассмотренного долгого развития, было нарушено в 1582 г. реформой папы Григория XIII. Говоря о ней, необходимо помнить, что она была прежде всего реформой пасхалии, изменение же календаря — лишь следствие, хотя именно оно наиболее ощутимо в нашей повседневной жизни. Папская комиссия решила восстановить те астрономические реалии, которые лежали в основе александрийской пасхалии — 21 марта в качестве даты весеннего равноденствия и пасхальные границы 22 марта — 25 апреля. Однако для этого были предприняты изменения, разрушившие структуру 532-летней александрийской пасхалии: введение дополнительной системы эпакт, увеличение календарного цикла до 400 лет и т. д. Все это привело к тому, что период западной пасхалии в настоящее время настолько велик (ок. 5 700 000 лет), что она является не цикличной, а скорее линейной. Это изменение еще раз иллюстрирует положение о том, что точность достигается в результате потери простоты.

Григорианские календарь и пасхалия вызвали вначале резкую неприязнь в протестантском мiре, но постепенно получили всеобщее распространение на Западе. Православные также резко осудили это нововведение, анафематствовав на Соборе 1583 г. всех тех, кто следует григорианским календарю и пасхалии.019 Часто можно слышать о том, что европейские университеты и астрономы критиковали эту реформу. Это так, но если мы взглянем на их отзывы до реформы и после нее, то предложения по изменению были еще более радикальными, в отношении пасхалии их можно свести к двум: 1. праздновать Пасху в последнее воскресенье марта или в первое воскресенье апреля 2. совершать ее в первое воскресенье после первого полнолуния, следующего за 21 марта, причем все составляющие должны были определяться астрономически.

Новоюлианская реформа 1923 г.

Что касается этого последнего предложения, оно еще раз было озвучено, как ни странно, на константинопольском совещании Православных Церквей в 1923 г. Наряду с введением новоюлианского календаря было решено совершать Пасху по формуле «первое воскресенье после первого полнолуния после равноденствия», где все компоненты должны были определяться не по данным александрийской пасхалии, а чисто астрономически на широте Иерусалима. Однако это решение не было до сих пор реализовано, поэтому новоюлианская реформа осталась половинчатой: большинство автокефальных Церквей совершает Пасху по александрийской пасхалии, основанной на юлианском календаре, а неподвижные праздники — по новоюлианскому календарю (единственным исключением является Финляндская Православная Церковь, совершающая Пасху согласно григорианской пасхалии). В основании такой практики лежит официальное постановление Московского Совещания Православных Церквей 1948 г., согласно которому все православные должны совершать Пасху по александрийской пасхалии и юлианскому календарю, а для неподвижных праздников каждая Автокефальная Церковь может пользоваться существующим в этой Церкви календарем. Клирики и мiряне обязаны следовать календарному стилю той Поместной Церкви. на территории которой они проживают. В результате такого «дуализма» неизбежны уставные несоответствия: так, в случае слишком поздней Пасхи (как, напр., в этом году) полностью исчезает Петров пост, а также возникают трудности в отношении Марковых глав.

История и современность

Итак, мы увидели, что все три календарные реформы реализовывались по одному и тому же принципу: путем введения все более сложной системы високосных дней достигалось все большее приближение к длине тропического года. То же самое верно и в отношении пасхалии: для достижения точности пришлось увеличивать продолжительность ее периода. Но существуют и другие, более точные календари: напр., т. н. называемый персидский календарь с 8 високосными годами в течение 33 лет или «календарь Медлера», в котором каждые 128 лет убирается один високосный день. Подобным образом современная астрономия может предложить более точный лунно-солнечный цикл. Очевидно, что этот процесс «улучшения» может продолжаться бесконечно и в определенный момент необходимо просто остановиться и ответить на вопрос — чего же мы ожидаем от календаря: точности? следования новейшим достижениям астрономии? или церковного единства, выражающегося в совместном праздновании всех церковных праздников (подвижных и неподвижных) православными христианами?

Это не просто теоретический вопрос, т. к. ближайшая серьезная практическая проблема в РПЦ возникнет 1 марта 2100 года, который по юлианскому календарю будет високосным, по «гражданскому» — нет. Т. о. разница между календарями увеличится еще на 1 день и достигнет 14. Соответственно все наши праздники после этой даты «сместятся» на 1 день вперед, т. е. Рождество Христово будет праздноваться 8 января, Богоявление — 20 января н. ст. и т. д. Не хочется сгущать краски, но Церковь в результате этого может оказаться перед серьезной угрозой раскола, т. к. перед нашим священноначалием встанет нелегкая задача объяснить людям, что, если мы храним верность юлианскому календарю, то такое смещение неизбежно. Господь миловал нас в 2000 г., который был високосным и по юлианскому, и по григорианскому календарю, поэтому «скачка» не произошло. Но представим на минуту, что это все-таки случилось. Вероятно, у нас уже была бы «Церковь 7 января» или «Русская Старостильная Церковь» и это не просто пессимистические теоретические прогнозы. Не раз приходилось общаться относительно «проблемы 2100 года» со священниками, которые категорически высказывали мнение, что если бы Рождество с 2001 г. начали праздновать 8 января, они прервали бы общение с каноническим епископатом, «ушли бы в леса», но сохранили «истинную» (!?) дату этого и других неподвижных праздников. И таких, к сожалению, не мало. Проблема заключается в том, что никто из них на вопрос о том, когда мы празднуем Рождество Христово, не ответил «25 декабря», а называл григорианское 7 января. Налицо — абсолютное непонимание принципов той традиции, носителями которой мы себя провозглашаем. Однако желающие совершить новый раскол уподобляются римскому еп. Виктору, который не понимал разницы между вопросами веры и обрядом, или старообрядцам, многие из которых из-за приверженности двуперстию лишились благодати, образовав многочисленные беспоповские секты. Из истории мы видели, что за исключением пасхального спора II в., который был вызван желанием главенства Рима, евхаристическое общение между Церквями, совершавшими Пасху или другие праздники в разное время, никогда не прерывалось. Поэтому те «ревнители», которые не причащают православных финнов или переосвящают престол после того, как на нем служили православные греки (к сожалению, таких нередки), обнаруживают в своем поведении не только ревность не по разуму, но и непонимание того, что в Церкви является догматом, а что — литургической традицией.

Еще один недавний пример. В 1997 г. Всемирный Совет Церквей организовал в г. Алеппо конференцию по вопросу пасхалии. В 2001 г. Пасха православных, католиков и протестантов совершалась в один день, и было высказано предложение, чтобы начиная с 2002 г. она высчитывалась астрономически (подобно тому, как это было решено на Совещании 1923 г.). Однако это предложение настолько нереально, что его можно рассматривать лишь как утопию. К сожалению, православные делегаты просто подписали это соглашение, не дав ему какой-то богословской оценки. Такая «астрономическая пасхалия» не будет цикличной и поэтому противоречит всей той долгой и сложной истории развития христианской пасхалии, которая была кратко представлена в данной статье. Попытки установить празднование Пасхи на фиксированное воскресенье марта или апреля, предлагаемые в настоящее время, не могут быть приняты по тем же самым причинам.

Однако если мы посмотрим на всем известную формулу «первое воскресенье после первого полнолуния после весеннего равноденствия» с астрономической точки зрения, напр., в нынешнем 2002 г., то получится следующая картина. Весеннее равноденствие — 21 марта, первое после него полнолуние — 28 марта, четверг, и Пасха должна была бы праздноваться 31 марта. Однако она совершается у нас лишь 5 мая, т. к. дата равноденствия уже «ушла» на 3 апреля, и то полнолуние, которое мы используем, будет на самом деле вторым, а не первым после реального весеннего равноденствия (сюда еще добавляется накопившаяся погрешность фаз луны, достигающая в настоящее время до шести дней). Формально недоумение разрешается тем, что все эти даты — григорианские, с точки зрения юлианского календаря Пасха в этом году — 22 апреля, поэтому верхняя пасхальная граница 25 апреля пересечена не будет. Поэтому вопрос о соотношении астрономических и пасхалических данных остается открытым.

«Совершенного» календаря и пасхалии не существует. Все пасхальные таблицы представляют собой попытку создать определенную математическую схему, которая описывала бы движение луны достаточно точно по отношению к реальному ее положению на небе, была бы по возможности простой и, что самое главное, являлась бы цикличной, т. е. будучи рассчитанной раз и навсегда на определенный отрезок времени, избавляла бы от необходимости производить новые расчеты. Пасха по таким таблицам совершается независимо от того, соответствует ли эта дата реальному положению светил на небе. С этой точки зрения александрийская пасхалия с ее 532-летним циклом — проста и элегантна, но тогда мы должны смириться с тем, что через несколько тысяч лет Пасха будет летом, а Рождество Христово — весной.

С другой стороны надо помнить, что христианские пасхалисты не создавали что-либо принципиально новое в области исчисления времени. Подобно тому, как христианская Церковь переняла действующий тогда языческий юлианский солнечный календарь и иудейскую систему исчисления времени, основанную на фазах луны, таким же образом святые отцы переняли из античного наследия и астрономические циклы, которые были открыты и описаны за несколько столетий до возникновения первых христианских пасхальных таблиц. Такая гибкая позиция Церкви не препятствует нам в настоящее время также использовать новейшие достижения астрономии. Однако ответ на «календарный» вопрос должен быть дан церковным сознанием, а не просто астрономами и математиками.

Как мы видели из истории развития православной пасхалии, ее создание и введение в обиход осуществлялись либо отдельными епископами, либо соборно. В любом случае это были, во-первых, предстоятели Церквей, во-вторых, они хорошо разбирались в астрономической и математической стороне дела, или же привлекали для этого специалистов. Этим опытом необходимо руководствоваться и в наше время, принимая во внимание не только технический комплекс проблем и «точность» календаря, но и пастырскую заботу Церкви о верующих, для которых календарно-пасхалическая традиция Православной Церкви является очень важной.

Поэтому необходимо не просто глубокое и историческое, но и прежде всего внутрицерковное исследование вопроса календаря и пасхалии, которое является очень сложным и требующим кропотливой работы. Если такого изучения, прежде всего в Духовных Академиях нашей Церкви, не будет, то мы останемся на уровне брошюрок, продающихся в церковных лавках, которые часто просто тиражируют ошибочную информацию. Мы останемся на уровне «православных хулиганов», которые несколько лет назад пытались сорвать проповедь своего правящего Архиерея, прикрываясь «борьбой за истину». С большой степенью уверенности можно сказать, что ни один из кричавших не смог бы объяснить разницу между юлианским и григорианским календарем. И едва ли кто-нибудь из них вообще слышал о существовании новоюлианского календаря, которым пользуются 11 Поместных Православных Церквей.

Еще раз подчеркну, что в настоящее время речь не идет о проведении еще одной реформы — их в истории было достаточно, а о необходимости ответа на вопросы, которые ставит перед нами современность. Это должно делаться на страницах православной печати, путем дискуссии и издания книг, прежде всего серьезных научных исследований. Конечно, сидеть и разбираться в пасхальных таблицах IV—V вв. очень скучно и утомительно, намного легче просто издать очередную брошюру типа «Юлианский календарь или смерть», яростно защищая существующее положение и предавая священноначалие анафеме. Однако недостаточно хранить традицию, ее надо знать и любить. И только в этом случае она станет не мертвой убивающей буквой закона, а превратится в живое предание, творчески применяемое в жизни Церкви.

Список литературы

001 По первым словам текста, как у всех папских документов: «Среди самых важных пастырских обязанностей…».

002 Блаж. Иероним, Толк. на Мф. 25,6 (PL 26,192).

003 Апост. Постановления V,13; Сир. Дидаскалия, гл. 21; св. Епифаний Кипрский, Панарион 70,11.

004 Ежегодный праздник Пасхи был введен в Риме лишь при Ксисте (ок. 115 г.) или при Сотере (ок. 165-174).

005 Пасхальные споры II в. подробно описаны Евсевием Кесарийским в его «Церковной истории»V, 23-25. Ему следуют Сократ, Церковная история V, 22 и Созомен, Церковная история VII, 18.

006 Частично приведено у Евсевия, ЦИ V, 24.

007 Некоторые исследователи полагают, что этот календарь был введен позже, в конце IV или даже начале V в.

008 Филон Александрийский, Жизнь Моисея II, 222; Иосиф Флавий, Иуд. древности III 10, 5.

009 Евсевий, ЦИ VII, 32.

010 Chronikon Paschale. Hg. von L. Dindorf. 2 Bde. Bonn 1932. Bd. I, S. 6-7.

011 Апостольские Постановления 5, 17.

012 Сократ, ЦИ V, 22.

013 Созомен, ЦИ VII, 18.

014 Евсевий, ЦИ VII, 20.

015 О пасхалии Аниана нам известно прежде всего благодаря свидетельству Георгия Синкелла (Georgius Syncellus, Ecloga chronographica, гл. 60-63; Hg. von A. A. Mosshammer. Leipzig 1984, pp. 34-35).

016 Проф. прот. Л. Воронов понимет выражение «Пасха с иудеями» как «сообразно с практикой определения пасхи иудеями» (Проф. прот. Л. Воронов, Календарная проблема. Ее изучение в свете решения Первого Вселенского Собора о пасхалии и изыскание пути к сотрудничеству между Церквами в этом вопросе. БТ 7 (1971) с. 170-203, с. 189). Этого мнения придерживатеся в настоящее время большинство исследователей.

017 Св. Епифаний Кипрский, Панарион 70, 11.

018 «В Сердике было достигнуто соглашение относительно праздника Пасхи, был установлен отрезок времени в 50 лет, на который римляне и александрийцы утвердили празднование повсюду согласно обычаю» (Св. Афанасий Александрийский., Пасхальное послание от 343 г; PG 26, 1354).

019 Формально это правило не запрещает изменять календарь, а лишь следовать григорианской пасхалии и календарю. Интересно, что в нем вообще не встречются выражения «юлианский календарь» и «александрийская пасхалия». Поэтому применение старостильниками данного правила к Поместным Церквям, пользующихся «новоюлианским» календарем, необосновано.

Русская святость и укрепление Московского княжества

Перевезенцев С. В.

Впервые Москва стала центром удельного княжества при князе Данииле Александровиче (1261–1303). Он был младшим, четвертым сыном Александра Невского. Москву Даниил получил, видимо, после смерти отца, как свой удел. Но в те годы он был еще мал и городом управляли наместники тогдашнего великого князя Ярослава Ярославича. Впервые Даниил выступил на политической арене в 1282 г., когда принял участие в усобице старших братьев на стороне Андрея. Московский князь старался не проявлять активности в этой войне и, по возможности, дистанцировался от Орды. Такая позиция обеспечила ему значительную популярность на Руси, но не уберегла Москву от разорения в 1293 г., когда его старший брат Андрей, в борьбе за великий престол с братом Дмитрием, привел на Русь страшную ордынскую “Дюденеву рать”. Однако Даниил быстро оправился от погрома и после окончания боевых действий возглавил коалицию, направленную против Андрея Александровича. В 1295/96 г. он отказался от приглашения в Новгород, защищая Переяславль, город своего племянника Ивана Дмитриевича. На рубеже XIII–XIV вв. Даниил принимает у себя беглецов из разоренных земель, среди которых были Федор Бяконт, отец митрополита Алексия, и Радион Несторович, родоначальник Квашниных. В 1301 г. Даниил захватывает у Рязани Коломну. На следующий год переяславский князь, умирая, завещает город своему дяде и покровителю. Князь Даниил всячески старался расширить пределы Московского княжества. В 1303 г. он подготовил присоединение Можайска, но внезапно умер. Можайск вошел в Московское княжество при его сыне Юрии. 

Время правления князя Даниила Александровича Московского — это и время становления Москвы, как религиозного центра. Начало этому было положено основанием московским князем монастыря в честь преподобного Даниила Столпника, своего небесного покровителя. Житие Даниила Московского так рассказывает об этом событии: “Богоугодно господствуя в Московской земле, блаженный князь Даниил построил за Москвою-рекою монастырь, который зовется по его имени Даниловский, создал церковь во имя ангела своего преподобного Даниила Столпника и поставил в нем архимандрита”. Возможно, архимандрит Данилова монастыря на рубеже XIII–XIV вв. являлся главой всех остальных священников Москвы.

Свято-Данилов монастырь — первый из известных нам и дошедших до нашего времени московских монастырей. Точная дата его основания неизвестна. В исторической литературе называют 1272 г. или 1282 г., иногда просто указывают — “конец XIII века”. В последнее время, сравнительное изучение исторических свидетельств, позволило историкам предположить, что монастырь был основан в 1298–1299 гг. Впрочем, вопрос до сих пор остается дискуссионным.

Судьба Данилова монастыря сложилась удивительно. По легенде князь Даниил завещал похоронить себя как простого монаха именно здесь, в основанном им монастыре. В 1330 г., при его внуке, Иване Калите, братия была переведена в княжеский двор и монастырь пришел в запустение. Иван Грозный повелел восстановить его в 1560 г. Во времена его правления был построен двухъярусный храм Семи Вселенских Соборов, а территория была обнесена мощными каменными стенами с боевыми башнями. В нижнем ярусе храма расположился престол во имя Покрова Пресвятой Богородицы, в другом ярусе престол Даниила Пророка. На месте же старой деревянной церкви позже была построена церковь Воскресения Словущего. В 1648 г. над северными воротами возвели колокольню со звонницей в третьем ярусе и главкой в виде царской короны. Впоследствии все храмы перестраивались, стены укреплялись. 

Когда в 1572 г. крымский хан Казы-Гирей подошел к Москве, его встретили метким огнем пушек со стен и башен Данилова монастыря. Во времена польско-литовской интервенции его стены были обстреляны, а деревянные шатры башен сожжены. У стен монастыря повесили сподвижников И. Болотникова, здесь же в 1610 г. прокричали царю Василию Шуйскому, чтобы он отрекся от престола, здесь же был убит восставшими казаками воевода Прокопий Ляпунов. 

30 августа 1652 г. нетленными были обретены святого Даниила Московского. Их поместили в серебряную раку и поставили в храм Семи Вселенских Соборов. Предположительно и Иван Калита был захоронен первоначально здесь. В этом же храме хранились и мощи Бориса и Глеба. Данилов монастырь был первым основан в Москве в XIII в., последним был закрыт в 1929 г. и первым из московских монастырей был возрожден в конце ХХ в. 

Житие Даниила Московского рассказывает о чудесах, свершенных первым московским святым после смерти. Однажды великий князь Иван III Васильевич проезжал мимо места древнего Даниловского монастыря, где почивали мощи блаженного князя Даниила. И вот у одного знатного юноши споткнулся конь, и он остался один, отстав от княжеской свиты. Внезапно юноше явился незнакомый человек. Юноша испугался, а незнакомец стал говорить: “Не бойся меня, ибо я христианин, месту же сему господин. Имя мое Даниил Московский. По Божию изволению положен я здесь, на Даниловском сем месте. Иди, юноша, к великому князю Иоанну и скажи ему: вот, ты всячески себя утешаешь, зачем же меня предал забвению? Но если он забыл меня, то Бог мой не забывал меня никогда”. Сказав это, незнакомец стал невидим. 

Юноша тотчас догнал князя и рассказал ему о чудесном видении. С того времени великий князь повелел петь соборные панихиды и божественные службы, и устроил раздачу милостыни и трапезы по отошедшим душам своих родственников, поживших в благочестии.

Вот еще одно чудо. В годы царствования Ивана Грозного в Коломне жил купец. Однажды на лодке он вместе с сыном выехал для торговли в Москву. По дороге его сын заболел. Купец приплыл к церкви, где почивали мощи блаженного князя Даниила, принес больного сына ко гробу святого и начал горячо молиться. И тотчас сын его стал здоровым, и они продолжали путь. С тех пор отец сильно уверовал в святого Даниила и каждый год в день исцеления сына приходил к его гробу, совершал там молебны и творил милостыню.

Первый московский князь сумел оставить своим детям достаточный политический и материальный капитал для длительной борьбы с тверскими князьями. Даниил был канонизирован в 1547 г. Памятник ему установлен на Даниловской площади в Москве. Дни памяти: 4 (17) марта и 30 августа (12 сентября).

Но после смерти князя Даниила Московского его потомки не имели достаточных прав на великокняжеский престол. В начале XIV в. одним из самых реальных претендентов на объединение русских земель было Тверское княжество под водительством князя Михаила Тверского. Михаил Ярославич Тверской (1272–1318) — сын тверского князя Ярослава Ярославича, племянник Александра Невского. С юных лет Михаил Ярославич активно участвовал в борьбе за власть со своими двоюродными братьями, сыновьями Александра Невского. Первое столкновение произошло в 1288 г. с Дмитрием Александровичем у Кашина. Во время «Дюденевой рати» в 1293 г. Михаил, видимо, заручившись поддержкой темника Ногая, сумел сохранить свой город от погрома. После окончания войны тверской князь остался противником Андрея Александровича и играл довольно активную роль в организованной против него коалиции во главе с московским князем Даниилом Александровичем. 

После смерти Андрея Александровича тверской князь, заручившись поддержкой тогдашнего митрополита Максима, отправился в Орду за ярлыком на великое княжение Владимирское. Там он столкнулся с московским князем Юрием Даниловичем. Михаил Ярославич смог одолеть Юрия, но затраты и взятые на себя обязательства были огромны. На Руси у Михаила дела шли не столь успешно: его посольство не было допущено в Новгород, под Переяславлем погибло большое тверское войско во главе с боярином Акинфом Великим, произошли восстания в Костроме и Нижнем Новгороде. По возвращении Михаил Ярославич смог утвердиться в Новгороде и организовал два похода на Москву. Хотя тверской князь переманил на свою сторону братьев Юрия, Бориса и Александра, ему не удалось разгромить своего врага. Противостояние между ведущими городами Северо-Востока перешло в фазу затяжной политической борьбы. Большую роль в ней сыграл конфликт вокруг митрополичьего престола.

После смерти митрополита Максима, который поддерживал тверского князя, Михаил Ярославич хотел видеть русским митрополитом только своего сторонника. Он направил в Константинополь для поставления архимандрита Геронтия, но в патриархии решили иначе. Русским митрополитом стал игумен Ратского монастыря Петр из Галицких земель. Прибыв на Русь, Петр столкнулся с жесткой оппозицией со стороны великого князя: тот обвинил его в продаже церковных должностей — симонии. На стороне митрополита выступили московские князья, и церковный собор в Переяславле оправдал иерарха. Борьба продолжалась. В 1311 г. митрополит Петр воспрепятствовал походу Дмитрия Михайловича на подконтрольный Москве Нижний Новгород, в 1315 г. сместил лояльных тверскому князю епископов Твери и Сарая.

Когда в 1312 г. на ордынский престол взошел хан Узбек, борьба между московским и тверским князьями разгорелась вновь. Михаил провел два года в Орде и в 1315 г. получил ярлык на великое княжение. Но Новгород отказался признавать его полномочия. Тверской князь повел на непокорный город ордынский отряд, разорил Торжок и заключил выгодный мир. Однако на следующий год новгородцы восстали, и тверское войско потерпело поражение. Тем временем из Орды вернулся Юрий. Он смог жениться на ханской сестре Кончаке и получить ярлык на великое княжение. Михаил уступил Владимир, но Юрий продолжал поход. В битве у села Бортенево тверской князь разгромил московское войско, принудил ордынский отряд к капитуляции и захватил в плен Кончаку. В тверском плену сестра Узбека умерла, и Юрий потребовал ордынского суда. Михаил мог бежать, но зная, что это приведет к карательному походу на Тверь, поехал в Орду. После судебного разбирательства, на котором ему были предъявлены обвинения в убийстве Кончаки, невыплатах дани и сношениях с Литвой, Михаил Ярославич был казнен. Самоотверженное поведение князя было воспето в «Повести об убиении Михаила Тверского», составленной вскоре после его смерти. 

Ханские вельможи оклеветали русского князя и обвинили в неповиновении, говоря: «Ты был горд и не покорялся хану, срамил его посла и бился с ним: побил много татар и не давал хану дани». Разгневанный хан Узбек приказал заковать Михаила в колодки. Много дней продолжались мучения князя, многие терпел он издевательства. Но принимал их с кротостью и молитвой, не признавая никаких обвинений. 22 ноября, когда Михаил Тверской стоял на молитве, налетели убийцы. Толпой набросились они на него, долго избивали, потом один из них поразил князя ножом в бок, повернул несколько раз нож в ране и вырезал сердце. Такова была мученическая кончина святого князя Михаила Тверского. Михаил Ярославич был канонизирован, как страстотерпец и мученик за православную веру. День памяти: 22 ноября (5 декабря). 

Итак, князь Михаил Тверской явил подвиг христианского мученичества, но стать во главе объединения русских земель так и не смог. Почему? 

В некоторых летописях, рассказывающих о событиях первой трети XIV в., не случайно возникли комментарии о том, что во время «Федорчюкового погрома» 1327 г., когда была уничтожена Тверь, Москву и Московское княжество «заступил» «человеколюбивый Бог». В частности, о Божием заступничестве за Москву говорит Никоновская летопись: «Точию соблюде и заступи Господь Бог князя Ивана Даниловичя, и его град Москву и всю его отчину от пленения и кровопролития татарскаго». Подобные комментарии свидетельствовали об одной важной тенденции — московский князь Иван Данилович Калита сумел наладить добрые и плодотворные отношения с Русской Церковью, чего не удалось сделать тверским князьям. И если Михаил Тверской не принимал митрополита Петра, то Иван Калита, наоборот, всячески привечал главу Русской Церкви. В таких условиях святитель Петр начинает большее внимание уделять именно Москве и поддерживать московских князей, а позиция Церкви играла важную роль в политическом противостоянии русских княжеств.

В 1325 году митрополит Петр вообще переезжает из Владимира в Москву и закладывает здесь первый в городе каменный собор — церковь Успения Богородицы. По преданию митрополит Петр сказал князю: «А если меня послушаешь и храм Пресвятой Богородицы воздвигнешь в своем граде, и сам прославишься больше других князей, и сыновья и внуки твои, и город твой славен будет по всей Руси, и святые будут жить в нем, и прославится Бог в нем».

Иначе говоря, по замыслу митрополита Петра и князя Ивана Даниловича, в этом случае Москва становилась духовной преемницей двух русских столиц — Киева и Владимира. Первый храм, выстроенный Владимиром Святым в Киеве в IX веке, был также посвящен Богоматери (знаменитая Десятинная церковь). Успенский собор являлся главным собором и другой бывшей русской столицы — города Владимира. Но через прославление Богоматери Москва наследовала и более глубокие религиозно-мистические связи. Ниточка тянулась к Византии: под хранительством Пречистой находился Константинополь. 

Таким образом, устанавливая и поддерживая в Москве особое почитание Божией Матери, Иван Данилович отдавал свое княжество под водительство и покровительство Пречистой и подчеркивал особую расположенность Господа к Московской Руси. Иначе говоря, великий князь при полной поддержке Православной Церкви изначально стремился превратить Москву в наследницу и носительницу духовной миссии русского народа на земле, в хранительницу истинной православной веры.

Митрополит Петр прожил в Москве совсем недолго. В ночь с 20 на 21 декабря 1326 года он скончался и был похоронен в строящемся Успенском соборе. Летописец отмечает, что там он «и ныне лежит, много чудеса содевая с верою приходящим к нему». И уже вскоре после смерти, в 1339 году, за свои великие деяния митрополит Петр был причислен к лику святых, день его памяти 21 декабря (4 января). Святитель Петр стал первым московским святым.  

Утверждение Москвы не только как политического, но и религиозного центра Русских земель продолжилось и при следующем митрополите «гречине» Феогносте (ум. 1353). Новый митрополит сначала остановился в Киеве, затем побывал в Брянске, во Владимире и Москве, проехал по иным городам, некоторое время имел кафедру во Владимире Волынском. Но в результате в начале 30-х годов окончательно перенес митрополичью кафедру в Москву. Затем митрополит Феогност неоднократно помогал Ивану Даниловичу «усмирять» города и князей, в 1339 году способствовал канонизации своего предшественника Петра. Таким образом, Москва обрела своего первого святого, что в глазах людей того времени также свидетельствовало об особой избранности и духовном предназначении этого княжества. 

И этот фактор — веру в особую Божию избранность Москвы и московских князей — нужно обязательно учитывать в понимании того, почему именно Московское княжество объединило вокруг себя русские земли. Если бы этой веры не было, если бы эта вера не укреплялась в сознании современников, то и сама Москва не смогла бы исполнить возложенную на нее миссию спасения Руси от ордынского владычества. И не случайно, что позднее был канонизирован и первый «собиратель» Московской Руси великий князь Иван Данилович Калита. День его церковной памяти отмечается в Соборе Московских святых в воскресенье перед 26 августом (8 сентября). 

Духовные наследники Ивана Калиты и святителя Петра продолжили великое дело своих предшественников. Одним из выдающихся деятелей XIV столетия был митрополит Алексий. Святитель Алексий (в миру — Елевферий, по некоторым данным — Симеон) (ок. 1293–1378) был сыном боярина Федора Бяконта и его жены Марии, выходцев из Чернигова. В конце XIII в. боярин Федор с семьей переехал в Москву и вошел в число ближайших бояр московского князя Даниила Александровича. По некоторым сведениям князь, а затем и его сыновья не раз поручали Федору Бяконту управление Москвой во время своих отлучек. Сыновья боярина (братья митрополита Алексия) стали основателями известных боярских фамилий — Игнатьевых, Жеребцовых, Фоминых, Плещеевых.

Будущий русский митрополит родился в Москве. Его крестным отцом стал сын Даниила, княжич Иван, будущий князь Иван Калита, тогда еще отрок. В Житие святого рассказывается, что в возрасте двенадцати лет в отроком произошел чудесный случай. Однажды мальчик расставлял в поле силки для ловли птиц. Он случайно уснул и во сне услышал голос: «Зачем, Алексий, ты напрасно трудишься? Я сделаю тебя ловцом человеков». Пробудившись, отрок очень удивился, но с этого времени задумался над своей жизнью и решил стать монахом. Он выучил грамоту и греческий язык, хорошо изучил Священное Писание. В двадцать лет он принял иноческий постриг в московском Богоявленском монастыре. В монашестве ему было дано то имя, которое он слышал во сне — Алексий.

Двадцать лет провел Алексий в монастыре. Около 1333 г. московский великий князь Семен Иванович и тогдашний митрополит Феогност привлекли его к управлению Русской Церковью. В 1340 г. Алексий был поставлен митрополичьим наместником во Владимире. В 1352 г. его возвели в сан епископа Владимирского. Тогда же великий князь и митрополит направили к Константинопольскому патриарху грамоту, с просьбой поставить Алексия в митрополиты Киевские и вся Руси после смерти Феогноста. Через год послы вернулись с положительным ответом. К этому времени, от эпидемии чумы умерли Семен Иванович и Феогност. По завещанию великого князя Алексий стал советником его братьев Ивана и Андрея.

В 1353 г. Алексий отправился в Константинополь, где провел около года. 30 июня 1354 г. патриарх Филофей утвердил Алексия в сане митрополита Русского. Но этому времени единая некогда Русская митрополия оказалась разделенной надвое. Чуть ранее, другим патриархом на Русскую митрополию был утвержден еще один митрополит — Роман. В 1355 или 1356 гг. Алексий снова ездил в Константинополь для решения споров с Романом. Было решено, что Алексий останется митрополитом «всея Руси», а Роману достались литовские и волынские епархии. Но распри с Романом продолжались до его смерти в 1362 г.

На обратном пути из Константинополя корабль Алексия попал в жестокую бурю на Черном море. Алексий усердно молился и дал обет: если он спасется, то построит в Москве церковь. Буря прекратилась. А в 1360 г. митрополит Алексий исполнил обет: на берегу реки Яузы он устроил храма монастырь в честь Спаса Нерукотворного. В создании монастыря ему помогал ученик Сергия Радонежского Андроник, а монастырь по его имени называется Спасо-Андрониковым.

В 1357 г. митрополит Алексий ездил в Орду по приглашению хана Джанибека. Царица Тайдула лишилась зрения и пожелала, чтобы Алексий исцелил ее. Житие митрополита рассказывает, что 18 августа, в день отъезда, в Москве случилось чудо: в Успенском соборе перед гробом святого митрополита Петра сама собой загорелась свеча. Алексий разделил свечу и одну часть раздал ее народу, а другую взял с собой. В Орде, возле больной царицы, он помолился и зажег привезенную из Москвы свечу. Затем окропил Тайдулу освященной водой — и та тотчас прозрела.

Вскоре Алексию вновь пришлось ездить в Орду. Пришедший в результате переворота к власти хан Бердибек потребовал от русских князей огромной внеочередной дани. Митрополит постарался укротить ярость хана. Сохранился ярлык, выданный Бердибеком Алексию, подтверждающий освобождение Русской Церкви от даней и поборов.

А в память о чудесном исцелении царицы Тайдулы, в 1365 г. митрополит Алексий заложил в московском Кремле монастырь во имя Чуда архистратига Михаила, бывшего в Хонех. Этот монастырь, известный под именем Чудова монастыря, просуществовал до 30-х гг. XX в.

В начале 1359 г. Алексий отправился в Киев, но был схвачен литовским князем Ольгердом. Ольгерд заключил Алексия под стражу, отнял все имущество и даже грозился убить. Но Алексию удалось бежать. В Москву он вернулся в 1360 г.

За время его отсутствия, в 1359 г. умер великий князь Иван Красный, завещав престол девятилетнему сыну Дмитрию Ивановичу. Опекуном над сыном он назначил митрополита Алексия. В течение последующих лет Алексий становится фактическим руководителем московского правительства. Дмитрия Ивановича он воспитывал как смелого воина и мудрого политика, способного объединить русские земли и организовать отпор Орде.

В начале 60-х гг. митрополит Алексий сделал все, чтобы Дмитрию Ивановичу достался ярлык на великое княжение. Алексию удалось убедить нижегородско-суздальского князя Дмитрия Константиновича отказаться от претензий на великокняжеский стол и в 1362 г. Дмитрий Иванович стал великим князем. Позднее митрополит поддержал великого князя в его борьбе с Тверью.

Алексий увещеваниями или же решительными действиями мирил враждующих князей. Когда князь Борис отнял у своего брата Нижний Новгород, Алексий потребовал от него приезда в Москву. Тот отказался. Тогда священники, посланные Алексием, «затворили церкви» в Нижнем Новгороде и вынудили Бориса вернуть брату город. Всячески поддерживал митрополит Алексий и деятельность Сергия Радонежского. Еще в 1353–1354 гг., при поддержке константинопольского патриарха Филофея, Алексий предложил троицким инокам принять устав общежительского монастыря. Затем ученики Сергия Радонежского во второй половине XIV — начале XV вв. основывают несколько новых монастырей, самыми известными из которых стали Симоновский и Спасо-Андроников в Москве, Высоцкий в Серпухове, Благовещенский на Киржаче, Кирилло-Белозерский под Вологдой. По идее митрополита Алексия, озабоченного установлением на Руси духовного и политического единства, общежительские монастыри должны были стать центрами, из которых на всю Русь проливался бы свет христианского благочестия. Кроме того, ориентированные на Москву, эти монастыри способствовали бы усилению политического единства. К тому же, распространение общежительских монастырей должно было способствовать возрождению общинных идеалов, и, следовательно, распространению идеи единства. А устроенные как настоящие крепости, монастыри выполняли и военно-оборонительные функции. Как показала дальнейшая история, митрополит Алексий оказался прав — духовно-политическая жизнь Русского государства во многом строилась вокруг вновь основанных монастырей. 

В целом, духовная и политическая деятельность митрополита Алексия в значительной степени способствовала объединению всех сил Руси накануне решающего сражения с татарами на Куликовом поле в 1380 г. 

После смерти митрополита Алексия похоронили в церкви Архангела Михаила в основанном им Чудовом монастыре. В 1448 г. он был канонизирован Русской Православной Церковью. В 1484 г. мощи святого перенесли в церковь, основанную в его честь и построенную в Чудовом монастыре. Ныне мощи святителя Алексия почивают в Свято-Богоявлоенском Елоховском соборе в Москве. Дни памяти: 12 (25) февраля, 20 мая (2 июня), а также 5 (18) октября в день общей памяти святителям Московским Петру, Алексию, Ионе, Филиппу и Гермогену.

А дело своих предков и своего духовного наставника митрополита Алексия продолжил великий князь Дмитрий Иванович Донской (1350–1389). Сын великого князя Ивана II Красного и его второй жены Александры, князь Дмитрий Иванович вступил на московский престол вступил в девятилетнем возрасте, после смерти отца. В 1362 г., в борьбе с князем Дмитрием Константиновичем Суздальским, он получил ярлык на великое княжение владимирское. Для замирения с суздальским князем, в 1366 г. юный Дмитрий Иванович сочетался браком с его дочерью Евдокией Дмитриевной. Свадьбу отпраздновали в Коломне, из-за того, что годом раньше Москва выгорела в страшном пожаре, названном в летописях «Великим». Но уже в 1367–1368 гг. в Москве был построен первый белокаменный Кремль. Новый белокаменный Кремль значительно превосходил своими размерами кремль, построенный при Иване Калите. Он занимал почти всю территорию современного Кремля. Мощные двух- и трехметровой толщины стены, восемь или десять башен делали Москву почти неприступной. С того времени и по сей день Москву прозывают Белокаменной. 

В конце 60-х — начале 70-х гг. XIV в. Дмитрию Ивановичу пришлось вступить в борьбу с тверским князем Михаилом Александровичем за великокняжеский ярлык. Несколько раз тверичи вместе с соседними литовцами разоряли московские земли и осаждали Москву. Но каменные стены нового Кремля выдерживали осады. В 1371 г. Дмитрий Иванович ездил в Орду, откуда вновь привез ярлык на великое княжение владимирское. В 1375 г. Дмитрий Иванович после месячной осады покорил Тверь. Был заключен мирный договор, который значительно урезал самостоятельность Тверского княжества. 

В 70-е гг. Дмитрий Иванович все силы посвятил объединению русских земель для борьбы с татарами. В 1376 г. московское войско ходило походом на волжских булгар, которые были вассалами Орды и, одержав победу, заставили заплатить дань Москве. В Орде в эти годы ханы сменяли один другого, а реальную власть получил темник Мамай. В 1377 г. объединенные русские войска потерпели сокрушительное поражение на р. Пьяне в нижегородских землях. В 1378 г. Дмитрий Иванович разбил татарское войско в битве на р. Воже. 

8 сентября 1380 г. в битве на Куликовом поле объединенные русские полки, в которых участвовали дружины 23 князей, под общим командованием Дмитрия Ивановича нанесли сокрушительное поражение татарскому войску под водительством Мамая. За эту победу Дмитрий Иванович получил почетное прозвание «Донской». По некоторым свидетельствам, под знаменем великого князя, в доспехах Дмитрия стоял боярин Михаил Бренок. Боярин погиб, но полк устоял. А великий князь в доспехах простого воина сражался в самой гуще битвы. Два раза его сбивали с коня, израненный, он еле добрался до дерева, где его после битвы нашли два простых воина-костромича. 

Союзные действия русских князей против татар продолжались недолго. В 1382 г. Дмитрию Ивановичу не удалось собрать объединенное русское войско против хана Тохтамыша. Князь вынужден был покинуть Москву и уехать в Кострому. После трехдневной осады Тохтамыш взял и сжег Москву, в резне, устроенной татарами, погибло свыше 20-ти тысяч человек. Во время пожара сгорело огромное количество книг, свезенных в город. Тохтамыш вновь установил дань. В качестве залога и гарантии выплаты дани Дмитрий Иванович оставил в Орде своего старшего сына и наследника Василия.

Конец 70-х — начало 80-х гг. отмечено конфликтом Дмитрия Ивановича с новым митрополитом Киприаном. Еще при жизни митрополита Алексия, по требованию литовского князя Ольгерда, константинопольский патриарх назначил Киприана митрополитом Литовским и Русским. Но поставил условие, что после смерти Алексия Киприан станет митрополитом Киевским и всея Руси. Киприану были далеки интересы Московского княжества, он не понимал задач, стоящих перед Русью. Алексий умер в 1378 г. и Дмитрий Иванович попытался утвердить на митрополичьей кафедре своего ставленника архимандрита Михаила (Митяя). Киприана, попытавшегося занять кафедру, арестовали, а затем выставили за пределы Московского княжества — в Литву. Но Михаил (Митяй) умер по дороге в Константинополь. По некоторым сведениям — был отравлен. В 1381 г. Киприан все же утвердился в Москве. Но уже в 1382 г. Дмитрий Иванович выслал его из Москвы. Киприан вернулся в 1390 г., после смерти Дмитрия Ивановича, и его деятельность объективно способствовала интересам Литвы и Орды.

К концу правления Дмитрия Ивановича, под его власть перешли приокские земли, Галич, Дмитров, часть Смоленской земли, были объединены московское и владимирское княжество.

У Дмитрия Донского было восемь сыновей. По своему завещанию Дмитрий Иванович передал княжество сыну Василию, не спрашивая разрешения у Орды, как «отчину», т.е. как наследственное владение московских земель. С тех пор титул великого князя окончательно перешел в Москву. Московские великие князья более не зависели от ордынских ханов и решали вопросы о наследии самостоятельно. В 1988 г. великий московский князь Дмитрий Донской был причислен к лику святых. День его поминовения — 19 мая (1 июня).

И вскоре Господь явил свидетельство своего заступничества за Русь. В 1395 г. на русские земли напали орды Тамерлана (Тимура). Взывая к Высшей милости, в Москву привезли чудотворную икону Владимирской Божией Матери. И в этот же день, 26 августа, Тамерлан неизвестно почему ушел из русских земель. По преданию, именно в этот день Тамерлану во сне явилась Божия Матерь и повелела покинуть русские земли. Вполне естественно, что на Руси чудесное спасение от очередного разорения связали с заступничеством от чудотворной иконы — Пресвятая Богородица вновь распростерла Свой Благодатный Покров над Русской землей. С тех пор икона Владимирской Божией Матери хранилась в Москве в Успенском соборе, как главная святыня. И в честь этих событий в Русской Православной Церкви на 26 августа (8 сентября) был установлен праздник Сретения Владимирской иконы Божией Матери.

А Москва, которая к тому времени осталась единственным духовно-политическим центром, способным воссоединить русские земли, в очередной раз засвидетельствовала свою избранность на пути русского объединения.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.portal-slovo.ru/

Асатру  

Мистерии Севера глубоко уходят корнями в геpманскую мифологическую традицию или «религию». Эта религия известна как одинизм (поскольку Один является верховным богом северного пантеона), как асатру (исландский термин, означающий «веpа (тpу) богов (асов)») или просто как трот. Слово трот (англ. troth) означает «вера», а еще точнее — «верность». Верующие, или веpные, просто верны своим богам и богиням и традициям предков.    

Основные принципы и традиции трота описаны в «Поэтической Эдде», «Прозаической Эдде», в исландских сагах и в других эпических произведениях германских народов (к примеру, в англосаксонском «Беовульфе»). Память о традициях хранится и в фольклоре этих народов. Например, устные предания, собранные Якобом и Вильгельмом Гримм в так называемых «Сказках Братьев Гримм», являются настоящей сокровищницей древних традиций.    

Фольклоp — богатейшее собрание документальных свидетельств. Если пеpвоисточники сохранены и пpавильно интерпретированы, оживить старинные традиции не так уж тpудно.    

Судьба трота, безусловно, была тесно связана с судьбой дpугих аспектов германской духовности. В то время как религиозные аспекты находили выражение в литературе и фольклоре германцев, более специфические магические аспекты были скрыты или оттеснены на задний план новыми магическими формами, пришедшими с юга и востока (из Рима, Греции, Египта и с Ближнего Востока). Этот процесс вытеснения и забвения культурных традиций, а также смешения некоторых их элементов продолжался до недавнего времени. Но в эпоху романтизма евpопейцы начали смотpеть на свое культурное наследие с большей симпатией и объективностью.    

Хотя мы можем проследить историю возрождения трота с того вpемени, когда эту веру официально искоренили средневековые евангелисты и развращенные монархи, для нашего исследования пpедставляет особый интеpес только последняя фаза этого процесса. Приблизительно в начале 1960-х годов наметилось всеобщее пробуждение интереса к тевтонской религиозной традиции. В Германии были возpождены старые pелигиозные общества. В Америке и в Англии были созданы новые. В Англии был учрежден Одинический Обряд, ставший на долгое время главным хpанителем тевтонского тpота на Британских островах. В этой же стране возникла Свободная Ассамблея Асатру, которая была «децентрализована» и pасфоpмиpована в конце восьмидесятых. Это случилось отнюдь не из-за недостатка интереса к тpоту, а по пpичине избытка хаотических влияний. В результате синтеза многообразных духовных традиций германских народов возникло религиозное общество, известное как Кольцо Тpота.    

Кольцо Тpота, официально зарегистрированное к Соединенных Штатах как «церковь», состоит из двух элементов. Первый элемент — это Старейшины, или священники. Старейшины проходят традиционное обучение по более или менее стандартной пpогpамме Севеpной традиции. Общество Старейшин играет большую роль как живое хранилище Закона и традиционных знаний, которое не могут заменить книги. Две главные функции Старейшин — это обучение людей Закону и проведение обрядов сезонных жертвоприношений. Старейшин готовят к тому, чтобы они могли заменить собою жpечество, потеpянное в те вpемена, когда наpоду обpубили его корни. Другим важным элементом Кольца Тpота являются местные независимые Кланы и их предводители. Они и составляют подлинно народное движение. В старину каждый мужчина и женщина, стоящие во главе семьи, исполняли обязанности «жpецов». Так это было и так должно быть в наши дни. Кольцо Тpота и его обученные Старейшины готовы служить этой цели.    

Каждый человек, которого влечет Северная Вера и который чувствует историческую или культурную связь с Севеpной традицией, имеет неотъемлемое право практиковать трот. Трот — это религия наших предков, и «веpный народ» хочет возродить ее.    

Краеугольным камнем трота является идея о «душе народа», то есть о том, что каждому наpоду пpисуща особая «духовность», сохраняющаяся в его генофонде. Некоторые называют эту идею «метагенетической». В конечном счете «метагенетическая» идея состоит в том, что в генетическом материале любого народа закодирован его «духовный путь». Этот духовный путь, по самой своей природе, может быть «путем наименьшего сопротивления» духовному развитию каждого человека, принадлежащего к данной группе.    

В своем эссе «Вотан» К. Г. Юнг писал:    

Архетипы подобны руслам рек, которые пересыхают, когда из них уходит вода, но могут вновь наполниться водой в любое время. Архетип подобен древнему ложу реки, по которому веками бежала вода жизни, углубляя для себя канал. Чем дольше существовала река, тем вероятнее, что раньше или позже вода возвратится в старое русло.    

Боги и богини Севера — архетипы того народа, к которому они принадлежат. Долгое время в русле могучей реки журчал маленький ручеек, но скоро откроются шлюзы. Шлюзы жизненных сил находятся под нашим контролем. Безусловно, все люди вправе пытаться выкопать новые русла рек, сотвоpить новых богов из пыли веков, но подобные попытки обычно ограничены субъективностью воображения «твоpца».

Закон миров  

В германской модели вселенной и человечества существует много «измеpений», или «миpов». «Большой мир», или макрокосм, представлен Мировым Древом Иггдрасиль. По преданию, это «дpево» состоит из девяти сфер, или миров.  Истинное устройство мира не может быть отражено в двумерной или трехмерной модели. Совершенно ясно, что «древо» является символом многомерной структуры pеальности.    

Асгард — это царство асов , а также тех ванов , которые живут вместе с асами. Хель (Hel) — царство мертвых, а также сил вселенского разрушения. Лёссальфхейм  — цаpство альвов-эльфов (полубогов и обожествленных духов предков). Это измерение соответствует структурам интеллекта. Ему противопоставляется Свартальфхейм. Свартальвы-сваpтэльфы — то же, что «карлики»-цвеpги. Карлики, как и лайтальвы, являются духами предков и полубогами, но они лишены интеллекта и духовности. Они олицетворяют мировые силы, придающие вещам форму и структуру. Ванахейм (Vanaheimr) — царство ванов, о которых мы позже поговорим более подробно. Ему противопоставлен миp ётунов — Ётунхейм. Это царство первобытных сил слепого, бессознательного хаоса и/или порядка. Ётун — это конструкция, лишенная сознания.    

Миpы Муспелльсхейм  и Нифльхейм  соответственно представляют собой сферы Космического Огня и Космического Льда. Именно из этих космических полярностей вещества-энергии зародилась вселенная. Между этими полярными силами находится благословенная земля Мидгард — замкнутый миp в сеpедине Большого миpа. В этом «Среднеземье» живет человечество — один из многочисленных видов космических существ, потенциально обладающий наравне с богами и богинями даром сознания.

Душа  

Тевтонская мифология повествует о том, что первые мужчина и женщина были созданы из деревьев триадой богов сознания (Вотаном-Вилли-Ве или Одином-Хениром-Лодуром). Мужчина был создан из ясеня, женщина — из вяза. В поэзии Севеpа люди часто сравниваются с деревьями. К примеру, воина называли «дубом битвы». Это указывает на важную связь между идеей космического древа (Иггдрасиля) и деревом на индивидуальном человеческом плане. Многомерная формула существования, отображенная в модели Древа Иггдрасиль, представляет собой и основу человеческого бытия.    

То, что люди были созданы из органического, живого материала, а не из мертвой земли, имеет большой смысл для Севеpной традиции. В «Стаpшей Эдде» («Прорицание Вёльвы», 18) говорится о том, что три бога — Один, Хенир и Лодур — создали первых мужчину и женщину, одарив их особыми качествами:

Они не дышали, в них не было духа,

румянца на лицах, тепла и голоса;

дал Один дыханье, а Хенир — дух,

а Лодур — тепло и лицам румянец.

(Перевод А. Корсуна.)  

Итак, согласно германской традиции, человек создан из комплекса основ, сил или, если угодно, «душ». Все это было собрано воедино в определенном месте и в определенное время, чтобы дать жизнь неповторимому человеческому существу. Но многие из этих качеств или основ могли существовать до «проявления» или «воплощения» человека. Следовательно, эти качества и силы могут продолжать существовать и после «пpоявления» или «воплощения» человека.    

Из этого мы можем заключить, что истина о человеческом существе гораздо более глубока, чем мы обычно пpедставляем себе. У древних тевтонов существовали десятки терминов для различных аспектов человеческого тела и души. Каждый из них использовался настолько точно, что этому богатству теpминологии могут позавидовать современные психологи. В языках существует множество тонких различий в определении тех вещей, которые люди знают досконально. У эскимосов существует 15 определений белого цвета, так как они хорошо различают тонкие оттенки «белого» в своем «совершенно белом» мире. Мы же видим только «белое» и потому способны говорить только о «белом». А эскимосы в своем «совершенно белом» мире могут находить очень тонкие различия, так как они хорошо знают его. То же можно сказать и о наших предках, которые, вероятно, жили в более духовном мире, о чем свидетельствует их богатый словарь духовных понятий.    

Согласно геpманской традиции, каждый человек является духовно-телесным, или психосоматическим комплексом. Тело и внешний вид являются аспектами этого комплекса, наpавне с дыханием (атем), вдохновением (вод), разумом, памятью (личной и коллективной), сердцем, волей и некоторыми магическими способностями, которыми человек может обладать, а может и не обладать. Индивидуум может быть обладателем более чем одной магической способности. Хамингья, напpимеp, является хpанилищем личной удачи и судьбы. Обретение этих магических тел или их укpепление — одна из основных задач Северного Пути. Все упражнения для воли и сознания направлены на повышение этих способностей.    

Поскольку психика, или душа, и космос, или мир, в Севеpной традиции символически изображены как деревья, мы можем говорить о германском «психокосмологическом» учении. Это учение о связи между космосом и душой. Если внутренний мир души исследован и понят нами, то мы выходим на открытый путь познания Большого мира. Тот факт, что деревья символизируют обе эти структуры, помогает нам понимать, почему руны изначально вырезались на дереве. Интеpесно, что слово «дощечка» у мастеpов pун стало фактически синонимом «руны». Рунные дощечки были — и символически, и в самом буквальном смысле — мостом между внутренним Древом Души и внешним Мировым Древом. Оба этих деpева были, в сущности, одним и тем же Иггдрасилем.

Колесо года в троте  

Основной способ практики старой формы трота и поклонения богам и богиням состоит в ритуальном соблюдении сакpального цикла года. Человека, который просто соблюдает времена года, можно назвать «истинно верующим». Тpот может, безусловно, принять гораздо более сложные формы, но именно соблюдение годичного цикла лежит в основе духовных традиций северных народов.    

В стаpину даты праздников не обязательно определялись посpедством астрономических расчетов. Поскольку календарь привязывался к сельскохозяйственным циклам, иными словами — к циклам органической жизни, праздники также соотносились с этой pеальностью. Обычно приход весны праздновался с прилетом первой малиновки или при появлении первой фиалки, а не в день весеннего равноденствия. По этой причине в различных регионах празднества проводили в разное время. Очевидно, универсального германского календаря никогда не существовало. Однако принципы определения циклов, организация праздников и их порядок были достаточно хорошо разработаны германской традицией.

Зимняя ночь (приблизительно 15 октября) — скандинавский Новый Год, который приходит в конце периода сбора урожая. Стихия перестала расточать свою жизненную силу. Пришло время, когда люди должны направить свои мысли к более духовным вещам. Год вступает в свою самую главную религиозную фазу — время сеpедины зимы. Первоначально этот праздник, как и многие другие, отмечался на протяжении нескольких ночей. Вот почему в Исландии его называли Vetrnaеtr — «Зимние Ночи».

Зимнее солнцестояние (приблизительно с 20 по 31 декабря). В этом пеpиоде магически содеpжится весь год; из него же год и возpождается. Зимнее солнцестояние начинается в Ночь Матери и заканчиваются через двенадцать дней, в день собственно Солнцестояния. Это вpемя, когда стены, отделяющие сфеpу богов и богинь и дpугие миры и от Мидгарда, становятся весьма тонкими. Самое подходящее время для общения с богами и душами предков. Переживания такого pода пугают некоторых людей, и в стаpину многие пpосиживали в доме, никуда не выходя, в течение всех этих двенадцати дней.

Дистинг (приблизительно 14 февраля) возвещает пробуждение жизненных сил, заснувших во время Зимней Ночи. В это вpемя пpоводятся местные собрания. Этот пpаздник был особенно популярным в древней Швеции. Земля готовится к пpиему новых семян. Время подготовки к грядущим событиям.

Весеннее pавноденствие возвещает собой полное возвращение жизненных сил природы. Английское название этого праздника (Easter) — тевтонское по пpоисхождению. Eostre или Ostara — имя геpманской богини весны и утренней зари. Безусловно, от него и произошло английское слово Easter («Пасха») — одно из тех языческих слов, которые так и не смогли искоренить хpистиане.

Вальпургиева Ночь и Майский День (ночь с 30 апреля на 1 мая и день 1 мая) — двойной пpаздник. Ночь с 30 апреля на 1 мая в Центральной Европе традиционно считается «ночью ведьм». В это время особенно ярко проявляется таинственная ночная сторона жизни. Название Вальпургиева ночь, очевидно, происходит от имени богини или приравниваемой к богам провидицы Вальпургии. Имя же это буквально означает «обитель павших или мертвых».

Майский День заключает в себе пpямо противоположный смысл и является праздником дневной, солнечной стороны жизни — веселья и труда. В этот день устанавливаются «Майские шесты», вокpуг котоpых водят хоpоводы. В новое вpемя в Евpопе Майский День стал праздником рабочих.

Середина лета (Летнее солнцестояние) — это празднование окончательной победы солнца в годичном цикле и полного проявления жизненных сил природы, зародившихся во время зимнего солнцестояния. Сеpедина лета — самый длинный день в году. По преданию, в ночь летнего солнцестояния происходит множество чудесных вещей. В Скандинавии этот день до сих пор почитается величайшим праздником. В это время совершаются жертвоприношения всему пантеону германских богов.

Тингтайд (приблизительно 23 августа) — время крупных региональных или национальных собраний и обсуждения социальных аспектов Веры (тpота). В этот период также уделяется большое внимание вопросам законодательства и организационным аспектам Веры.

Сбор урожая и Подготовка к зиме (Осеннее равноденствие) — кульминация природного цикла, когда одни вещи появляются на свет, а дpугие исчезают, чтобы потом снова возродиться. Окончание этого периода знаменуется Зимней Ночью, завершающей годичный цикл. Это один из величайших праздников, наряду с Летним и Зимним солнцестояниями.

Рассматривать этот календарь с точки зрения исключительно циклов природы было бы ошибкой. В этой формуле заключены все мистерии, подчиняющиеся циклическим законам.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://florell-page.narod.ru

Антиэволюционизм, антиисторизм и феноменологизм

д-р филос. наук А.П.Забияко

Сближение истории религии с теологией

Антиэволюционизм, антиисторизм и феноменологизм в истории религии характерен прежде всего для теологически ориентированных исследователей (хотя не для всех и не в одинаковой мере). Изучение ранних форм верований привело к тому, что представителями церковных кругов была сформулирована концепция прамонотеизма. Подобную идею впервые высказывал литератор и ученый Э. Лэнг, но в наиболее полном виде концепция была разработана католическим пастором В. Шмидтом. Согласно Шмидту, древнейшей была вера в единого Бога — Творца; она предшествовала всем формам верований, и лишь впоследствии к ней примешались загрязняющие ее элементы. Однако истинная вера неустанно пробивала себе дорогу и нашла выражение в монотеистических религиях.

О. Пфлейдерер называл первоначальную форму религии патриархальным генотеизмом, отличая его от более позднего этичесого монотеизма. «Последний развился лишь целыми столетиями позже и является верой в одно всем управляющее духовное божество. Напротив, патриархальный генотеизм — это наивная вера каждого племени в своего особого племенного Бога» (Пфлейдерер О. О религии и религиях. Спб.. 1894. С). Характерной чертой племенных религий, по его мнению, была разобщенность и раздробленность представлений. Впоследствии по мере появления наций и государств произошло объединение божеств в пантеон, появилась единая мифология.

Антиэволюционистская, антиисторическая и феноменологическая позиция была со всей определенностью отражена Р. Отто в его книге «Святое». Во многом она опиралась на работу теолога н историка религии Н. Зёдерблома «Становление веры в Бога».

Опираясь на огромный этнографический, а также исторический материалы, он выдвинул предположение, что происхождение религии связано с верой в душу (анимизм), верой в силу (преанимизм) и верой в Творца (прамонотеизм). Верованиям в безличную сверхчеловеческую силу, в которой проблески идеи сверхъестественного соединены с экстатичностью религиозного чувства, религиовед отводил место изначального и стержневого феномена. Вокруг теории маны организуются в архаическом религиозном сознании идея души и идея творца.

В религии древних германцев представления об имперсональной и иррациональной силе (которую Зёдерблом определял термином Р. Маретта — «мана-табу») на первоначальной ступени играли огромную роль. «Heilagr (священный) было древнегерманским словом для обозначения мана-табу, — писал Зёедерблом. — Священным, heilagr, был тот, кто имел heil, т. е. силу, усердие, богатство, проявляющееся в уме и преуспевании, здоровье и физической силе, во властном положении мужчины и в плодовитости женщины. Это слово выводит нас из тусклой рутины повседневного к экстраординарному началу, наполненному силой, к сверхчеловеческим — можно даже сказать к сверхъестественным -истокам могущества, которые порождают самоутверждение и неприкосновенность жизни, ее энергию и ценность» (SоderblomN. Das Werden cles Gottesglaгbens; Untersurhungen uber die Antange der Religion. Leipzig-, 1916. S. 66-67). Северные германцы проявление этой силы особенно ценили в воинском ремесле и в искусстве рыболовства. Викинги острова Волин были столь преданы войне, что «священная власть войны иногда освобождала их от важнейших правил обычной морали древних скандинавов, даже кровные узы и дружба не должны были что-либо значить…» для этих воинов, чтящих силу превыше всего (Ibid. S. 68).

Зёдерблом, используя Ригведу, Атхарваведу, Упанишады, связывал древнеиндийские представления о Брахмане с понятием мана, обращаясь к иранским религиям, находил следы подобных верований в текстах Авесты. Итогом широких сравнительно-религиоведческих исследований стал вывод о существовании типических психических реакций человека на сверхчеловеческие свойства и силы, которые он обнаруживал в окружающем мире и самом себе.

Р. Отто отделил от концепций динамизма и преанимизма методологию эволюционизма и распространил представление о пробуждающемся под воздействием нуминозного могущества религиозном первопереживании на всю историю религии и каждый конкретный случай индивидуальной религиозности. Источник религии в философии Отто есть явление человеку нуминозного объекта — mysterium tremendum, «тайны, повергающей в трепет». Нуминозный объект вызывает в душе двойственное чувство ужаса и восхищения. Эти переживания и порожденные ими образы развивались от грубой веры в демонов и панического «демонического ужаса» до самых возвышенных религиозных форм, воплотившихся в христианстве. Изменения религиозных представлений, способов поклонения при всей их значимости составляют, согласно Отто, внешнюю, «историческую» сторону религии, тогда как главная внутренняя сторона — нуминозное переживание — остается всегда неизменной (s.: Otto R. Das Heilige: Uber das Irralionale in der Idee des Gottlichen und sein Verrhaltuis zum Rationalen. Munchen, 1963).

Г. ван дер Леув в своей концепции истории религии конкретизировал представление о силе как ключевом понятии религиозного сознания. Солидаризуясь с идеями Зёдерблома и Отто, ван дер Леув полагал, что стимулом к пробуждению религиозного чувства является обнаружение воздействующей на человека могущественной силы (Macht). Открыв существование такой силы, человек приходил в изумление перед ее мощью, затем испытывал страх, а после этого вырабатывал сложный комплекс взаимоотношений с пей, включающий способы защиты от опасного воздействия силы (табу, умилостивительные обряды и т.д.) и овладения ее мощью (магические ритуалы и т.п.), которые и кладут начало религии (s.: Van der Leeuw G. Einfuhrung in die Phanomenoloqie der Reliaion. Darmstadt, 1961. S.141). Первобытный человек представлял подобную силу как мана, с усложнением религиозного сознания архаическое представление модифицируется в спекулятивном мышлении в образы, схожие с индийским Брахманом, китайским Дао, греческой Мойрой (s.: Ibid. S. 21-29). По мнению ван дер Леува, во все эпохи в религиозной жизни при всем ее многообразии действуют неизменные типичные модели отношений к сверхчеловеческой силе, задающие единство религиозной истории. К таким универсальным моделям он причислял, к примеру, обряды очищения, жертвоприношения, таинства.

Зёдерблом, ван дер Леув настаивали на том, что начало религии задает акт обнаружения святого. Причем оба, по сути, сводили его к кратофании (греч. κρατος; — сила, могущество, власть и φαινω- являть) — явлению обнаружения таинственной сверхчеловеческой силы (Термин «иерофания» (греч. ιερός; — священный, святой… явленноcть священного в чувственно доступной форме), предложенный позднее М. Элиаде, более удачен.). Отчасти такую позицию разделял и Р. Отто. Эти философско-религиоведческие подходы к происхождению религии достаточно близки этнологической мана-концепции. Дальше от нее отстоят воззрения религиоведа и протестантского теолога И. Ваха.

Он называл область своих исследований «наука о религии», отделял от теологии, но не противопоставлял ей. Его религиоведение находилось в тесной связи с идеями Отто. Базисным явлением религиозной жизни выступал религиозный опыт, описанный в терминах Отто как опыт встречи с нуменом. Однако фундаментальная данность, обнаруживающая себя в религиозном опыте, представала у Ваха не только как mysterium tremendum, но и как Предельная Реальность. Поэтому религиозный опыт осмысливался в качестве ответа на переживание Предельной Реальности, которая понималась Вахом как трансцендентное могущество, определяющее человеческое существование. Развивая эту мысль, он полагал, что нормы социальной и индивидуальной жизни выступают проекциями космического порядка такого могущества. Структуру религии формируют три главные области выражения опыта Предельной Реальности; теоретическая (теология, космология, антропология), практическая (культ) и социологическая (корпорации и общины). Сколь бы ни различались эти области, подчеркивал Вах, в их основе лежит sensus numinis (нуминозное чувство), которое воплощается в религиозные формы благодаря усилиям пророков и учителей.

С точки зрения на опыт Предельной Реальности Вахом была рассмотрена история мировых религий, преимущественно их зрелых форм — буддизма, индуизма, позднеантичных религий, христианства. Вах одним из первых в религиоведении поставил вопрос о псевдорелигиях. Таковыми он считал марксизм, биологизм (к «пророкам» последней относил Ф. Ницше, Д. Лоуренса), популизм (расизм) и этатизм. В псевдорелигиях опыт Предельной Реальности, по мнению Ваха, подменяется сакрализацией конечных реальностей — экономики, пола, политической системы этноса, государства. Сравнивая типы религиозного опыта, Вах пытался понять особенности интенций разных религий. Вслед за Ф. фон Хюгелем он полагал, что Предельная Реальность одна, и она есть Божество, но ментальный акт, направленный на нее (intentio), для каждой религии свой. Задачи сравнительной истории религии — способствовать постижению природы Божества, обеспечивать сведениями учение Откровения и исследовать религиозный акт (Q. v.: Wach J. The Comparative Study of Religions, New York, 1958. P).

Чикагская школа истории религии

Эмигрировав в США, И. Вах основал там Чикагскую школу истории религии, представителями которой являлись М. Элиаде, Лж. Китагава, Ч. Лонг, Ф. Эшби. Дж. Китагава, ученик Ваха, занимавшийся вопросами методологии, видел суть научного подхода, характерного для школы, в том, что она изучает «исторические формы религий как человеческий ответ на сакральное измерение жизни и мира, признавая при этом, что каждая религия всецело индивидуальна» (KitagawaJ, History of Religions: Understanding Human Experiense. Chicago, 1987. P. 129).

Ч. Лонг считал, что историческое знание, получаемое археологией, культурной антропологией и вскрывшее пласты истории, которые расположены много ниже существующих культур, может быть соединено с феноменологическими представлениями об устойчивых структурах религиозного опыта. В итоге, писал он: «Археология истории и культуры будет уравновешена археологией субъекта. Поскольку последняя подразумевает усилие к пониманию себя через постижение другого, то история религии перерастает в герменевтику» (LongCk.H. Archaism and Hermeneutics // The History of Religions: Essays on the Problem of Understanding. Chicago and London, 1967. P. 29).

К Чикагской школе близок религиовед Р. Петтацони. В работе «Верховное Существо: феноменологическая структура и историческое развитие», он отчетливо выразил свою теоретическую позицию (Q. v.: Pettazzoni R. The Suprem Being: P1enomenological Structure and Historical Development // The History of Religions: Essays in Methodology. Chicago, 1959. P. 59-66). Становление религии и, в частности, верований в Верховное Существо берет начало в экзистенциальных потребностях человека, а не в якобы присущей ему интеллектуальной жажде осознать происхождение вещей и причинных отношений. «Экзистенциальная озабоченность является общим корнем структуры Высшего Существа, но эта структура исторически облекалась в различные формы: Владыки животных, Матери Земли, Небесного Отца. Все структуры крепко связаны с разными культурными реальностями, которые обусловливали их и посредством которых то или иное Верховное Существо находило свое выражение», — полагал Петтацони (Ibid, P. 66). Не столько логико-каузальное, сколько мифологическое мышление вместе с культурно-исторической реальностью определяли первичный этап формирования религиозного сознания.

Опираясь на эти теоретические положения, Петтацони конкретизировал возникновение религиозных верований. Небо и земля, указывал он, открывали архаическому сознанию первичные теофании (богоявления): «И небо в его беспредельной необъятности, в вечном присутствии, в удивительном свечении наиболее пригодно к тому, чтобы внушить человеческому сознанию идею грандиозности, несравненной величественности, идею верховного и таинственного могущества. Небо вызывает в человеке чувство теофании» (Pettazzoni R. The Suprem Being // Ibid P 59). Однако представления о Верховном Существе не исчерпывались представлениями о Небесном Существе. «Фигура Небесного Отца имеет за собой долгую традицию пастушеской патриархальной цивилизации. За фигурой Матери Земли скрывается глубокая традиция агрикультурной матриархальной цивилизации. Небесный Отец есть Верховное Существо типичных кочевников, выживающих благодаря своим стадам, чья тучность зависит от пролитой с неба на пастбища влаги. Мать Земля есть Верховное Существо типичных земледельцев, кормящихся злаками. В более отдаленные времена, предшествовавшие возделыванию почвы и скотоводству, Верховное Существо было Владыкой животных. От этого Владыки зависел успех охоты. В представление о Верховным Существе всегда привносятся смыслы, жизненно важные для человеческого существования. Следовательно, представления о Верховном Существе развились не столько из интеллектуальных потребностей, сколько из экзистенциальной озабоченности», — писал Петтацони (Ibid. P. 64-65). Священный опыт неба и священный опыт земли — универсалии религиозной истории, однако в разных религиях эти типы религиозного опыта своеобразны в силу зависимости культурного развития народов от географических условий.

Поиск универсальных морфологических моделей

Стремление к синтезу феноменологии и истории представляет собой одну из важнейших особенностей Чикагской школы, признанным главой которой во второй половине 50-х гг. стал М. Элиаде. Его методология формировалась в период утраты эволюционизмом господствующего положения в гуманитарных науках. В отличие от Э. Тайлора и Дж. Фрэзера Элиаде стремился обнаружить в истории не поступательно сменявшие друг друга состояния, прогрессировавшие от простого к сложному, от грубого к утонченному, но универсальные морфологические образцы (модели, паттерны), которые неизменно присутствуют в культуре и составляют ее ядро независимо от хронологии, а также этнической принадлежности носителей религиозных традиций, В ранней работе «Шаманизм и архаические техники экстаза» Элиаде показывал, что многие элементы шаманского религиозного опыта (инициация, «полет» и др.) схематически воспроизводятся в позднейших религиях; одну из последних книг — «Историю верований и религиозных идей» — пронизывала мысль о единстве основополагающих представлений, конституирующих религиозное сознание на всем протяжении истории. Элиаде опирался на представление о единстве и сущностной неизменности человеческой природы от глубокой древности до современности и, безусловно, разделял постулат о человеке .как о homo religiosus.

Архаический человек, в котором пробуждается религиозное начало, переживает религиозные данности своего опыта, полагал Элиаде, в чистом, наиболее адекватном им виде. Позднейшие исторические наслоения затемняют и отчасти деформируют эту чистоту и адекватность. Архаический человек воплощает свои религиозные первопереживания в мифах и ритуалах. Благодаря близости мифов и ритуалов к подлинной сущности религии, они становятся образцами, моделирующими схемами позднейших форм религиозной жизни. Посредством мифа человек знакомится со «сказаниями»; которые утверждают его экзистенциально, а также предоставляют ему «модели для подражания во время совершения обрядов и вообще любых значимых действий (Элиаде М. Аспекты мифа. М.. 1995. С. 18). Ритуалы разыгрывают действие мифа, создавая особую — реальную для религиозного сознания — ситуацию «возвращения» мифологических героев, «общения» с ними, «обретения» при их помощи важнейших навыков и знаний. Тем самым в мифо-ритуальной ситуации ключевые моменты бытия мира и человека пересотворяются, чтобы обрести полноту силы и значимости, утраченную с ходом времени. История «отменяется», и мир «возвращается» к началу.

В своей методологии Элиаде выступал последовательным противником редукционизма. Не отрицая влияния культурной среды и социальных обстоятельств, он утверждал, что мифы, ритуалы только тогда открывают подлинный смысл, когда они поняты как автономное творение человеческого духа, толчком к религиозно-творческой деятельности которого является иерофания. Элиаде верил, что за пределами обыденного бытия существует трансцендентная, истинная реальность, определяющая судьбы земной жизни, и эта онтологически первичная реальность прямо или опосредованно обнаруживает себя в них.

Задача феноменологической истории религии состоит не столько в изучении объективированного прошлого последней, сколько в проникновении сквозь слой рутинного опыта в глубины духовной жизни к первичным, истинным религиозным данностям. В этом и заключается суть той «археологии субъекта», которой призывали заниматься представители Чикагской школы. Они, в том числе и Элиаде, распространяли «археологию субъекта» — не только на «исторических субъектов», запечатлевших образцы своей духовной жизни в мифах и учениях прошлого, но и на личность самого историка, могущего вскрыть глубинные пласты религии в акте интроспекции.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.religiovedenie.ru/

Научные фантомы славянского Олимпа

Николай И. Зубов, Одесса

После работы Е.Н. Аничкова «Язычество и древняя Русь», изданной в Санкт-Петербурге в 1914 г., мало кто из исследователей возвращался к текстологическому разбору древнерусских памятников, свидетельствующих о пережитках язычества в народе и о божествах дохристианского периода. В результате этого сведения о славянских божествах сейчас используются рекурсивно, т. е. готовыми, устоявшимися, освященными авторитетами и традицией блоками, переходящими из статьи в статью, из монографии в монографию, из энциклопедии в энциклопедию.

Между тем возврат к анализу древнерусских первоисточников, их скрупулезное прочтение позволяют иногда совершенно по-новому взглянуть на уже, казалось бы, решенные вопросы. Некоторым из них в рамках общей проблемы достоверности существования того или иного языческого божества у славян и посвящена настоящая статья.

Проблема Рода и рожаниц. Научные трактовки Рода как языческого персонажа сводятся к двум основным точкам зрения: по одной из них. Род[1] — это «мелкое» божество вроде домового, семейный (родовой) божок; по второй — это один из верховных богов языческих русичей, податель всякого жизненного начала. Что касается рожаниц, то они традиционно рассматриваются как персонификация судьбы новорожденного (тип древнегреческих мойр или южнославянских сужениц).

Надо сказать, что как наиболее древние письменные памятники (XII в.), так и более поздние, на первый взгляд, дают все основания для таких взглядов. Действительно, судя по всему, Род календарно был приурочен ко второму дню рождественских праздников — так называемому собору, или «пологу» Богородицы[2] . К 9 сентября, следующему дню после празднования рождества Богородицы, была приурочена так называемая вторая рожаничная трапеза, с празднованием которой активно боролась церковь. Датированным началом этой борьбы является знаменитое «Вопрошание Кириково», в котором содержится вопрос к епископу Нифонту (1130—1156 гг.) «Аже се Роду и рожанице крають хлебы и сиры и мед?», на что следует ответ «Негде, рече, молвить: горе пьющим рожаници»[3] . К XV—нач. XVI в. относится интересный рукописный комментарий к Евангелию (условно названный «О вдуновении духа в человека»), в котором Род противопоставлен христианскому Богу: «То ти не род седя на воздусе мечет на землю груды и в том ражаются дети <…> Всем бо есть творец бог, а не род»[4] .

Подобное цитирование древнерусских памятников легко можно увеличить. Но есть среди них один документ, который, несомненно, лег в основу всей «антирожаничной» серии; ему соответствует византийский протооригинал, принадлежащий св. Григорию Назианзину (Богослову). Это так называемое «Слово св. Григория, составленное в толковании о том, как раньше язычники поклонялись идолам». Прочтение этого памятника позволяет утверждать, что слова род и рожанчца обозначают не имена или названия каких-то особых персонажей, а являются нарицательными названиями: рожаница ‘роженица, родившая’, род ‘тот, кто родился; (ново)рожденный’.

В этой связи следует обратить внимание на то, что св. Григорий Богослов был тем церковным деятелем, который активно проповедовал необходимость введения праздника Рождества Христова и именно при котором церковный собор 381 года этот праздник установил, приурочив его к 25 декабря — времени наиболее распространенных античных культов возрождающейся природы.

Протооригинал «Слова св. Григория…» как раз и посвящен развенчиванию античных культов богини-матери и бога-сына. Древнерусские книжники в переводе «Слова св. Григория…» празднование этих культов называют термином родопочитание. Сам перевод начинается с привязки к античным образцам и далее разоблачает тех, «иже бесятся жроуще матери бесовьстеи афродите богыни. Kopoyне. короуна же боудеть и антихрисця мати. и артемиде. проклятеи. диомисее. стегноражанию и недоношеныи породъ. и бог мужеженъ <…> тем же богомъ требоу кладоуть и творять. и словеньскыи языкъ. виламъ. мокошьи. дивЕ. пероуноу. хърсоу. родоу. и рожаници…»[5] .

Затем этот мотив развенчивания рожаницы и рода развивается и еще более усиливается: речь идет о тех, которые почитают «…проклятого же осирида. рожение. мати бо его ражающи оказися. а того створиша богомъ… и от техъ извыкоша древле халдеи, и начаша требы творити своима богома родоу и рожаници. по того рожению. проклятого. и сквьрнаго бога ихъ. осирида того же оирида скажеть книга лъживая и сквьрньная. срачинскаго жьрца. моамеда. и бохмита проклятаго. яко нелепымъ проходомъ проиде, рожаяся. того ради и богомъ его нарекоша… оттоуда же начаша елини. ставити трапезоу. родоу и рожаницамъ. таже егюптяне. таже римляне. даже и до словенъ доиде. се же словене начали трапезоу ставити родоу и рожаницамъ…»[6] .

Важно обратить внимание и на тот факт, что в перечне божеств памятник нарушает обычную традицию, когда сначала перечисляются мужские божества, а затем женские (ср. порядок Перун, Хорс, Дажьбог, Стрибог, Симаргл, Мокошь в так называемом пантеоне князя Владимира)[7] : в данном случае женское начало оказывается выше мужского.

Таким образом, «антирожаничная» установка памятника совершенно очевидна: христианская Богородица и ее сын-Бог должны вытеснить прочих языческих «рожениц» и «родов» с их противоестественными и гадкими обстоятельствами появления на свет (в христианстве это обстоятельство облагорожено мотивом непорочного зачатия; сам мотив известен уже в «Илиаде» Гомера).

Важен еще один штрих: в другом месте памятника прямо сказано, что эллины поклоняются «Артемиде и Артемиду рекше роду и рожаници» (древнерусское слово рекше в данном случае имеет значение ‘иначе говоря, другими словами, то есть’). В этом свете названия род и рожаница (которые последовательно относятся то к египетской «рожаничной» паре, то к халдейской, то к эллинской, римской и славянской) и предстают в том изначальном нарицательном смысле, который, очевидно, и вкладывали в них первые древнерусские составители документа: род — это ‘тот, кто родился’; рожаница — это ‘та, которая рождает’.

В более позднее время нарицательное название род на фоне других собственных имен языческих богов еще церковниками было переосмыслено как имя собственное. С названием рожаница этого не могло произойти, поскольку оно в памятниках изменяется по числам, чего не бывает в грамматике имени собственного. А еще позже это представление о Роде вошло и в научное обращение. Фактически же языческие славяне особого бога по имени Род (или даже низшего демона под таким названием), скорее всего, не знали и почитать его не могли.

Богиня Дива или Мокошь-дева? Название Дива, которое уже встречалось в предыдущем разделе, традиционно трактуется как обозначение женской ипостаси к мужской фигуре дива из цикла древнерусских воинских повестей. Это ведет к тому, что анализ сосредотачивается на названии див, а женская форма названия оказывается на периферии научного внимания, являясь как бы вторичной.

Однако содержание воинских повестей и содержание церковно-поучительных документов довольно далеки друг от друга, а названия див и дива однозначно разделены границей между обоими циклами документов и нигде не обнаруживают более или менее определенной семантической общности. С другой стороны, если обратиться к «Слову св. Григория…», где название дива фиксируется в форме дательного падежа (а это вообще единственная фиксация названия в известных древнерусских памятниках), то можно предположить, что под этой формой надо понимать эпитет дева, очень уместный в памятнике, направленном против культов эллинистических богинь-дев, среди которых называются Артемида и Афродита. В другом месте документа об эллинах прямо сказано, что «лаконьская трьбищная кровь, просашаемая ранами то их епитемья. и тою мажють екатию. богиню, сию же дЕвоу творять. и мокошь чтоуть»[8] .

Итак, определение дева в данном случае непосредственно предваряет имя Мокошь. А несколькими периодами перед этим местом как раз и говорится, что славяне, подобно эллинам, поклоняются тем же богам: «вилам, и мокошьи. дивЕ. пероуноу. хърсоу. родоу. и рожаници».

Что касается самой формы этого определения с корневым звуком [и] вместо закономерного для русского языка [е] на месте буквы ять (т.е. наблюдается форма дивЕ, а не дЕвЕ), то здесь надо учесть новгородское происхождение того списка «Слова св. Григория…», в котором форма зафиксирована. Дело в том, что, как известно, новгородские диалекты знают переход звука, обозначаемого буквой ять, в звук [и]. Раньше всего этот переход начался (он же и более распространен сейчас) в положении между мягкими согласными, что, собственно говоря, и соответствует анализируемой форме. Нельзя исключать и прямого киевского влияния на произношения слова дева как дива в русской церковной традиции.

Таким образом, видимо, первоначально в этом перечислении слово дива имело значение эпитета-определения по эллинскому образцу (т.е. совершенно независимо от того, была ли Мокошь девой в исходных языческих представлениях) к имени славянской богини. Следовательно, как можно довольно убедительно предполагать, славяне в действительности не знали богини с таким именем в кругу своих божеств. Это неплохо согласуется и с тем, что другие известные памятники, даже перечисляя тех же Перуна, Хорса, Мокошь и других, нигде больше не называют женского мифологического персонажа с таким названием (или именем).

Был ли Дажьбог сыном Сварога? В современной славистике принято считать, что, как сказано в Ипатьевской летописи, бог по имени Сварог имел сына по имени Дажьбог. Эта генеалогия усиливается существованием в церковно-поучительных памятниках древнерусского ритуального названия огня сварожич, форма которого трактуется как отчество. Объединяются эти сведения солярной атрибутикой: летописный Сварог отождествляется с эллинским Гефестом, то есть небесным огнем, а Дажбог — с Гелиосом, то есть солнцем. Кроме того, у западных славян известно одно из главных божеств по имени Сварожич, вторым именем которого принято считать имя Радогост, в свете чего первое имя также расценивается как отчество.

Критическая оценка этой генеалогии появилась еще в прошлом веке. Так, Д. Шеппинг писал в свое время, что шаткость новой, освященной именами Соловьева и Срезневского системы генеалогии славянских божеств очевидна, поскольку семейные связи возможны только при условии свободной индивидуальной жизни богов, до которого славянская мифология не успела развиться[9] .

Энергично оспаривал идентификацию Дажьбога как Сварожича А. Брюкнер, настаивая на том, что название Сварожич — это уменьшительная форма самого имени Сварог, но ни в коем случае не патроним[10] .

Эта критика базируется в целом на общих рассуждениях и потому выглядит недостаточной. Если же обратиться к более детальному анализу древнерусских сведений, то, пожалуй, эту аргументацию можно значительно усилить.

Проблема связана с тем, что Сварог-отец и Даждьбог как его сын называются единственный раз только в древнерусском летописании. Причем это место — не оригинальное, а перевод известной византийской хроники Иоанна Малалы, включенный в летопись. Таким образом, названные летописью славянские божества суть вставка славянских книжников, сделанная для того, чтобы и славянство представить в мировом историческом контексте: ведь хорошо известно, что идеей общности своей истории и мировой буквально пронизано все древнерусское летописание (ср. приведенное выше «тем же богам требу кладут и славянский язык»).

О ходе истории повествует и хроника Малалы; в соответствующем месте хроники говорится, в частности, о небесных царях-покровителях египтян — Гефесте и его сыне Гелиосе: meta de teleyten Hefeistu ebasileysen Aigyption ho hyios ayto Helios hemeres[11] ю В летописной вставке это место имеет такой вид: «по умъртвии же Феостове его ж и Сварога наричить и царствова Егюптяномъ сынъ его дневное Сонце его ж наричють Дажьбог[12] .

Надо сказать, что еще в прошлом веке солярная атрибутика обоих персонажей и поиск ее отражения в этимологии их имен отвлекли внимание исследователей от главного для древнерусских книжников признака Сварога и Дажбога: в первую очередь здесь выступает функция покровительства, царствования. Именно это важно в хронике Малалы для эллинских богов, и, очевидно, именно этим признаком должен был бы руководствоваться и тот древний книжник, который искал древнерусские соответствия античным персонажам.

Нам известен только один бог, который в древнерусском предании о языческой мифологии мог претендовать на эту роль — это Дажьбог, которого «Слово о полку Игореве» (источник в данном случае независимый) называет покровителем русичей (точнее говоря, русичи в нем названы внуками Дажьбога). Исходя из этих представлений, тот книжник, которому нужны были соответствия для вставок в хронику Малалы, получил бы первую фигуру из двух необходимых.

Повод для имени второго персонажа могло бы дать название ритуального огня сварожич, которое относительно часто встречается в древнерусских церковных поучениях против язычества. Заметим, что это название никогда не оказывается в ряду высших древнерусских славянских божеств, а занимает место после персонажей низшей демонологии и живых объектов среди перечислений природных объектов поклонения (реки, источники, камни, деревья, огонь-сварожич): ср., например: «И верують в Перуна, и в Хорса, и в Мокошь, и в Сима, и ве Ръгла i въ вилы <…> и мнять богынями, и покладывахуть имъ теребы, и куры имъ режють, и огневе молятся, зовуще его сварожичемъ»[13] .

Следовательно, составители известных сейчас поучений первоначально не мыслили эту стихию огня в антропоморфном виде. Однако есть случаи, когда видно, что название сварожич из-за его формы все же может восприниматься книжниками как имя собственное: «…но и ныне по оукраинамъ молятся ему проклятому богоу Пероуну, Хорсу, Мокоши, виламъ < …> вероують оупыремъ <…> и берегенямъ <…> а дроузии вероують в Сварожитьца и Артемида и Артемидию <…> а инии къ кладеземъ приносяще молятся и в водоу мечють велеахоу (т.е. Велеару. — Авт.) жертву пряносяще, а друзии под овином и поветехъ скотеехъ молятся…»[14]

Как видно из приведенных цитат, само название остается практически в том же семантическом ряду, но к нему для вящей убедительности добавляются античные собственные имена, поднимающие тем самым статус названия до того же уровня имени собственного. При этом, подчеркнем еще раз, важно, что сама форма названия сварожич со всей очевидностью совпадает с формой восточнославянских патронимов.

Таким образом, возвращаясь к проблеме вставок в перевод хроники Малалы, можно предполагать, что в названии сварожич книжник нашел бы важное для него указание на отцовские отношения. Дальнейшие выводы следуют почти автоматически: реконструируется имя отца — Сварог, а место сына достается Дажьбогу как известному уже покровителю.

С точки зрения предложенного подхода, становится понятным тот факт, что Сварог упоминается в памятниках единственный раз: в реальном язычестве такого высшего бога, очевидно, не было[15] .

Остается, однако, еще проблема бога Сварожича (он же якобы Радогост) у прибалтийских славян. Включение Радогоста в славянский пантеон и двуименность этого персонажа принимается сейчас безоговорочно. Но еще не так давно высказывались серьезные сомнения относительно истинности существования Радогоста в славянском язычестве. Эти взгляды не были никем оспорены, не анализировались по их сути, а просто со временем подзабылись под влиянием более авторитетных мнений.

Дело в том, что в источниках Сварожич и Радогост никогда не отождествляются. Первое известие здесь относится к началу XI века и принадлежит немецкому хронисту Титмару, который сообщает, что в земле славянского племени редарей есть город Радогощ, в котором поклоняются главному богу Сварожичу. В конце того же века другой немецкий хронист, Адам Бременский, повествуя об этих же местах, называет в городе редарей Ретре главного бога Радогоста (но ни о каком Сварожиче упоминания у него нет). Анализируя эти факты, А. Брюкнер считает, что Адам Бременский взял сведения из Титмара, но при этом грубо ошибся: «сдвинул названия земли редарей, города Радогощ, божества Сварожича и получил племя редарей, город Ретру (то же самое название в другом написании!); имя божества, которому поклонялись в городе Радогощ, выпало. А вслед за Адамом Бременским эту ошибку повторили Гельмольд и другие. Так на славянский Олимп было возведено мнимое божество Радогост…»[16] .

На это несоответствие сведений двух хронистов обратил внимание еще И.-А. Вагнер — один из первых издателей хроники Титмара. Правда, он посчитал, что ошибся сам Титмар, якобы перепутав имя идола Радогост и сделав из него название города[17] .

Важно напомнить и то обстоятельство, что западнославянское божество по имени Сварожич называется и другими независимыми источниками, например, в письме св. Бруно к императору Генриху II[18] . Подтверждают, конечно же, наличие такого названия в языческой номенклатуре и древнерусские данные.

А вот ономастические данные говорят как раз не в пользу существования божества по имени Радогост. Среди славянских антропонимов по «Славянскому именослову» М. Морошкина обнаруживается до 150 гнезд антропонимов с корнем -рад. В процентном отношении это едва ли не наибольший объем имен, объединенных по признаку общности корня.

С другой стороны, там же можно увидеть значительное множество антропонимов с корневым элементом гост- в начальной и конечной позициях композитных имен. При такой частотности продуктивных антропонимическнх корней закономерно обнаруживаются и антропонимы типа Радогост и Гостирад[19] . В то же время легко обратить внимание, что славяне не знали изначально славянских так называемых теофорных имен, т. е. личных имен, которые включали бы в себя теонимы, имена богов (в отличие, скажем, от древнегреческой и многих других традиций). Признавая существование бога по имени Радогост, следовало бы признать его уникальность по этому признаку (да еще с полным совпадением по форме с антропонимом!).

К тому же от славянских имен на -гост закономерно возникают притяжательные по первоначальному значению топонимы типа Радогощь, Будогощь, Волигощь (т.е. город Радогоста, Будогоста и т.д.). Такого рода топонимы как раз и отмечают средневековые источники на западнославянских территориях. Есть они и на Украине: Радогоща на Житомирщине и Радогоща на Черниговщине, Мала Радогоща и Велика Радогоща в Хмельницкой области. С этой точки зрения, признавая Радогоста в качестве божества, надо было бы указать на еще одну его уникальную характеристику: это единственное славянское божество, которому «принадлежал» большой славянский город, метрополия. Но как раз следов подобной теократии в язычестве славян не наблюдается: славянские города принадлежали князьям, людям, но божествам — никогда.

Учитывая же весь комплекс соображений, связанных с данным вопросом, следует, скорее всего, согласиться, что в реальном язычестве славяне бога по имени Радогост не знали. Здесь, по всей видимости, действительно надо искать ошибку средневековых западных хронистов.

Таким образом, и наблюдения над фактами, относящимися к западнославянскому кругу мифологических сведений, не могут дать достаточно убедительных доказательств в пользу языческих представлений о родственных связях на славянском Олимпе. А это не позволяет утвердительно ответить на поставленный вопрос. Скорее всего, этот ответ в конечном счете будет отрицательным.

Подводя общие итоги приведенных наблюдений и рассуждений, должно, на наш взгляд, еще раз обратить внимание на то известное в целом обстоятельство, что сведения о язычестве древних славян пришли к нам в обработке и интерпретации христианских авторов. В этих условиях вопросы реального язычества не имели особой значимости и ценности, поскольку руководствовались авторы совершенно другими критериями и ориентировались на уже освященные столетиями христианства византийские образцы. В этом плане снятие византийско-древнерусского напластования в понимании славянского язычества по-прежнему остается важнейшей задачей для тех славистов, которые стремятся к более полному и более объективному объяснению дохристианских религиозных представлений наших предков. Если же при этом языческий Олимп славян окажется беднее, чем представлялось до сих пор, то все же останется удовлетворение от знания объективного положения на нем.

Список литературы

[1] Сведения об упоминаемых в статье языческих персонажах см.: Мифы народов мира. Т. 1-2. М.: Советская энциклопедия, 1987—1988.

[2] См. Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М Наука, 1981. С. 444-445.

[3] Там же С. 446.

[4] Гальковский Н. Борьба христианства с остатками язычества в древней Руси. II. Древние слова и поучения, направленные против язычества в народе // Записки Московского Императорского археологического института. Т. XVIII. М., 1913. С. 97—98 (Далее — Гальковский Н.).

[5] Там же. С. 22-23. Ср. наш перевод: «кто беснуется, принося жертвы матери беса богине Афродите, Коруне (Коруна же является матерью антихриста) и Артемиде, рождению проклятой Диомисии из ягодицы [первоначально речь, несомненно, шла о Дионисе, рожденном, как известно, из Зевсова бедра. — Авт.]. И недоношенный плод [почитают. — Авт.] и Гермафродита <…> Тем же богам требу кладут и творят и славяне: вилам, Мокоши-деве, Перуну, Хорсу — роду и рожанице…».

[6] Гальковский Н., с. 24. Ср. наш перевод: «…проклятого же Осирида [т. е. Осириса. — Авт.] рождение. Мать же, рождая его, впала в безумие, и потому его стали почитать как бога… А от тех обычай издревле переняли халдеи и начали требы творить двум своим богам роду и рожанице после рождения проклятого и скверного бога их Осирида. О том же Осириде повествует книга лживая и скверная сарацинского жреца их Мохамеда и Бохмита проклятого, что он родился через нелепый [=неподобающий, непотребный. — Авт.] проход, чего ради его и назвали богом… Оттуда же начали эллины ставить трапезу роду и рожаницам, также египтяне, также римляне, также и к славянам дошло: так славяне стали ставить трапезу роду и рожаницам».

[7] Об иерархической важности и каноничности порядка перечислений мифологических элементов в древнерусских памятниках см.: Якобсон P. O. Роль лингвистических показаний в сравнительной мифологии // VII Международный конгресс антропологических и этнографических наук. Август 1964 г. Москва. Т. 5. М.: Наука, 1970. С. 610.

[8] Гальковский Н., с. 23: «лаконская жертвенная кровь, исцеживаемая ранами, то их эпитимия, и ею умащивают богиню Гекату. Богиню же эту представляют девой. И Мокошь почитают».

[9] Шеппинг Д. О. Наши письменные памятники о языческих богах русской мифологии. Воронеж, 1889. С. 11—12.

[10] Brückner A. Osteuropäische Götternamen // Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung begründet von A- Kuhn. Göttingen, 1922. T. 52,. S. 195; Brückner A. Mitologia polska. Warszawa, 1924. S. 24-29.

[11] Летописец Перяславля-Суздальского. М., 1851. С. XXII: «После смерти Гефеста над египтянами стал царствовать сын его Солнце дневное, его же называют Дажьбог».

[12] Полное собрание русских летописей. Т. 2. Ипатьевская летопись. М: Изд-во Акад. наук, 1962. Стлб. 278—279: «после смерти же Феоста, его называют и Сварогом, царствовал над египтянами сын его Солнце дневное, его же называют Дажьбог».

[13] Тихонравов Н. С. Летописи русской литературы и древности. Т. 4. М., 1862. С. 89: «и веруют в Перуна, и в Хорса, и в Мокошь, и в Сима, и в Ргла [испорч. из Симаргл. — Авт.], и в вилы <…> и считают их богинями, и приносят им жертвы, и кур им режут, и огню молятся, называя его сварожичем».

[14] Гальковский Н; с. 33—34: «но и ныне по окраинам молятся ему, проклятому богу Перуну, Хорсу, Мокоши, вилам <…> веруют в упырей <…> и берегинь <…> а иные, к колодцам принося [жертвования. — Авт.], молятся и в воду бросают, Велеару жертву принося, а другие под овином и в сараях для скота молятся…».

[15] Критический анализ теонимов Дажьбог и Сварог по другим основаниям см.: Moszyński L. Daz(ь)bogъ> — rzekomy prasłowiański teonim // Slavia orientalis. XXXVIII. 1989, № 3—4. S. 285—291; ср. еще: Зубов M.I. Дажбог, Сварог i вогонь-сварожич // Acta universilatis Szegecliensis de Attila Jozsef nominatae. Dissertaciones slavicae. Sectio lingustica. ХХШ. Szeged. С. 15-21.

[16] Bruuml;ckner A. Mitologia polska. Warszawa, 1924. S. 27.

[17] Dithmari episkopi merseburgensis Chronicon. Norimbergae, 1807. P. 150.

[18] Monumenta Polomae Historica. T. I. Lwow, 1864. P. 226.

[19] Морошкин М.Я. Славянский именослов, или собрание славянских личных имен в алфавитном порядке СПб., 1867. С. 63 и 162.

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://kapija.narod.ru