Автор: admin

С приходом к власти Петра I проблема выхода к магистральным морскимпутям оставалась не решенной. С целью оживления антиосманской коалиции ирасширения ее состава в 1697 году за границу было отправлено «Великое по-сольство». Вдохнуть новую жизнь в антиосманскую коалицию не удалось, однакооно сыграло не малую роль в судьбе России. Оно, фактически, положило началоновому, теперь уже антишведскому Северному союзу. В 1699 году он был заклю-чен Россией, Саксонией и Данией.

Убедившись в невозможности обретения выхода к южным морям и, в то жевремя, в реальности борьбы за балтийское побережье, Петр I сразу же послеполучения известий о заключении перемирия с Турцией 8 августа 1700 годаобъявил войну Швеции и осадил Нарву. ( Союзники России уже воевали со Шве-цией.) Однако шведский король Карл XII вынудил датчан подписать мир и нояб-ре 1700 года появился под Нарвой. Его войско разбило русскую армию. Но не-дооценив Петра I, Карл XII совершил роковую ошибку: он не пошел на Москву,а двинулся на Польшу. Тем временем Петр I кипучую деятельность по подготовке новых войск.Уже летом 1701 года было успешно отбито нападение шведских кораблей на Ар-хангельск. А 29 декабря русские войска под командованием Шереметева впервыеразбили шведов под Эрестфером. С этого времени относительно слабые силы,оставленные Карлом XII в Прибалтике, стали терпеть поражение за поражением. За поражение в Прибалтике Карл XII взял реванш в Польше. Саксонскиеи Российские войска потерпели здесь неудачу и в 1706 году Август II был вы-нужден отказаться от польской короны и от союза с Петром I. В декабре 1707года Карл XII начал наступление на войска Петра I. Он занял Гродно, Могилеви ждал 16-тысячный корпус Левенгаупта, везший крайне необходимые шведамприпасы, но не дождавшись, король двинулся на Украину, где надеялся попра-вить снабжение армии. Между тем, 28 сентября 1708 года в деревне Леснойрусские войска разбили корпус Левенгаупта.

28 июня 1709 года русские войска выиграли генеральное сражение подПолтавой, полностью разгромив шведскую армию. Битва стала поворотным пунк-том войны. Мощь шведской армии была подорвана. В 1709 году воссоздается Се-верный Союз. В 1710 году русские войска овладели Ригой, Выборгом, Ревелем идругими прибалтийскими городами. Триумфальное шествие России было прервано Турцией. Осенью 1710 года,подстрекаемая Швецией и Англией, она объявила войну России. Петр I двинулвойска в Молдавию, но возле реки Прут они были окружены турецко-татарскойармией. 9 июля русские войска сумели отбить атаку, нанеся туркам большиепотери. Позже был подписан Прутский договор, по которому Турции был возвра-щен Азов. Россия обязывалась срыть укрепления Таганрога, не вмешиваться вдела Польши. Однако завоевания России в Прибалтике были сохранены.

Между тем война со Швецией продолжалась. Предложение Петра I о мире,которые он начал выдвигать сражу же после Полтавы, были отвергнуты. В1713-1715 годах русская армия овладела Финляндией. А 1714 году была впервыеодержана крупная победа над шведским флотом у мыса Гангут. В 1717 году рус-ские и союзные войска вытеснили Швецию из Германии. Начавшиеся в 1718 году мирные переговоры со Швецией были прерваны.После гибели Карла XII. В 1719 году Австрия, Саксония и Ганновер создалиантироссийскую коалицию. Только новые победы русского флота у острововЭзель и Гренгам, а так же три десанта в Швецию в 1719-1721 годах заставилипоследнюю 30 августа 1721 года подписать Ништадтский мир.

По нему Россияоставляла за собой завоеванные ею земли за исключением Финляндии. «Окно вЕвропу» было прорублено. Россия превратилась в одну из могущественнейшихна континенте держав. Основой беспрецедентных для России успехов на международной аренепрослужила внутренняя политика Петра I. Он сумел максимально мобилизоватьвсе ресурсы страны для решения насущных внешнеполитических задач. 22 октяб-ря 1721 года во время торжественного празднования Ништадтского мира Сенатпреподнес Петру I титулы Великого, императора всероссийского и отца Отече-ства. С принятием Петром I титула императора Россия стала империей. Возрос-ший международный авторитет государства проявился в том, что его призналиимперией и другие страны: Пруссия, Голландия, Швеция, Дания в 1722-1724 го-дах, Англия и Австрия — в 1742 году, Франция — в 1744 и позднее всех Польша- в 1764 году.

Россия: критика исторического опыта

Нравственные основания российской истории (немного теории)

Играет ли человек с дьяволом истории?

Беспрецедентный путь России требует переоценки отношения к ее истории, переосмысления происходивших на протяжении веков событий, существенного углубления понимания ее движущих сил. В случае успеха это поможет углубить понимание движущих сил человеческой истории вообще. Неспособность предвидеть наступление социальных катастроф, и тем более их избегать, превращает историю в капризного демона, играющего с человеком в странную игру, правила которой людям неизвестны. Однако человеку, доказавшему свою способность создавать великие цивилизации и культуры, решать сложнейшие задачи своего бытия, переделывать самого себя, унизительно складывать оружие перед тайной социальных катастроф, отдавать себя, своих детей в жертву слепой инерции исторического процесса, собственной пассивности. Человек способен разгадывать тайны игры с демоном истории и, следовательно, выигрывать там, где он раньше проигрывал. Постепенно ставки в этой игре повышаются. Если раньше проигрыш означал гибель отдельных племен, народов, государств, то теперь он может стоить жизни всему человечеству.

Усложнение общества, рост масштабов и скорости социальных изменений усиливают опасность того, что стихийные силы истории сломают сложившиеся формы жизни, беспощадно истребляя людей, целые народы. Эти стихийные силы могут приобретать бесконечно разнообразный характер — от природных катастроф, голода, эпидемий до войн между народами, междоусобиц, внутреннего нестроения, необратимой дезинтеграции, когда общество, раскалываясь, идет по пути самоистребления. Во всех случаях, однако, очевидно нечто общее — неспособность людей, общественного субъекта предвидеть, преодолеть, нейтрализовать опасность, установить свой контроль над угрожающими процессами. Следовательно, если продолжить сравнение истории с игрой, то человечество ведет игру не с демоном, а с самим собой. В истории племена и народы гибли в результате действия сил, которым они не могли, не умели, не хотели противостоять. История, как оказалось, несет в себе потенциальную опасность неконтролируемого усложнения общества, роста социальной энтропии. Однако одновременно в истории идет и другой процесс — стремление осмыслить, понять социальные изменения, охватить мыслью усложнившиеся общественные явления, что в конечном итоге должно бы стать предпосылкой контроля человека над стихийными силами, над последствиями своих собственных действий, над самим собой.

Взлет объективного знания, приведший к столь исключительным результатам в технических и естественных науках, позволяет предполагать, что не менее решительные успехи возможны и в области общественной науки. Здесь достигнуть подобных результатов, однако, труднее из-за высокой сложности общества, относительной молодости общественных наук, сравнительно большей, чем в естественных науках, предвзятости исследователя. Прорыв на новые уровни социального знания жизненно важен, так как сегодня существует беспрецедентный угрожающий гибелью разрыв между тем, что люди хотят иметь в результате своей деятельности, и тем, что они действительно получают. Исторический опыт России является особенно ярким примером.

Самокритика истории

История включает в себя самокритику, порождаемую страхом, сожалением, стыдом и надеждами в связи с содеянным нами, нашими отцами и далекими предками, критику, которая позволяет нам самим возвыситься над цепью событий и, следовательно, возвысить историю, преодолеть инерцию мирового процесса, сделать путь человека более достойным, соответствующим более высоким целям и ценностям. Эти цели и ценности не могут быть навязаны истории. Они могут быть лишь сформулированы на основе обобщений самой истории, на основе достижений высшей культуры, т. е. они выступают формой самокритики истории, формой ее саморазвития, самосовершенствования самого человека.

Критика, связанная с выработкой новых ценностей истории, не может быть сведена к критике людей, учреждений, идеологий и т. д. Она должна быть в конечном итоге критикой движущих сил истории, необходимым инструментом ее самосовершенствования, формирования способности людей избегать превращения истории в историю хаоса, дезорганизации и гибели народов и государств. Движущие силы истории следует искать в деятельности миллионов, способных создавать и разрушать, строить государства и опрокидывать их, творить культуру и втаптывать ее в грязь. В повседневной деятельности, в незаметном, подчас тайном шепоте миллионов, в кажущемся естественным и безобидным слове, сказке, анекдоте, в общераспространенной притче скрыта гигантская творческая сила. Эта сила формирует все разнообразие человеческих отношений, но может подчас превратиться в таран, способный в единый миг стать страшным разрушительным оружием.

Повседневная деятельность миллионов может вдруг по каким-то причинам изменить свою направленность и цели. Тогда созидание может превратиться в разрушение, забота о ближнем — в самоистребление, братство — в братоубийство. История — это вулкан, который иногда кажется потухшим, усыпляя бдительность живущих вокруг него людей, но иногда оживает, разрушая все живое, прежде чем люди успеют понять, что произошло.

Конечно, сравнение истории людей с вулканом весьма относительно, прежде всего в том смысле, что «вулкан» человеческой истории находится внутри самих людей. Взрывы и потоки лавы истории порождаются самими народами.

Человеческая история отличается от биологических процессов тем, что она рефлективна. Рост рефлексии означает усиление способности человека делать свою историю, самого себя предметом своей воспроизводственной деятельности, содержанием своей культуры, своего действия, предметом своей озабоченности, своей критики. Любое познание истории включает не только описание предметного содержания исторического события, объяснение его причин и условий, но и понимание того, в какой Степени сами люди осознали содержание собственных действий и соответственно научились их изменять, корректировать. Рост рефлексии, по сути, есть развитие человека как субъекта истории, выход его за рамки ранее сложившейся конкретно-исторической способности преодолевать господство стихийных сил истории. Этот процесс может рассматриваться на уровнях личности, сообщества, общества вцелом. История неизбежно включает в себя развитие духовной и практической рефлексии, т. е. способность видеть конкретно-историческую ограниченность самой рефлексии, возможную губительность этой ограниченности для общества и тем самым стимулировать углубление рефлексии.

Люди сами творят свою историю, но очень часто в силу ограниченности своих представлений, достигнутого уровня рефлексии, исторического опыта возлагают ответственность за нее на кого-то другого, на силы, стоящие вне истории, на каких-то особых людей: праведников, носителей добра или наоборот — на злых оборотней, иностранцев, собственных правителей, масонов, корыстных, злобных или невольных носителей иррационального зла. Социальная катастрофа может наступить тогда, когда критика исторической реальности приобретает одностороннюю форму поисков злобных демонов, игнорируя возможности реального субъекта истории, необходимость его напряженного развития. Принимая за демонов друг друга, люди обрекают себя на самоистребление.

Предотвратить катастрофу может лишь целостная критика, способная преодолевать ограниченность современного ей этапа исторического процесса, помогать человеку обуздывать свою собственную саморазрушительную стихию, изживать в себе шаг за шагом унаследованное от биологических предков стремление разрешать конфликты силой, прокладывать путь вперед посредством ненависти.

Критика истории не находит ее демонов, но обнаруживает самого человека, его способность создавать, изменять сообщества, государства, создавать новые цели и ценности, постоянно их воспроизводить. Нет никакого субъекта истории кроме общественного субъекта, т. е. человека — носителя определенной культуры и социальных отношений. Критика исторического опыта является в итоге критикой воспроизводственной деятельности самого человека, направленной на воспроизводство культуры, социальных отношений, целостных сообществ, критикой культуры социальных отношений, критикой собственных значимых решений, способностью отвечать на критику личности и народа, переходя от узких локальных ценностей к ценностям человечества. Субъектом критики исторического опыта является не наблюдатель извне, но сам субъект воспроизводства. Критика — это его рефлективная способность критиковать себя, конкретно-исторический уровень своих способностей, способностей развивать в себе идеальную и практическую критику своей ограниченности, выводить ее на новый уровень. Предметом исследования этой книги является именно этот аспект человеческой деятельности,- т. е. критика самой массовой критики исторического опыта. Она особенно необходима тогда, когда стихийное спонтанное самоизменение общества угрожает превратиться в катастрофу. Предотвратить катастрофические последствия исторической стихии можно лишь тогда, когда массовая и квалифицированная критика исторического опыта, рост рефлексии обгоняет этот разрушительный процесс, что обеспечивает способность личности и всего общества предотвращать нарастание дезорганизации. Этот рефлективный процесс должен опираться на исследования, раскрывающие механизм возникновения и нарастания глобальных катастроф человеческой истории.

Исследование этого специфического предмета не может быть замкнуто в сфере социологии, экономики, философии, культурологии и т. п. Оно имеет шансы на успех при условии синтетического подхода. Последний может быть применен к максимально конкретному анализу исторического пути России. Однако для успешного решения этой задачи необходимо подойти к ней нетривиально, нащупать в истории некоторый существенный, но ранее недостаточно осмысленный пласт реальности, анализ которого становится возможным в связи с новыми успехами науки. Судьба России может быть понята лишь на основе серьезного углубления принципов и существа знаний о человеческой деятельности, повседневно формирующей историю.

Воспроизводство — двигатель истории

Анализ истории, ее тенденций и закономерностей требует понимания механизмов человеческих действий, прежде всего массовых, т. е. тех, которые по своим масштабам, направленности, интенсивности определяют массовые переходы от восторга миллионов, идущих за своим вождем, как за богом, к действиям, которые сокрушают вчера еще могущественные империи, опрокидывая государственность, погружая жизнь множества людей в пучину раздоров и хаоса. Следовательно, демон истории — это сам человек, особенно тогда, когда уровень его рефлексии, способность к критике исторического опыта не достигают сложности его собственной жизни, без чего невозможно ее воспроизводство.

В науке неоднократно выдвигались различные точки зрения на те факторы, которые определяют как действия отдельного человека, так и массовые движения. В качестве оснований назывались стремление к обогащению, иррациональные подсознательные импульсы, воздействие на поведение радиоактивных излучений, слепое повиновение лидерам, следование божественным предначертаниям и т.д. Не вдаваясь в обсуждение каждого из этих факторов, следует отметить, что любое основание деятельности, претендующее на истинность, должно быть выявлено как определенное содержание (суб) культуры соответствующей группы людей. Любая потребность человека для того, чтобы превратиться в реальную деятельность, должна стать некоторой программой воспроизводственной деятельности, записанной в (суб) культуре. Соответственно она может быть прочитана исследователем как значимый культурный текст. Если в культуре не обнаруживаются подобные программы, то никакие ссылки на пассионарность, на экономические потребности и т.д. не могут рассматриваться как обоснованные. Попытки подключить людей к социальному действию, влияя на те их мотивы, представление о существовании которых ошибочно, может иметь деструктивные последствия. Например, повышение экономической эффективности посредством экономических стимулов иллюзорно, если речь идет о людях, которые не рассматривают рост результативности своей деятельности, рост своего экономического благосостояния как ценность, как элемент определенной программы. Все тайны человеческой деятельности, следовательно, и деятельности, определяющей исторический процесс, запечатлены в содержании культуры. Возникает необходимость рассмотреть культуру как специфическую сферу реальности, имеющую первостепенное значение для понимания механизмов исторической деятельности — от воспроизводящей общество и государственность до формирующей повседневность.

Культура является истинным богатством человека и человечества. Она выступает как организованный опыт всей предшествующей истории, содержащий программы реализации человеческих способностей, возможностей, основу, предпосылку и результаты творчества, рефлексии людей, а значит, и способность критики этих программ. Сущность культуры можно понять в единстве двух противоположных, но переходящих друг в друга полюсов как постоянный процесс их взаимного проникновения. С одной стороны, культура — это всеобщее богатство человечества, неотделимое от него как субъекта воспроизводства культуры. Но, с другой стороны, она всегда личностна. Культура — внутреннее богатство личности, складывающееся на основе ее воспроизводственной деятельности. Для личности накопленная человечеством культура во всей ее бесконечности является реальным и потенциальным предметом, характеристики которого личность превращает в содержание своего сознания и деятельности. Культура — противоречивое единство предпосылки и результата каждого акта воспроизводственной деятельности, постоянно критикуемая, обновляемая человеком, сообществом, обществом в целом программа этой деятельности. Вместе с тем она — противоречивое единство ценностного отношения человека к реальности и одновременно предметного отношения, т. е. отношения к ней как к внекультурной реальности.

В истории сохранились лишь те культуры, те формы культуры, те культурные ценности, которые нацеливают личность на воспроизводство, сохранение, интеграцию общества. Если культура создает основы для сохранения через деятельность людей исторически сложившихся социальных отношений, то она сохраняет и социальную основу своего существования. Если культура этого обеспечить не может, то гибнет ее массовая социальная база, гибнут социальные институты, которые ее сохраняют, защищают от различных опасностей. В результате господствующая культура отходит на задний план, уступая место каким-то иным культурным формам.

Культура и социальные отношения — два аспекта воспроизводственной человеческой деятельности. Социальные отношения, воссоздаваемые в конечном итоге человеческой деятельностью, представляют собой одновременно систему коммуникаций, разделения и интеграции форм деятельности, обмена ресурсами, энергией, информацией. Они носят эмоциональный и одновременно абстрактный характер, т. е. осознанный через абстрактные формы, через мысль, обычаи, право и т. д. Социальные отношения существуют в рамках в разной степени замкнутых сообществ, т. е. систем, составляющих некоторую целостность, имеющую центр управления, специфический опыт, формирующий субкультуру. Сообщества, от малой группы до гигантского общества, могут существовать, если деятельность их членов противостоит бесконечным разрушительным факторам (враждебности соседей, внутренним конфликтам, дезорганизации, нехватке жизненно важных ресурсов и т.д.), т.е. они существуют лишь как субъекты собственного воспроизводства.

Единство (суб) культуры и социальных отношений обеспечивается воспроизводственной деятельностью человека, общественным воспроизводством. Тайну любой социальной организации сообщества следует искать прежде всего в способности людей постоянно воспроизводить ее, т. е. переносить социальные отношения из прошлого в будущее, восстанавливать разрушенное, отводить реальные и потенциальные угрозы, сохранять жизнеспособность рода, семьи, общины и т. д. Следовательно, суть социальных отношений может быть понята не только как некоторая система содержательных человеческих отношений, но и как социальная цельность, как сообщество, как деятельная способность входящих в него людей. Воспроизводственная деятельность противостоит социальной энтропии, т. е. социальной форме второго закона термодинамики, постоянному процессу разрушения, дезорганизации культуры, социальных отношений, постоянной тенденции роста дезорганизации. Воспроизводственная деятельность сообщества, которое как носитель воспроизводственной деятельности есть субъект, сообщество-субъект,- единственная преграда социальной энтропии, способная не только ее остановить, но и повернуть вспять. Постоянное повседневное действие энтропии означает, что вопросы типа «почему наши дети плохие?» или «почему в обществе высокая преступность, дефицит и т. д.?» следует признать не имеющими смысла. Существование оппозиции «воспроизводство — энтропия» делает правомерными вопросы принципиально иного типа: «почему мы толком не знаем, что такое „хорошие дети», и почему наша воспроизводственная деятельность не воссоздает наш идеал?» или «почему мы нс умеем воспроизводить общество, снижая преступность, уменьшая дефицит и т. д.?» Иначе говоря, воспроизводственный подход требует определенной методологической, гносеологической позиции, где каждое социальное явление должно рассматриваться не как заданное извне, а как модальность человеческих способностей его воспроизводить.

Это методологическое требование становится особенно очевидным при анализе возникновения противоречий в общественном воспроизводстве. Сложность воспроизводственной деятельности заключается в том, что в обществе постоянно возникают противоречия между социальными отношениями и культурой, т.е. социокультурные противоречия (Ахиезер А.С. Культура и социальные отношения// Перестройка общественных отношений и противоречия в культуре. М., 1989). Они появляются в результате существования энтропийных процессов, т. е. ошибок, дезорганизации в освоении культуры, потери определенных ее элементов, а также попыток установить неэффективные отношения, что порождает несоответствие накопленной культуры сложившимся отношениям. Социокультурное противоречие обнаруживается в появлении культурных программ, которые смещают воспроизводственную деятельность таким образом, что в результате разрушаются, становятся нефункциональными жизненно важные социальные отношения. Это противоречие проявляется в конфликтах между исторически сложившимися программами и инновациями, которые их изменяют, между сложившимися и новыми социальными отношениями, что в конечном итоге обусловливается противоречиями внутри воспроизводственной деятельности. Последняя по своей сути направлена на преодоление социокультурного противоречия, на то, чтобы оно не перешло через опасный порог, делающий дезорганизацию необратимой, ведущей общество к катастрофе, на удержание этого противоречия в определенных пределах.

Переход сообщества через опасный порог социокультурного противоречия означает, что энтропия, дезорганизация деятельности, на пути которых не стоит достаточно эффективная воспроизводственная деятельность сообщества, субъекта, приводит к распаду целостности сообщества, общества в целом, т. е. к социальной катастрофе.

Национальная катастрофа не столько политическое или экономическое, но прежде всего социокультурное явление. Она происходит в результате того, что способность сообщества-субъекта воспроизводить себя, преодолевать социокультурные противоречия оказывается ниже необходимого минимума, ниже способности предотвратить перерастание социальной энтропии в поток необратимой дезорганизации. Катастрофа — это распад исторически сложившихся связей, культурная деградация, возникновение конфликтов между целым и частями, частей между собой. Катастрофа может произойти в любом сообществе (например, распад и гибель племени в результате эпидемии, междоусобиц, дефицита ресурсов; банкротство и закрытие предприятия; распад футбольной команды и т. д.). Однако меня, если это не будет особо оговорено, интересует общество в целом, его способность воспроизводить себя в масштабе государства. В этом масштабе катастрофа может быть связана с гражданской войной, с гибелью значительной части населения, с дезорганизацией культуры, с распадом социальных связей. Наиболее ярким признаком катастрофы является массовое неповиновение центральной власти, ее разрушение, что открывает путь междоусобицам, торжеству частных, локальных интересов, которые не знают ни общего интереса, ни интересов тех, кто находится за оградой локального мира. Катастрофа — это всегда дезинтеграция, распад интеграции. Однако с катастрофой не следует смешивать всякое изменение характера целого. Реальная катастрофа характеризуется нарушением единства, консенсуса по поводу той нравственности, культурной основы, которая необходима для воспроизводства общества, для предотвращения ухода живых творческих сил (человеческие, материальные, информационные ресурсы и т. п.) из сложившейся системы.

Культура и социальные отношения

Воспроизводственная деятельность должна отвечать определенным требованиям, воплощенным в социокультурном законе, в соответствии с которым любое сообщество-субъект должно, чтобы существовать, воспроизводить себя, свою воспроизводственную деятельность, свою культуру, свои социальные отношения, обеспечивать их единство, взаимопроникновение, снимая постоянно возникающие социокультурные противоречия, не допуская их роста до уровня, угрожающего значимым снижением эффективности воспроизводственной деятельности. На протяжении всей человеческой истории общества могли существовать, лишь подчиняясь этому закону. Снижение творческой способности следовать ему приводило к гибели множества народов и государств.

Возможность возникновения социокультурного противоречия связана с тем, что изменения культуры и изменения социальных отношений подчиняются разным закономерностям. Изменение социальных отношений в принципе всегда влечет за собой изменения эффективности воспроизводственной деятельности. Поэтому существуют ограничения, запреты на многие отношения, которые снижают эту эффективность ниже критического порога. Соответствующие запреты в обществе являются лишь некоторым частным случаем общесистемного закона, охватывающего все типы материальных систем. Например, в химии не всякие элементы могут образовывать между собой устойчивые связи. Аналогичные запреты существуют в биологии, где число наследственных вариаций принципиально ограничено и они могут иметь место лишь в определенных направлениях. Сходство в живой природе, охватывающее важнейшие аспекты (включающие и морфологический, и физиологический, и молекулярно-генетический уровни), объясняется не только общностью происхождения, но и «следствием известного единообразия законов природы» (Берг Л.С. Труды по теории эволюции. Л., 1977. С. 267). Биологическая эволюция при всем многообразии ее результатов постоянно движется в рамках реально возможного, отметая патологические, уродливые, нежизнеспособные формы, своеобразные утопии биологического мира. То же происходит и в обществе. Допустимы только такие социальные отношения, которые могут обеспечить необходимый для общества уровень и масштабы обмена информацией, получения ресурсов, разделения труда, способность отвечать требованиям динамичности и сложности, достигнутых обществом, обеспечивать некоторый (сноски: уровень гармонии и т. д. Исторически могут возникать нежизнеспособные системы, которые оказываются не в состоянии обеспечить собственную воспроизводственную деятельность, следовать социокультурному закону, что и заключает в себе опасность сползания к катастрофе.

Культура в отличие от социальных отношений изменяется по другим законам. Она является всеобщей формой человеческой деятельности, она не замкнута на одну характеристику реальности, принятую за абсолютную, например, на ее наличное бытие, на предметность. Всеобщность культуры заключается в том, что она оценивает реальность в категориях возможности, вероятности, прошлого и будущего, в различных модальностях. Культура всегда несет в себе оценки любого реального или возможного явления с точки зрения некоторого идеала, независимо от возможности воплотить этот идеал. Следовательно, культура является многомерной по своей сути, в любой своей клеточке, в любой момент времени, даже если это не осознано в самой культуре.

Разумеется, в культуре также есть ограничения, но природа их не та, что в социальных отношениях. Ограничения в культуре всегда являются лишь одним из аспектов ее содержания, который вступает в диалог, а возможно, и в ожесточенный конфликт с ее многомерностью. Любые ограничения в культуре проблематичны. Культура постоянно критикует себя. Причем характер запретов некоторым образом двусмыслен, так как они сами постоянно превращаются в содержание человеческого мышления. Общеизвестно, что то, что запрещено, привлекает к себе повышенное внимание. Не позволяя строить вечные двигатели, культура тем самым вынуждает людей мыслить в представлениях и понятиях вечного двигателя. Культура самокритична, многомерна, рефлективна, альтернативна в каждой своей точке. Она — шествие человеческого духа, которое, впрочем, может обратиться и в паническое бегство, в саморазрушение. Она — напряженный поиск человеком самого себя в мире и мира в себе. Культура постоянно нечто провозглашает, постоянно что-то зачеркивает и восстанавливает зачеркнутое. Она постоянно формирует утопии, основания, ориентирующие воспроизводственную деятельность на запрещенные отношения, на воспроизводство химер нежизнеспособных отношений, на игнорирование социокультурного закона. Утопия набрасывает на себя научные одежды, апеллирует к «заветам отцов», обращается к «исторической необходимости», «воле народа» и т. д. Утопия всегда проблема, всегда тайна.

Дуализм нравственности

Совместная воспроизводственная деятельность людей возможна лишь при условии существования общего нравственного основания, нравственного идеала. В любой момент жизни общества в нем существует, возможно, противоречивая, неустойчивая, но тем не менее реальная культурная основа, нацеливающая субъекта (сообщество, общество, социальную группу) на свое воспроизводство, на разрешение соответствующих социокультурных противоречий. Нравственность следует рассматривать как определяющий аспект культуры, как ее особую форму, дающую общее основание человеческой деятельности в любых формах сообществ. Нравственность, нравственный идеал соединяет людей в целое, создает основу для него. Ее разрушение приводит к распаду, дезинтеграции социальных отношений, общества, к катастрофе. Нравственность, как и культура, носит всеобщий характер. Она несет в себе идеал социальных отношений и, что особенно важно, идеал государственности (разумеется, если общество доросло до осознания ее необходимости), т. е. возможного масштаба интеграции. Нравственность включает идеал человека, человеческого поведения. Ценности нравственности — это прежде всего самоценности, ценности собственного Я. Они имеют свое основание в самих себе, в человеке, в его рефлексии как конечное самоценное самовыражение Я. Именно познание этого нравственного содержания, его механизма позволяет вступить на путь реального знания мотивов, движущих сил массовых действий, определяющих движение исторического процесса во всех его формах.

Для выявления специфики нравственности необходимо знание общих механизмов ее функционирования, которые являются особым случаем закономерностей функционирования, развития культуры. Понять суть нравственности, как и культуры вообще, означает понять нравственность, культуру в их динамике как постоянный процесс, как возможность изменений. Понять сложность можно, лишь расчленяя целое. Это означает, что мир выступает перед человеком, с одной стороны, как нерасчлененный, т. е. как синкретический, но, с другой стороны, как устойчиво расчлененный. Самый обобщенный уровень расчленения — выделение «внутреннего — внешнего», «Я — не-Я», «субъекта — объекта». При этом объект может рассматриваться как другой субъект. Здесь первичная клеточка реального мира, с которым имеет дело человек. Дуальный подход является основой расчленения реальности на оппозицию предметного и ценностного подхода. Иначе говоря, культура, с одной стороны, рассматривается как предметная, т. е. нацеленная на объективность, на внекультурное, неосвоенное содержание, представляющее для человека всегда вопрос, проблему, загадку. С другой стороны, культура несет в себе взгляд на мир как очеловеченный, окультуренный, пропущенный через весь исторический опыт человечества, как на сферу ценностей. Культура, нравственность всегда выступают в форме дуальной оппозиции, несущей в себе два полюса (например, «добро — зло», «полезное — вредное», «Правда — кривда» и т. д.). Принцип подобного членения носит всеобщий характер. «Стоит выделиться какому-либо условию семиотического освоения мира, как в рамках его тотчас наметится оппозиция» (Лотман Ю.М. Феномены культуры// Труды по знаковым системам. Тарту, 1977. Вып. IX. С. 8). Например, звуки языка описываются через оппозиции «твердость — мягкость», «глухость — звонкость». Аналогичный подход существует при описании грамматических значений и в этнологии. В культуре формируется возрастающее множество дуальных оппозиций. К. Леви-Строс говорит об оппозициях в архаичных социальных системах: «поселение (родственники) — лес (демоны)», «бессмертные — смертные», «жители неба — жители земли», «солнце — луна», «правая рука — левая рука», «мужской — женский» и т. д. Россия в этом смысле не отличалась от других стран. Этот перечень почти полностью совпадает с системой, восстановленной для древних славян по фольклорным и иным данным (Иванов В.В., Топоров В.И. Славянские языковые моделирующие семиотические системы. М., 1965. С. 170, 236). Развитие культуры включает умножение этих оппозиций. По сути, все культуры — сложнейшие системы дуальных оппозиций, точно так же, как программа для ЭВМ — сложнейшая система пар, состоящих из нуля и единицы. Например, звуковые системы языков описываются в терминах универсальной системы через 12 основных двоичных признаков.

Человечество в поисках смысла

Методологическое значение подхода к миру как к дуальной оппозиции исключительно велико, так как такая оппозиция представляет собой необходимую форму соединения и одновременно противопоставления знания и незнания, известного субъекту и ему неизвестного. Собственно, в этом и заключается начало отношения к миру любого субъекта, который всегда несет в себе определенный культурный багаж, определенные знания, культурные программы, потребности, средства и т. д.

Но одновременно перед субъектом всегда стоит вопрос о возможности, способности освоить тот элемент мира, который предстал перед ним, на который в данный момент направлено его внимание, на основе накопленного этим субъектом содержания его культурного багажа. Способность субъекта жить, ориентироваться, воспроизводить себя в мире позволяет говорить о тождестве субъекта и его мира. Однако это тождество несет в себе постоянную возможность распада, раздвоения тождества на оппозиции. Это ставит под угрозу возможность восприятия мира, ориентировки в нем, а значит, и самовоспроизводства субъекта. Дуальная оппозиция является исходным пунктом своего собственного преодоления, преодоления опасного для субъекта расчленения смысла, культурного опыта. Она сигнализирует субъекту о необходимости ее самоликвидации (например, выявляет, что его знание об обществе неадекватно), о необходимости дальнейшего познания (например, показывает, что неспособность в процессе воспроизводства достаточно глубоко различать добро и зло требует более адекватной интерпретации этой оппозиции).

Анализ механизма культуры, а следовательно, и нравственности, начинается с выделения дуальных оппозиций, с анализа отношений между полюсами оппозиции. Полюса противостоят друг другу как несовместимые, взаимоисключающие противоположности, которые не могут существовать друг без друга, как не могут существовать отдельно два полюса магнита. Полюса дуальной оппозиции существуют как взаимопроникающие друг в друга, они существуют амбивалентно, друг через друга. Это с предельной ясностью видно в функционирующей культуре, т. е. прежде всего в процессе осмысления неосмысленных явлений, переосмысления ранее осмысленного.

Языческая русская культура, как, впрочем, и любая другая, на определенных этапах своего развития видела мир через множество носителей добра и зла, т. е. через конкретное выражение полюсов дуальной оппозиции: «упыри-вампиры и навьи — порождение первобытного анимистического мировоззрения, когда вся природа во всей своей совокупности и многообразии мыслилась насыщенной духами зла (упыри) и добра (берегини)» (Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М., 1987. С. 463). Доброе начало воплощали домовой, кузнец, противостоящий злу, золотое царство царя-Солнца, светлое начало солнечного дня, Див и т. д. Злое начало олицетворяли водяные, русалки, которые заманивали людей в воду, злые ветры, Мари (от слова морить), Лихо и т. д. Возникновению божеств, которые воплощали и противопоставляли добро и зло, исторически предшествовало антропологическое представление о мире как живом целом, о мире как бесчисленном скоплении людей, животных и т. д. В деятельности этих «людей» добро и зло сменяли друг друга. Они были не добры или злы, но скорее капризны, и с ними можно было пытаться вступить в контакт, договориться, задобрить, умилостивить или наказать их, если они не оправдали надежд. Однако постепенно разведение носителей добра и зла приобрело более четкий характер. Концепция «Святой Руси» может быть интерпретирована в оппозиции «Белое — Красное» или даже «Светлое — Темное». И не случайно сочетание «белое — красное» — одно из самых распространенных как в русской княжеской геральдике, так и в национальных костюмах, орнаментах, росписях и т. д. (Дугин А. Континент Россия. М., 1990. С. 54).

Основная оппозиция русской культуры — противопоставление добра и зла — выступает как борьба Правды и кривды. Борьба Правды с кривдой бескомпромиссна. Кривда побеждает на земле; потерпев поражение, Правда отлетает на небо и остается непобежденной в принципе. Борьба этих двух начал выступает как противоборство космических сил, противостоящих противоположных субстанций. Синкретическая Правда — внутренний принцип, закон мироздания, некая нравственная субстанция мира, абсолютное добро. Антитеза «Правда — кривда» рассматривается в качестве одной из констант народного мировоззрения, сохранявших актуальность и после эпохи средних веков. Этот дуализм явился важным этапом преодоления синкретического сознания.

А.Клибанов писал: «Идейным фокусом, стягивавшим и объединявшим все линии развития народной культуры, являлась социальная Правда» (Клибанов А.И. Народная социальная утопия в России. М., 1977. С. 12). А. Афанасьев (1826-1871) указывает, что «слово ПРАВОЙ получило значение всего нравственно хорошего, справедливого, могучего (ПРАВО, ПРАВДА, ПРАВИЛО, УПРАВА)» (Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. М., 1865. Т. 1 С. 187). А.Клибанов показал, что мотив Правды был важнейшим в древнерусской литературе. Значение механизма дуальной оппозиции в том, что она является основой основ осмысления и переосмысления — предметного освоения, т. е. превращения внешнего, неосвоенного в элемент, содержание сознания, культуры, деятельности субъекта. Осмысление и переосмысление выступает как превращение внекультурного нечто в содержание культуры. По логике развитого процесса осмысления смысл не может быть сформулирован на основе суммирования двух изолированных друг от друга полюсов. Например, невозможно представить себе, что нечто одновременно в одном и том же отношении есть воплощение добра и зла. Впрочем, это из элементарной логики. Осмысление происходит как соотнесение осмысляемого через полюса дуальной оппозиции. Например, осмысляемое явление может последовательно соотноситься с Правдой и кривдой, определяться как воплощение Правды или, наоборот, кривды, либо как нечто находящееся между ними. Смысл, следовательно, формируется как бы между смыслами, содержащимися в полюсах оппозиции (Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 350). Этот процесс может быть описан в категориях диалектики с ее представлениями о единстве и борьбе противоположностей, о человеческой деятельности, направленной на снятие противоречий. От того, каков результат осмысления, результат снятия противоречий между полюсами дуальной оппозиции, зависит основанная на этом снятии воспроизводственная программа функционирования социальных систем. Полученный смысл должен быть достаточно глубок, т. е. должен отвечать общему уровню развития культуры, знаний, а в итоге — задачам воспроизводства общества, следования социокультурному закону. В этой связи на первый план выходит исследование самой логики (пере) осмысления, снятия полюсов оппозиции в каждом акте осмысления.

Важнейшее значение дуальной оппозиции заключается в существовании напряженности между ее полюсами, т. е. в фиксированном культурой логически принудительном и эмоционально значимом требовании осмысливать каждое явление, по крайней мере в тенденции, как тождественное одному полюсу (например, добру, «нашему») и противоположное другому полюсу (некоторому злу, «Они», иному племени, партии и т. д.). Например, между основными полярностями китайской культуры — инь и ян — люди «видели прообраз напряжений в целом мире — между великим и малым, небом и землей, мужским и женским и т. д. Дао пребывает в напряжении» (Роулл Дж. Принципы китайской живописи. М., 1989. С. 15). В дуальной логике реализуется не только культурологический, но и психологический механизм. «Конечной целью всех душевных стремлений является уравновешенность, безопасность, приспособление, целостность» (Адлер А. Индивидуальная психология// История зарубежной психологии: Тексты. М., 1986. С. 134. ), что и заставляет человека постоянно уходить от двусмысленности дуальной оппозиции, преодолевать ее в поисках синтеза. Эту напряженность можно назвать конструктивной напряженностью, так как она нацеливает человека на воплощение, воспроизводство некоторого заложенного в культуре идеала, отождествляемого с одним полюсом и противопоставляемого другому. Напряженность означает, что осваивающий эту оппозицию субъект нацелен на преодоление собственной пассивности, сопротивления внешнего мира. Но это означает также, что эмоциональная жизнь человека поляризуется. Культура окрашивает мир в цвета любви и ненависти, добра и зла, делает его сферой эмоциональной, определенным образом направленной, имеющей вектор деятельности. Каждое явление становится полем борьбы в душе личности, превращается в проблему, которую можно решать по-разному, т. е. либо любить, либо ненавидеть, либо менять свое ранее принятое решение, свою эмоциональную привязанность. Мир культурного, т. е. приобщенного к любой, даже самой примитивной культуре, человека является сферой поляризации, субординации, иерархизации эмоционально окрашенных ценностей, и человек в этом мире является субъектом, постоянно стремящимся решить задачу овладения одними ценностями в ущерб другим и преодоления препятствий на этом пути. Культура организована лишь для деятельного, «озадаченного» человека.

Рост дезорганизации в обществе может вызвать представление о разрушении основ жизни, переживаться как страдание, как состояние раздвоенности, породить гнев и страх. Такого рода эмоциональная реакция личности может достигать значительной силы. Возникает дискомфортное состояние в результате разрыва конструктивной напряженности личности и сообщества. Это воспринимается личностью как хаос, как превращение реальности в своеобразный шабаш зла. Фактически суть дискомфортного состояния заключается в том, что в жизнь личности вторгаются явления, которые лишь с возрастающим трудом могут быть истолкованы с точки зрения уже сложившихся ценностей, конструктивной напряженности личности. Например, дискомфортное состояние может возникнуть в результате вторжения в страну каких-то далеких культурных ценностей, новых непонятных форм жизни. Они способны привести человека в состояние крайнего возбуждения, агрессивности, направленной против раздражающих явлений.

Движение между полюсами оппозиции определяется тем, что один из них оценивается человеком как носитель абсолютной ценности, как комфортный, выступающий объектом партиципации, приобщения, т. е. идеалом, с которым человек должен слиться, отождествиться. Другой же полюс рассматривается как дискомфортный. Отношение к нему может быть охарактеризовано как стремление к отпадению, к отказу от отождествления. Комфортное представление связано с привязанностью к освоенной культуре. Оно может быть соотнесено в той или иной степени с феноменом импринтинга, запечатле-ния, т. е. способности человека впервые воспринимаемое (например, элементы среды, идеи) оценивать как привычное, приятное, естественное, родное. Освоенное таким образом становится комфортным. Оно предстает как самоудовлетворенность психологического и культурного самоощущения сложившимися отношениями, образом жизни и т. д. Это состояние связано с привычными ритмами окружающего мира. Дискомфортное состояние воспринимается как противоестественное, вызывающее отвращение, ужас, как хаос, разрушающий жизнь. Это ощущение нарастающего хаоса может носить индивидуальный или массовый характер, охватить значительные группы людей. Оно может вызвать шок, растерянность, потерю способности своевременно принимать эффективные решения.

Конструктивная напряженность между полюсами дуальной оппозиции, один из которых воспринимается как комфортный, а другой как дискомфортный, является фиксированной в культуре движущей силой воспроизводственной деятельности, а следовательно, и движущей силой всех особых форм деятельности, включая и формы духовной деятельности. Одновременно конструктивная напряженность выступает как пружина развертывания логических форм мысли и деятельности. Любая дуальная оппозиция, ставшая содержанием человеческой деятельности, приобретает определенный вектор, вектор конструктивной напряженности, направляющий логическую, эмоциональную деятельность субъекта от отпадения к пар-тиципации, от одного полюса к другому, от зла к добру, от дискомфортного состояния к комфортному. Существование этого вектора есть необходимый элемент каждой клеточки культуры, каждого сообщества, каждого акта деятельности.

Эта напряженность дает мощный импульс инверсии, т. е. переходу от осмысления явления через один полюс к осмыслению через противоположный. Инверсия — это важнейшая логическая категория, возникающая вместе с человеческой мыслью. Она носит консервативный характер. Взятая в своей изолированности, инверсия не выводит за рамки исторически сложившегося культурного богатства, остается в рамках манипулирования его наличным содержанием. Инверсия основана на минимизации рефлексии. Инверсионный переход от одного полюса оппозиции к другому происходит логически моментально, т. е. отпадение от одного полюса и партиципация к другому — логически один и тот же акт. Инверсия является логической формой самого простого способа принятия решения, заключающегося в простом выборе между двумя вариантами. Инверсия есть форма альтернативного выбора, но в рамках исторически сложившейся культуры, уже накопленного богатства альтернатив. Инверсия — это способность использовать уже накопленные варианты, применяя их к постоянно новым ситуациям, это исходная клеточка простого перебора заданных вариантов, исходная форма принятия абстрактных решений.

Инверсия в процессе исторического развития культуры перерастает в медиацию, которая протекает как сложное сканирование. Фокус этого поиска движется между полюсами оппозиции. Сердцевина медиации в том, что процесс осмысления не заканчивается отождествлением осмысляемого явления с одним из ранее сложившихся полюсов дуальной оппозиции, но ищет некоторый промежуточный вариант, некоторое, возможно сложное, соотношение внутри взаимопроникновения полюсов, отвечающее новым, более сложным условиям. Медиация в отличие от инверсии является процессом формирования ранее неизвестных, не существовавших в данной культуре альтернатив, расширения их спектра. Медиация — процесс наращивания рефлексии соответствующего субъекта через формирование последовательной системы все более конкретных оппозиций (Леви-Строс К. Структура мифа// Вопросы философии. 1970. N7).

Медиация не содержит внутренних запретов на поиск путей и методов формирования нового смысла, хотя в каждом конкретном случае эта способность определяется общим уровнем творческого потенциала соответствующего субъекта, его способностью повышать этот потенциал. Результатом медиации является то, что Н. Бердяев называл средней культурой (срединной культурой), т. е. получением нового результата, новых элементов культуры, нс сводимых к старым, к ее крайним полюсам (Бердяев Н. А. Судьба России. М., 1990. С. 31). В конечном итоге вся культура создается как результат медиации, как срединная культура, как следствие преодоления ограниченности ранее сложившейся культуры. Способность формировать срединную культуру — показатель меры развития медиации и в то же время уровня развития культуры. Осмысление этого процесса на философском уровне опирается на обобщающую способность человека превращать в предмет своей деятельности саму деятельность в единстве ее противоположностей, способность снимать эти противоположности как идеально, т. е. в культуре, в сознании, так и практически, т. е. изменять соответствующие социальные отношения. Строго говоря, инверсия и медиация представляют собой не разные логики, но взаимопроникающие полюсы дуальной оппозиции одной человеческой логики, где полюса существуют, взаимопроникая друг друга, постоянно ища меру этого перехода.

От логики к массовому социальному действию

Конструктивная напряженность, будучи движущей силой воспроизводства, тем самым выступает не только как культурный, но и как социальный феномен, не только как логика, но и как воспроизводственный процесс. Дуальные оппозиции выступают как присущие не только процессу осмысления, мышления, но и социальным отношениям. Люди на всех уровнях социального целого членили себя на оппозиции. Например, «даже для соседних деревень в дореволюционной России отмечалось наличие дуализма по той или иной сознательно акцентируемой этнографической детали» (ПоршневВ.Ф. Принципы социально-этнической психологии. М., 1964. С. 7).

В принципе, любое сообщество, социальное отношение могут существовать, если им присуща конструктивная напряженность, т. е. необходимость для членов организации направлять свою творческую энергию на защиту, воссоздание, формирование определенных ее характеристик (гиперцентра) и стремление уйти от нежелательного состояния (гипоцентра). Сообщество может существовать лишь в том случае, если полярности, напряженность личности и сообщества совпадают, если личность, воссоздавая свою напряженность, тем самым воссоздает напряженность сообщества.

Напряженность культуры есть одновременно напряженность личности и соответствующего сообщества, напряженность одного из компонентов и одновременно напряженность остальных. Реальное воспроизводство общества происходит лишь тогда, когда им охватываются все названные элементы. Все это, однако, не исключает существования трех специфических форм конструктивной напряженности. Каждая из них может изучаться разными науками, например, наукой о культуре, наукой о сообществах (например, теорией организации), науками, изучающими личность. Все эти три формы конструктивной напряженности существуют в органическом единстве. Они — аспекты ценности воспроизводственного процесса. Но тем не менее в основе каждой из этих трех форм конструктивной напряженности лежат разные закономерности.

Сущность социокультурного противоречия заключается в том, что противоречия между конструктивной напряженностью сообщества и конструктивной напряженностью соответствующей (суб)культуры проявляется как внутреннее раздвоение культурной напряженности личности. Оно приводит к двум взаимоисключающим последствиям. Во-первых, вызывает дискомфортное состояние личности со всеми его разрушительными последствиями. Во-вторых, социокультурное противоречие может, наоборот, вызвать прилив творческой энергии субъекта, направленной на повышение его способности следовать социокультурному закону, т. е. стремление снять возникшее внутреннее дискомфортное состояние. Это может быть достигнуто либо изменением социальных отношений в процессе воспроизводства в соответствии с комфортной культурой, либо, наоборот, изменением культуры в соответствии с социальными отношениями, либо изменением и того, и другого одновременно. Существуют также еще специфические идеологические методы преодоления социокультурного противоречия, о которых я буду говорить в соответствующем месте.

Необходимость конструктивной напряженности в трех формах для самого существования общества прослеживается в истории, например, в существовании двух экзогамных родов, отношения между которыми неоднозначны. Каждый род — это «замиренная среда» (Золотарев А.М. Родовой строй и первобытная мифология. М., 1964 С. 283). Отношения между двумя такими «средами» амбивалентны. Они, с одной стороны, едины, т. е. совместно выступают в охоте, войнах, праздниках. Но, с другой стороны, они чужаки, соперники. Между ними возникают ритуальные драки, часты взаимные насмешки. Их существование немыслимо без разнообразных форм взаимопроникновения. Они воспроизводят себя через воспроизводство конструктивной напряженности во всех формах. Прогресс или регресс общества связаны с изменением масштабов этих «сред», конструктивной напряженности, с изменением в механизмах воспроизводства амбивалентности между ними.

Для понимания функционирования социальных процессов существенно различие между конструктивной напряженностью инверсии и медиацией. Первая нацеливает личность, соответствующие конкретно-исторические сообщества на воспроизводство ранее сформировавшихся идеалов, устремляет к идеалам прошлого, к господству прошлого над настоящим и будущим как в культуре, так и в социальных отношениях. Подобный идеал проповедовал, например, Пугачев, обещая в своих манифестах тишину, спокойную жизнь. Для медиации характерно возрастающее стремление к получению нового результата, к отказу от идеала неизменности. В тех культурах, где преобладает медиация, идеалы будущего господствуют над прошлым. Отсюда стремление к развитию, прогрессу. В дуальной оппозиции «старое — новое» первое является ценностью в инверсии, второе — в медиации. Это различие выступает как фундаментальное для понимания внутренних механизмов жизни общества.

Инверсия в результате превращения социального мира из комфортного в дискомфортный может принять массовый характер. Это может быть вызвано ростом в традиционном обществе дезорганизации, усилением потока дискомфортных новшеств, если, например, они разрушают уравнительность. В результате реальность начинают рассматривать как воплощение мирового зла, т. е. ее оценка инверсионным образом переходит от добра ко злу. Инверсионный поворот может получить форму бунта, погрома, массовых беспорядков, направленных против реальных, а чаще мнимых «виновников» потока дискомфортных инноваций. Социальная инверсия в своих крайних формах вызывает косу инверсии — массовое уничтожение людей, имущества, культуры, социальных институтов, этнических групп, сословий, слоя управляющих, врачей (холерные бунты), интеллигенции, центров власти, государственности. Коса инверсии может остаться локальным явлением, но иногда охватывает все общество. Инверсия — наиболее мощный массовый инструмент консерватизма. При этом инверсия слепа, охваченные ею сообщества нс знают и подчас не желают знать ни того, откуда берутся инновации, ни границ, где уничтожение инноваций может привести к необратимой дезорганизации.

То обстоятельство, что логика инверсии не знает времени, ориентирована на моментальное оборотничество, означает, что носители инверсии в той степени, в какой они следуют ее логике, не озабочены тем, что возникнет в результате избиения оборотней, уничтожения дискомфортного состояния. Логика инверсии исходит из того, что позитивное начало, комфортное состояние естественно и моментально возникает в результате уничтожения зла, т. е. что отпадение от него тождественно приобщению к добру. Значимая культурная инновация в традиционном обществе имела много шансов нарушить социокультурный закон, создать дезорганизацию, возможно необратимую. Поэтому устранение значимых инноваций могло соответствовать этому закону. В условиях модернизации дело обстоит иначе. Инновация в обществе имеет больше шансов быть комфортной, отвечающей культурным ценностям, утвердившимся или утверждающимся в обществе. В изменяющемся обществе массовое избиение инноваций уродует общество, но не возвращает его в исходное состояние (не говоря уже о том, что само прежнее состояние в изменяющемся обществе может оказаться дискомфортным).

Медиация также есть не только логическая форма, но и форма социальных отношений, деятельность, направленная на их воспроизводство. Медиация как способность постоянного воспроизводства нового содержания возникает вместе с человеком, с культурой, хотя и скрытая первоначально за видимым господством инверсии. Кстати, это последнее обстоятельство иногда стимулирует представление, что мышление древних людей имеет логику, коренным образом отличную от современной. Логика одна, но мера преодоления полюсов дуальной оппозиции «инверсия — медиация» может быть различна. Эта мера исключительно подвижна. Логика инверсии — лишь крайний случай логики медиации. Медиация — кумулятивный процесс, что может в конечном итоге привести к соответствующему смещению меры, к ее превращению в господствующую форму логики и социальных изменений. В конечном итоге медиация превращается в важнейшую ценность развития личности, культуры, сообщества, дорастает до прогрессивного типа социальных изменений, до осознанного стремления к прогрессу, подводит к обществу, которое не только не боится изменений, но основано на них, а их отсутствие рассматривает как дискомфортное явление. Появление такого типа общества не историческая случайность. Усложнение общества требует его воспроизводства через рост и развитие, через обеспечение прогрессивного развития, через наращивание срединной культуры, выработку новых путей. Общество, достигшее определенной степени сложности, как и любая сложная система, достигшая некоторого критического уровня, не может существовать, не развиваясь, не совершенствуясь.

Логически инверсия является исходной точкой медиации. Каждый этап движения любого общества характеризуется определенным уровнем развития медиации. Опыт истории ее становления дает ключ к пониманию сложных, противоречивых социальных процессов. Каждый шаг развития медиации означает изменение представлений о комфортном и дискомфортном сначала у части общества. Это способно породить в большом обществе, у другой его части, опасную для медиации инверсию, которая может приобрести характер антимедиации. Механизмы и результаты медиации, срединной культуры могут оказаться раздавлены инверсионными взрывами. Подобные явления наблюдаются и в индивидуальном поведении, когда личность в стрессовой ситуации отказывается от наработанных в культуре правил поведения, переходит к насилию, к хулиганским действиям. Антимедиацию можно видеть в действиях социальных групп, например, в ответе крестьянства на наступление товарно-денежных отношений, заключающемся в возврате к общине, к уравнительности, натурализации отношений, локализму. Усиление антимедиации чревато возможностью попадания прогресса под нож массовой разрушительной инверсии, конфликтом между развитием срединной культуры и стремлением стереть ее с лица земли.

При переходе от чисто логического рассмотрения инверсии и медиации к их рассмотрению как форм логики массовой воспроизводственной, социальной деятельности принципиально меняются представления об их движущих силах. Движущие силы в чистой логике остаются как бы за ее рамками, и поэтому абстрактное логическое движение есть некоторый постулат, принятое допущение. Это обстоятельство, например, является причиной слабости гегелевской философии, которая, по сути, не в состоянии указать конечный источник движения всей его системы. Движущая сила социального процесса заключается в самой массовой деятельности людей, которую можно рассматривать как некоторую субстанцию, лежащую в основе понимания и объяснения общественных явлений. Импульс инверсии и медиации задается ростом постоянных реальных и потенциальных опасностей, угроз существованию общества, его подсистем, воспроизводственному процессу, что может создавать дискомфортное состояние. Это активизирует людей, приводит в действие механизмы движения от одних полюсов оппозиции к противоположным, стимулирует поиск альтернатив, новых решений.

Манихейство

Исторически сложившиеся соотношения инверсии и медиации в обществе меняются. Анализ этого процесса — необходимая ступень изучения конкретного общества, так как он составляет логическое содержание любого нравственного идеала, а следовательно, и соответствующей человеческой деятельности. При решении столь сложной задачи целесообразно обратить внимание на то, что логические формы культуры могут найти свое развитие и завершенное выражение в некоторой концепции, логической, философской теории. Они помогают раскрыть скрытый потенциал соответствующего культурного феномена, в частности манихейства как массового воплощения инверсионной логики. Оно возникло в III веке н. э. на основе зороастризма, который в свою очередь появился примерно 3 тыс. лет назад и может считаться самой древней из мировых религий. Манихейство оказало на человечество, по-видимому, «больше влияния, чем какая-либо другая вера» (Бойс М. Зороастрийцы. М., 1987. С. 6). Оно возникло на основе протоиранской культуры, в которой содержалась, в частности, идея деления людей на «праведных», придерживающихся истины, и «приверженцев зла». Зороастр в противоположность массовому политеизму выдвигал идею об одном Творце, о мире как космической борьбе двух противоположных сил. Борьба двух космических сил, в соответствии с древней традицией, проходила в форме оппозиции «Ахурамазда (носитель добра, премудрости) — Ангро-Майнью (глава сил зла, смерти, тьмы)». Мани придал зороастризму пессимистический характер, рассматривая мир как реальное воплощение зла.

О манихействе можно говорить в двух смыслах: в узком — как о конкретном учении, сформулированном Мани, и в широком — как о методологической и гносеологической категории, обозначающей абсолютизацию логики инверсии, склонность осмыслять явления через радикальные инверсии. Суть манихейства в широком смысле слова не в самом существовании оппозиций,- поскольку они изначально присущи познанию и деятельности,- но в их абсолютизации, в формировании конструктивной напряженности, жестко ориентированной против срединной культуры, против взаимопроникновения полюсов, амбивалентности. Фактически манихейство можно интерпретировать как концептуальное, относительно детализированное представление об исключительном значении инверсии для существования человека в мире, как концепцию, противостоящую медиации, создающую нравственную основу антимедиации. Манихейство основано на абсолютизации жесткого противопоставления добра и зла, которые рассматриваются как две субстанции мира. Манихейство, следовательно, не только конкретно-историческая форма культуры, но методологическая и гносеологическая категория, метод якобы простого, ясного решения сложных проблем. Манихейство — наиболее простой и прямолинейный ответ на усложнение социокультурных проблем. Этот ответ заключается в том, что зло тождественно людям, которые отпали от добра и приобщились к космическому злу. Отсюда все человеческие проблемы должны решаться избиением «людей-насекомых», уничтожением враждебных сил: сословий, групп, государственности и т. д. Разумеется, далеко не все исторические формы манихейства как в широком, так и в узком смысле слова доходили до крайних выводов. Но общая тенденция манихейства тяготела именно к поиску решений социальных задач на путях ненависти к людям, помеченным признаками зла, на путях ненависти к государственности и сословности как таковым.

Об огромной популярности манихейства свидетельствуют исторические факты. После мучительной казни Мани и части его сторонников его учение распространилось от Монголии и Китая до Египта, Северной Африки и Рима. Оно стало питательной средой многочисленных ересей средневековья: павли-киан, богомилов, катаров, альбигойцев, молокан и т. д., которые сотрясали основы государственности. Как известно, влияние христианства в средневековой Европе многие столетия носило весьма поверхностный характер. В широких народных массах сохраняли свою силу языческие представления, в которых существенную роль играла вера в дьявола. В обществе господствовали инверсионные представления, инверсионная форма реакции на стрессовую ситуацию. Это открывало большой простор для ересей манихейского типа, трактующих мир как извечную борьбу добра со злом, бога и дьявола, истолковывающих государственность и сословность как проявление извечного зла. Эти ереси противостояли самой идее середины как в развитии культуры, так и в социальных отношениях. Например, движение вальденсов и катаров не признавало за церковью роли посредника между людьми и богом, т. е. не признавало социальные институты, способные быть своеобразным медиатором между противоположностями. Манихейство, во всяком случае, в его расхожих вариантах ожидает наступления времени, когда добро окончательно восторжествует, т. е. будет существовать лишь один полюс дуальной оппозиции. Утопизм манихейства — в абсурдности попыток найти этот идеал. Исключительная привлекательность манихейства для широких масс объясняется бесхитростной простотой, с какой оно объясняло существование социального зла.

Манихейство стало идеальной системой представлений, противостоящих государственности, всякому усложнению социальных отношений, культуры, всякой «зауми». Оно сеяло иллюзии, что все это — результат козней злых сил и что ликвидация возникшего в связи с этим дискомфортного состояния лежит через использование первобытной формулы, т. е. борьбы людей с нелюдьми, с демонами. Те слои населения, где преобладали догосударственные настроения, стремление во что бы то ни стало сохранить досословные и догосударственные формы жизни, нашли в манихействе свою культурную почву, свое миросозерцание.

Манихейство — вечный соблазн культуры. Оно постоянно концентрировалось на нижних уровнях культуры, но в скрытой форме пробивалось и на высшие в формах, в целом чуждых ему и даже враждебных, например, внутри монотеистического христианства. Оно проникало туда в форме сомнения в том, имеет ли право существующая церковь связывать себя с христианством, не подменена ли она царством сатаны, антихриста. Манихейство могло скрываться на заднем плане монотеизма. Так что высшая культура тоже несла в себе скрытую эстафету манихейства. Элементы дуалистической картины мира, трактованной как противоборство добра и зла и тяготеющей к манихейству в широком, гносеологическом смысле слова, можно обнаружить у пророков Израиля. У них налицо противопоставление Правды низов кривде царей. Пророк Малахия провозглашал, что нечестивые будут опалены огнем, когда «взойдет солнце правды». Дуалистические традиции пророчества развивались в ветхозаветных и новозаветных писаниях, в канонических книгах и апокрифах — в Книге Притчей Соломоновых, книге Еноха, книге юбилеев, Завещании двенадцати патриархов, Успении Моисея, Апокалипсисе, в откровениях, приписываемых Баруху, Ездре и другим. В Новом Завете можно отметить тенденцию к абсолютизации логики инверсии. Достаточно указать на Апокалипсис, где кесари рассматривались как чудовищное воплощение сатанинской «бестии». Тем не менее монотеизм иудаизма и христианства противостоял манихейству.

Требуется специальное исследование о влиянии зороастризма и манихейства на славянскую культуру. Народы, населявшие земли, где затем стали жить русские, находились под большим влиянием зороастризма. Многие языческие славянские боги восходят к индоевропейской эпохе. Бесспорно «воздействие иранской мифологии» — «наследие скифо-ско-лотского времени» в славянской культуре (Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. С. 453). Видимо, именно из этих «глубин фольклорной памяти черпали волхвы-жрецы материал для своей интересной системы» (Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. С. 447.).

Зороастризм как мощное религиозное движение в древнем Иране, как «религия спасения» вдохновил гностицизм и манихейство. Ему, в конечном счете, обязаны своим возникновением альбигойство, богомильство, павликианство и религия русских волхвов (Светлов Э. Вестники Царства Божия: Библейские пророки от Амоса до реставрации. Брюссель, 1986. С. 363.). «Перспективными являются поиски в религиозно-мифологических представлениях скифов исконно иранских незаимствованных мотивов, выявление схождений с другими системами на уровне общеиранского и даже общеарийского мифологического пласта» (Раевский Д. С. Очерки идеологии скифо-сакских племен. М., 1977. С. 15). Официальный облик религии скифские царства приняли от Ирана в форме маздакизма, манихейского учения III века (Ростовцев М.И. Представление о монархической власти в Скифии и на Боспоре// Известия Археологической комиссии. СПб., 1913. С. 17). Есть сведения о влиянии манихейства в узком смысле слова на волхвов — носителей дохристианской мифологической культуры на Руси. Развитие христианства стимулировало борьбу против манихеев (Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. М., 1913. Т. 2. С. 68). Имеет место, однако, и точка зрения, что при утверждении христианства на Руси победу над греческой верой одержала «мрачная религиозная доктрина» — богомильство. Объединения богомилов существовали в Киеве еще до крещения Руси. Влияние богомильства можно проследить в летописях, например, в дуалистическом сказании волхвов о сотворении человека богом и дьяволом, «имевшем богомильско-апокрифическое происхождение» (1071). В Киевской Руси приобретали популярность апокрифы. Многие из них сложились в еретических общинах (например, среди болгарских богомилов).

Первостепенный интерес при изучении культуры представляет анализ степени абсолютизации противоположности полюсов оппозиции, значимость инверсионных методов принятия решений, действий в процессе преодоления противоположности этих полюсов. Это можно проследить в развитии литературы и, что еще важнее, в массовом сознании. Идеал Правды в народной утопии «представляет собой предвосхищение совершенного состояния рода человеческого на земле. Он необходимо включает представления и убеждение, что предельно-совершенное состояние является изначальным и непреходящим достоянием человеческого рода на земле, не химерой, не воображением, а реальным достоянием, насильственно отчужденным, однако, и подлежащим возврату по законной принадлежности» (Клибанов Л.И. Народная социальная утопия в России. С. 9). Антитеза «Правда — кривда» шагнула из книжности в устное народное творчество, что следует рассматривать как «свидетельство созвучия се народному мировоззрению». В этой связи интересна переведенная с греческого и подвергнутая богомильской (т.е. манихейской) обработке «Беседа трех святителей», которая вошла в древнерусскую письменность с XI века. Показательно, что эта манихейская «Беседа» являлась своеобразным народным эквивалентом Библии и расходилась во множестве списков среди широких кругов слушателей и читателей. Она была необыкновенно популярна. Даже после появления печатной Библии влияние «Беседы» не исчезло. Другой столь же популярный памятник, «Палея Толковая» (XIII век), излагает идею о небесном происхождении Правды. Идея извечной борьбы Правды и кривды — строительный материал народной утопии, формирования социальных ценностей народа.

Литература Древней Руси видела мир в чисто манихейских представлениях через прямолинейное разграничение, противопоставление добра и зла. Грех и греховодники всегда сурово осуждались. Эмоции, переживания героев, особенно в житийной литературе, изображались обычно одномерно и контрастно — через оппозиции: либо скорбь, горе, либо радость, веселье. Сам человек выступал либо абсолютно добрым, либо абсолютно злым. У писатсля-агиографа Пахомия Логофета (Серба) (XV век) подвижники родятся «такими же святыми, какими и умирают… В жизни подвижников мы не находим ни единого темного пятна от раннего детства до блаженной кончины в старости глубокой»26. Первое крупное произведение агиографии «Чтения о Борисе и Глебе» (XI век) носит отчетливо манихейский характер. Князь Святополк — злодей по своему существу, воплощение тьмы. Он упоминается только с эпитетом «Окаянный» и подлежит полному и безоговорочному осуждению по божественному и человеческому закону.

Само православие истолковывалось в соответствии с идеалом Правды. Отношение к Христу также приобрело манихейский характер. Человек вместе с Христом противостоят дьяволу как равноправные начала. В старейшем памятнике древнерусской письменности «Слово об Адаме» «дьявол спорит с Христом „на равных»… В великом противоборстве Правды и Кривды бог стоит по одну линию с закрепощенным Адамом» (Клибсмов Л. И. Народная социальная утопии в России. С. 17). Христос мог рассматриваться как землепашец. Он, как и человек, противостоит Кривде-дьяволу как внешней силе. Здесь нет ни монотеизма, ни проблемы борьбы добра и зла в самом человеке. В своих сочинениях современник Ивана IV И.Пересветов писал: «Не веру Бог любит, правду». Правда, по его мнению, имеет первенство над верой. Он полагал, что православные греки были менее угодны богу, чем магометане-турки, которые не имели истинной веры, но «правду» осуществляли. И. Посошков (1652-1726) опирался на древний афоризм: «Бог правда, правду он и любит». Двоеверие, которое появилось в результате официального принятия христианства на Руси, оказалось под сильным влиянием манихейства. «Христианство отразило и первобытный дуализм. Главой всех сил зла был непобежденный богом Сатанаил с его многочисленным и разветвленным воинством, против которого и бог, и его ангелы были бессильны. Всеведущий, вездесущий и всемогущий бог не мог уничтожить не только самого сатану, но и мельчайшего из его слуг» (Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. С. 558). Это по существу манихейская противоположность монотеизму.

Манихейская логика Правды, следовательно, строила конструктивную напряженность, формировала путь следования социокультурному закону через полнейший, бесповоротный, бескомпромиссный отказ от того, что в данный момент называлось кривдой. Идеал Правды в отличие от идеалов православия связан с идеальным устройством на земле, с земным градом. Эти идеи служили основой для истолкования христианства в свете веры в торжество «Божией Правды» на земле. Устремленность к земному царству Правды — важнейшая специфика русского массового сознания. Идеал Правды зиждется на мечте об устройстве жизни, очищенной от искажений, в которых виноваты, может быть, начальство, иноземцы, собственная слабость и т.д., он зиждется на вере в естественную жизнь, которая, хотя и утеряна частично, но неизбежно восторжествует. Идеал Правды — идеал синкретической жизни. Он включал Правду-истину, Правду-справедливость, Правду-силу. Правда — высшая ценность жизни.

Поиск срединной культуры

Существование скрытых логических форм в сознании и деятельности человека постепенно становилось особым предметом для развивающегося самосознания. Эти формы служили своеобразным базисом, стартовой площадкой для развития сложных форм самосознания, сложных форм элитарной мысли. Логические формы сознания, проникая на высшие этажи человеческого самосознания, тем самым формируют новые формы своего сохранения для передачи последующим поколениям. Скрытые логические формы, попадая в сферу высшей культуры, превращаются в религиозные, философские, культурные системы. Этот процесс можно усмотреть прежде всего в движении мировой философской мысли. Идея медиации, осознание срединной культуры с большим трудом пробивали себе путь в элитарную культуру. В истории философии можно найти постоянное углубление представления о медиации, попытки решать на ее основе всё более сложные проблемы. Например, Аристотель полагал, что нравственное поведение следует искать в середине, равно удаленной от двух крайностей. Человек, по Аристотелю, на основании собственного нравственного чувства ищет эту линию поведения, лежащую далеко от обеих крайностей. Интересна в этой связи точка зрения Плотина, оказавшего сильное влияние на формирование христианской культуры. У него постоянно сквозит стремление замкнуть дуализм на монотеизм, идти по традиционному для европейской культуры пути формирования срединной культуры. Он полагал, что тело и душа являются двумя обитателями одного дома. Плотин возражал против постоянного подчеркивания различий в распределении счастья и богатства, так как тем самым можно разрушить здание нравственности, общества, государства.

Средневековый еврейский философ Маймонид возвел в высшее нравственное начало необходимость отличать крайности от «среднего пути». Он полагал, что крайности удаляют человека от достижения разумной цели, разрушая его телесное здоровье и душевное спокойствие; именно средний путь приближает человека к цели. Гегель выдвинул обобщающую идею меры, идею синтеза противоположностей, которая только и заключает в себе истину. Эта идея затем нашла свое дальнейшее развитие и охватила не только движение духа, но и деятельность самого человека, которая стала осмысливаться как поиск синтеза через диалог.

Россия не осталась в стороне от этого процесса. Здесь следует прежде всего указать на концепцию всеединства В.Соловьева и идеи Н.Бердяева. Тем не менее в элитарной культуре в рамках непреодоленной антиномии мышления, игнорирующей поиск синтеза и меры противоположностей, значительное влияние имеют попытки превратить известный принцип дополнительности в некоторый общефилософский принцип, используемый для осмысления взаимоисключающих представлений и понятий. Тяготение медиации к высшим, элитарным уровням культуры и к концентрации инверсии на нижних уровнях может стать серьезнейшей проблемой как условие и предпосылка социальных конфликтов. То, что в логике может выступать как отказ от взаимопроникновения полюсов, от амбивалентности, в жизни общества выступает как патология, как разрушение культуры, социальных отношений, государства, личности. Поэтому предметом изучения логики воспроизводства, логики исторического процесса должно быть не только соотношение инверсии и медиации в тот или иной момент истории, но прежде всего способность людей постоянно углублять через критику исторического опыта значимость медиации, культурных оснований принятия массовых решений.

Начало российской истории

Применительно к истории России изложенные теоретические положения приобретают свою специфику.

Племена восточных славян, которые широко заселяли Восточно-Европейскую равнину в 6-7 веках н. э., жили, как свидетельствует летописец, разрозненно на своих территориях, между которыми лежали обширные незаселенные пространства. Племена нс были связаны ни организационно, ни общими целями. Характер их социальной организации вызывает большой интерес у многих поколений историков. По этому поводу высказывались различные точки зрения. Одни историки полагали, что у славян господствовала родовая организация на основе кровнородственных отношений. Род «означал всю совокупность степеней родства как самых близких, так и самых отдаленных: род означал и совокупность родственников, и каждого из них». Первоначально это слово употреблялось в смысле соотечественника, народа, «для означения родовых линий употреблялось слово племя» (Соловьев С. М. Сочинения. М., 1988. Кн. 1. С. 90). Другие историки (славянофилы) рассматривали в качестве коренного устоя русской жизни семью и общину. Третья точка зрения исходила из за-дружно-общинного характера быта Древней Руси, перехода от родового быта к общинному. Выдвигались представления о патронимии, т. с. группе «семей, больших и малых, образовавшихся в результате разрастания и сегментации одной патриархальной семейной общины» (Косвен М. О. Семейная община и патронимия. М., 1963. С. 97). При всей важности исследования различий в этих точках зрения в основном все историки едины, считая, что в социальной организации славян господствовало локальное сообщество, локальный мир. В воспроизводственном процессе это означало преобладание стремления воспроизводить как высшую ценность локальные сообщества, соответствующую культуру, нравственный идеал. Древние локальные сообщества носили замкнутый характер. Они «вели дробную жизнь мелкими, мало зависящими друг от друга, часто враждебными союзами». Между ними, по свидетельству древних арабских путешественников и географов, были постоянные несогласия и междоусобные войны. «Племенная рознь и разнообразие составляет главное явление, которое по преимуществу определило всю историческую судьбу Славян» (Леонтович Ф. История русского права. Одесса, 1869. Вып.1. С. 76, 78). Даже крестьянская община Х1У-ХУ веков «представляла собой закрытую социальную систему» (Данилова Л.В. О внутренней структуре сельской общины Северо-Восточной Руси// Россия на путях централизации. М., 1982. С. 10). Эти локальные сообщества обычно насчитывали от нескольких десятков до нескольких сотен человек, т. е. каждый из них мог непосредственно знать всех и каждого, социальные связи основывались непосредственно на эмоциональных отношениях. Все общество, все отношения в нем могли быть подконтрольны каждому его члену. Все виды деятельности: трудовая, обрядовая, организационная и т. д.- осуществлялись и в форме непосредственных личностных контактов. Эти люди могли сообща обрабатывать землю и сообща потреблять. Связь между людьми базировалась на общем происхождении от единого предка, родоначальника, на представлении о едином тотеме.

Способность древних славян воспроизводить локальные сообщества является исходной клеточкой, если угодно, логическим и конкретно-историческим началом дальнейшей государственной истории страны. Эта исходная клеточка существует не только как социальное сообщество, как некоторая система социальных отношений, но и как содержание ее специфической культуры, как всеобщая основа воспроизводственной деятельности, соответствующая конструктивная напряженность. Хорошо известная сельская территориальная община с периодическими земельными переделами является относительно позднейшим ответом древних форм жизни на возникшую ограниченность земельных ресурсов. Община несла в себе «пережитки первобытных общинных отношений» (Шапиро А. Л. Переход от повытной к повенечной системе обложения крестьян владельческими повинностями// Ежегодник по аграрной истории восточной Европы. 1960. Киев; Патрикеев Д. И. Крупное крепостное хозяйство XVII в. Л., 1967).

Существо статичного локального сообщества хорошо выражалось словом «мир». Мир — это прежде всего локальная общность, сход, но также весь народ, человечество и даже Вселенная. Это слово противоположно слову война, т. е. выступает как сфера замирения, единства мира. Мир совпадает с Правдой и одновременно с космосом, с миром в целом.

Воспроизводство локального мира невозможно без убеждения, что внешний мир враждебен, что Правда нашего мира противостоит кривде иного мира. Это противопоставление внешнего и внутреннего создает конструктивную напряженность. Внешние злые силы, их козни мешают реализации идеала. Поэтому борьба за идеал тождественна борьбе с силами, препятствующими естественной самореализации Правды. В мире, который расценивается как естественный, неспособность Правды к спонтанной самореализации может быть объяснена столь же естественной самореализацией кривды, пребывающей вне локального мира и подавляющей Правду. Статичный древний идеал расценивался как комфортный, тогда как всякое отклонение от него, выходящее за рамки принятых в соответствующей культуре, воспринималось как дискомфортное. Иначе говоря, вектор конструктивной напряженности в этой культуре твердо направлял энергию людей на воспроизводство статичного идеала и против значительных от него отклонений. То есть он основывался на сложившейся культуре, которая в своих основных параметрах представала неизменной, абсолютной, единственно мыслимой, максимально противостоящей критике. Подобный культурный механизм реализуется лишь в одном случае: если культура воспринимается как фактор, санкционированный некоторой сверхличностной, сверхчеловеческой силой, субъектом, лежащим вне человека. Содержание этой культуры должно рассматриваться человеком как приказ, определяющий не только действие, но и внутреннее психологическое состояние. Возможно, этот тип сознания легче понять, если принять гипотезу профессора Принстонского университета Д. Джейнса. Он полагает, что древние народы от Месопотамии до Перу не умели думать, заниматься самоанализом. В напряженных ситуациях они испытывали звуковые галлюцинации, которые принимали за голос богов, подсказывающих им, как поступать. Лишь катастрофа 3 тыс. лет назад послужила толчком для коренных изменений в сознании (J.Jaynes, Boston, 1976.) Разумеется, эту гипотезу нельзя автоматически переносить на другие народы и эпохи. Но ее ценность в том, что она показывает исходные основания человеческого мышления, которые преодолевались последующим развитием. Человек превращал себя в объект внешних сил, в некоторую экстраполяцию прошлой культуры. Накопленное культурное богатство властвовало над сегодняшним днем, прошлое диктовало будущее, внешнее господствовало над внутренним, статика над динамикой.

Следовательно, исходной клеточкой анализа и социальной жизни является локальное сообщество-субъект, способное воспроизводить само себя в своей неизменности, обеспечивать противоречивое единство своих социальных отношений и культуры. Достигается это с помощью специфической организации культуры, странной с точки зрения современного человека. Однако эта организация культуры естественна для людей, воспроизводящих локальный мир на статичной основе. Центром ее организации является тотем. «Принимая себя за внешний мир, первобытный человек делает все то, что этот внешний мир делает. Он повторяет его жизнь» (Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. М., 1978. С. 73). Однако он «повторяет» жизнь не в ее предметной сущности, но в формах, освоенных конкретно-исторической культурой, которая структурирована необходимостью обеспечить воспроизводство соответствующих форм жизни. Тотем учреждает обряды, «назначение которых — магическим способом обеспечить воспроизводство в природе и обществе». Он возникает при господстве культуры, где реальность выступает как бесконечное скопление «людей», все явления вокруг — живые субъекты, с которыми есть возможность договориться. Человек этой культуры рассматривал себя в качестве некоторого объекта этих внешних сил. «Тотемизм понимает жизнь человека в виде жизни внешних стихий, а стихии принимает за людей». Из этого следует, что тотем должен соединить в себе разнородные элементы.

Тотем — прежде всего некоторый содержательный элемент культуры. В принципе это может быть любое явление: любое животное, растение, любая вещь, действие, в принципе все, что угодно (скажем, сокол). В основании миросозерцания великороссов «лежит первобытное непосредственное поклонение предметам, явлениям и силам природы» (Кавелин К. Д. Наш умственный строй. М., 1989. С. 194.). Сокол, однако, этими людьми рассматривается не как некий орнитологический вид, не как птица, отличная от человека, противоположная ему. Тотем — тот элемент внешнего мира, который человек делает центральным, наделяет функцией субъекта культуры среди бесконечного множества других субъектов, возможно, враждебных. Выбор тотема более или менее случаен, как случайно и слово по отношению к предметной сущности обозначаемого явления. Субъективность же внутри личности оценивается самим человеком как нечто негативное, как возможность ошибки, отпадения, ереси. Тотем — некоторый носитель культурной программы, которая воспринимается как тождественная Я, прошлому этого Я, богатству культурных ценностей предков, социальному целому, роду, племени. Тотемизм требует от человека прогнозирования предполагаемых действий тотема для установления с ним комфортного общения, переходящего в партиципацию, сопричастие. Для тотемизма характерно постоянное стремление личности отдать себя под власть сильного как в сфере духа, так и в социальной жизни. Историк Н. Костомаров, описывая период царствования Ивана IV, говорил о холопах, которые становились свободными в результате гибели своих господ: «Свобода была им несвойственна, как рыбе воздух без воды: обыкновенно в Московской Руси освобожденный холоп делался снова холопом другого господина». Разбойники — бывшие холопы «не понимали никаких других отношений зависимости, кроме рабского повиновения тому, от кого получали жалования» (Костомаров II. И. Кудеяр: Историческая хроника. М., 1982. С. 187). Следует лишь отметить некорректность определения отношений этого типа как рабства. Раб — собственность рабовладельца, он удерживается силой. В изложении же Костомарова речь идет о внутренней ориентации людей, которые никак себя рабами не ощущали.

Специфика конструктивной напряженности тотемизма заключается в том, что в качестве комфортного позитивного идеала выступает некоторый статичный неизменный идеал жизни и деятельности, идеал, воплощенный в тотеме. Тотем в конечном итоге в глазах человека — реальный субъект, носитель образов поведения, решений. Тотем — это фокус организации культуры. Он — неизбежный элемент синкретизма, т. е. нерасчлененности реальности в глазах человека, точнее,- отсутствие способности человека устойчиво расчленять культуру и природу, знак и обозначаемое, выделять устойчивые предметные формы. Для синкретического сознания тотем требуется как некоторый внешний для неупорядоченного хаоса элемент. В свою очередь, в тотемическом мышлении преобладает инверсионная логика как метод соотнесения осмысляемого явления с фокусом организованной культуры. Тотем выступает для личности как полюс приобщения, слияния. Но это возможно, если одновременно существует противоположный полюс — антитотем. Антитотем — это тотем враждебного сообщества. Чтобы причинить врагу вред, достаточно убить его тотем (Штернберг Л.Я. Первобытные религии и свете этнографии. Л., 1936 С. 477). Антитотем — это оборотень, т. е. явление, которое лишь по видимости выступает как комфортный тотем, но на самом деле скрывает в себе вред, опасность. Антитотем враждебен, коварен, разрушителен. Тотем и антитотем — полюса конструктивной напряженности в состоянии амбивалентности. Конструктивная напряженность между ними как раз и есть организующая структура всего богатства культуры в древности. Если тотем несет программу позитивной конструктивной деятельности, то антитотем воплощает опасность, угрозу существованию сообщества, возможности антиэнтропийной деятельности. Антитотем — постоянный возбудитель активной деятельности, направленной против бесчисленных внутренних и внешних угроз, стимулятор, возбуждающий индивидуальную и массовую творческую энергию. В этом позитивное социо-культурное значение антитотема.

Тотем выступает как единство воспроизводства культуры, социальных отношений (локального сообщества), личности. Каждый из этих элементов есть тотем и содержит в себе все остальные. Отсюда важнейший принцип синкретизма — «всё во всём». Тотем, потенциально содержащий в себе зародыш всей многообразной воспроизводственной деятельности,- это первоначало дальнейшего развития культуры данного сообщества.

Вечевой идеал

Современное мышление способно вычленить в тотеме множество составляющих, которые для человека времен господства тотемизма были неизвестны, нс выступали как устойчиво вычленяемые элементы. Это вычленение, однако, не может быть сведено лишь к логике, к познавательному процессу. Оно — результат конкретной исторической дифференциации реальной истории. Именно этот многовековой исторический воспроизводственный процесс, а не только его абстрактный логический аспект представляет первостепенный интерес для данного исследования.

При анализе любого общества, включая и самое примитивное, важно выявить причины того, что люди при всем их разнообразии, различии ценностей тем не менее сохраняют единство, а следовательно, и целостность сообщества, общества во всех его масштабах. В формировании механизма этой целостности определяющую роль играет специфический для данной общности нравственный идеал, так как он содержит в себе программу воспроизводственной деятельности, менталитет и, следовательно, соответствует специфическим социальным отношениям.

Единственный синкретический нравственный идеал, который можно обнаружить в первичных клеточках-сообществах древних славян,- это вечевой идеал. Он представляет собой форму традиционного идеала, через который в той или иной форме прошли (или еще не прошли) все народы и который лежит в основе истории народов (или, как иногда полагают,- предыстории). В самом общем виде для традиционного идеала характерен синкретизм, преобладание ценности абсолютного, неизменного, приоритет структуры над функцией, отсутствие ориентации на повышение эффективности деятельности, превышающей исторически сложившийся уровень, преобладание монолога, инверсионных форм логики, постоянное стремление через партиципацию к тотему, постоянный страх отпадения, стимулирующий позитивную деятельность. Название вечевого идеала идет от веча, т. е. от присущего первичным клеточкам-сообществам способа вырабатывать решения, определяющие воспроизводственную деятельность этого сообщества. «Образуются в поселениях общие совещания — веча (от вещать), такие же неопределенные, юридически не установленные собрания, как и весь тогдашний быт. То были сходбища семей для общего совещания — праматери теперешних крестьянских сходок, и столько же неправильные» (Кавелин К. Д. Наш умственный строй. С. 26). На вече решали «сдумавши», т. е. взвешивая и обсуждая. Синкретический нравственный идеал неизбежно распадается в процессе усложнения общества, выявляя свою скрытую двойственность, дуальную оппозицию. Его полюса противоположны, но в то же время не могут существовать друг без друга. Они инверсионным образом переходят друг в друга на основе своей амбивалентной природы, способности к взаимопроникновению. Вечевой идеал включает в себя ориентацию на ценности первого лица как олицетворение комфортности, тотема, как идеал, положенный в основу воспроизводственной деятельности. Одновременно прямо противоположным образом вечевой идеал ориентирован на ценности земли, почвы, т. е. на власть собрания локальных миров низшего уровня, на собрание глав семей, глав домов, входящих в мир. Процесс принятия решений в локальных мирах носит поэтому двойственный характер.

Принятие решения должно воплотить как единство, цельность локального мира, так и его многообразие, множественность мнений и обстоятельств. Решение должно быть единым, единственным, как бы воплощением голоса, монолога одного человека, говорящего от имени господствующего идеала высшей Правды. Но вместе с тем оно должно быть воплощением голоса каждого члена мира, члена организации, его целей и опыта. Решение должно содержать вечные ценности и необходимые новшества, т. е. многообразие единого. Эта амбивалентность нравственного идеала имеет свое организационное воплощение в сложном сочетании власти первого лица сообщества (главы патриархальной семьи, вождя племени, князя и т. д.), несущего функции военачальника, жреца, судьи, и власти веча — своеобразного народного собрания локального мира. Так что решение принимается и вождем, и каждым членом веча, который вносит в него свой специфический опыт.

Необходимость рассмотрения вечевого идеала как оппозиции двух взаимопроникающих полюсов вытекает из самой двойственной сути тотема, как несущего в себе скрытые внутренние различия. «Тотем всегда обоюден (двусторонний); и отдельный предводитель клана, и весь людской коллектив в целом»43. Двойственность тотема определяется тем, что он есть и единый символ всего рода, воплощенный в вожде-предводителе, и единство всех его членов. Тотемизм — наглядное и очевидное олицетворение принципа «всё во всём». Эта двойственность культуры, языка в процессе усложнения общества определяет расчленение исторически исходного вечевого идеала на два амбивалентных идеала: соборный и авторитарный. Категория соборности, выработанная русской мыслью, констатирует существующую в массовой культуре с древнейших времен первичность «Мы», которая реализуется через взаимопроникновение индивидуальных монад. Соборность, как считали славянофилы,- это свободная братская общность, истоки которой можно видеть в жизни крестьянской общины. Вечевой идеал не следует рассматривать как синоним современных форм демократии с присущим ей плюрализмом и высокой ценностью личности. «Дела решались не по большинству голо сов, не единогласно, а как-то совершенно неопределенно сообща» (Кавелин К. Д. Наш умственный строй. С. 37). Вместе с тем вечевой идеал постоянно и повседневно несет в себе авторитаризм. На вечевой сходке, которую можно рассматривать как воплощение соборности, участвовали лишь главы семей, домохозяева, первые лица локальных миров. Младшие члены семейства, работники, сброд (бездомники) в вече не участвовали. Вече было полем столкновения монологов, собранием авторитарных глав локальных миров низшего уровня. Эти главы синкретически отождествлялись со своими локальными мирами. Поэтому само решение веча, будучи монологическим, имело авторитарный смысл и в определенной ситуации приобретало авторитарную организационную форму, т. е. признавало над собой власть одного авторитарного лица (патриархального главы, князя и т. д.). Решение веча носило авторитарный характер для своих членов, так как не признавало права меньшинства на особое мнение, независимых прав личности. Если одно вече попадало под власть другого, то власть первого была авторитарна по отношению ко второму.

Локальность вечевого идеала в сочетании с эмоциональными механизмами принятия решений способствовала отождествлению локальной Правды семьи, рода, племени со всеобщей Правдой. Отсюда психологическая потребность в единстве, хотя бы в его видимости. В этих условиях решение веча выступает не в качестве позиции большинства, но как единственно возможная точка зрения. Решение веча воспринималось как абсолютное выражение Правды, не допускающее критики («против мира не пойдешь»). И так до очередного решения, которое может быть инверсией первого.

Как в глубине соборных институтов можно выявить их авторитарное содержание, так и в глубине авторитарных институтов можно обнаружить их соборное содержание. Власть первого лица может осуществляться лишь с общего согласия соборных институтов, членов сообщества, лишь на основе их общего согласия и готовности, активной или пассивной, выполнять его решения. Власть первого лица не может не опираться на согласие общества, она заглублена в почву. Однако возможность получить такую поддержку всегда проблематична. Отношение между двумя полюсами вечевого идеала определяется инверсией, т. е. прежде всего стремлением одного из полюсов полностью заместить другой. Отношение между ними может выступать как прямой конфликт, как битва монологов. Это объясняется вовсе не тем, что соборные институты всегда стремятся свести к нулю власть первого лица или первое лицо пытается подавить соборные институты, хотя и то, и другое могло иметь место. Опасность лежит в самой инверсии, где каждый голос выступает как монолог. Монологичность каждого вечевого голоса органически связана с жесткой социальной организацией, со стремлением каждого человека усилить свой престиж в социальной системе.

Каждый член веча обладал определенным социальным статусом, авторитетом в глазах людей. Престиж определялся многими факторами, которые постоянно взвешивались, сравнивались в процессе принятия решений и составляли важнейший компонент всего процесса. Престиж зависел от численности, возможно, от богатства семьи, от влияния той организации, например, «конца» города, которую он персонифицировал. В обществе существовали «нарочитые мужи», «лучшие люди», которые в силу опыта, традиций и общественного положения обладали высоким престижем и оказывали решающее влияние на принятие решений.

В этой связи представляет интерес описание Ключевским веча Великого Новгорода. «На вече по самому его составу не могло быть ни правильного обсуждения вопроса, ни правильного голосования. Решение составлялось на глаз, лучше сказать, на слух, скорее по силе криков, чем по большинству голосов. Когда вече разделялось на партии, приговор вырабатывался насильственным способом, посредством драки: осилившая сторона и признавалась большинством. Это была своеобразная форма поля, суда божия… Иногда весь город „раздирался» между боровшимися партиями, и тогда собирались одновременно два веча, одно на обычном месте, на Торговой стороне, другое на Софийской; но это были уже мятежные междоусобные сборища, а не нормальные веча. Случалось не раз, раздор кончался тем, что оба веча, двинувшись друг против друга, сходились на большом волховском мосту и начинали побоище, если духовенство вовремя не успевало разнять противников… Древняя новгородская летопись, сухая и тусклая по изложению, не скупится на краски в описании „усобных ратей» в родном городе и наглядно изображает, как разыгрывалась на площади внутренняя нескладица новгородской политической жизни. Автономия кончанских и улицких обществ проявлялась в пренебрежении к верховному вечу державного города» (Ключевский В. О. Сочинения. М, 1957. Т. 2. С. 69, 89-90).

Вечевые институты, следовательно, несли в себе постоянную возможность конфликтов. Причем их острота и масштабы возрастали при усложнении общества. Недостаток вечевых институтов заключался также и в том, что они не создавали основу для прекращения межплеменных усобиц.

Положение осложнялось тем, что границы страны были открыты как со стороны Востока, так и со стороны Запада. Через так называемые «ворота народов» — проход между Каспийским морем и Уральскими горами — с востока в Европу двигались азиатские народы, не встречая на своем пути практически никаких преград. На протяжении многих веков на пастбищах южнорусских степей сменяли друг друга различные племена кочевников-скотоводов.

Все это порождало дискомфортное состояние, что стимулировало стремление искать новые решения, порождало сдвиги в нравственном идеале. Его амбивалентный характер открывал для этого реальные возможности.

Список литературы

А.С.Ахиезер. «Россия: критика исторического опыта.»

Война и эвакуация в СССР.

1941-1942 годы

Куманев Георгий Александрович — д.и.н., проф., акад. РАЕН, рук. Центра военной истории России Института российской истории РАН.

Беспримерной в мировой истории, поистине героической и драматической эпопеей явилось массовое перемещение в первый период Великой Отечественной войны из угрожаемых районов СССР на Восток населения, промышленных предприятий, имущества МТС, колхозов и совхозов, культурных и научных учреждений, запасов продовольствия, сырья и других материальных ценностей. Осуществленная в Советском Союзе эвакуация по своим масштабам и срокам была уникальной производственной операцией.

По этому поводу известный английский публицист Александр Верт, всю войну находившийся в Советском Союзе как корреспондент Би-би-си и газеты «Санди тайме», писал:

«Повесть о том, как целые предприятия и миллионы людей были вывезены на восток, как эти предприятия были в кратчайший срок и в неслыханно трудных условиях восстановлены и как им удалось в огромной степени увеличить производство в течение 1942 года — это прежде всего повесть о невероятной человеческой стойкости» [1].

Автор книги особо подчеркивал, что «великолепнейший организаторский подвиг» был совершен в советском государстве в самый разгар германского вторжения, когда «огромной важности промышленные районы европейской части» страны оказались захвачены врагом [2].

Между тем в отечественной историографии, как в советской, так и в современной российской (не говоря уже о зарубежной), настоящая тема до сих пор принадлежит к числу весьма слабо раскрытых в научном плане. В военно-исторической и экономической литературе до сих пор нет крупных исследований, специально посвященных истории перебазирования производительных сил СССР в 1941-1942 гг. Одна из главных причин такого положения заключается в том, что до последних 10-15 лет многие важные документы, материалы, цифровые сведения, непосредственно связанные с этой проблематикой, были закрыты для исследователей.

Конечно, данная тема в той или иной мере затрагивалась в различных публикациях о Великой Отечественной войне. Не ставя своей задачей дать исчерпывающий историографический обзор имеющейся литературы, отметим, что рассматриваемая тема кратко освещалась в соответствующих томах коллективных трудов [3], а также в сборниках статей по материалам состоявшихся научных конференций [4], в некоторых однотомных изданиях по общим и военно-экономическим проблемам второй мировой и Великой Отечественной войн [5].

Отдельные стороны проблемы рассмотрены в мемуарах политических и государственных деятелей военных лет: Н.А. Вознесенского, А.И. Микояна, А.Н. Косыгина, М.Г. Первухина, П.К. Пономаренко, А.И. Шахурина, Н.П. Патоличева, И.В. Ковалева, а также в работах историков и экономистов М.Ф. Акулова, В.Т. Анискова, Ю.В. Арутюняна, Р.А. Базаровой, A.M. Беликова, И.И. Белоносова, Д.П. Ванчинова, B.C. Василенко, А.Ф. Васильева, А.Р. Дзенискевича, Г.А. Докучаева, В.А. Ежова, М.С. Зинича, Е.Г. Киселевой, М.К. Козыбаева, А.Д. Колесника, г.С. Кравченко, И.И. Кузнецова, Г.А. Куманева, Н.П. Липатова, М.И. Лихоманова, Л.В. Максаковой, Е.М. Малышевой, А.В. Митрофановой, Г.Г. Морехиной, В.Я. Нейгольберг, Г.И. Олехнович, М.Н. Потемкиной, Н.Н. Шушкина, Я.Е. Чадаева и др.

Цель настоящей статьи на основе имеющейся литературы и новых документов попытаться представить общую картину эпопеи перебазирования производительных сил СССР в 1941-1942 гг. Автор считает также необходимым внести в ее историю ряд дополнений и уточнений.

* * *

Без успешного выполнения столь грандиозной производственной операции, проведенной в СССР в 1941-1942 гг., невозможно было не только сохранить основную экономическую базу страны, но и организовать прочный тыл и оперативно переключить народное хозяйство на массовый выпуск необходимой фронту военной продукции. Эвакуация была хотя и вынужденной, но крайне важной мерой, вызванной трагической обстановкой, сложившейся в зоне боевых действий уже в самом начале войны.

Враг вторгся на обширную территорию европейской части СССР и поставил под угрозу районы, где проживало 40% всего населения страны, было расположено 31850 промышленных предприятий, из них 37 заводов черной металлургии, 749 заводов тяжелого и среднего машиностроения, 169 заводов сельскохозяйственного, химического, деревообрабатывающего и бумагоделательного машиностроения, 1135 шахт, свыше 3 тыс. нефтяных скважин, 61 крупная электростанция, сотни текстильных, пищевых и других предприятий [6].

Гитлеровцы надеялись, как это им удалось в порабощенных странах Европы, использовать огромный промышленно-экономический потенциал, имущество сотен колхозов, МТС, совхозов и другие мелкие материальные ценности и людские ресурсы СССР. После овладения столь внушительной экономической базой они рассчитывали быстро покончить с советским государством [7].

Необходимо было принять экстренные и эффективные меры, чтобы сорвать эти планы агрессора. Директива Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 г. призывала население при вынужденном отходе Красной Армии «угонять подвижной железнодорожный состав, не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего» [8]. Разумеется, такое требование в полном объеме было явно невыполнимым, но оно означало призыв к максимальному спасению от врага всего, что можно было спасти. Все ценное имущество и продовольственные запасы, которые невозможно было эвакуировать в тыл, подлежали разрушению и уничтожению.

Следует учесть, что сама по себе эвакуация, как правило, сопровождается значительными материальными и финансовыми потерями. Одно лишь прекращение производственного процесса на тысячах предприятий означало для советского государства ущерб в десятки и сотни миллионов рублей. Но на это пришлось идти во имя спасения от врага и сохранения большой части производительных сил страны и последующего их использования в интересах фронта, скорейшего создания и развертывания мощной военной экономики СССР.

Необходимо также иметь в виду, что каких-либо заблаговременно подготовленных эвакуационных планов фактически не существовало, хотя перед войной некоторая работа в этом направлении проводилась. Черновые варианты таких документов составлялись, например, Военно-промышленной комиссией при СНК СССР в 1939-1940 и в начале 1941 г. [9]. Более того, когда 21 апреля 1941 г. Совнарком СССР вынес постановление «О мероприятиях по улучшению местной противовоздушной обороны г. Москвы», была даже создана специальная Комиссия по эвакуации из г. Москвы населения в военное время во главе с председателем Моссовета В.П. Прониным. 3 июня эта комиссия представила И.В. Сталину свой план и проект постановления Совнаркома СССР «О частичной эвакуации населения г. Москвы в военное время».

Предусматривалось, в частности, с началом войны вывезти в тыловые районы 1 млн. 40 тыс. москвичей [10]. 5 июня на докладной записке председателя комиссии Сталин наложил следующую резолюцию:

«Т-щу Пронину.

Ваше предложение о «частичной» эвакуации населения Москвы в «военное время» считаю несвоевременным. Комиссию по эвакуации прошу ликвидировать, а разговоры об эвакуации прекратить. Когда нужно будет и если нужно будет подготовить эвакуацию — ЦК и СНК уведомят Вас» [11].

Помимо этого не были заранее созданы и органы, призванные непосредственно руководить перебазированием производительных сил страны. Все это пришлось решать уже в ходе начавшейся войны, зачастую в спешке, а порой и без учета конкретной обстановки, что не могло не иметь отрицательных последствий.

Внезапность фашистской агрессии, громадные размеры развернувшегося театра военных действий, массированные удары с воздуха, артиллерийские обстрелы, превращение многих городов и сел в арену ожесточенных сражений — все это создало исключительные сложности во время эвакуации, потребовав от советских людей огромного физического и морального напряжения.

24 июня 1941 г. постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР «для руководства эвакуацией населения, учреждений, военных и иных грузов, оборудования предприятий и других ценностей» при СНК СССР был создан Совет по эвакуации в составе Л.М. Кагановича (председатель), А.Н. Косыгина (заместитель председателя), Н.М. Шверника (заместитель председателя), Б.М. Шапошникова, С.Н. Круглова, П.С. Попкова, Н.Ф. Дубровина и А.И. Кирпичникова.

26-го, 27 июня и 1 июля решением тех же органов в Совет по эвакуации были дополнительно введены А.И. Микоян (первым заместителем председателя), Л.П. Берия и М.Г. Первухин (заместитель председателя) [12].

«Тогда считалось, — вспоминал А.И. Микоян, — что Наркомат путей сообщения должен играть главную роль в вопросах эвакуации. Объем же эвакуации из-за ухудшения военной обстановки расширялся. Все подряд эвакуировать было невозможно. Не хватало ни времени, ни транспорта. Уже к началу июля 1941 г. стало ясно, что Каганович не может обеспечить четкую и оперативную работу Совета по эвакуации» [13].

3 июля 1941 г. председателем Совета по эвакуации был назначен кандидат в члены Политбюро ЦК, секретарь ВЦСПС Н.М. Шверник. Однако на этом организационный процесс не завершился. 16 июля последовало новое решение ГКО «О составе Совета по эвакуации». На этот раз в его реорганизованный состав вошли: Н.М. Шверник (председатель), А.Н. Косыгин (заместитель председателя), М.Г. Первухин (заместитель председателя), А.И. Микоян, Л.М. Каганович (в отсутствие Кагановича его заменял Б.Н. Арутюнов), М.З. Сабуров (в отсутствие Сабурова его заменял Г.П. Косяченко) и B.C. Абакумов (НКВД) [14].

16 августа 1941 г. постановлением Государственного Комитета Обороны (ГКО) в Совет по эвакуации дополнительно ввели заместителя начальника Главного управления тыла Красной Армии генерал-майора М.В. Захарова. 26 сентября 1941 г. при Совете по эвакуации было создано Управление по эвакуации населения во главе с заместителем председателя СНК РСФСР К.Д. Памфиловым. Одновременно Памфилов пополнил состав Совета по эвакуации в качестве одного из заместителей председателя Совета [15].

Вся работа по спасению людей, промышленного оборудования, ресурсов сельского хозяйства, материальных и культурных ценностей постоянно находилась в центре внимания ГКО, ЦК ВКП(б), СНК СССР и Совета по эвакуации. За практическое осуществление перебазирования производительных сил стали отвечать центральные комитеты партии и совнаркомы союзных республик, обкомы, райкомы и горкомы партии, исполкомы местных Советов прифронтовых и многих областей страны, где были созданы специальные комиссии, комитеты, бюро или советы по эвакуации. К выполнению этой чрезвычайно важной военно-хозяйственной задачи были также привлечены Госплан СССР и Наркомат обороны СССР.

Полностью оправдала себя в интересах более четкого управления всей системой перебазирования организационная перестройка тыла Красной Армии, проведенная в августе 1941 г. Вывоз промышленного оборудования и других материальных ценностей в восточные районы страны стал одной из важнейших обязанностей начальников тыла фронтов и армий. Объединение в одних руках функций планирования, подвоза и снабжения позволило более гибко и оперативно решать многие вопросы, связанные с эвакоперевозками.

При наркоматах и ведомствах были образованы бюро, комитеты, советы и комиссии по эвакуации с выделением уполномоченных для каждой группы предприятий. Контроль за вывозом населения, оборудования и других материальных ценностей осуществляла созданная при Совете по эвакуации группа инспекторов во главе с А.Н. Косыгиным [16].

В постановлении ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР «О порядке вывоза и размещения людских контингентов» от 27 июня 1941 г. были определены главные задачи и первоочередные объекты эвакуации. Перемещению на Восток в первую очередь подлежали квалифицированные кадры рабочих и служащих, старики, женщины и молодежь, промышленное оборудование, станки и машины, цветные металлы, горючее, хлеб и другие ценности, имеющие государственное значение. Вскоре это постановление было дополнено утвержденной Совнаркомом СССР специальной инструкцией о порядке демонтажа и отгрузки оборудования заводов и фабрик.

В тот же день, 27 июня, были приняты решения «О вывозе из Ленинграда ценностей и картин ленинградского Эрмитажа, Русского и других музеев» и «О вывозе из Москвы государственных запасов драгоценных металлов, драгоценных камней, алмазного фонда СССР и ценностей Оружейной палаты Кремля» [17]. Оба эти постановления и особенно второе, несомненно, свидетельствовали о большой тревоге, которая охватила на шестой день войны Сталина и высшее руководство страны в результате угрожающего развития боевых действий.

В гигантскую операцию по перебазированию производительных сил страны уже в течение первых недель войны были активно включены все виды советского транспорта. Но главная тяжесть при этом выпала на долю железных дорог. Совет по эвакуации поддерживал постоянную оперативную связь с НКПС через представителей Наркомата путей сообщения в Совете. На крупные железнодорожные станции правительство направило уполномоченных Совета по эвакуации с широкими полномочиями. Только на девяти железных дорогах Центра находилось до 30 уполномоченных Совета по эвакуации. Позднее было дано указание направить во все морские бассейны заместителей наркома морского флота и ответственных работников Политуправления наркомата.

В самом НКПС вопросами эвакуации населения и материальных грузов занимались Грузовое управление и Управление движения. Здесь была сформирована оперативная группа в составе 25 человек. Состоявшая из опытных работников группа осуществляла выполнение решений Совета по эвакуации: обеспечивала подачу вагонов под погрузку, вела учет погруженных вагонов, контролировала их продвижение и выгрузку [18].

Наркоматом путей сообщения было срочно начато составление конкретных планов и мероприятий, связанных с беспрепятственным продвижением эшелонов с эвакуированными грузами. Как вспоминал бывший заместитель наркома путей сообщения и начальник Грузового управления НКПС Н.Ф. Дубровин,

«конкретными, заблаговременно разработанными эвакуационными планами на случай неблагоприятного хода военных действий мы не располагали. Положение осложнялось тем, что многие предприятия прифронтовых районов до последней возможности должны были давать продукцию для обеспечения нужд обороны. Наряду с этим нужно было своевременно подготовить оборудование промышленных объектов к демонтажу и эвакуации, которую приходилось часто осуществлять под артиллерийским обстрелом и вражескими бомбардировками.

Между тем необходимого опыта планирования и проведения столь экстренного перемещения производительных сил из западных районов страны на восток у нас не было. Помню, как по заданию директивных органов мы специально разыскивали в архивах и библиотеках Москвы, в том числе в Государственной библиотеке им. В.И. Ленина, хотя бы отрывочные сведения об эвакуации во время первой мировой войны, но найти почти ничего не удалось. Опыт приобретался в ходе военных действий» [19].

18 июля 1941 г. в письме, направленном в Совет по эвакуации, Генеральный штаб Красной Армии отмечал: «Эвакуация населения и промпредприятий с Западной границы СССР происходила без заранее составленного в мирное время эвакоплана, что, несомненно, отражается и на ее осуществлении». В связи с этим Генштаб предложил Совету по эвакуации «дать указания соответствующим наркоматам на проработку плана вывоза подведомственных им предприятий, определив для них заранее эвакобазы», а также районы размещения эвакуируемого населения [20].

Попытка разработать общий план вывоза из прифронтовой зоны населения, а также промышленности, ресурсов сельского хозяйства и других материальных и культурных ценностей была предпринята еще в июле 1941 г. При этом, очевидно считая, что наступающего противника Красная Армия вскоре остановит, плановые органы намечали переместить основную массу людей только в районы ближайшего тыла и то в количестве немногим более 2 млн. человек. Из этого числа значительную часть эвакуируемых планировалось вывезти в Поволжье. Что касается более восточных областей, то, например, на Урал должны были переселиться всего лишь 440 тыс. человек [21]. Но быстрое развитие событий на фронте приняло угрожающий характер. Указанный план оказался совершенно не реальным. Речь теперь шла о спасении многомиллионных масс советских людей.

Вот что писал о первых эшелонах, прибывавших на Урал, Н.С. Патоличев, работавший тогда первым секретарем Челябинского обкома ВКП(б):

«Случалось, что в открытых полувагонах или на платформах ехали люди. Хорошо, если был брезент, которым можно было прикрыться от дождя. Иногда и этого не было. Здесь же станки или материалы, кое-что из вещей эвакуированных. Именно кое-что. Люди спасались от нашествия варваров, и было, конечно, не до вещей. При более благоприятной обстановке два-три крытых вагона выделяли для женщин с детьми. Вместо 36 человек в них набивалось по 80-100. Никто, разумеется, не роптал — горе объединяло людей, кров которых был захвачен фашистами» [22].

Перевозки населения были взяты под постоянный и строгий контроль. Начальники дорог ежесуточно, не позднее 22 часов сообщали в НКПС о следовании людских эшелонов и отдельных вагонов с эваконаселением по состоянию на 18 часов. В свою очередь, Наркомат путей сообщения ежедневно представлял в ГКО подробную справку о находящихся на железных дорогах составах с эвакуированными [23].

Еще в июле на ряде железнодорожных узлов, станций и пристаней были организованы эвакуационные пункты, которые принимали и отправляли эшелоны с людьми, организовывали их питание и медицинское обслуживание. «Цепь эвакопунктов протянулась на тысячи километров от прифронтовых железнодорожных станций юга и запада страны до Восточной Сибири, Казахстана, Средней Азии», — вспоминал позднее А.Н. Косыгин [24].

Для оказания помощи спасающемуся от угрозы фашистского порабощения населению государство выделило значительные средства. В эвакуационных пунктах старшие вагонов получали хлеб и другие продукты. Организовывались столовые, душевые, санпропускники, было обеспечено снабжение людей кипятком. Только во второй половине 1941 г. государство израсходовало в помощь эвакуированным около 3 млрд. рублей [25].

Все это, конечно, не означает, что эвакуация советских граждан с самого ее начала протекала гладко и слаженно. Срочно поднять миллионы людей с «обжитых мест», убедив в нависшей над ними смертельной угрозе, в необходимости временно оставить свое жилье, многое из добра, нажитое с таким трудом, а затем организовать их погрузку, перевозку и обеспечить размещение в тылу было чрезвычайно сложно.

Как и во всяком большом деле, да к тому же без соответствующей подготовки, здесь в разное время было немало неполадок: отсутствие транспортов, длительное простаивание ряда эшелонов на некоторых станциях (нередко из-за нераспорядительности местных властей или ответственных лиц), перебои со снабжением продуктами питания, кипятком, потери родных в пути следования, кражи вещей эвакуируемых, отсутствие оперативной медицинской помощи и т.п. Однако, как свидетельствовали сами участники событий и многочисленные документы, эти недостатки все же не приняли массового характера. С ними боролись, их преодолевали весьма решительно и последовательно по законам военного времени.

Имели место и упущения другого рода, во многом связанные с отсутствием необходимого опыта при проведении столь масштабного перебазирования.

Погрузка эвакуационных грузов на станциях и узлах Западноевропейской части СССР зачастую распылялась, что затрудняло быстрое формирование эшелонов. Точные направления продвижения эвакопоездов и конечные пункты их следования были указаны в большинстве случаев только для пассажирских составов. Новые места размещения многих предприятий первоначально устанавливались самими наркоматами. Они нередко планировали или чрезмерно дальнюю переброску некоторых грузов (в Сибирь и даже на Дальний Восток), или, как уже нами отмечалось, в районы ближайшего тыла, которые вскоре сами становились зоной боевых действий. Бывали случаи, когда вместе с эвакогрузами в глубокий тыл без всякой надобности отправлялись вагоны с боеприпасами и вооружением, предназначенные для действующей армии.

И все же в целом грандиозная операция по перемещению в тыл целой индустриальной базы страны, включая огромные людские контингенты, принимала все более планомерный и целеустремленный характер.

Советом по эвакуации был выработан твердый порядок планирования и организации эвакуационных перевозок. Наркоматы заблаговременно представляли в Совет по эвакуации заявки по каждому предприятию, подлежавшему перебазированию в тыл. В них содержалось требуемое число и тип вагонов (крытых, полуплатформ, цистерн, полувагонов и т.п.).

«Ночью еду по темной Москве в Кремль, в Совет эвакуации, «выбивать» эшелоны под погрузку, — вспоминал нарком авиационной промышленности военных лет А.И. Шахурин. — Докладываю, сколько погрузили за день и сколько нужно на завтра. Для авиации — первая очередь, но ведь вагоны нужны и другим. Поэтому строгая проверка: весь ли транспорт использован, насколько обоснована новая заявка» [26].

По свидетельству бывшего заместителя председателя Совета по эвакуации М.Г. Первухина,

«Совет по эвакуации с участием представителей наркоматов и почти всегда с участием представителя Наркомата путей сообщения уточнял представленные проекты решений, определял сроки эвакуации, пункты размещения и количество требуемых для этого железнодорожных вагонов. Проекты постановлений об эвакуации вместе с короткой запиской посылались на рассмотрение ЦК ВКП(б) и ГКО» [27].

Затем выносились согласованные решения по каждому крупному промышленному объекту, который следовало эвакуировать. В них указывались сроки перебазирования, необходимое количество вагонов, которое должен выделить НКПС, скорость продвижения грузов, пункты назначения и т.п. Постановления Совета по эвакуации или ГКО немедленно поступали в НКПС и соответствующие наркоматы для исполнения. С середины июля 1941 г. Совет по эвакуации совместно с НКПС стал составлять планы эвакоперевозок (промышленности, ресурсов сельского хозяйства, населения, культурных ценностей и т.п.) на каждую декаду месяца. Эти планы рассматривались и утверждались Государственным Комитетом Обороны.

Был уточнен весь наличный вагонный парк и предусмотрено наиболее целесообразное его использование под перевозки. В частности, было намечено, что многие эшелоны, осуществляющие мобилизационные перевозки на запад, должны после разгрузки немедленно предоставляться для эвакогрузов. С этой же целью в прифронтовые области перебрасывалась часть порожних вагонов и платформ. Но вагонов не хватало, и потребность в них все время увеличивалась. Это заставляло искать дополнительные резервы, усиливать контроль за правильностью погрузки и заполнения емкости вагонов.

Ввиду нехватки порожних вагонов Наркомату путей сообщения неоднократно приходилось обращаться в Совет по эвакуации или в ГКО с просьбой разрешить досрочную разгрузку части неоперативных эвакогрузов. Преимущественно с этой целью на всех магистралях периодически проводилась перепись вагонов с эвакогрузами, в которой указывались номер каждого вагона, откуда, куда и с грузом какого предприятия и наркомата он следует и т.п. Такие переписи, например, состоялись на железнодорожной сети 14 и 25 июля, 25 августа, 5 и 30 сентября, 5 и 10 октября, 15, 17 и 27 ноября, 12 декабря 1941 г. [28].

Огромных усилий от советских людей требовало перебазирование сотен и тысяч промышленных объектов. При монтаже многих предприятий ощущалась острая нехватка рабочей силы, грузоподъемных и транспортных средств. Чрезвычайно сложно было в крайне ограниченное время, часто под огнем противника демонтировать и размещать на железнодорожных платформах крупногабаритные грузы: оборудование электростанций, горной, угольной, металлургии. В условиях быстро ухудшающейся военной обстановки нередко приходилось ограничиваться вывозом только наиболее важных и технически современных агрегатов, станков, машин и механизмов.

Одним из основных правил, которые постоянно стремились соблюдать местные органы во время демонтажа и перемещения предприятий, было сохранение комплектности оборудования. Эшелоны с ценным оборудованием формировались так, чтобы каждый из них, а иногда и часть могли на новом месте быстро развернуться в самостоятельное предприятие и выпускать необходимую фронту и стране продукцию.

Рассмотрим теперь, как проходила эвакуация в различных регионах и областях европейской части страны и каковы были ее основные результаты. С наименьшим успехом она прошла в западных приграничных районах, откуда вследствие быстрого продвижения противника организовать более или менее полный вывоз населения и материальных ценностей не представлялось возможным. По свидетельству, например, руководства Брест-Литовской железной дороги, эвакуацию пришлось начать под огнем наступающего врага «при полнейшем отсутствии связи с военным командованием» и при противоречивых указаниях местных организаций, «рассматривавших вопрос об эвакуации как создание паники, как нарушение государственной дисциплины». Только после получения в 22 часа 23 июня 1941 г. приказа НКПС об эвакуации были приняты меры по вывозу различных материальных ценностей и документов. Во второй половине дня в глубь страны отправились составы с семьями трудящихся, прибывшие из зоны военных действий. Потери оказались значительными: из 10091 вагона с материальными грузами удалось отправить в тыл только 5675 [29].

В крайне тяжелой обстановке проходила эвакуация из Молдавской ССР. Лишь благодаря оперативным и энергичным действиям республиканских и местных органов, рабочих предприятий и железнодорожников Кишиневской дороги было вывезено из угрожаемых районов до 300 тыс. граждан республики, а также 4076 вагонов с ценным промышленным оборудованием, сельскохозяйственными машинами, зерном, продовольствием и большое количество скота [30].

«В первые два-три дня военных действий, — вспоминал нарком путей сообщения СССР (1944-1945 гг.) генерал-лейтенант И.В. Ковалев, — вопросы эвакуации населения, воинского имущества, промышленного оборудования и других народнохозяйственных ценностей в значительной мере приходилось решать военному командованию, партийным и советским органам по собственному усмотрению. В одних случаях местные органы, трезво оценив обстановку, принимали решительные меры для эвакуации гражданского населения и материальных ценностей, в других — проявляли колебания, и в результате советские люди не по своей воле остались на оккупированной врагом территории, а материальные ценности либо в последний момент приходилось уничтожать, либо, что еще хуже, они доставались немецко-фашистским захватчикам» [31].

К решению эвакуационных задач с первых дней войны были подключены и органы военных сообщений (ВОСО) фронтов и армий. Когда в середине июля 1941 г. на железнодорожном узле Великие Луки скопилось большое число вагонов с эвакогрузами, офицеры военных сообщений пришли на помощь железнодорожникам. За двое с половиной суток отсюда было отправлено в тыл страны около 1000 вагонов ценных грузов [32].

Вместе с населением, промышленным и сельскохозяйственным оборудованием, продовольствием и культурными ценностями из прифронтовой зоны вывозилось транспортное хозяйство магистралей, заводов и предприятий НКПС. Большую роль в этом деле играли части железнодорожных войск. С первых дней войны они приняли на себя не только основную тяжесть проведения заградительных и восстановительных работ на головных железнодорожных участках, но и техническое прикрытие железных дорог.

Важной составной частью их деятельности стало также обеспечение эвакуации подвижного состава, станционного оборудования, верхнего строения и т.п. Так, воины 4-й железнодорожной бригады (командир полковник М.Т. Ступаков) Особого корпуса железнодорожных войск, находясь с начала боевых действий по август 1941 г. в составе Юго-Западного фронта, сумели вывезти или разрушить 244 км главного и 32 км станционного пути. За это же время они обеспечили переброску в тыл 25400 вагонов и 692 паровозов. Части того же корпуса сумели угнать с Львовской железной дороги в тыл более 150 паровозов [33].

Значительный объем эвакуационных работ в юго-западных приграничных районах на железнодорожных узлах Самбор, Стрый, Тернополь выполнили также воины 5-й железнодорожной бригады (командир полковник П.А. Кабанов) и другие части [34].

С громадными трудностями, под непрекращающимися бомбардировками и обстрелами осуществлялось перебазирование предприятий и населения Украины и Крыма.

4 июля ЦК КП(б) Украины и Совнарком УССР направили всем партийным и советским организациям специальную директиву. В ней ставилась задача «немедленно выделить ответственных людей за каждую МТС, совхоз, отвечающих за уничтожение ценного имущества, которое не может быть взято на случай эвакуации». Директива требовала усилить «отгрузку ценностей, оборудования предприятий и продовольствия (зерно, сахар и другие ценные товары), приняв меры к тому, чтобы подготовиться к уничтожению всего оборудования, продовольственных и других товаров, которые не могут быть вывезены при вынужденном отходе частей Красной Армии» [35].

Поток грузов на восток из важнейших промышленных центров УССР быстро возрастал. Уже в первых числах июля значительных размеров достигли эвакуационные перевозки из областей Правобережной Украины. Много усилий прилагали местные органы, чтобы обеспечить вывоз всего намеченного к перебазированию.

Вот что писал об итогах эвакуации заводов Днепропетровской области один из ее руководящих работников К.С. Грушевой:

«Для проведения полного демонтажа этих заводов, для погрузки станков и различного оборудования в железнодорожные составы мы имели считанные дни. Эвакуацию провели организованно, без нервозности и спешки. Оборудование, буквально до последнего винтика и гайки, установили и уложили на своевременно поданные платформы. Инженерно-технический персонал, рабочих и служащих обеспечили продовольствием, деньгами и усадили в теплушки. К середине июля был отправлен последний, как мы его называли «специальный» эшелон» [36].

Одновременно развернулась эвакуация из Одесской области. Днем и ночью в условиях постоянных воздушных налетов демонтировалось наиболее важное промышленное оборудование и шла его погрузка в эшелоны и на морские суда.

В начале августа немецко-фашистские войска перерезали основную коммуникацию дороги и Одесса оказалась изолированной с суши. Тогда было решено организовать вывоз основных железнодорожных грузов водным путем через Одесский порт в Николаев. Прибывшие в Николаев локомотивы подали к подготовленным составам, и они увезли в тыловые районы свыше 20 эшелонов с ценными грузами. К моменту занятия города противником вывоз населения и промышленного оборудования железнодорожным и морским путем был завершен [37].

Вскоре ввиду угрозы широкого выхода немецко-фашистских войск к Днепру в полосе обороны Юго-Западного и Южного фронтов стала неизбежной массовая эвакуация промышленных районов Приднепровья и Крыма. Только через Киевский узел было отправлено на Восток 450 эшелонов, которые эвакуировали оборудование 197 крупных предприятий украинской столицы и свыше 350 тыс. киевлян [38].

«Обстановка здесь была исключительно тяжелой, — отмечал в своих воспоминаниях бывший уполномоченный Совета по эвакуации Л.И. Погребной. — С утра до ночи Киев бомбили. Все торопились с эвакуацией. Однако рабочие в столь напряженной обстановке проявляли беспримерный героизм и сумели вывезти из Киева основное оборудование, сырье и материалы» [39].

В начале августа 1941 г. ГКО и Совет по эвакуации обязали НКПС, наркоматы черной металлургии, электростанций, боеприпасов, химической промышленности, среднего и тяжелого машиностроения и земледелия ускорить перебазирование предприятий, расположенных на правом берегу Днепра.

При демонтаже многих предприятий здесь ощущалась острая нехватка рабочей силы, грузоподъемных и особенно транспортных средств. Вот один из наиболее характерных в этом отношении примеров. В докладной записке уполномоченного Наркомата тяжелого машиностроения СССР Н.И. Гусарова от 7 августа 1941 г. о ходе эвакуации с Украины оборудования, материалов и рабочей силы Первомайского машиностроительного завода им. 25-го Октября, в частности, говорилось:

«По прибытии на завод принял меры к быстрейшей погрузке основного оборудования и монтажного персонала… Отгрузка заводского хозяйства была прекращена только после того, как военный комендант станции заявил, что вагонов больше нам не даст, т.к. положенную норму мы уже забрали… Вагоны под погрузку поступали очень плохо, медленно, несмотря на наши категорические требования о нормальной и своевременной их подаче» [40].

Основной поток эвакуационных перевозок из Приднепровья и Крыма проходил через Южную и, особенно, Сталинскую магистрали. В течение 15 дней августа 1941 г. только по Сталинской дороге (начальник дороги Н.Т. Закорко) было погружено около 14 тыс. вагонов эвакогрузов [41].

С середины августа развернулось перебазирование предприятий и населения с левого берега Днепра, в первую очередь заводов, фабрик, электростанций Запорожской и восточной части Днепропетровской областей. Местными органами вместе с уполномоченными ГКО и Совета по эвакуации — председателем СНК УССР Л.Р. Корнийцом и заместителем наркома черной металлургии СССР А.Г. Шереметьевым, представителями НКПС С.И. Багаевым и Н.Ф. Дубровиным, начальниками военных сообщений Южного и Юго-Западного фронтов генерал-майором А.Н. Королевым, полковником А.А. Коршуновым, а также Военными советами этих фронтов были приняты энергичные меры по демонтажу, погрузке и вывозу наиболее ценного оборудования.

20 августа с запорожских заводов ушел первый эшелон, и с этого дня размеры эвакуационных перевозок из города и области ежесуточно нарастали. Завершалось перебазирование важнейших предприятий Днепропетровска, а после его захвата противником (25 августа) эвакуация продолжалась в левобережье области. В тесном контакте с железнодорожниками демонтировали и грузили эшелоны коллективы запорожских и днепропетровских заводов: «Запорожсталь», «Днепроспецсталь», «Правда», им. В.И. Ленина, «Светофор», «Коминтерн», «Коммунар», им. Карла Либкнехта, им. Ф.Э. Дзержинского, им. г.И. Петровского, им. Артема, им. Шевченко, алюминиевого, магниевого, ферросплавного, коксохимического, азотнотукового, авиамоторов и др.

«С правого берега гитлеровцы просматривали заводы. Враг видел, как увозят оборудование запорожских предприятий, бомбил и ежедневно обстреливал территории заводов артиллерийским и минометным огнем. Ежедневно были раненые и убитые. Но люди работали, спешили. Были дни, когда из Запорожья уходило по 800-900 вагонов, груженных оборудованием и материалами», — вспоминал А.Г. Шереметьев, отвечавший за эвакуацию запорожской группы заводов [42]. В обычных условиях для перевозок по железным дорогам негабаритных грузов и «тяжеловесов» применялись специальные платформы. Десятки таких платформ требовались для вывоза оборудования запорожских заводов, но их на месте не было. Тогда для этой цели были приспособлены нормальные 60-тонные платформы. Каждая усиленная платформа грузилась и отправлялась только после тщательного осмотра представителями железных дорог. На таких платформах были перевезены 22 станины прокатных станов и другие детали, вес которых превышал 60 тонн. Нашли и другой выход: по предложению вагонников для вывоза тяжелого оборудования были использованы тележки тендеров паровозов «ФД». А вскоре прибыло около 100 большегрузных платформ и транспортеров, направленных сюда по указанию Совета по эвакуации.

В условиях постоянно ухудшающегося положения на фронте нередко приходилось ограничиваться вывозом только наиболее ценных и технически современных агрегатов, станков, машин, механизмов. При этом необходимо было, с одной стороны, обеспечить оперативную переброску определенного числа и профиля предприятий для развертывания военного производства на Востоке, а, с другой — требовалось не допустить, чтобы эвакуация вызвала резкие перебои в обеспечении первоочередных нужд действующей армии. В то время как одна часть промышленных предприятий находилась в пути на восток, другая продолжала на старом месте до последней возможности производить продукцию для фронта.

Принцип очередности и поэтапности эвакуации зависел, таким образом, прежде всего от складывавшейся обстановки, а также типа и значения предприятий. При этом одним из основных правил, которые постоянно стремились соблюдать местные органы во время демонтажа и перемещения предприятий, было сохранение комплектности оборудования. Эшелоны с ценным оборудованием формировались так, чтобы каждый из них, а иногда и часть, могли быстро развернуться в самостоятельное предприятие и выпускать продукцию.

К началу октября вывоз важнейшего оборудования запорожских и днепропетровских заводов был завершен.

С большими трудностями и потерями осуществлялась эвакуация из Харьковской области и Донбасса. Как отмечалось в одном из спецсообщений Транспортного управления НКВД СССР от 4 октября 1941 г., перебазирование харьковских предприятий «из-за неподготовленности заводов к погрузке, отсутствия средств механизации погрузочных работ и главным образом из-за нераспорядительности и растерянности администрации заводов» проводилось неудовлетворительно. И все же к 16 октября все крупные заводы города и области (45 предприятий) удалось эвакуировать. Вместе с заводами выехали в тыл 24,5 тыс. рабочих, инженерно-технических работников и служащих [43].

Решение Совета по эвакуации о перемещении в восточные районы страны предприятий Донецкого бассейна состоялось лишь 9 октября 1941 г., когда противник уже завязал бои на территории Донбасса. Всего за пять дней до захвата врагом Макеевки началась эвакуация местного металлургического завода. Постановление ГКО о перебазировании на Восток Мариупольского металлургического завода было вынесено 5 октября, эвакуация началась на следующий день, но уже 8 октября была прервана противником. «По важнейшим металлургическим, коксохимическим и огнеупорным заводам Сталинской области фактически эвакуация была сорвана», — сообщал в ГКО нарком черной металлургии СССР И.Ф. Тевосян. Из Сталинской и Ворошиловградской областей местные органы успели отправить в тыл только 11870 вагонов с людьми, оборудованием и материалами [44].

Чрезвычайно сложной задачей являлось перебазирование энергетического хозяйства Украины, которое нельзя было демонтировать одновременно с другими оборонными предприятиями. Ведь значительная часть из них выполняла срочные заказы фронта и нуждалась в бесперебойной подаче электроэнергии. Поэтому переброска из угрожаемых районов основного оборудования таких крупных электростанций, как Киевская, Кураховская, Зуевская, Северо-Донецкая, Штеровская ГРЭС, Одесская ТЭЦ, проходила буквально перед отходом советских войск, в самые последние дни и часы. На Днепропетровской ГЭС местные работники успели снять только некоторые детали с трех турбин, а плотину пришлось взорвать.

Всего с Украины только с июля по октябрь были вывезены в тыл миллионы людей, около 500 крупных промышленных предприятий. Кроме того, удалось эвакуировать за пределы республики свыше 6 млн. голов скота, 1667,4 тыс. тонн зерна и 269,5 тыс. тонн зернопродуктов, тысячи тракторов, автомашин и много других материальных и культурных ценностей [45].

Нелегкой была эвакуация и из Крыма, где пропускная способность участков была недостаточной и отсутствовало необходимое количество порожних вагонов и погрузочных механизмов. В этих условиях и несмотря на близость фронта, только с 7 по 31 августа работниками Сталинской дороги было отправлено в тыл из Приднепровья и Крыма 54000 вагонов с эвакогрузами и населением — значительно больше, чем это было предусмотрено планом, установленным правительством на вторую и третью декады августа 1941 г. [46]

В исключительно тяжелых условиях проводилась эвакуация производительных сил с территории Белорусской ССР. Уже 23 июня 1941 г. встал вопрос о незамедлительной эвакуации населения и материальных ценностей из городов, подвергавшихся обстрелу в полосе военных действий.

“Это было нелегкое решение, — рассказывал автору настоящей статьи бывший первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии П.К. Пономаренко. — Еще тяжелее было ставить этот вопрос перед ЦК ВКП(б) и правительством.

В середине дня я позвонил Сталину и после краткой информации сообщил ему о нашем решении. Он удивился и спросил: «Вы думаете это надо делать? Не рано ли?» Я ответил: «Обстановка сложилась такая, что в половине западных областей республики (в Брестской, Белостокской, Пинской, Барановической) широкая эвакуация уже невозможна. Боюсь, что опоздание с этим для Минска и восточных областей станет непоправимым». Подумав, Сталин сказал: «Хорошо, приступайте к эвакуации…»” [47]

Была срочно создана республиканская комиссия во главе с председателем Совнаркома БССР И.С. Былинским, которая приступила к работе. Между тем обстановка стремительно ухудшалась, что не позволило организовать эвакуацию в достаточно широких размерах из западных областей БССР, которые уже через несколько дней были оккупированы врагом. В несколько больших размерах эвакуация прошла в восточной части республики. Только из Гомеля и области ежедневно отправлялось в тыл не менее 250-300 вагонов с эвакогрузами, причем для вывоза оборудования «Гомсельмаша», паровозоремонтного и станкостроительного заводов потребовалось более 2500 вагонов и платформ.

18 августа 1941 г. в докладной записке на имя Председателя ГКО Сталина Пономаренко сообщил, что все наиболее значительные предприятия числом 83 из Белоруссии эвакуированы полностью, в том числе станкостроительные заводы Гомсельмаш, очковая фабрика, ПРЗ, пресса дельтадревесины, Могилевский авиазавод, Оршанский льнокомбинат, Кричевский цементный завод, Труболитейный завод, судоремонтные мастерские и др. В записке также сообщалось, что в тыловые районы удалось вывезти более 16,5 тыс. единиц ценного технологического оборудования, 842 т цветных металлов, 44 км силового кабеля, более 3400 вагонов готовой продукции, свыше 2130 вагонов металлолома, а также 44765 тонн зерна, 600 тыс. голов скота, 4 тыс. тракторов, 400 комбайнов, 150 молотилок и др. [48]

Всего из Белоруссии было эвакуировано свыше 1,5 млн. человек, 109 крупных и средних промышленных предприятий (из них 39 союзного и 70 республиканского значений). В столь же напряженных условиях прошла эвакуация в республиках Прибалтики. В первые дни войны, несмотря на непрерывные налеты вражеской авиации и действия диверсантов, железнодорожники и рабочие коллективы предприятий Риги, Елгавы, Вентспилса, Даугавпилса и других грузили в 4-5 раз больше вагонов, чем обычно [49]. В работу по эвакуации включились и транспортные суда, расположенные вдоль Балтийского побережья.

Недостаток времени и быстрое продвижение вражеских войск не позволили эвакуировать из этого региона страны много материальных ценностей. Не было вывезено оборудование ряда предприятий металлообрабатывающей, цементной, текстильной промышленности, в частности Рижского электротехнического завода, Кренгольмской и Балтийской мануфактур и др. Эвакуация дольше всего продолжалась в Эстонской ССР, где непосредственные боевые действия развернулись несколько позднее. Она началась по решению Комитета обороны республики в конце июня 1941 г. В соответствии со срочно разработанным планом эвакуации в первую очередь было полностью вывезено оборудование и часть основных производственных кадров машиностроительного завода «Красный Крулль», завода №463 и завода радиоаппаратов «Радио-Пионер». С 15 июля по решению того же Комитета демонтаж производственного оборудования на заводах и фабриках Эстонии был приостановлен, а часть предприятий даже установила это оборудование и приступила к работе по выполнению военных заказов [50].

Перевозки по Эстонской железной дороге были прекращены лишь после того, как 7 августа 1941 г. противник захватил станцию Раквере, перерезав тем самым основную линию Таллин — Нарва. На западном участке перерезанной линии осталось более 1 тыс. вагонов и 40 паровозов [51]. «Условия эвакуации были крайне тяжелые из-за нехватки железнодорожного подвижного состава и больших потерь вследствие бомбежек при перевозках морским транспортом. Мобилизация в армию и на фортификационные работы вызвала острый недостаток в рабочей силе при погрузочно-разгрузочных работах» [52], — говорилось в эвакуационном отчете Совнаркома Эстонской ССР.

И все же за время эвакуации преимущественно по железнодорожным линиям удалось перебросить в тыл значительную часть людей и материальных ценностей: около 13 тыс. единиц различного производственного оборудования предприятий республики, 65 паровозов и мотовозов, более 6 тыс. единиц электрооборудования, 750 тыс. хлопчатобумажных тканей и т.п. на сумму свыше 600 млн. рублей [53].

Эвакуация из Ленинграда и области началась уже в конце июня 1941 г., согласно постановления Военного совета Северного фронта от 28 июня 1941 г. В первую очередь по указанию местных партийных и советских организаций стали вывозиться старики и женщины с малолетними детьми. Одновременно был организован вывоз ленинградских архивов, импортного оборудования, уникальных станков, агрегатов; началась разгрузка города от ряда оборонных предприятий.

В начале июля Отделом военных сообщений штаба Главнокомандующего Северо-Западным направлением совместно с начальниками военных сообщений Северного и Северо-Западного фронтов был составлен декадный план эвакуации военного имущества и различных материальных ценностей с территории фронтов. Этот план предусматривал погрузку 600 вагонов в сутки [54]. Как писал в своих мемуарах М.Д. Опендик, работавший начальником службы движения Октябрьской железной дороги, погрузка оборудования ленинградских заводов и фабрик проходила тогда «не совсем организованно. Это объяснялось отсутствием не только достаточного опыта, но и приспособлений для погрузочных работ. И все же на грузовые и сортировочные станции Ленинградского железнодорожного узла, на подъездные пути фабрик и заводов подавались тысячи вагонов и платформ» [55].

Массовая эвакуация ленинградских промышленных предприятий и населения по решению ГКО от 11 июля 1941 г. развернулась после того, как противник овладел Псковом и вышел к р. Луге. Работа Ленинградского узла резко осложнилась. Значительно возрос поток эшелонов с грузами из Прибалтики, со станций Карельского перешейка и других районов.

Ход эвакоперевозок находился под контролем заместителя Председателя Совнаркома СССР А.Н. Косыгина, направленного в Ленинград в качестве уполномоченного ГКО. В первую очередь вывозилось оборудование тех оборонных предприятий, которые не могли в создавшихся условиях выпускать продукцию. Решение ГКО о перемещении в тыл Кировского и Ижорского заводов было вынесено 26 августа 1941 г., однако, через два дня по указанию ГКО их вывоз был временно остановлен. В то же время демонтаж и эвакуация других ленинградских предприятий продолжались. Но 29 августа 1941 г. враг перерезал последнюю железнодорожную линию. 8 сентября замкнулось кольцо блокады, и эвакуировать в тыл многих ленинградцев, а также материальные и культурные ценности полностью не удалось. К этому времени из города Ленина было эвакуировано, согласно оперативным сводкам НКПС (с 29 июня по 26 августа включительно), 773590 человек (в том числе беженцев из Прибалтики и Карело-Финской ССР) и десятки крупных предприятий [56].

Вывоз из Ленинграда населения и оборудования возобновился воздушным путем и через Ладожское озеро, которое использовалось для этой цели и в зимние месяцы. Как сообщал в ГКО Косыгин, только с 22 января по 11 апреля 1942 г. из Ленинграда по льду Ладожского озера удалось переправить на автомашинах и специально оборудованных товарных вагонах 539400 человек.

Эвакуация из Мурманской области и Карело-Финской ССР была проведена главным образом по Кировской железной дороге, которая на протяжении более чем 1500 км находилась в прифронтовой полосе. Из Советского Заполярья железнодорожники перебазировали в глубокий тыл несколько тысяч вагонов грузов, в том числе все оборудование комбинатов «Североникель» и «Апатит», Кандалакшского алюминиевого завода, Левозерского горнообогатительного комбината, гидростанции Нива-3, часть турбин Туломской ГЭС, Нива-ГЭС-II, рыбокомбинат, часть оборудования судоремонтных заводов Главсевморпути, морского пароходства и судоверфи Наркомрыбпрома. Было также вывезено большое число рабочих и около 115 тыс. женщин и детей [57]. С территории Карелии были отправлены в тыл почти 90% населения, оборудование и имущество Онежского завода, слюдяной и лыжной фабрик, Соломенского, Сунского и Ильинского лесозаводов, часть оборудования Кемского и Беломорского лесозаводов, Кондопожского и Сегетского комбинатов, большинство МТС, колхозов и совхозов и т.д.

Эвакуационными перевозками были заняты и железные дороги Кавказа. С 28 октября началось перебазирование «Майкопнефти» и «Грознефти». К 9 ноября 1941 г. с Орджоникидзевской магистрали на Закавказскую железную дорогу поступило 16208 вагонов с эвакогрузом, в том числе 10 758 вагонов с промышленным оборудованием и материалами [58]. Почти все грузы направлялись на перевалку в Бакинский порт.

Через кавказские магистрали эвакуировались и таганрогские заводы им. Андреева, авиационный им. Дмитрова и «Красный котельщик», Новочеркасский листопрокатный завод им. Буденного, Ростовский завод «Красный Аксай», Краматорский завод тяжелого машиностроения, Новочеркасский станкостроительный завод и другие крупные предприятия.

Много усилий от транспортников потребовал вывоз хлеба и других продуктов питания из зоны военных действий и прифронтовых районов. К 1 августа 1941 г. по Калининской, Западной, Одесской, Ленинградской, Юго-Западной, Московско-Киевской, Южной и Белорусской дорогам удалось эвакуировать 32731 вагон с хлебом. А между тем в связи со сбором нового урожая зерновых в западных и южных областях на местах погрузки начали скапливаться целые горы зерна, которые требовалось любой ценой спасти от немецко-фашистских захватчиков. По указанию НКПС вывоз хлеба стал проводиться только маршрутами или укрепленными группами вагонов. На станции массовой погрузки хлеба направлялись руководящие работники дорог. Несмотря на постоянную острую нехватку порожняка, только железнодорожники Сталинской магистрали с начала эвакуации по 1 октября сумели вывезти 35514 вагонов хлеба. По решению Совета по эвакуации от 5 августа 1941 г. по южным и юго-западным магистралям намечалось эвакуировать также 5385 вагонов сахара, но работники этих дорог обеспечили вывоз к началу сентября не менее 6,5 тыс. вагонов [59].

Темпы массовых эвакуационных перевозок в осенние месяцы 1941 г., когда противнику удалось захватить около 40% протяженности сети, были весьма напряженными.

Все возраставшая угроза советской столице вызвала необходимость проведения эвакуации Москвы и Московской области. Так, уже в первые недели войны развернулась подготовка к перебазированию из столицы на восток двух заводов Наркомата судостроительной промышленности. Одновременно была начата довольно широкая эвакуация населения.

Следует учесть, что с конца июня через Москву, как важнейший транспортный узел, стал проходить большой поток беженцев из западных районов СССР. На пути этого потока Наркоматом внутренних дел были организованы заслоны железнодорожной милиции, которая на близрасположенных к столице станциях вела строгую проверку всех прибывавших лиц. Только в течение одной недели — с 28 июня по 4 июля 1941 г. ею было задержано для проверки 49730 человек, из них оказались арестованными по разным причинам — 2116 человек. Одновременно органы милиции изъяли 29 пулеметов, 1026 винтовок, 1260 пистолетов, 223 боевые гранаты, свыше 47,2 тыс. патронов и др. [60] Разумеется, в разряд подозрительных в шпионаже, диверсии попадали и совершенно невинные люди, но в целом подобная проверка в условиях военного времени была вполне оправданной мерой.

По данным Пассажирского управления НКПС, с 29 июня по 29 июля специальные эвакопоезда вывезли из Москвы 959530 человек (включая беженцев из прифронтовых областей) [61]. Быстрое приближение линии фронта потребовало форсировать эвакуационные мероприятия. 26 июля 1941 г. Совет по эвакуации вынес решение об ускорении эвакуации гражданского населения столицы. Наркомату путей сообщения было предписано с 26 июля по 2 августа вывозить ежедневно из города не менее 64 тыс. человек [62].

Более широкие масштабы приняли эвакоперевозки из Москвы и Московской области в осенние месяцы 1941 г., когда враг начал операцию «Тайфун» — генеральное наступление на советскую столицу. 15 октября «ввиду неблагополучного положения в районе Можайской оборонительной линии» ГКО вынес постановление «Об эвакуации столицы СССР г. Москвы».

На 12 декабря, по данным 24 наркоматов, эвакуацией было охвачено 523 предприятия Москвы и Московской области. На 10 декабря вместе с предприятиями удалось переместить в тыл 564248 работников промышленности и членов их семей [63]. Общее число эвакуированных москвичей достигло 2 млн. человек [64].

Несмотря на чрезвычайные трудности, перемещение производительных сил в тыловые районы страны в 1941 г. прошло в целом слаженно и в основном в соответствии с намеченными сроками. Из прифронтовой зоны в течение второго полугодия 1941 г. на Восток только по железным дорогам, согласно сводкам НКПС, было вывезено 2593 промышленных предприятия. Однако эти данные нельзя считать сколько-нибудь полными, хотя в отечественной военной историографии и сегодня их постоянно используют в качестве итоговых и даже гордятся ими. Если же учесть, что значительную часть переведенных на Восток промышленных объектов составляли нигде не учтенные так называемые бездокументные грузы (спасенные от врага зачастую в «последний час»), а на территории СССР, подвергшейся оккупации, накануне войны действовало 31850 крупных и средних предприятий, то приведенные выше цифры (2593) составляли лишь ничтожно малую долю из действительно переброшенных в глубокий тыл и быстро восстановленных там в интересах фронта. И, наконец, если бы в восточные районы страны было переведено только 2593 завода и фабрики из более чем 32 тыс., никакой бы военной перестройки советской экономики не получилось, и война оказалась бы Советским Союзом проигранной. Между тем многочисленные факты и документы свидетельствуют, что подавляющую часть промышленного оборудования предприятий удалось перебросить в районы новой военно-промышленной базы страны, где создавалось оружие Победы.

Эту нашу точку зрения в свое время поддержали в ходе встреч и бесед В.М. Молотов, А.И. Микоян, М.Г. Первухин, Л.М. Каганович и другие, имевшие непосредственное отношение к проведенной советским народом в 1941-1942 гг. беспрецедентной в истории производственной операции по перебазированию производительных сил СССР с Запада на Восток.

Наиболее полно было перебазировано оборудование военных, машиностроительных, металлообрабатывающих, алюминиевых, химических предприятий, а также турбогенераторы электрических станций, чему помимо других факторов способствовала сравнительная легкость демонтажа и транспортировки этих видов оборудования. В меньшей степени ввиду громоздкости, ограниченности времени и транспортных средств удалось перебросить в тыл котельное оборудование электростанций и основные фонды горной, металлургической и коксовой промышленности, которые в большей своей части состояли из крупных сооружений (шахты, мартеновские и доменные печи, коксовые батареи и т.п.). Лишь в некоторых случаях имела место полная эвакуация металлургических сооружений. Так было, например, при перемещении двух доменных печей Новолипецкого металлургического завода, которые удалось разобрать на части, перевезти на Урал и здесь использовать во время сооружения нового металлургического завода. Из прокатного оборудования в ряде случаев пришлось ограничиться переброской лишь особо важных и технически современных агрегатов.

Кроме приграничных районов Украины, Белоруссии и Прибалтики некоторые материальные ценности не успели вывезти и из ряда областей Российской Федерации. Так, по сообщению Управления НКВД по Смоленской области здесь оставалось неэвакуированным «значительное количество продовольствия, зерна и товаров, а также оборудование и сырье ряда предприятий». В частности, «не вывезено все оборудование и продукция 30 льнозаводов» и «все имущество, оборудование и сырье смоленских хлебокомбинатов». В 20 занятых противником районах осталось 20-22 процента крупного и 18-20 процентов мелкого колхозного скота [65].

Почти 70% перемещенных из России промышленных объектов размещалось на Урале, в Западной Сибири, Средней Азии и Казахстане. Вместе с перебазированными фабриками и заводами на Восток прибыло до 30-40% рабочих, инженеров и техников. Всего же по железным и шоссейным дорогам, а также водным и воздушным путям с начала войны до конца 1941 г. было переправлено в тыловые районы более 12 млн. человек.

Одновременно была осуществлена и операция по спасению от врага ресурсов сельского хозяйства. Колхозы и совхозы восточных районов страны приняли во втором полугодии 1941 г. 2393,3 тыс. голов скота, перемещенного из прифронтовой полосы [66].

Все эвакоперевозки 1941 г. потребовали одних железнодорожных вагонов более 1,5 млн. Построенные в одну линию, эти вагоны заняли бы путь от Бискайского залива до Тихого океана.

Первостепенную роль в осуществлении беспрецедентного в истории перемещения производительных сил сыграл самоотверженный труд коллективов эвакуированных предприятий и учреждений. Люди работали с громадным напряжением, по нескольку суток не уходя с эвакуируемых объектов, чтобы своевременно и как можно полнее демонтировать и погрузить оборудование и другие материальные ценности. В прифронтовой зоне это происходило в обстановке постоянных вражеских ударов с воздуха и обстрелов. Нужны были исключительная выдержка, мужество, самопожертвование, преданность делу, чтобы в таких условиях, нередко за несколько часов или дней, проделать огромную, буквально титаническую работу.

Процесс перебазирования производительных сил СССР включал не только вывоз в тыловые районы огромных масс населения, промышленного оборудования, ресурсов сельского хозяйства, материальных и культурных ценностей. Не менее важной задачей являлось их рациональное размещение на новых местах в соответствии с военно-хозяйственными интересами советского государства. Государственные и общественные органы восточных областей страны активно готовились к приему эвакуированных. В центре их внимания постоянно находились вопросы расселения, трудоустройства и бытового обслуживания прибывших из угрожаемых районов рабочих, служащих, колхозников и членов их семей. Примерно треть всех прибывших расселялась в городской местности, а остальные — в сельской.

1 февраля 1942 г. по указанию ГКО во всех регионах тыла Центральным справочным бюро при Совете по эвакуации была проведена перепись прибывшего из угрожаемой зоны СССР населения. Можно только поражаться, как в таких экстремальных условиях удалось провести столь сложную и трудоемкую работу.

Материалы этой чрезвычайно ценной и интересной переписи, составляющие несколько сотен объемистых папок и долгие годы хранившиеся в секретном архивном фонде, позволяют определить более точную численность эвакуированных в первые месяцы войны, их возрастной и национальный состав, основные профессии, прежние и новые должности и адреса.

Уже предварительное изучение данных указанной переписи позволяет, к примеру, опровергнуть, встречающиеся сегодня утверждения, будто из угрожаемых районов вывозились преимущественно лица русской национальности и семьи «одних комиссаров», что при ее осуществлении якобы господствовали различные проявления национальной дискриминации, антисемитизма и т.п.

Приведем лишь некоторые данные, опровергающие подобные домыслы. Так, согласно переписи, только в Закатальский, Ждановский, Имишлинский и Пушкинский районы Азербайджанской ССР было эвакуировано 2745 чел. Из них: русских — 114 чел., украинцев — 65 чел., евреев — 2545 чел. В числе остальных были армяне, татары, молдаване, грузины и даже 13 поляков [67].

В Городской и Дзержинский районы г. Баку из 1067 эвакуированных к 1 февраля 1942 г. прибыло 387 русских, 386 евреев, 168 украинцев, 73 армян, 5 грузин, 7 азербайджанцев, 11 поляков, 8 татар и представителей некоторых других национальностей [68].

В Дербентском районе Дагестанской АССР из 330 прибывших из угрожаемой зоны было 47 русских, 212 евреев, 43 украинца и 35 болгар, татар и поляков [69].

Нельзя не отметить и такие строгие правила, которыми постоянно руководствовались государственные органы, занимавшиеся вывозом гражданского населения: семьи при эвакуации не разобщались и жители умеренных и особенно южной полосы в северных районах страны, как правило, не размещались.

Например по данным той же переписи, Беломорский и Виноградовский районы Архангельской области к началу февраля 1942 г. приняли 2242 эвакуированных из Мурманской области, Карело-Финской ССР и Ленинграда, в том числе русских 1869, украинцев — 102, карелов — 201, мордвы — 26, белорусов — 15, татар — 14, вепсов — 5, финнов — 5, башкир — 3, евреев — 1, немцев — 1 [70].

В своем абсолютном большинстве местные жители многонациональных восточных регионов страны проявляли большое радушие и гостеприимство по отношению к эвакуированным беженцам войны, делясь с ними своим, зачастую и без того тесным и скудным кровом, одеждой, продуктами, лекарствами и др. Многие сибиряки, уральцы, жители центральных районов, республик Закавказья, Средней Азии и Казахстана брали в свои семьи эвакуированных детей-сирот. Только Узбекистан, где зародилось движение за усыновление эвакуированных детей-сирот, принял 200 тыс. малышей и подростков, оставшихся без родителей. Все они нашли здесь отеческое внимание, приют и заботу. Настоящий гражданский подвиг совершили кузнец из Ташкента Шаахмед Шамахмудов и его жена Бахри, усыновившие и воспитавшие 16 сирот, среди которых были русские, узбеки, чуваши, татары, казахи, евреи и цыгане. Садовод из г. Ош (Киргизская ССР) Иминахун Ахмедов усыновил 13 детей [71]. У этих патриотов нашлось немало последователей.

Миллионы трудоспособных советских граждан, спасенных от фашистского геноцида, активно включались в работу для фронта.

Чрезвычайно важное военно-хозяйственное значение имел скорейший ввод в действие прибывавших в восточные регионы предприятий. От решения этой задачи во многом зависела успешная перестройка народного хозяйства СССР на военный лад, создание в стране мощной военной экономики, способной обеспечить Победу над врагом.

29 октября 1941 г. Совнарком СССР вынес постановление «О графике восстановления заводов, эвакуированных на Волгу, Урал, в Сибирь, Среднюю Азию и Казахстан», в котором наркомам оборонных наркоматов и ведущих отраслей тяжелой промышленности — А.И. Шахурину, В.А. Малышеву, Д.Ф. Устинову, П.Н. Горемыкину, И.Ф. Тевосяну, П.Ф. Ломако, Г.Д. Каплуну, В.М. Денисову, И.К. Седину и другим предписывалось представить не позднее 1 ноября 1941 г. в Совнарком СССР график восстановления заводов, эвакуированных из Москвы, Тулы, Харькова, Донбасса, Ленинграда и других мест.

В графике требовалось указать сроки пуска оборудования и выпуска продукции с программой на ноябрь и декабрь 1941 г., а также обеспечения предприятий рабочей силой и инженерно-техническими кадрами.

В постановлении «О порядке размещения эвакуируемых предприятий» ГКО особо указал на то, что в размещении предприятий, подлежащих эвакуации из угрожаемых зон, преимущество должно быть отдано авиационной промышленности, промышленности боеприпасов, вооружения, танков и бронеавтомобилей, черной, цветной и специальной металлургии, химии. Наркомам предписывалось согласовывать с Госпланом СССР и Советом по эвакуации конечные пункты для вывозимых в тыл предприятий и организацию дублирующих производств. ГКО предложил местным организациям принять необходимые меры для быстрого развертывания восстанавливаемых предприятий. В ряде восточных республик, краев и областей состоялись специальные пленумы райкомов, обкомов и ЦК, собрания партийного советского и хозяйственного актива, посвященные ходу выполнения этой чрезвычайно важной военно-хозяйственной задачи. Однако большинство текущих вопросов, связанных с восстановлением эвакуированных фабрик и заводов, решалось в оперативном порядке на заседаниях бюро и секретарями обкомов по соответствующим отраслям промышленности.

Такая практика оправдывала себя, поскольку далеко не везде местные хозяйственные органы проявляли высокую ответственность в этом деле. Как отмечалось, например, в конце сентября 1941 г. на заседании бюро Молотовского обкома ВКП(б),

«на предприятия и в хозяйственные организации… области прибыло и прибывает в большом количестве всевозможное ценное эвакуированное оборудование, станки и материалы. Однако руководители предприятий и учреждений до сих пор не приняли надлежащих мер к сбережению и сохранению государственного имущества, имеются факты, когда это имущество находится безнадзорно, никем не учитывается, хранится на открытых площадках, подвергается порче и поломке…»

Бюро обкома обязало секретарей райкомов и горкомов партии взять под контроль состояние учета, хранение и сбережение эвакоимущества и привлекать к строжайшей ответственности лиц, допустивших порчу или поломку при его хранении [72].

Областные комитеты партии каждую декаду отчитывались перед ЦК ВКП(б) и ГКО о ходе восстановления эвакуированных промышленных предприятий на новых местах. Преодолевая огромные трудности, рабочие и служащие эвакуированных предприятий вместе с трудящимися восточных районов в невиданные сроки, в среднем 1,5-2 месяца, монтировали поступавшее промышленное оборудование и вводили его в действие.

Быстрое восстановление перемещенных в восточные районы заводов стало возможным в значительной мере благодаря усилиям строителей, их творческой смекалке, смелым техническим решениям. Между тем строить приходилось в неимоверно тяжелых условиях. Нередко переброшенные в тыл предприятия начинали свою жизнь буквально на пустом месте. Возведение цехов и монтаж оборудования зачастую проходили одновременно. Работы не прекращались ни днем, ни ночью. Под открытым небом, в непогоду, в лютые сибирские и уральские морозы, при ледяном пронизывающем ветре люди рыли котлованы, строили железные дороги, разгружали поезда, монтировали оборудование.

К концу года на новых местах действовали уже многие заводы и фабрики. В различных тыловых районах было размещено 122 предприятия Наркомата авиапромышленности, 43 — Наркомата танковой промышленности, 71 — Наркомата вооружения, 96 — Наркомата боеприпасов, 80 — Наркомата минометного вооружения, 199 — Наркомата черной металлургии, 91 — Наркомата химической промышленности, 45 — Наркомата цветной металлургии и т.д. [73]

Впереди был колоссальный объем работы. Большое число эшелонов, автомашин и подвод со всеми указанными грузами еще находились в пути следования. Предстояло не только обеспечить ускоренное продвижение к конечным пунктам огромного эвакуационного потока, устраняя при этом создавшиеся многочисленные «пробки», но и успешно завершить начатый процесс размещения и подключения перебазируемых производительных сил к выпуску продукции, необходимой для фронта.

Уже в марте 1942 г. промышленность восточных районов с учетом восстановленных здесь эвакуированных предприятий произвела военной продукции столько, сколько в начале войны выпускалось на всей территории СССР [74].

Наряду с этим в связи с ликвидацией непосредственной угрозы столице в конце декабря 1941 г. — первые месяцы 1942 г. была проведена реэвакуация части предприятий центрального промышленного района СССР, в том числе Москвы. Так, уже в начале 1942 г. в Москву было возвращено несколько крупных объектов, в том числе станкостроительный завод «Красный пролетарий» [75].

С конца мая 1942 г. военная обстановка вновь вызвала необходимость проведения эвакуации. Правда, она проходила на этот раз с более ограниченной территории и в гораздо меньших масштабах, охватив преимущественно Ростовскую, Воронежскую, Орловскую, Сталинградскую, Ворошиловградскую области и Северный Кавказ.

22 июня 1942 г. постановлением ГКО при нем была образована комиссия по эвакуации, куда вошли Н.М. Шверник (председатель), А.Н. Косыгин, А.И. Микоян, М.З. Сабуров, Б.Н. Арутюнов, П.А. Ермолин и В.Н. Меркулов. Опираясь на опыт по перемещению производительных сил 1941 г., комиссия обеспечила возобновление работы эвакопунктов, эвакобаз и эвакокомитетов, созданных на местах в первые месяцы войны.

В течение лета и осени 1942 г. удалось вывезти из угрожаемых районов оборудование более 150 крупных промышленных предприятий, многие материальные и культурные ценности и сотни тысяч беженцев. Как и в 1941 г., эвакуация позволила спасти для военной экономики СССР значительные производственные ресурсы, которые немедленно подключались к работе для фронта.

Перебазирование производительных сил страны на восток явилось одним из наиболее значительных достижений тружеников тыла.

Американский журналист Л. Сульцбергер назвал перебазирование производительных сил в СССР в глубокий тыл легендарным.

«Этот осуществленный в гигантских масштабах перевод промышленности на Восток, — писал он 20 июня 1942 г. на страницах журнала «Лайф», — одна из величайших саг истории. Причем, речь идет отнюдь не о спорадическом процессе: перевоз заводов был подготовлен заранее и в день «П» — переезда — планы эвакуации были плавно пущены в ход».

По мнению Маршала Советского Союза Г.К. Жукова, эвакуация по своей значимости оказалась равной «величайшим битвам второй мировой войны» [76].

Что касается общих итогов эвакуации людских ресурсов СССР, то согласно предварительным результатам изучения данных переписи эваконаселения от 1 февраля 1942 г. и по ряду других источников из угрожаемой зоны удалось переместить на Восток различными видами транспорта в 1941-1942 гг. около 17 млн. человек. Бывший генерал вермахта К. Типпельскирх считал, что «все население, способное носить оружие, удалось своевременно эвакуировать» [77], но на фоне 63-65 млн. советских граждан, оставшихся на оккупированной территории, такое утверждение представляется явно завышенным. Конечно, по разным причинам многие наши граждане оказались под фашистским игом [78].

В заключение подчеркнем, что хотя эвакуация в СССР в 1941-1942 гг. сопровождалась многими, зачастую неизбежными потерями, ее главная цель — спасти от фашистских захватчиков миллионы советских граждан, основную часть промышленных и сельскохозяйственных ресурсов и других материальных ценностей — была успешно достигнута.

ЛИТЕРАТУРА

1. Верт А. Россия в войне. 1941-1945. Перев. с англ. М., 1967, с. 148.

2. Там же, с. 28.

3. История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941-1945, т. 2. М., 1961; История СССР с древнейших времен до наших дней, т. 10. М., 1970; История второй мировой войны. 1939-1945, т. 4-5. М., 1975; История социалистической экономики СССР, Т. V. М., 1978; Рабочий класс СССР накануне и в годы Великой Отечественной войны. 1938-1945 гг., кн. 3. М., 1984; История советского крестьянства, т. 3. М., 1987; Великая Отечественная война. 1941-1945 гг., кн. 1. М., 1995.

4. Эшелоны идут на Восток: Из истории перебазирования производительных сил СССР в 1941-1942 гг. М., 1966; Советский тыл в Великой Отечественной войне, кн. 2. М., 1974.

5. Великая Отечественная война Советского Союза. 1941-1945. Краткая история. М., 1970; Советская экономика в период Великой Отечественной войны. 1941-1945 гг. М., 1970; Вторая мировая война. Крат кая история. М., 1984; Советский Союз в годы Великой Отечественной войны. 1941-1945. М., 1985; СССР в борьбе против фашистской агрессии. 1933-1945. М., 1986; Советский тыл в первый период Великой Отечественной войны. М., 1988 и др.

6. Вознесенский Н.А. Избранные произведения. 1917-1947. М., 1979, с. 504, 582.; Эшелоны идут на Во сток, с. 6.

7. Общая стоимость материальных ценностей, награбленных немецко-фашистскими захватчиками в оккупированных странах Европы, достигла к 1941 г. 9 млрд. английских фунтов стерлингов, что вдвое превысило годовой национальный доход Германии до войны: Вознесенский Н.А. Указ. соч., с. 590.

8. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 9-е. М., 1985, т. 7, с. 222.

9. Государственный архив Российской Федерации (далее — ГАРФ), ф. 8518, оп. 27, д. 244; оп. 23, д. 224; оп. 25, д. 120.

10. Архив Президента РФ (бывший Кремлевский архив ЦК КПСС). Коллекция документов.

11. Там же.

12. Эшелоны идут на Восток, с. 10. «Тогда считалось, — вспоминал А.И. Микоян, — что Наркомат путей сообщения должен играть главную роль в вопросах эвакуации. Объем же эвакуации из-за ухудшения военной обстановки расширялся. Все подряд эвакуировать было невозможно. Не хватало ни времени, ни транспорта. Уже к началу июля 1941 г. стало ясно, что Каганович не может обеспечить четкую и оперативную работу Совета по эвакуации».

13. Микоян А.И. В первые месяцы Великой Отечественной войны. — Новая и новейшая история, 1985, № 6, с. 103-104.

14. Архив Президента РФ. Коллекция документов.

15. Эшелоны идут на Восток, с. 72.

16. История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941-1945, т. 2, с. 143.

17. Эшелоны идут на Восток, с. 72.

18. Там же, с. 210.

19. Там же, с. 208-209.

20. ГАРФ, ф. 6822, оп. 1, д. 195, л. 46.

21. Потемкина М.Н. Эвакуация в годы Великой Отечественной войны на Урале: люди и судьбы. Маг нитогорск, 2002, с. 51-52.

22. Патоличев Н.С. Испытание на зрелость. М., 1977, с. 217.

23. Железнодорожники в Великой Отечественной войне. 1941-1945. М., 1985, с. 119.

24. Косыгин А.Н. В едином строю защитников Отечества. М., 1980, с. 15.

25. Железнодорожники в Великой Отечественной войне, с. 118.

26. Шахурин А.И. Крылья Победы. М, 1983, с. 119-120.

27. Советский тыл в Великой Отечественной войне, кн. 2, с. 15.

28. Российский государственный архив экономики (далее — РГАЭ), ф. 1884, оп. 31, д. 2988, л. 277; д. 4038, л. 5-6, 19, 30; д. 3980, л. 1-14, 27, 123, 130.

29. Из 13 тыс. человек, работавших на Брест-Литовской дороге, было эвакуировано около 2 тыс., а по другим данным — лишь 900 железнодорожников: ЦА МПС, ф. 23а, оп. 90, д. 56, л. 11; ф. 33а, оп. 49, д. 1367, л. 3.

30. История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941-1945, т. 2, с. 169; Кантор Л.М. Перебазирование промышленности СССР. — Записки Ленингр. план, ин-та. Л., 1947, вып. 6, с. 59.

31. Ковалев И.В. Транспорт в Великой Отечественной войне, 1941-1945. М., с. 81.

32. Эшелон за эшелоном. М., 1981, с. 64.

33. РГАЭ, ф. 1884, оп. 31, д. 3924, л. 3-4; Терехин К.П., Таралов А.С., Томашевский А.А. Воины стальных магистралей. М., 1969, с. 98.

34. Косовин С.С., Филимонов А.М. Советские железнодорожные. М., 1984, с. 98-99.

35. Институт российской истории РАН (далее — ИРИ РАН). Документы и материалы. Инв. № 91, л. 56-58; История второй мировой войны. 1939-1945, т. 4, с. 138.

36. Грушевой К.С. Тогда в сорок первом. М., 1972, с. 38.

37. ЦА МПС, ф. 33а, оп. 49, д. 1396, л. 26.

38. История Киева. (На укр. яз.). Киев, 1960, т. 2, с. 487; Киев — герой. (На укр. яз.) Киев, 1961, с. 191-194.

39. Эшелоны идут на Восток, с. 205.

40. ГАРФ, ф. НКТМ, оп. 2, д. 956, л. 87-88.

41. ЦА МПС, ф. 33а, оп. 49, д. 1224, л. 246-247.

42. Гвардия тыла. Сб. воспоминаний. М., 1960, с. 27.

43. ГАРФ, ф. 6822сс, оп. 1 д. 200, л. 8; Украинская ССР в Великой Отечественной войне Советского Со юза. 1941-1945, т. 1. Киев, 1975, с. 263.

44. Куманев Г.Л. Советские железнодорожники в годы Великой Отечественной войны. (1941-1945). М., 1963, с. 62; Украинская ССР в Великой Отечественной войне Советского Союза, т. 1, с. 269.

45. Украинская ССР в Великой Отечественной войне Советского Союза, т. 1, с. 269-273.

46. ЦА МПС, ф. 33а, оп. 49, д. 1119, л. 12. 18

47. Куманев Г.А. Рядом со Сталиным: откровенные свидетельства. Встречи, беседы, интервью, документы. М., 1999, с. 125.

48. Архив Президента РФ. Коллекция документов.

49. В дни войны: Из истории Латвии периода Великой Отечественной войны. 1941-1945 гг. Рига, 1964, с. 196.

50. Российский государственный архив социально-политической истории (далее — РГАСПИ), ф. 17, оп. 8, д. 372, л. 1.

51. ЦА МПС, ф. 33а, оп. 49, д. 1195, л. 15.

52. РГАСПИ, ф. 17, оп. 8, д. 372, л. 2.

53. Там же. Сводная таблица и табл. № 35, 38.

54. Военные сообщения за 50 лет. М., 1967, с. 127.

55. Октябрьская фронтовая. Л., 1970, с. 16.

56. ЦА МПС, ф. 33а, оп. 49, д. 1241, л. 80.

57. Смирнов С.А. Мурманская область в годы Великой Отечественной войны. 1941-1945. Мурманск, 1959, с. 19-20.

58. ЦА МПС, ф. 33а, оп. 49, д. 1264, л. 23.

59. Подсчитано по РГАЭ, ф. 1884, оп. 31, д. 3023, л. 221, 229, 266; д. 3024, л. 15-16, 56.

60. ГАРФ, ф. 6822сс, оп. 1, д. 200, л. 20, 24, 25, 27, 29, 32, 33, 36, 37.

61. ЦА МПС, ф. 33а, оп. 49, д. 1224, л. 64, 82.

62. Там же.

63. ГА РФ, ф. 6822сс, оп. I, д. 495, л. 110, 111, 116.

64. История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941-1945, т. 2, с. 148, 258.

65. ГАРФ, ф. 6822сс, оп. 1, д. 200, л. 16-17.

66. Арутюнян Ю.В. Советское крестьянство в годы Великой Отечественной войны. М., 1970, с. 52.

67. ГАРФ, ф. 327, оп. 2, д. 83, л. 160-168; д. 84, л. 36-43об.

68. Там же, д. 83, л. 68-128.

69. Там же, д. 86, л. 125.

70. Там же, д. 82, л. 53-54.

71. История Узбекской ССР, т. 4. Ташкент, 1967, с. 87; СССР — великое содружество народов-братьев. М., 1972, с. 216.

72. РГАСПИ, ф. 17, оп. 22, д. 1718, л. 74-75.

73. ГАРФ, ф. 6822, оп. 1, д. 538 (Сводная табл.), л. 1.

74. Вознесенский Н.А. Указ. соч., с. 505.

75. История второй мировой войны. 1939-1945, т. 4, с. 157.

76. Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1969, с. 278.

77. Типпельскирх К. История второй мировой войны. Пер. с нем. М., 1956, с. 228.

78. Нельзя не отметить, что для органов внутренних дел и госбезопасности все, кто так или иначе ока зался в оккупированной зоне, становились потенциальными «неблагонадежными элементами» или даже предателями. Не случайно вскоре в советских анкетах наряду с графой: «Был ли во вражеском плену?» появился и вопрос: «Находился ли на временно оккупированной немецко-фашистскими захватчиками территории СССР?»

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://vivovoco.rsl.ru

Институт экономических преобразований

(г. Москва)

уфимский филиал

Факультет «ГМУ»

РЕФЕРАТ

По дисциплине

Отечественная история

На тему:

Точки зрения о происхождении славян

Уфа – 2009 г.

СОДЕРЖАНИЕ

Введение

1. МИГРАЦИОННАЯ ТЕОРИЯ

2. АВТОХТОННОСТЬ ПРОИСХОЖДЕНИЯ СЛАВЯН

Заключение

Список литературы

ВВЕДЕНИЕ

Вопрос о происхождении славян считается одним из основных вопросов в истории Восточной и Юго-Восточной Европы. Проблему составляет не только определить прародину славян, но даже и ответить на вопрос об их происхождении. По этой проблеме существует множество версий, однако, ни одну из них нельзя признать полностью достоверной. На её решение направлены усилия разных специалистов-историков, археологов, лингвистов, антропологов, этнографов, чьи совместные изыскания должны, в конце концов, привести к определенным положительным результатам. Наибольшие споры возникают при определении территории формирования славян, хронологических рамок сложения славянской общности. Парадоксально, что у этого многомиллионного народа не могут определить место, откуда он вышел. Одна из причин этого — отсутствие сколько-нибудь полноценных письменных источников о славянах до середины 6 века н.э.

В настоящее время в состав славянских народов входят русские, украинцы, белорусы, поляки, чехи, словаки, болгары, сербы, хорваты, гасконцы, словенцы. Но на первоначальном этапе существовала еще масса групп и племен славян, которые были известны в Греции, Малой Азии, Северной Африке, некоторые селились даже в Испании. Но впоследствии они были уничтожены, либо ассимилировали. В современной науке существуют 2 точки зрения на происхождение славян:

1) Согласно первой точке зрения славяне — коренное (автохтонное) население Восточной Европы. Они происходят от живших здесь в раннем железном веке создателей зарубинецкой и черняховской археологических культур.

2) Согласно второй точке зрения славяне переселились на территорию Восточноеропейской равнины из Центральной Европы, а конкретнее, — из района верховий Вислы, Одера, Эльбы и Дуная. С этой территории, являвшейся древнейшей прародиной славян, они расселились по Европе. Восточные славяне перешли с Дуная в Карпаты, оттуда — на Днепр, где появились в VI — VII вв. В настоящее время эта точка зрения более распространена в науке.

Говоря об этногенезе славян, мы должны опираться на несколько источников. К ним следует отнести: 1) Легенды и предания самого народа, раннесредневековые летописи и хроники (былины, сказки, «Повесть временных лет» и др.).

2) Свидетельства соседних народов, имевших письменность.

3) Данные археологии, археологические культуры.

На основе этих данных в разные времена учёные строили гипотезы, согласно которым в ранний период существования славяне занимали те или иные территории. Гипотезы объединяют в две группы: генерализирующего плана, сторонники которой исповедуют идею единства антропологического состава славян, и дифференцирующего, этот подход отрицающие. Первые рассматривают историю славянских народов как сложение на определенной территории общности физического типа, включавшей единых предков, и ее расселение при участии на окраине их ареала инородных элементов разного происхождения. Вторые полагают: славяне формировались из разных расовых компонентов, не связанных между собой происхождением. Сторонники обеих групп по-разному ориентируют нас в вопросах культуры и глоттогенеза (происхождения языков) славянских народов: взгляды первых в общих чертах соответствуют основным генетическим положениям индоевропейского языкознания в широком смысле слова; вторых — глоттогонической концепции академика Н. Я. Марра (1864 — 1934), под влиянием которой частично и формировались.

Гипотезы происхождения славян: 1. дунайская, 2. карпатская, 3. гипотеза двух славянских прародин (А.А.Шахматов), 4. висло-одерская, 5. висло-днепровская, 6. неодунайская.

Целью данной работы является – попытаться проанализировать и изложить точки зрения, теорий ученых-историков изучавших проблему этногенеза славян.

1. МИГРАЦИОННАЯ ТЕОРИЯ

Используя перечисленные выше источники, ученые строят гипотезы об истоках славянства. Однако разные ученые не сходятся не только в определении места славянской прародины, но и во времени выделения славян из индоевропейской группы. Существует целый ряд гипотез, согласно которым о славянах и их прародине с уверенностью можно говорить, начиная с конца III тысячелетия до н.э. (О.Н. Трубачев), с конца II тысячелетия до н.э. (польские ученые Т. Лер-Сплавинский, К. Яжджевский, Ю. Костшевский и др.), с середины II тысячелетия до н.э. (польский ученый Ф. Славский), с IV в. до н.э. (М. Фасмер, Л. Нидерле, С.Б. Бернштейн, П.Й. Шафарик).

Первым, кто попытался ответить на вопросы: откуда, как и когда появились славяне на исторической территории, был древнейший летописец Нестор — автор «Повести временных лет». Он определил территорию славян, включая земли по нижнему течению Дуная и Паннонию. Именно с Дуная начался процесс расселения славян, то есть славяне не были исконными жителями своей земли, речь идет об их миграции. Следовательно, киевский летописец явился родоначальником так называемой миграционной теории происхождения славян, известной как «дунайская» или «балканская». Популярной она была в сочинениях средневековых авторов: польских и чешских хронистов ХШ- XIV вв. Это мнение долгое время разделяли историки XVIII — нач. XX вв. Дунайскую «прародину» славян признавали, в частности, такие историки, как С.М. Соловьев, В.О. Ключевский и др.

По мнению В.О. Ключевского, славяне переселились с Дуная в Прикарпатье. Исходя из этого, в его работе прослеживается мысль о том, что «история России началась в VI в. на северо-восточных предгорьях Карпат». Именно здесь, по мнению историка, образовался обширный военный союз племен во главе с племенем дулебов-волынян. Отсюда восточные славяне расселились на восток и северо-восток до Ильмень-озера в VII-VIП вв. Так, В.О. Ключевский видит восточных славян сравнительно поздними пришельцами на своей земле. Сторонниками дунайского происхождения славян были многие русские и западноевропейские исследователи. Более того, в конце XX в. российский ученый О.Н. Трубачев уточнил и развил ее. Однако на протяжении XIX – ХХ вв. у этой теории было и немало противников.

К эпохе средневековья восходит зарождение и распространение еще одной миграционной теории происхождения славян, получившей наименование «скифо-сарматской». Впервые она зафиксирована Баварской хроникой XIII в., а позднее воспринята многими западноевропейскими авторами XIV — ХVШ вв. Согласно их представлениям, предки славян продвинулись из Передней Азии вдоль Черноморского побережья на север и осели под этнонимами «скифы», «сарматы», «аланы» и «роксоланы». Постепенно славяне из Северного Причерноморья расселились на запад и юго-запад.

В начале XX в. вариант, близкий к скифо-сарматской теории, предложил академик А.И. Соболевский. По его мнению, названия рек, озер, гор в пределах расположения древних поселений русского народа якобы показывают, что русские получили эти названия от другого народа, который был здесь ранее. Такой предшественницей славян, по предположению Соболевского, была группа племен иранского происхождения (скифского корня). Позже эта группа ассимилировалась (растворилась) с жившими далее к северу предками славяно-балтийцев и дала начало славянам где-то на берегах Балтийского моря, откуда славяне и расселились.

Один из крупных историков-славистов чешский ученый П.И. Шафарик считал, что прародину славян следует искать в Европе, по соседству с родственными им племенами кельтов, германцев, балтов и фракийцев. Он считает, что славяне уже в глубокой древности занимали обширные пространства Средней и Восточной Европы, а в IV в. до н.э. под натиском кельтов переселились за Карпаты.

Однако и в это время они занимают весьма обширные территории — на западе — от устья Вислы к Неману, на севере – от Новгорода до истоков Волги и Днепра, на востоке – до Дона. Далее она, по его мнению, шла через нижний Днепр и Днестр, вдоль Карпат до Вислы и по водоразделу Одера и Вислы к Балтийскому морю.

В конце XIX – начале ХХ вв. акад. А.А. Шахматов развил идею двух славянских прародин: района, в пределах которого сложился праславянский язык (первая прародина), и района, который праславянские племена занимали накануне расселения по Центральной и Восточной Европе (вторая прародина). Он исходит из того, что изначально из индоевропейской группы выделилась балто-славянская общность, являвшаяся автохтонной на территории Прибалтики. После распада этой общности славяне заняли территорию между нижним течением Немана и Западной Двины (первая прародина). Именно здесь сложился, по его мнению, праславянский язык, который в дальнейшем лег в основу всех славянских языков. В связи с великим переселением народов германцы в конце II в.н.э. продвигаются на юг и освобождают бассейн р. Вислы, куда и приходят славяне (вторая прародина). Здесь славяне разделяются на две ветви: западную и восточную. Западная ветвь продвигается в район р. Эльбы и становится основой для современных западнославянских народов; южная ветвь после распада империи гуннов (вторая половина V в.н.э.) разделилась на две группы: одна из них заселила Балканы и Дунай (основа современных южнославянских народов), другая – Днепр и Днестр (основа современных восточнославянских народов).

Наиболее популярной среди лингвистов гипотезой о прародине славян является висло-днепровская. По мнению таких ученых, как М.Фасмер (Германия), Ф.П.Филин, С.Б.Бернштейн (Россия), В.Георгиев (Болгария), Л.Нидерле (Чехия), К. Мошиньский (Польша) и др., прародина славян располагалась между средним течением Днепра на востоке и верховьями Западного Буга и Вислы на западе, а также от верховий Днестра и Южного Буга на юге до Припяти на севере. Таким образом, прародина славян определяется ими как современная северо-западная Украина, южная Белоруссия и юго-восточная Польша. Однако в исследованиях отдельных ученых встречаются те или иные вариации.

Л. Нидерле считает, что место славянской прародины может быть определено только предположительно. Он высказывает предположение о принадлежности к славянам таких племен, как невры, будины, скифы-пахари. На основании сообщений историков римского времени и данных языкознания, в частности топонимики, Л. Нидерле очень осторожно очерчивает область славянского расселения в начале I тыс. н.э.

Она, по его мнению, находилась к северу и северо-востоку от Карпат, на востоке достигала Днепра, а на западе — верховьев реки Варты. При этом он отмечает, что западные границы славянского ареала, возможно, придется передвинуть к реке Эльбе, если будет доказана славянская принадлежность могильников — полей погребений лужицко-силезского типа.

Отечественные историки в отражении данного вопроса отмечают сложность самого процесса происхождения славян. По их глубокому убеждению, первоначально складывались отдельные мелкие разрозненные древнейшие племена на определенной обширной территории, которые затем образовались в более крупные племена и их объединения и, наконец, в исторически известные народы, образующие нации. Таков общий путь этнического, культурного и языкового развития народов и наций. Следовательно, народы образовались в ходе истории не от единого исконного «пранарода» с его «праязыком» путем последующего его распадения и расселения из какого-то первоначального центра («прародины»), а наоборот, путь развития в основном шел от первоначальной множественности племен к последующему постепенному их объединению и взаимному скрещиванию. При этом мог, конечно, идти в отдельных случаях и вторичный процесс — процесс дифференциации уже сложившихся ранее крупных этнических общностей.

Ф.П. Филин определяет область расселения славян в начале н.э. между Западным Бугом и Средним Днепром. Он, опираясь на лингвистические и экстралингвистические данные, предлагает периодизацию развития языка праславян. Первый этап (до конца I тыс. до н.э.) — начальная стадия формирования основы славянской языковой системы. На втором этапе (от конца I тыс. н.э. до III-IV вв. н.э.) — в праславянском языке происходят серьезные изменения в фонетике, эволюционирует его грамматический строй, развивается диалектная дифференциация. Третий этап (V-VII вв. н.э.) совпадает с началом широкого расселения славян, что в конечном счете привело к делению единого языка на отдельные славянские языки. Эта периодизация во многом соответствует основным этапам исторического развития ранних славян, восстанавливаемого на основе данных археологии.

Дальнейшее расселение славян из висло-днепровской района происходило, по мнению С.Б. Бернштейна, на запад до Одера, на север до озера Ильмень, на восток до Оки, на юг к Дунаю и Балканам. С.Б. Бернштейн поддерживает гипотезу А.А. Шахматова о первоначальном разделении славян на две группы: западную и восточную; из последней в свое время выделились восточная и южная группы. Именно этим объясняется большая близость восточнославянских и южнославянских языков и некая обособленность, в частности фонетическая, западнославянских.

К проблеме этногенеза славян неоднократно обращался Б.А. Рыбаков. Его концепция также связана с висло-днепровской гипотезой и основана на единстве территорий обитания славянского этноса на протяжении двух тысячелетий: от Одера на западе до левобережья Днепра на востоке. Историю славян Б.А. Рыбаков начинает с эпохи бронзы — с XV в. до н.э. — и выделяет пять ее этапов.

Первый этап он связывает с тшинецкой культурой (XV-XIII вв. до н.э.). Область ее распространения, по его мнению, была «первичным местом объединения и формирования впервые отпочковавшихся праславян … эта область может быть обозначена несколько туманным словом прародина»[5]. Тшинецкая культура простиралась от Одера до левобережья Днепра. Второй этап — лужицко-скифский — охватывает XII-III вв. до н.э. Славяне в это время представлены несколькими культурами: лужицкой, белогрудовской, чернолесской и скифскими лесостепными. Племена лесостепных скифских культур, занимавшиеся земледелием, были славянами, объединенными в союз под именем сколотов. Падение лужицкой и скифских культур привело к восстановлению славянского единства — наступил третий этап истории праславян, продолжавшийся со II в. до н.э. по II в. н.э., и представленный двумя близкими между собой культурами: пшеворской и зарубинецкой. Их территории простирались от Одера до левобережья Днепра. Четвертый этап он датирует II-IV вв. н.э. и называет его пшеворско-черняховским. Этот этап характеризуется усилением влияния Римской империи на славянские племена. Пятый этап — пражско-корчакский, датируется VI-VII вв., когда после падения Римской империи славянское единство было восстановлено. Совпадение ареалов всех перечисленных культур, в том числе и достоверно славянской — пражско-корчакской, — является, по мнению Б.А. Рыбакова, доказательством славянской принадлежности всех этих культур.

В последние десятилетия экспедиционные исследования украинских археологов значительно расширили научную базу. По мнению этих ученых, история славян начинается с позднелатенского периода. По мнению В.Д. Барана, сложение раннесредневековых славянских культур было результатом интеграции нескольких культур римского времени: пражско-корчакская культура сложилась на основе черняховской культуры Верхнего Поднестровья и Западного Побужья при участии элементов пшеворской и киевской культур; пеньковская культура сложилась в условиях слияния элементов киевской и черняховской культур с кочевническими культурами; колочинская культура возникла при взаимодействии позднезарубинецких и киевских элементов с балтийскими. Ведущая роль в становлении славянства, по мнению В.Д. Барана, принадлежала киевской культуре. Концепция славянского этногенеза изложена В.Д. Бараном, Р.В.Терпиловским и Д.Н. Козаком . Ранняя история славян, по их мнению, начинается с первых веков нашей эры, когда сведения о славянах, называемых тогда венедами, появляются в трудах античных авторов. Венеды обитали к востоку от Вислы, им принадлежали зарубинецкая и пшеворская культуры Волынского региона. В дальнейшем со славянами связаны зарубинецкая и позднезарубинецкая культуры, а через них — киевская и частично черняховская, на основе которых формировались раннесредневековые славянские культуры.

В последние десятилетия проблемам этногенеза славян посвящен ряд работ В.В. Седова. Древнейшей славянской культурой он считает культуру подклешевых погребений (400-100 гг. до н.э.), поскольку именно начиная с этой культуры прослеживаются элементы преемственности в эволюционном развитии древностей вплоть до достоверно славянской эпохи раннего средневековья. Культура подклешевых погребений соответствует первому этапу истории праславянского языка по периодизации Ф.П. Филина. В конце II в. до н.э. под сильным кельтским влиянием культура подклешевых погребений трансформируется в новую, получившую название пшеворской. В составе пшеворской культуры выделяются два региона: западный — Одерский, заселенный, главным образом, восточногерманским населением, и восточный — Висленский, где преобладающим этносом были славяне. Хронологически пшеворская культура соответствует, согласно периодизации Ф.П. Филина, среднему этапу развития праславянского языка. Зарубинецкую культуру, сформировавшуюся при участии пришлых подклешево-поморских племен и местных милоградских и позднескифских, он считает особой в языковом отношении группой, занимавшей промежуточное положение между праславянским и западнобалтским языками. С пшеворской культурой связана своим происхождением славянская пражско-корчакская культура. По мнению В.В. Седова, славяне составляли один из компонентов полиэтничной черняховской культуры.

О.Н. Трубачев в своих работах отвергает и висло-днепровскую гипотезу, и ее висло-одерский вариант. Как альтернативу он выдвигает так называемую «неодунайскую» гипотезу прародины славян. Местом первичного их расселения он считает Среднее Подунавье – территорию стран бывшей Югославии (Словении, Хорватии, Боснии и Герцеговины, Сербии и Черногории), юг Чехословакии и земли бывшей Паннонии (на территории современной Венгрии).

На какое-то время около I в.н.э. славяне были вытеснены кельтами и уграми на север, в Повисленье, и на восток, в Поднепровье. Связано это было с великим переселением народов. Однако уже в середине I тыс.н.э. славяне, «храня память о своих прежних местах обитания», «снова занимают Подунавье, земли за Дунаем, Балканы». Таким образом, «движение славян на юг было возвратным». Свою гипотезу О.Н. Трубачев аргументирует лингвистическими и экстралингвистическими фактами. Он считает, что, во-первых, продвижение славян сначала на север, а затем на юг вписывается в общий процесс переселения народов в пределах Европы. Во-вторых, подтверждается записями летописца Нестора: «По мнозэхы же времянэхы». В-третьих, именно у южных славян, которые жили по р. Дунаю, раньше всех появилось самоназвание *slověne – словэне, которое постепенно утверждается в трудах византийских историков VI в., готского историка VI в. Иордана (склавины). В то же время западных и восточных славян они именуют венедами и антами, то есть чуждыми славянам названиями. Сам этноним славяне О.Н. Трубецкой соотносит с лексемой слово и толкует его как «ясно говорящие», то есть говорящие на понятном, не чуждом языке. В-четвертых, в фольклорных произведениях восточных славян очень часто упоминается р. Дунай, что О.Н. Трубачев считает сохранившейся живой памятью о Подунавье. В-пятых, он считает, что Угры, придя на территорию Подунавья и основав в I в.н.э. свое государство, застали там славянское население и славянские топонимы. Таким образом, О.Н. Трубачев считает, что «южный висло-одерский ареал… приблизительно совпадает с северной периферией среднедунайского ареала», а район первичного расселения славян совпадает с районом первичного расселения носителей общеиндоевропейского языка.

Вопрос о прародине славян продолжает оставаться открытым. Ученые выдвигают все новые и новые доказательства в пользу той или иной гипотезы. В частности Г.А. Хабургаев полагает, что праславянские племена возникли в результате скрещивания западнобалтийских племен с италиками, фракийцами (в районе современной северной Польши) и иранскими племенами (на р. Десне).

Заключение

Славяне, выделившись из индоевропейской семьи, составили некий массив родственных племен, выделяющихся, прежде всего, в языковом отношении. Но нельзя считать, что этот массив был изолирован от других этносов, развивался сам оп себе, пока не сложились славяне. На самом деле процесс этногенеза гораздо труднее и противоречивее. Древнейшие праславяне занимали довольно значительную площадь и контактировали с населениями разных культур, смешивались с разными племенами.

Некоторые исследователи уже в этом склонные видеть будущее, то, что славяне с самого начала были отнюдь неоднородны, с глубокой древности шли чуть ли не разными путями. Но на самом деле этот долгий подготовительный процесс завершился образованием племенных групп или союзов племен. Действительно в VI-VII вв. у славян было несколько больших группировок и множество малых племен, но главное, что у них было единое самосознание. К тому же в это время шло активное перемещение славян по обширной территории. С одной стороны – это вело к смешиванию славян различных регионов и усиления сознания единства во всем славянском мире. Но с другой, именно в это время славяне начинают продвигаться на новые территории и смешиваться с разными иноязычными группами. Это привело к дальнейшему (VIII-IX вв.) разделению славянской общности на три ветви: западную, восточную и южную.

Но, несмотря на противоречивость изложенных точек зрения на начало формирования славянской общности и этническую принадлежность отдельных культур, почти все исследователи единодушно сходятся в том, что в первой половине I тыс. н.э. территория между средним Днепром и Бугом были заняты славянскими племенами. С ними отождествляют населения зарубинецкой, киевской, отчасти пшеворской и северной лесостепной части черняховской культуры. Этнические процессы происходят непрерывно, и все археологические культуры, оставленные славянским или неславянским населением, имели больше или меньше отношения к сложению славянских раннесредневековых общностей, внеся при этом свой определенных вклад в создание физического типа славян, в развитие их материальной, духовной и производственной деятельности.

И в заключении хочется отметить факт, что эта тема — происхождение славян, остается еще не до конца раскрытой в мире науки. Еще сохраняется масса противоречий и несоответствий.

Список используемой литературы

1. Алексеева Т.И. Этногенез восточных славян.

2. История России с древнейших времен до наших дней //под ред. Зуева М.Н., М.,1994.

3. История России//под ред. Сахарова А.Д. Т.I. М.,1996.

4. Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе: Ист-археол. Очерки. Л.,1985.

5. Седов В.В.Восточные славяне в VI-XIII вв. М.,1982.

6. Седов В.В. Происхождение и ранняя история славян. М.,1979.

МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

БЕЛГОРОДСКИЙ ЮРИДИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ

Кафедра Гуманитарных и социально – экономических дисциплин

Дисциплина: Отечественная история

РЕФЕРАТ

по теме № 3: «Основные тенденции формирования средневекового общества и Древняя Русь (начало I тысячелетия н.э. – XII в.)»

Подготовил:

Студент 453 группы

Пронькин Н.Н.

Подготовил:

преподаватель кафедры Г и СЭД

капитан милиции

Хряков Р.Н.

Белгород – 2008

План реферата

Вступительная часть

Учебные вопросы:

1. Происхождение восточных славян

2. Исторические условия и особенности создания древнерусского государства

3. Киевская Русь в IX-XII вв. (внутренняя и внешняя политика)

4. Распад Киевской Руси на самостоятельные государственные образования (период феодальной раздробленности)

Заключительная часть

Введение

Новейшие исследования в области этногенеза (происхождения народов) связывают начало славянской истории с III – II тыс. до н.э. Предков славян (протославян) можно предположительно найти среди племен бронзового века, населявших бассейны рек Одры, Вислы, Днепра (Центральная и Восточная Европа). Соседями протославян были предки германских племен на северо-западе, предки балтийских племен на севере, протоиранские (скифские) племена на юге и юго-востоке. Время от времени протославяне входили в контакт с северо-восточными финно-угорскими племенами и на юго-западе – с фракийскими.

По своему языку протославяне относились к большой семье так называемых индоевропейских народов, населявших Европу и часть Азии до Индии включительно. В течение I тыс. до н.э. протославяне расселились в разных направлениях от своей исторической “прародины”, что в дальнейшем предопределило не только выделение их из обширного индоевропейского массива, но и позднейшее разделение на восточнославянскую, западнославянскую и южнославянскую ветви.

Несмотря на скудость источников и нередко предположительный характер сведений об организации славянских племен, работы историков позволяют составить общее представление о началах их быта. Славяне управлялись начальниками рода, которые носили разные названия – «старцев, жупанов, владык, князей». Последнее название (князь) было особенно в употреблении у славян. Славянские города имели общие советы или веча, которые представляли в этот период не собрания всех жителей, а «сходки одних старцев, сходки старшин».

Вопрос №1. Происхождение восточных славян

В первых веках нашей эры на обширных лесных и лесостепных землях Восточной Европы обитало, вероятно, уже несколько сотен славянских земледельческих племен. Античные авторы I – VI вв. н.э., более поздние византийские и арабские источники называют эти племена венедами, антами и собственно славянами. Из письменных упоминаний, богатого археологического наследия сегодня известно довольно много об образе жизни восточных славян, их общественном строе, быте и верованиях.

Преимущественным занятием у восточных славян было пашенное земледелие. С появлением железа и усовершенствованием металлических орудий увеличилась зона так называемого подсечного земледелия, при котором вырубались и выжигались леса и после легкой вспашки прямо в золу производился посев. В результате в течение первых лет собирались большие урожаи, а затем земля истощалась и земледельцы переходили на новые площади.

На юге и на севере практиковались посевы ржи, пшеницы, ячменя, овса, гороха, бобов, проса. На севере в лесной зоне славяне для обработки почвы пользовались плугом с железным лемехом, а на юге в степной зоне — деревянным ралом или сохой. Из домашнего скота разводили коров, лошадей, овец, свиней, коз. Славяне занимались также побочными промыслами – рыболовством, охотой, бортничеством. Получение регулярного избыточного продукта приводило к обособлению ремесла и обмена излишками. Концентрация ремесленных мастерских (кузнечных, литейных, ювелирных и др.) происходила в «градах» укрепленных пунктах, которые одновременно являлись и родовыми поселками. Со временем грады или тверди трансформировались в города — крупные ремесленные и торговые центры.

Религия славян была языческой. Существенной чертой древнеславянских верований было обожествление родовых связей и сил природы. У славян существовал развитой культ предков. Годовой цикл земледельческих праздников неразрывно был связан с солнцем и различными временами года. Главными божествами славян являлись: божество Вселенной – Род, солнце – Даждьбог, бог огня – Сварог, бог скота – Велес. Кроме того, существовало множество мелких божеств.

На протяжение VI-VIII вв. н.э. происходили глубокие изменения в общественном строе восточнославянских племен. Коллективистская основа жизнедеятельности традиционных первобытных общностей стала постепенно рушиться. Хозяйственная самостоятельность отдельных семей делала излишним существование прочно славянских родов. Ведение хозяйства стало под силу отдельным семьям, объединенным уже не на основе родства, а на основе общности экономической жизни. Такие семьи образовывали соседскую или территориальную общину. В пределах такой общины появился и развивался институт частной собственности. Концентрация частной собственности была связана чаще всего с представителями родоплеменной верхушки. Именно этот социальный слой получил больше возможностей для обогащения в результате распределения излишков внутри общины и в ходе ведения удачных войн против соседних племен и государств.

Развитие земледелия, отделение ремесла от земледелия, распад родовых связей внутри общин, рост имущественного неравенства, развитие частной собственности — все это подготавливало условия для возникновения эксплуатации человека человеком, формирования классов и — как закономерного следствия этого процесса — создания государственно-организованного общества.

На протяжение VI – IX вв. в лесостепной и лесной зонах Восточной Европы шел интенсивный процесс консолидации восточнославянских племен в племенные объединения, формировались зачатки государственности.

К VI в. восточное славянство состояло, по-видимому, из 100-200 небольших племен. Племя, представлявшее совокупность родственных родов, занимало территорию примерно 40-60 км в поперечнике. В каждом племени собиралось, вероятно, вече (народное собрание), решавшее важнейшие вопросы общественной жизни; выбирался князь, военный вождь; существовало постоянное войско (дружина) из молодежи и общеплеменное ополчение. В пределах племени был свой «град», где собиралось вече, находился торг, проводился суд. Там же имелось святилище.

Развитие мирных связей между племенами или военные победы одних племён над другими, а также необходимость борьбы с общей внешней опасностью содействовали созданию союзов племён.

Древнерусские летописи сообщают сведения о названиях и местах обитания пятнадцати племенных союзов – федераций. Среди них выделяются поляне, северяне, древляне, радимичи, вятичи, кривичи, полочане, словене и другие.

Древнерусские летописи применительно к VIII — началу IX вв. упоминают названия наиболее крупных восточнославянских государственных образований (княжеств): Полянское – на территории Среднего Поднепровья, Древлянское – в верховьях Днепра, Дреговичское – в бассейне Припяти, Полоцкое – в верховьях Двины, Словенское – вокруг озера Ильмень. Некоторые восточные источники сообщают сведения о крупных городах – «столицах» княжеств, выросших, вероятно, из старых центров племенной округи. Это Куяба (Киев), Артания (Переяславль или Чернигов), Славия (Новгород). Точная территория княжеств, а также их политический статус нам неизвестны. Вместе с тем, имеются некоторые данные о том, как конкретно формировались местные восточнославянские княжества. Арабские историки IX в. сообщают о том, что в каждом княжестве правили местные княжеские династии, среди которых своим могуществом выделялись киевские князья (хаканы или каганы). Сообщается и о делении людей на знатных и бедных. Так, один из европейских источников IX в. говорит, что у славян “существует класс рыцарей”, т.е. военно-служилой знати, с помощью которой князья формировали прообраз будущего государственного аппарата. Князья ежегодно объезжали свои земли, собирая дань с населения. За князьями также закреплялась функция правосудия.

Чем сильнее шёл процесс распада первобытной родовой замкнутости, тем прочнее и долговечнее становились союзы племен. В результате исторического развития племенные союзы постепенно трансформировались в государственные объединения восточных славян. Это были, по сути, так называемые первичные или протогосударственные образования, так как в них был еще силен элемент родоплеменных отношений.

Вопрос №2. Исторические условия и особенности создания

древнерусского государства

Русский летописец, в Повести временных лет, пытаясь объяснить происхождение Древнерусского государства, в соответствии со средневековой традицией включил в летопись легенду о призвании в качестве князей трех варягов – братьев Рюрика, Синеуса и Трувора. Многие историки считают, что варягами были норманские (скандинавские) воины, нанятые на службу и давшие клятву верности правителю. Ряд историков, наоборот, считает варягов русским племенем, жившим на южном берегу Балтийского моря и на острове Рюген.

По этой легенде накануне образования Киевской Руси северные племена славян и их соседи (ильменские словене, чудь, весь) платили дань варягам, а южные племена (поляне и их соседи) находились в зависимости от хазар. В 859 г. новгородцы «изгнавши варягов за море», что привело к междоусобице. В этих условиях собравшиеся на совет новгородцы послали за варяжскими князьями: «Земля наша велика и обильна, а наряда (порядка) в ней нет. Да пойдите княжить и володеть нами». Власть над Новгородом и окрестными славянскими землями перешла в руки варяжских князей, старший из которых Рюрик положил, как считал летописец, начало княжеской династии. После смерти Рюрика другой варяжский князь, Олег (есть сведения, что он был родственником Рюрика), правивший в Новгороде, объединил Новгород и Киев в 882 г. Так сложилось, по мысли летописца, государство Русь (называемое историками также Киевская Русь).

Легендарный летописный рассказ о призвании варягов послужил основанием для появления так называемой норманской теории возникновения Древнерусского государства. Впервые она была сформулирована немецкими учеными Г.Ф. Миллером и Г.З. Байером, приглашенными для работы в Россию в XVIII веке. Противником этой теории выступал М. В. Ломоносов.

Сам факт пребывания варяжских дружин, под которыми, как правило, понимают скандинавов, на службе у славянских князей, их участия в жизни Руси не вызывает сомнения, как и постоянные взаимные связи между скандинавами и Русью. Однако нет следов сколько-нибудь заметного влияния варягов на экономические и социально-политические институты славян, а также на их язык и культуру. В скандинавских сагах Русь – страна несметных богатств, а служба русским князьям – верный путь приобрести славу и могущество. Археологи отмечают, что количество варягов на Руси было невелико. Не обнаружено и каких-либо данных о колонизации Руси варягами. Версия об иноземном происхождении той или иной династии типична для древности и средневековья. Достаточно вспомнить рассказы о призвании бриттами англосаксов и создании Английского государства, об основании Рима братьями Ромулом и Ремом и т. п.

«Вече было старее князя», — заметил С.Ф. Платонов, характеризуя политическое устройство древнерусского государства. Еще в первой русской летописи говорится о призвании варягов северными славянскими племенами для установления «наряда (порядка), что указывает на существование представительного собрания, способного принять столь важное решение. Историки единодушны в том, что до IX в., когда на территории России стали образовываться первые княжества, славянские племена уже имели собственную систему управления и суда. Однако вопрос о характере общественной организации славянских племен и уровне развития их политического быта стал предметом ожесточенных споров в исторической литературе; ответ на него указывал на принадлежность историка к славянофилам или западникам, определявших начальный период русской истории господством общинных или родовых отношений.

В современную эпоху вполне доказана научная несостоятельность норманской теории, объясняющей возникновение Древнерусского государства как результат иноземной инициативы. Однако ее политический смысл представляет опасность и в наши дни. «Норманисты» исходят из положения о якобы исконной отсталости русского народа, который, по их мнению, не способен к самостоятельному историческому творчеству. Оно возможно, как они полагают, только под иноземным руководством и по иноземным образцам.

Историки обладают убедительными доказательствами, что есть все основания утверждать: у восточных славян устойчивые традиции государственности сложились задолго до призвания варягов. Государственные институты возникают в результате развития общества. Действия отдельных крупных личностей, завоевания или другие внешние обстоятельства определяют конкретные проявления этого процесса. Следовательно, факт призвания варягов, если он действительно имел место, говорит не столько о возникновении русской государственности, сколько о происхождении княжеской династии. Если Рюрик и был реальной исторической личностью, то его призвание на Русь следует рассматривать как ответ на реальную потребность в княжеской власти русского общества того времени. В исторической литературе вопрос о месте Рюрика в нашей истории остается спорным. Одни историки разделяют мнение, что русская династия скандинавского происхождения, как и само название «Русь». Их оппоненты придерживаются мнения, что легенда о призвании варягов является плодом тенденциозного сочинительства, позднейшей вставкой, вызванной политическими причинами. Существует также точка зрения, что варяги-русь и Рюрик были славянами, происходившими либо с. южного побережья Балтики (остров Рюген), либо из района реки Неман. Следует отметить, что термин «Русь» неоднократно встречается применительно к различным объединениям, как на севере, так и на юге восточнославянского мира.

Образование государства Русь (Древнерусского государства или, как его называют по столице, Киевской Руси) — закономерное завершение длительного процесса разложения первобытнообщинного строя у полутора десятков славянских племенных союзов, живших на пути «из варяг в греки». Сложившееся государство находилось в самом начале своего пути: первобытнообщинные традиции еще долго сохраняли место во всех сферах жизни восточнославянского общества.

Вопрос №3. Киевская Русь в IX-XII вв. (внутренняя и внешняя

политика)

Историю Древнерусского государства – Киевской Руси – можно условно разделить на два периода. Первый из них – это время довольно длительного «собирания» восточнославянских земель. Он растянулся с 80-х гг. IX в. почти до конца X в., когда окончательно были присоединены последние земли. Второй период – это время существования единого или относительно единого Киевского государства, приблизительно с конца X в. до 20-х годов XII в., когда оно окончательно распалось на независимые княжества.

Начальный период Киевской Руси неразрывно связан с деятельностью первых киевских князей Олега, Игоря, княгини Ольги, князей Святослава и Владимира.

Образование единого древнерусского государства обычно связывают с именем князя Олега (882-912), который положил начало объединению восточнославянских земель. Используя, главным образом, насильственные методы (завоевание и обложение данью), Олег, двигаясь из Новгорода на юг, сначала покорил земли смоленских кривичей, а затем и киевских полян. Киев стал центром складывающегося государства.

Приемники Олега – киевские князья – активно продолжали объединительную политику. В ряде земель они встречали значительное сопротивление местной знати, но подавляли его силой оружия. К концу X в. таким образом, в состав древнерусского государства были включены племенные союзы и княжества северян, радимичей, вятичей, древлян, а также земли некоторых неславянских народов. Последними были присоединены Червенские города на западе и Карпатская Русь.

Порядок взаимоотношений киевских князей с присоединенными территориями окончательно сложился при князе Игоре (912-945) и княгине Ольге (946-964), его супруге. Киевские князья с войском собирали дань с населения. Ежегодно в ноябре они отправлялись из Киева в «полюдье», т.е. объезд славянских земель. Кормясь там, в течение всей зимы, они в апреле возвращались в Киев с данью. Княгиня Ольга после смерти мужа, убитого в 945 г., во время полюдья в земле древлян, изменила систему сбора дани. Она установила «оброки», т.е. нормы повинностей, и наметила во время своей поездки «погосты» — административно-финансовые центры сбора податей. Таким образом, Ольга стремилась ликвидировать «автономию» местных племенных княжений, прочно связать их через систему политико-экономических отношений господства и подчинения в единое государство.

Наряду с проблемами укрепления государственности, в политике киевских князей отчетливо просматривался и внешнеполитический аспект. Древнерусское государство стремилось обезопасить себя от внешних врагов, расширить свою территорию и завоевать выгодные торговые пути. В этом смысле особенно выдающейся представляется деятельность князя Святослава (964-972), сына Ольги. Своими военными походами против враждебных государств – Хазарского каганата, Волжской Булгарии, Византии, а также степных кочевых племен – этот князь выполнил многие внешнеполитические задачи, стоящие перед формирующимся молодым государством.

Значительный шаг вперед Киевская Русь сделала в период княжения Владимира Святославовича (980-1015). В это время окончательно завершился процесс формирования территории Киевской Руси, были созданы основы политико-государственного устройства.

Во главе государства стоял киевский князь, называвшийся великим князем. Он управлял при помощи совета из других князей и дружинников (боярская дума). Дружина делилась на старшую (бояре, мужи) и младшую (гриди, отроки). С помощью дружины князья укрепляли власть над населением и расширяли территорию государства. Дружинники получали от князей право на доходы (в виде дани), многие из них становились земельными собственниками, ведшими хозяйство в своих имениях (вотчинах) путем эксплуатации труда закабаляемых крестьян. Города управлялись княжескими посадниками. Постепенно складывалась иерархия правящего класса. Князья союзов племен и племенные князья стали служилыми князьями великого князя, а остальная военно-служилая знать вошла в военно-служилое сословие, окружавшее великого князя.

В 988 г. Владимир Святославович проводит коренную религиозную реформу. Роль государственной религии вместо язычества занимает христианство (православие), заимствованное из Византии. Принятие новой веры вооружало правящий класс действенной идеологической доктриной, освещавшей динамичные процессы классообразования и придававшей им “божественный” характер. Христианство способствовало развитию древнерусской культуры. Значительно возрос международный авторитет Руси, влившейся в сообщество европейских христианских государств.

Принятие христианства способствовало широкому распространению и быстрому развитию письменной культуры. Своеобразными очагами культуры на Руси стали церкви. При них собирались книги, работали переписчики. Старейшая русская книга – Остромирово Евангелие, созданное в Новгороде в середине XI века.

К середине XI в. относится рождение первых русских церковных литературных произведений — «Поучение к братии» новгородского епископа Луки и «Слово о законе и благодати» митрополита Иллариона. Появляются первые русские жития святых — «Житие Бориса и Глеба».

Кроме религиозных произведений стала появляться и светская литература, самым оригинальным жанром которой было летописание – ежегодная запись событий. Среди памятников мировой культуры почетное место занимает начальная русская летопись — «Повесть временных лет». Ее автор, монах Киево-Печерского монастыря Нестор, создал картину возникновения государства «Русская земля».

С правлением Владимира Святославовича условно завершается первый период в развитии Киевской Руси.

Начало нового этапа знаменуется правлением великого князя Ярослава Владимировича (1019-1054), получившего впоследствии прозвище Мудрого за выдающийся ум и исключительную по тем временам образованность. Время Ярослава Мудрого – это время расцвета Руси. Враждебные кочевые племена были отогнаны от южных рубежей государства, что позволило сосредоточиться на вопросах внутригосударственного устройства.

С именем Ярослава Мудрого связаны строительство церквей, перевод греческих книг и издание первого варианта «Русской правды» — важнейшего памятника древнерусского права (около 1016 г.). В «Правде» Ярослава говорится ещё о таких пережитках патриархально-общинных отношений как право кровной мести за убийство. Однако кровная месть уже отмирает и заменяется денежным штрафом (вирой) по приговору суда. Наряду со свободными людьми в «Правде» говорится и о зависимом населении – холопах. В 1072 г. Появился новый текст «Русской правды», дополненной сыновьями Ярослава — Изяславом, Святославом и Всеволодом. Новый суровый закон защищал, прежде всего, личные владения (домены) князей и бояр, их жизни и имущество. Убийство княжеских администраторов, огнищан и тиунов каралось смертью или огромным штрафом в 80 гривен, что равнялось стоимости стада в 100 голов крупного рогатого скота.

С именем Владимира Мономаха (1113-1125), ставшего великим князем в результате восстания киевских городских низов, связано издание третьей редакции «Русской правды». Владимир Мономах дополнил этот документ своим «Уставом». «Устав Владимира Всеволодовича» расширил правовые нормы великокняжеской «Русской правды» прежних редакций до общефеодальных, где князь и боярин одинаково подразумеваются под словом «господин». Это свидетельствует о фактическом завершении процесса дифференциации общества на господствующие и зависимые слои населения, оформлении типичной социальной структуры средневекового общества.

При Владимире Мономахе и его сыне Мстиславе (1125-1132) могущество централизованного древнерусского государства достигло своего апогея. Киевская Русь органично вписывалась в систему международных связей, играя роль связующего звена между странами Европы и Востока. В XI – XII вв. самые могущественные короли Европы желали союза с Русью и нередко закрепляли его брачными связями. Киевские князья породнились с королями Франции, Англии, Швеции, Польши, Венгрии, Византии.

Государство Киевская Русь до его распада на отдельные княжества было одним из сильнейших государств раннесредневековой Европы, быстро догонявшим передовые страны в социально-политическом и культурном развитии.

Вопрос №4. Распад Киевской Руси на самостоятельные

государственные образования (период феодальной

раздробленности).

Объединение восточнославянских земель под верховенством Киева было закономерным процессом, связанным с зарождением классовых отношений и возникновением раннефеодального государства. Но государства этого типа не отличаются внутренней прочностью. Дальнейшее историческое развитие неизбежно ведет к распаду таких политических объединений. Киевская Русь, хотя и оказалась долговечнее большинства аналогичных государственных объединений (например, империи Каролингов в Западной Европе), все же была обречена на переход к раздробленному состоянию.

Политическая раздробленность рассматривается как закономерный и прогрессивный этап в развитии средневекового общества, характеризующийся переходом его в стадию зрелости. Для развития хозяйственно-экономических отношений, политического устройства и социальной структуры общества нужны были другие масштабы государства и другая система власти и управления, приспособленные к интересам господствующего класса – местных князей, бояр, мелкого военно-служилого люда, духовенства.

Для обособления отдельных земель потребовался целый комплекс социально-экономических, политических, этнических и других предпосылок.

В основе социально-экономических предпосылок лежал процесс феодализации – рост феодальной земельной собственности – и складывание основных классов средневекового общества – феодалов и зависимых крестьян. Формирование крупной земельной собственности шло несколькими путями. Сначала оно происходило путем «окняжения» ранее общинных земель, которое делало живших там свободных общинников зависимыми от князя «смердами», платившими ему подати. Затем великие князья стали раздавать «окняженные» земли зависевшим от них местным князьям, боярам, монастырям в виде земельных пожалований. Из них к XII в. уже сформировались полноценные боярские вотчины — крупные наследственные земельные владения местной знати, обрабатывающиеся зависимыми крестьянами. Доходы с земельных владений составляли основной доход боярства, и поэтому оно было кровно заинтересовано не только в расширении этих владений, но и закреплении их навечно за собой и своими наследниками независимо от воли великого князя.

Стремление крупных вотчинников к хозяйственной автономии подкреплялось и их политическими устремлениями. С появлением вотчин во всех концах Руси сложился мощный слой боярства, которого уже не устраивал громоздкий и зачастую отдаленный от них политический аппарат Киевской Руси, ослабленный к тому же частыми междоусобицами великих князей. На местах нужна была своя сильная, стабильная и мобильная власть. На протяжении XII – XIII вв. повсеместно наблюдается устойчивая тенденция к созданию местных атрибутов государственной власти и управления (войско, налоги, суд и т.д.). Укрепление власти на местах и складывание самостоятельных государственных образований – главный результат политической раздробленности.

Изменения в политической истории, имевшие место в XI — XII вв., способствовали оживлению местных особенностей и различий в жизни восточного славянства, в том числе в языке, быту и т.д. Все большее этническое обособление отдельных областей Древней Руси не только не было преодолено, но и вкупе с рядом экономических и социальных факторов привело в итоге к разделению единой древнерусской народности на великороссов, украинцев и белорусов.

В XII – первой трети XIII вв. на территории Киевской Руси сложилось до полутора десятка самостоятельных княжеств. Политический строй Руси этого времени скорее напоминал федерацию независимых государственных образований, связанных лишь признанием «старшинства» великого киевского князя и некоторыми вопросами общерусской внешней политики, в первую очередь, борьбой с кочевниками.

Из большого числа государств наиболее значительными были Владимиро-Суздальское княжество, Новгородская земля, Галицко-Волынское княжество. Прочие земли на протяжении XII в. дробились на мелкие уделы и не представляли политической силы.

В XII – XIII вв. окраинная северо-восточная Русь временно консолидировалась. Основой такой консолидации было крупное княжеское, боярское и монастырское землевладение. Княжеские владения (личный домен) были наиболее значительными. Стремясь упрочить свою единоличную власть, владимирские князья пытались ограничить землевладение крупных бояр. В этой борьбе они опирались на горожан и мелкий военный люд (дворян).

Первый независимый от Киева владимирский князь Юрий Всеволодович (1125-1157) стремился укрепить авторитет княжеской власти за счет проведения активной внешней политики. Осуществляя походы против соседних земель, он значительно расширил пределы своего домена. Он строил новые города и крепости, управлявшиеся княжеской администрацией. Одной из таких небольших пограничных крепостей первоначально была Москва.

Стремление к гегемонии не только в северо-восточном регионе, но и достижение главенства на Руси путем подчинения удельных владетелей сильной великокняжеской власти знаменует правление Андрея Боголюбского (1157-1174), сына Юрия Всеволодовича. Как и отец, новый князь стремился овладеть Киевом с целью присвоения титула Великого князя киевского. В 1168 г. он взял Киев буквально как вражеский город, разграбил его, после чего ушел в свою столицу – город Владимир на Клязьме.

Усиление авторитета и власти Андрея Боголюбского вызвали сильное противодействие боярской оппозиции. Почувствовав себя единовластным государем, Андрей попытался ликвидировать боярскую думу (совет при князе), за что и поплатился жизнью. В 1174 г. он пал жертвой боярского заговора.

Новый князь – брат Андрея Всеволод (1175-1212) – сумел с помощью владимирских горожан подавить боярский сепаратизм и временно укрепить княжескую власть. Всеволод был сильнейшим князем тогдашней Руси. Всеволод подтвердил титул Великого князя киевского, но с его времени появился титул Великого князя владимирского. Особенно активной была восточная политика Всеволода. Он подчинил своему влиянию многие неславянские поволжские племена, на землях которых впоследствии была основана крепость Нижний Новгород.

Однако после смерти Всеволода, который из-за многочисленного потомства получил прозвище «Большое гнездо», Владимиро-Суздальское княжество распалось на отдельные части.

Своеобразное место среди древнерусских земель XII — XIII вв. занимал Великий Новгород с его обширными владениями.

Будучи наиболее развитым, в экономическом отношении регионом тогдашней Руси, Новгород уже в XI в. стал проявлять тенденцию к обособлению от Киева. В 1126 г. новгородские бояре добились, чтобы посадники (главные правители города) выбирались на вече (народном собрании) из числа новгородцев, а не присылались из Киева. А в 1136г. в результате восстания против князя Всеволода Мстиславовича, который в конечном итоге был изгнан из Новгорода, формально главой Новгородского государства стало вече, которое призывало угодного ему князя. Сам князь уже не имел самостоятельной власти и, за редким исключением, полностью зависел от новгородского боярства, командовавшего на вече. Однако само вече из собрания полноправных горожан превратилось в орудие нескольких крупных боярских фамилий, которым принадлежала вся власть в городе. Великий Новгород превратился в своеобразную боярскую республику. Приглашаемый вечем князь приносил присягу на верность новгородским обычаям. Вскоре выборными стали должности новгородского епископа и тысяцкого, который командовал новгородским ополчением. Высшим лицом новгородской администрации был посадник, избиравшийся на вече из знатнейших бояр.

Расположенный на северо-западных рубежах Руси, Великий Новгород играл важную роль. Это был не только крупнейший торгово-ремесленный центр Руси, открывавший ей «окно в Европу», но и мощный форпост обороны русских земель. Несмотря на свою экономическую силу и политическую самостоятельность, Новгород вынужден был считаться с сильнейшими князьями Руси, в первую очередь, владимиро-суздальскими. Часто со стороны Владимира устанавливалась экономическая блокада Новгорода, что вынуждало вече приглашать в князья ставленников владимиро-суздальских князей.

Большую роль среди русских земель играли во второй половине XII – XIII вв. юго-западные княжества Волынское и Галицкое. В них правили потомки из разных линий Ярославичей – сыновей Ярослава Мудрого. Галицким и Волынским князьям, как и владимиро-суздальским, приходилось вести постоянную борьбу с боярством, сепаратизм которого находил поддержку у польских и венгерских феодалов. Нередко князьям удавалось на некоторое время одержать верх в этой борьбе и два княжества объединялись, как это случилось, например, при князе Романе Мстиславовиче (1187-1205). Однако после монгольского нашествия Галицко-Волынская Русь распалась на мелкие княжества, которые в итоге перешли под власть Литовского княжества и Польши.

Заключение

На протяжение VI – IX вв. в лесостепной и лесной зонах Восточной Европы шел интенсивный процесс консолидации восточнославянских племен в племенные объединения, формировались зачатки государственности.

Образование государства Русь (Древнерусского государства или, как его называют по столице, Киевской Руси) – закономерное завершение длительного процесса разложения первобытнообщинного строя у полутора десятков славянских племенных союзов, живших на пути «из варяг в греки». Сложившееся государство находилось в самом начале своего пути: первобытнообщинные традиции еще долго сохраняли место во всех сферах жизни восточнославянского общества.

Государство Киевская Русь до его распада на отдельные княжества было одним из сильнейших государств раннесредневековой Европы, быстро догонявшим передовые страны в социально-политическом и культурном развитии

Киевская Русь обладала самобытной и оригинальной культурой, не уступавшей по своему уровню западноевропейской. Она носила религиозный характер. Следует отметить, что значительная часть культурных памятников была уничтожена татаро-монгольским нашествием.

Список используемой литературы

1. Россия. Полный энциклопедический иллюстрированный справочник / Под ред. Красновского А.А. – М.: ОЛМА-ПРЕСС Звездный мир, 2005.

2. Ананьев А.Р. Призвание Рюриковичей, или тысячелетняя загадка России. Кн.I – М., 2006.

3. Гумилев Л.Н. От Руси к России: очерки этнической истории. – М.: АСТ, 2006.

I. Основная литература.

1. *Орлов А.С., Георгиев В.А., Георгиева Н.Г, Сивохина Т.А. Хрестоматия по истории России: Учебное пособие. – М.: Проспект, 2004.

2. *Орлов А.С., Георгиев В.А., Георгиева Н.Г, Сивохина Т.А. История России: Учебник. – М.: Проспект, 2004.

3. *Деревянко А.П., Шабельникова Н.А. История России: Учебное пособие. – М.: Проспект, 2007.

II. Дополнительная литература.

1. Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая Степь. – М.: АСТ, 2006.

2. Карамзин Н.М. История государства Российского. – М.: АСТ, 2006.

3. Ключевский В.О. Сочинения в девяти томах. Т.I. – М., 2005.