Автор: admin

Министерство общего и профессионального образования РФ.

Санкт — Петербургский институт экономики и управления.

Мурманский филиал.

Малый факультет.

Реферат

По истории на тему:

«Советская разведка до войны и в войну»

(Письменная экзаменационная работа)

Студента группы 3.11 гимназии №2

Пучкова А. А.

Адрес:183036 ул. Скальная 24-57 тел: 26-60-18

Научный руководитель Морозов Н. И.

г. Мурманск

1999г.

План:

Введение …………………………………………………..3-4

1. Глава 1 Разведка до войны……………………………….5-15

1. Глава 2 Разведка во время войны………………………16-27

1 Московская битва………………………………21-22

1 Сталинградское сражение……………………22-23

1 Курская битва…………………………………..23-24

1 Днепр. Белорусская операция……………….24-26

1 Завершающий этап войны…………………….26-27

Заключение……………………………………………………….28

Список литературы………………………………………………29

Введение.

Мы в данной работе решили исследовать тему: «Советская разведка до войны и во время ее». Эта тема представляется нам актуальной потому, что до недавнего времени эта тема практически не освещалась. И лишь в последние 6-
7 лет начала появляться литература по этой теме. Это, как правило, воспоминания военных разведчиков. Нас интересует, какой же, все- таки, была советская разведка до и во время Второй Мировой войны. Нам хочется узнать, как жили и работали разведчики того времени, ведь, это люди которые сделали много для победы над фашистской Германией, и кто знает, как бы окончилась война, если бы не было этих людей.

По самому своему роду разведка процесс секретный, иначе она разведкой не была бы. Любая документация разведорганов является секретной, и общество не должно ее знать, если разведка хочет сохранять свою функцию. Но несовместимость разведки с гласностью не прекращается с истечением ее оперативного срока. Когда события уходят в прошлое и, казалось, открывается возможность предать гласности хотя бы часть документации, появляется другой, не менее опасный для нас феномен: легенды о разведке, как часть самозащиты и самоутверждение государства и его спецслужб. Имена полковника
Редля, Маты Хари, Рихарда Зорге, Кима Филби, Николая Кузнецова входят в наше сознание за долго до того, как становится доступной документация о них, причем мы получаем легенды с «подачи» тех самых разведслужб, которые заинтересованы как в создании этих легенд, так и в сокрытии реального, документального содержания создаваемых легенд.

Деятельность разведслужб советского государства в предвоенный и военный периоды не является исключением из этих не писаных правил, а скорее представляет их яркий пример. Если в демократических обществах — скажем,
США и Англии — операции спецслужб в предвоенный и военный период сейчас уже не являются объектом полной секретности и последующей «мифологизации», став объектом всеобщего достояния, то в Советском Союзе, равно как и в постсоветский период в России мы, как исследователи этой проблемы находимся лишь в «начале пути».

Тем не менее, при скудной нынешней документальной базе представляется полезной хотя бы постановка вопросов, полные ответы на которые будут даны, вероятно, позже. Опубликованные в последние годы материалы из архивов КПСС и советского государства, в том числе из архивов бывшего КГБ, воспоминания ветеранов разведки могут быть некоторыми опорами для определения политических, дипломатических и военных аспектов деятельности разведслужб в интересующий нас момент времени.

И снова об этапе «мифологизации». Сама формула сталинской эпохи о «о вероломном и неожиданном нападении» Германии как бы предполагала, что советские вооруженные силы оказались застигнутыми врасплох, и объясняла военные неудачи первых месяцев войны. Тем самым часть вины как бы перекладывалась на разведку. Но так как советскому политическому руководству какая-либо форма самокритики была чужда, то уже в публикациях послевоенной литературы (6-ти томная «История Великой Отечественной войны советского народа») престиж советской разведки не подвергается сомнению.
Это уже в последующие годы, когда культ личности Сталина стал преодолеваться, а затем и в эпоху перестройки, начали появляться публикации о том, насколько был велик объем развединформации об угрозе германской агрессии против СССР и как Сталин в месте с Берия эту информацию игнорировали.

Мы долгие годы была обречена на то, чтобы довольствоваться «сухим пайком» тех скудных и малодостоверных данных о деятельности разведки, которые появлялись либо в официальных публикациях («История Второй Мировой войны», т. 12), либо в воспоминаниях участников военных операций. Некоторый сдвиг наметился в начале 90-х годов, когда в обстановке гласности некоторые органы печати, в первую очередь «Известия ЦК КПСС», стали публиковать документы КГБ и МО СССР, относящихся к довоенному периоду. Однако набор этих документов часто был случаен, демонстрируя лишь успехи советской разведки. И до сих пор мы не имели возможности по научному подойти к объективной оценке состояния и эффективности советских разведслужб.

Лишь к концу к концу 1995 г. появились признаки сдвигов в этой сфере.
Академия службы безопасности РФ приступила к выпуску многотомной публикации «Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне». Кроме того, Служба внешней разведки РФ и архив Федеральной службы безопасности опубликовал документальный сборник «Секреты Гитлера на столе у
Сталина» (М.1995). Однако эти издания далеко не устраняют дефицита в базе научных оценок, тем более, что нам трудно судить, в какой мере развернут и был использован материал имеющийся в архивах Службы внешней разведки и
Федеральной службы безопасности.

Итак, мы все-таки попробуем установить истину!

Глава 1.

Разведка до войны.

В предвоенный период советская разведка имела структуру, сформировавшуюся еще в 20-е и 30-е годы. Ее военная часть образовалась первой, возникнув уже в системе органов руководства создаваемой РККА. В ноябре 1918 г. был создан полевой штаб Реввоенсовета республики (РВСР), в который было включено Регистрационное управление. Этот орган впоследствии неоднократно менял свое подчинение и название, то входя в состав генштаба, то переходя в прямое подчинение высшего военного командования. С 1921 г. он именовался Разведуправлением штаба РККА, с 1922 г. — разведотделом
Управления первого помощника начштаба, с 1926 г. — IV Управлением штаба, с
1934 г. — информационно-статистическим управлением РККА, затем —
Разведуправлением РККА, с 1939 г. — V Управлением РККА, с июля 1940 г. —
Разведуправлением Генштаба РККА. С марта 1924 г. во главе военной разведки встал Я. Березин (Кюзис), высокие профессиональные и человеческие качества которого определили успехи военной разведки, создавшей в 20-е и 30-е годы сеть своей информации в ряде стран Европы. Им же был создан и высококвалифицированный центральный аппарат РУ.

Вторая структурная часть разведки — политическая — появилась несколько позднее, а именно в 1920 г. в форме иностранного отдела (ИНО) ВЧК. С 1923 по 1934 г. он именовался ИНО ОГПУ, затем до 1939 г. 7-м отделом Главного управления государственной безопасности (ГУГБ). Созданный с целью выявления направленных против СССР заговоров, диверсионной и террористической деятельности, отдел — в отличие от РУ — имел и внутренние функции, например, функции контроля за иностранцами в СССР. Что же касается внешней функций, то первоначально среди них основной была работа против белой эмиграции в проникновении и в разложении которой ОГПУ — НКВД добились значительных результатов. В дальнейшем ИНО именовался 1-м управлением НКГБ
(с февраля 1941 г.). С июля 1941 г. по апрель 1943 — 1-м Управлением НКВД
СССР.

Подобный «дуализм» не является чем-то специфическим для советской разведки. Во многих государствах существовали «множественные» разведывательные службы (например, в Германии — Абвер и VI управление
Главного управления имперской безопасности — РСХА), в других государствах действовала централизованная разведка. В истории советских разведслужб известен период, когда Сталин хотел создать центральный разведорган
(Комитет информации при Совете Министров СССР), но затем отказался от этой идеи. Что же касается военного периода, то дуалистическая структура не ставилась под вопрос. Неизбежную конкуренцию старались преодолеть, в том числе специальным решением ЦК ВКП(б) в мае 1934 г. (в 1934 г. даже предусматривалось взаимное замещение постов руководителей ИНО и РУ). Однако сотрудничество быстро сменилось соперничеством, а значит агрессивным стремлением органов безопасности занять ведущее место.

В течение 30-х годов обе спецслужбы смогли создать за рубежом эффективные сети, обеспечивавшие регулярный информационный поток. Так, военная разведка свою легальную сеть имела в виде атташатов в составе посольств (тогда они именовались полпредствами). Их численность зависела от общей численности полпредств, в крупных странах имелись наряду с военными также военно-морской и военно-воздушный атташе. Они вели «официальную» военную разведку, т. е. сбор данных о вооруженных силах изучаемого государства. Одновременно работники РУ в качестве легальных представителей направлялись под «крыши» тех или иных советских недипломатических учреждений («Интурист», ВОКС и т. д.). Третьей составной частью аппарата военной разведки были нелегальные резидентуры. Как правило, они возглавлялись военными офицерами, проживающими под чужими именами и с иностранными паспортами. В эпоху Березина были созданы обширные сети, замаскированные под коммерческие предприятия. Такой сетью, были резидентуры
Л. Треппера во Франции, А. Гуревича — в Бельгии, Ш. Радо в Швейцарии. Формы прикрытия гибко варьировались в зависимости от индивидуальных качеств и возможностей разведчика (яркий пример — Р. Зорге в Японии). Связь с центром осуществлялась по радио; однако, в виду несовершенства тогдашней аппаратуры использовались и курьеры. Так, на связь с Радо посылались курьеры из Москвы
(М. Мильштейн) и из Бельгии (А. Гуревич).

В разведке ОГПУ — НКВД — НКГБ внешний аппарат выглядел несколько иначе, ибо руководитель легальной резидентуры не имел официального поста, а был закамуфлирован под дипломата (секретаря или советника посольства), располагавшего несколькими сотрудниками, чаще всего работавшими в консульском отделе. Последние осуществляли как вербовку, так и руководство уже существующей агентурой. Нелегальная сеть была также двух родов: под чужими именами направлялись сотрудники НКВД — НКГБ (нелегальные резиденты), создававшие свои агентурные сети и имевшие связь с Москвой через легальные резидентуры. Так, в Германии в 30-е годы были созданы две нелегальные резидентуры, одну из которых возглавлял талантливый советский разведчик В.
Зарубин. Одновременно в составе этих сетей функционировали и те граждане иностранных государств, которые являлись источниками. К 1941 г. во внешних силах ИНО было несколько десятков резидентур.

Созданию и успешной работе значительных и эффективных сетей обеих
«ветвей» разведки в 30-е годы благоприятствовали факторы идеологического противостояния, возникшего в мире после Октября. Во-первых, еще в период формирования аппарата военной разведки, в него пришли работники из
Коминтерна, который по самому характеру своей деятельности был органом интернациональным. Из кадров Коминтерна в военную разведку пришли такие люди, как Р. Зорге, Р. Абель, А. Дейч (последнему принадлежит честь создания знаменитой английской «пятерки»). Во-вторых, идеей пролетарской солидарности и интернационального долга определяли позиции многих потенциальных источников советской разведки. Возникновение фашистской опасности в Европе и Азии заставляло и тех антифашистски настроенных деятелей, кто был далек от коммунизма, становится союзниками советского государства.

Тем не менее, обе ветви советской разведки при поиске своих источников не ограничивались «идеологическим потенциалом». Использовались методы игры на человеческих слабостях и материальной заинтересованности. Так было, к примеру, с одним из важнейших источников разведки НКВД в Германии, носившим псевдоним «Брайтенбах». Сотрудник немецкой уголовной полиции, затем оберштурмфюрер СС, он работал за материальное вознаграждение. Был в агентурной сети НКВД на Дальнем Востоке и важнейший источник в высших сферах Японии («Абэ»), который действовал также не на идеологической, а на материальной основе.

Для оценки состояния и эффективности разведки перед войной надо учитывать, что советский разведывательный аппарат не мог оставаться вне действия общих закономерностей развития советского общества в конце 30-х — начале 40-х годов. Репрессивная волна прокатилась по разведке с особой силой, под ударом оказался центральный аппарат. Руководство военной разведки менялось в период репрессий шесть раз. Началось с Я. Берзина, руководившего РУ с 1924 года. Его в 1935 г. сменил С. Урицкий; после краткого возвращения Берзина в 1937 г. пришел С. Гендин (сентябрь 1937 г.), после его ареста — А. Орлов (октябрь 1938 г.), после ареста Орлова — И.
Проскуров (апрель 1939 г.), затем Ф. Голиков (июль 1940 г.). Репрессиям подвергалась и верхушка ИНО. Последовательно были репрессированы руководители ИНО — А. Артузов, А. Слуцкий, М. Шпигельглас.

Одновременно шел фактический разгром зарубежных резидентур. В сфере
ИНО ГУГБ в 1938 г. была практически ликвидирована вся нелегальная резидентура, были отозваны в СССР и репрессированы лучшие работники закордонных резидентур. Это порой означало полное прекращение поступления какой-либо информации. Сменены были и легальные резиденты, завоевавшие себе в Центре доброе имя (например, Б. Гордон в Берлине). На их место направлялись неопытные работники. Военную разведку не спасло и то, что на руководящие посты приходили работники из НКВД, их постигла та же участь.

В одном из документов, составленном в МГБ СССР сразу после войны с целью компрометации ГРУ, приводились многочисленные факты слабой подготовки новых разведкадров, которые пришли в ГРУ в конце 30-х годов (незнание языка страны пребывания, отсутствие специальных навыков, непродуманность легенд, низкий культурный уровень и т. д.). Но в такой же мере эти недостатки были свойственны и кадрам НКГБ.

Как ни ослаблена была разведка репрессиями, после 1939 г. обе ее части сумели наладить информацию о намерениях Германии. По линии РУ военные атташаты возглавляли опытные работники А. Пуркаев, В. Тупиков (Германия),
И. Суслопаров (Франция). Действовали нелегальные сети РУ «Альта» в самой
Германии, «Кент» в Бельгии, «Отто», «Золя» — во Франции, «Дора» — в
Швейцарии, «Рамзай» — в Японии, «Гарри» — во Франции и Англии, «Соня» — в
Англии. 1-ое управление НКГБ располагало в Германии ценнейшими источниками
«Старшина», «Корсиканец», «Брайтенбах», «Юна», «Грек», «Испанец»,
«Итальянец»; в Англии — «Зенхен» и др. члены «пятерки». Резидентура НКГЬ в
Германии была восстановлена и хотя ее возглавлял малоопытный А. Кобулов, в ее составе действовал умелый и энергичный работник А. Коротков («Эрдберг»), один из будущих руководителей внешней разведки.

Таковы были некоторые характерные особенности ситуации, в которой действовала советская разведка в один из самых ответственных периодов существования советского государства, а именно: структурная слабость, в которой принципиально приемлемый и нормальный для ряда спецслужб дуализм стал превращаться в опасное для их эффективности соперничества, кадровая слабость, вызванная волной репрессий в партии, армии и самих спецслужбах и приведшая к потери важных источников и кадровой основы обеих видов разведки.

До сих пор документально не выяснена роль обеих разведок в принятии
Сталиным решения о подписании пакта 1939 года. Хотя столь авторитетный на
Западе исследователь как К. Эндрю придерживается мнения, что все закулисные меры по подготовке этого судьбоносного поворота шли через разведсеть НКВД, это мнение остается пока лишь версией, причем спорной. Весной 1939 г., когда разворачивались закулисные переговоры, берлинская резидентура НКВД практически была разгромлена. Что касается немецкой стороны, то она избрала своим основным путем дипломатические каналы (Э. Вайцзеккер, Ю. Шнурре, сам
И. Риббентроп). Лишь дублирующим был канал абвера (П. Клейст), который выходил на агентуру ГРУ (через группу И. Штебе). Через сеть «Корсиканец»
(НКВД) поступления донесений, связанных с возможным пактом, не могло быть отмечено — ведь «Корсиканец» (А. Харнак) имел последнюю встречу с представителем берлинской резидентуры «Рубеном» (А. Гагаянц) в марте 1938 года. Другой важный источник «Старшина» (Х. Шульце-Бойзен) тогда прямой связи с резидентурой еще не имел. В советском посольстве немецкие зондажи в основном выходили на советника Г. Астахова. Астахов представлял свою информацию прямо в НКИД на имя В. Молотова и В. Потемкина. Что же касается полпреда А. Мерекалова, то учитывая его «чекистское прошлое», не исключается, что он использовал канал связи НКВД. Однако с апреля 1939 г. — т. е. с момента перехода немецкой стороны к активным зондажам и изложению своей «программы» — Мерекалов из переговорного процесса был выведен.
Немецкая «программа» пошла в Москву в изложении Астахова, что заставляет предполагать, что в излюбленной манере Сталина варьировать неофициальные и официальные каналы, на этот раз был избран основным дипломатический путь, т. к. Выводил переговоры прямо на Риббентропа и через него — на Гитлера.

Разумеется, при принятии решения о договоре могли быть и другие источники, чем в Берлине. О немецких намерениях могла сообщать лондонская резидентура НКВД, однако, учитывая крайнюю секретность, немецкого замысла, это маловероятно. Единственно, что могло повлиять — и повлияло — на сталинское решение, это сообщение из Лондона о нежелание Чемберлена заключить военное соглашение с СССР.

Если говорить о тех преимуществах, которые советское политическое руководство получило от пакта 1939 года, то одним из них — если не основным
— стала возможность облегчения разведдеятельности против Германии. Как это ни парадоксально, для обеих разведок эпоха советско-германского сотрудничества открывала новые возможности. Берлинская резидентура НКГБ смогла восстановить многие утерянные связи (к примеру, контакт с источниками «Старшина», «Корсиканец», «Брайтенбах»); такие же возможности использовало и ГРУ (связь с «Альтой»). В Германию в этот период были направлены наши экономические делегации, которые дали важный материал для оценки немецкой военной экономики.

Иногда высказывалось мнение, что подписание пакта и возникшая новая расстановка сил усыпила бдительность советских спецслужб, которые, боясь противоречить официально провозглашенному курсу, не доводили до сведения руководства разведсведения о продолжении Германией подготовки к давно задуманному нападению на СССР. Однако имеющаяся документация не дает возможности принимать на веру подобное упрощение реальной обстановки 1939 —
1941 годов. Во-первых, следует констатировать достоверный и удивительный факт: в основных стратегических документах военного планирования СССР этот поворот 1939 г. … отражения не нашел. Начиная с 1935 г., т. е. с эпохи
Тухачевского в основе этих документов лежала возможность вооруженного конфликта с Германией. Об этом говорили «План стратегического распределения
РККА и оперативного развертывания на Западе» (1935 г.), «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза на
Западе и на Востоке на 1940 — 1941 гг.» (1940 г.). В последнем документе явно отмечалось, что «Советскому Союзу необходимо быть готовым к борьбе на два фронта: на западе против германии, поддержанной Италией, Венгрией,
Румынией, Финляндией, и на востоке — против Японии». Эта формулировка не ставилась под вопрос при неоднократной (июль, сентябрь, октябрь 1940 г., март, май 1941 г.) переработке документа, хотя в иные его разделы по указанию Сталина вносились принципиальные изменения (например, в ожидании главного немецкого удара). Но генеральная установка изменению не подверглась. Во-вторых, установочные директивы НКВД и НКО органам разведки составлялись в соответствии с вышеуказанными основополагающими директивами.
В-третьих, созданный еще в 30-е годы разведаппарат опирался на идеологически близкие источники из числа коммунистов и антифашистов, которые восприняли с удивлением и недоверием поворот 1939 г. и считали его чисто тактическим ходом. Тем с большей энергией они работали, когда увидели нарастание военной угрозы.

Практика обеих ветвей разведки подтвердила, что они достаточно быстро ощутили переход немецкого руководства к подготовке будущей войны с СССР. По линии ГРУ уже в 1940 г. такие доклады поступали 20 января, 8 апреля, 28 июня, 4, 27, 29 сентября, причем не только из Берлина, но из Бухареста,
Парижа, Белграда. Если директива «Барбаросса» была подписана 18 декабря
1940 г., то этот факт был сообщен военной резидентурой («Альта») 29 декабря
1940 года. Такие же данные о немецких намерениях в течение 1940 г. поступали и из источников НКВД. Архивы 1-го Управления регистрировали сообщения подобного рода 9, 12, 14 июля, 5, 9, 24 августа, в начале сентября, 6 ноября 1940 года. В 1941 г. они буквально доминировали в разведывательной документации.

При всем различии оперативной подчиненности с нарастанием военной опасности содержание работы всех советских резидентур приобретало все большую общность. В информации, поступавшей от НКВД — и особенно в информации Управления пограничных войск, стали преобладать сведения о передвижении немецких войск. В свою очередь, информация ГРУ содержала и политические данные, например, поступавшие из МИД Германии из источников
«Ариец» (Р. Шелия). В результате информированность советского руководства — если бы оно хотело воспринимать все предупреждения — лишь возрастала.

В сочетании с разведданными из Германии (как отдельными, так и объединенными в так и не доложенном Сталину знаменитом сводном докладе 1-го
Управления НКГБ от 20 июня 1941 г.) эта ситуация — в нашем сегодняшнем восприятии — рисуется достаточно однозначной. Объем развединформации о немецких приготовлениях был поистине огромен и при наличии сегодня этих сообщений как-то не укладывается в голове, что тогда — в 1940 — 1941 годах
— возможно было не обращать на них внимание. Здесь, однако, мы имеем дело с определенными особенностями использования развединформации в условиях единоличной и полной диктатуры, существовавшей в СССР в те годы.

Степень личной централизации в СССР перед войной была максимально высокой, причем гораздо большей, чем в тоталитарной Германии. Личная диктатура Гитлера давала большую самостоятельность отдельным структурам, чем в советских условиях. Руководитель абвера адмирал В. Канарис и начальник VI Управления РСХА В. Шелленберг в предвоенный период вели независимую друг от друга и от прямых указаний Гитлера работу, информируя свое непосредственное начальство — не говоря уже о том, что именно в ведомстве Канариса образовался один из нелегальных центров антигитлеровской оппозиции. В советской системе это было немыслимым.

Не будет преувеличением сказать, что советская стратегическая разведка была личной разведкой Сталина. Хотя оперативное руководство ею в сфере НКВД до войны осуществлялось Берия, вес сколько-нибудь существенные донесения
НКВД (равно как и РУ) направлялись непосредственно на имя Сталина (часто в два адреса — Сталину и Молотову, в определенных случаях — и другим членам политбюро ВКП(б). При этом Сталин требовал оригинальные донесения, без комментария или аналитического обобщения. Как следствие, аналитические аппараты в НКВД или РУ были слабыми. Как свидетельствуют ветераны, Сталин оставлял выводы за собой. Составление обобщающих документов не поощрялось
(за исключением РУ, где регулярные сводки принадлежали к принятому штатному методу работы). Но даже в тех случаях, когда РУ по традиции было обязано предоставить свои выводы, эта традиция претерпела метаморфозу. 20 марта
1941 г. доклад Ф. Голикова «Высказывания, оргмероприятия и варианты боевых действий Германии против СССР», который содержал все данные об ожидавшемся между 15 мая и 15 июня 1941 г. нападении, завершался выводом, что «наиболее возможным сроком начала действия против СССР будет являться момент после победы над Англией», а слухи о войне 1941 г. «необходимо рассматривать как дезинформацию»[1]. Тем самым в противоречии с изложенными разведданными
Голиков следовал хорошо известной ему концепции Сталина.

В этой связи возникает совсем иной вид дуализма, чем тот, который обычно применяется при описании советских разведслужб (дуализм НКО и НКВД).
Представляется, что в сталинскую эпоху вся советская разведка вела двойное существование. Первое ее существование — в той мере, в которой она использовалась Сталиным. Второе — ее существование в «служебных рамках» тех ведомств, которые ее вели. В принципе первая функция разведки не представляет собой ничего неестественного. Наоборот, она в условиях диктатуры закономерна. Но в данном случае она означала, что диктатор выбирал из разведданных только то, что представлялось ему нужным для обоснования уже сложившейся у него концепции. Так произошло не только в случае с определением срока нападения. В упоминавшемся выше случае изменения (в сентябре — октябре 1940 г.) определения главного немецкого удара Сталин приказал произвести это изменение вовсе не на базе данных и выводов разведки, а по собственному волевому решению.

Это вовсе не означало недооценки Сталиным разведслужб. Для него разведка была важным средством, причем он иногда передавал разведорганам не свойственные им функции политических зондажей (например, поездка Молотова в
1940 г. в Берлин, в ходе которой тот мог и должен был установить подлинные намерения Гитлера).

Из воспоминаний ветеранов разведслужб явствует, что Сталин очень заинтересованно относился к этим службам и считал себя специалистом в данной области, способным оставить за собой последнее и неоспоримое слово как в политической оценке разведданных, так и в организационных вопросах.
Сталин не принадлежал к числу политиков, которые пренебрегали сбором информации для принятия решений. Скорее наоборот, он пускал в действие все каналы сбора информации и ревностно следил за тем, чтобы никто из властей верхушки не имел большей информации, чем он. Это позволяло ему делать выбор в пользу той или иной информации. В то же время этот выбор был ограничен той жесткой идеологической заданностью, которая была — при всей тактической гибкости — свойственна сталинской политике.

«Идеологической заданностью» в данном случае можно считать принципиальный подход Сталина к мировым войнам и роли в них Советского
Союза. Еще в 1925 г. он сформулировал роль СССР как «смеющегося третьего» в военном столкновении крупнейших капиталистических держав. Сталин говорил:
«Война идет между двумя группами капиталистических стран, за передел мира, за господство над миром. Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если руками Германии было бы расшатано положение богатейших капиталистических стран».

Можно считать, что именно такой расчет заставлял Сталина отбрасывать все реальные данные разведслужб и надеяться, что Гитлер и после разгрома
Франции продолжит свою войну на «расшатывание капитализма», т. е. против
Англии. Эту уверенность поддерживал в нем Гитлер в своих беседах с
Молотовым, ее же с немецкой стороны подкрепляли в ходе дезинформационных акций, шедших непосредственно для «потребления» их Сталиным и Берия. Тем самым вся напряженная и полная трудности работа советской разведки практически сводилась на нет, ибо она могла отражаться на военных решениях только с ведома самого Сталина. Нарастание военной угрозы заставляло принимать подобные меры, но далеко не в адекватном масштабе и с расчетом времени на 1942 год.

Однако как бы параллельно с функцией разведслужб на «обслуживание»
Сталина существовала и другая их «жизнь»: внутренняя и функционировавшая по своим правилам.

Позитивным результатом подобного дуализма являлось то, что пограничные военные округа — в первую очередь Киевский и Белорусский — обладая собственными разведсредствами могли собирать и эффективно собирали о сосредоточении и выдвижении немецких войск. Регулярная информация на эту тему собиралась и командованием пограничных войск, взаимодействовавших с регулярными частями округов. Такую же собственную оценку произвело и командование ВМФ (Н. Кузнецов), своевременно принявшее решение о боевой готовности.

Эта «внутренняя жизнь» обеих разведок объясняет и другой феномен: несмотря на то, что на высшем уровне шла борьба чекистского руководства за приобретение контроля и за практический контроль военной разведки, обе ветви в ходе повседневной работы плодотворно сотрудничали. Основы этого сотрудничества были заложены еще в эпоху Берзина — Артузова. Например, сотрудник военной разведки А. Гиршфельд, познакомившись с А. Харнаком, показавшимся ему интересным, информировал об этом Артузова, в результате чего дальнейшая связь с Харнаком («Корсиканцем») перешла к ИНО. В предвоенный период известны случаи, когда 5-е управление РККА и 5-й отдел
ГУГБ обменивались сведениями и просили о их проверке. 9 июля 1940 г. 5-й отдел ГУГБ направил в 5-е управление РККА полученное им донесение и 7 августа получил положительный ответ о достоверности. С такой же просьбой
ГУГБ обратился к военным и 28 августа. В марте 1941 г. военная разведка просила перепроверить свои данные. Обе разведслужбы не расходились в своих оценках, о чем сообщали друг другу (на деловом, а не начальственном уровне). Когда же началась война и значительная часть агентуры НКГБ в
Германии была потеряна, а РУ сохраняло часть своих резидентур и радиосвязь с ними, то 1-е Управление обратилось за помощью к военным, которая была оказана. Это, впрочем, не помешало НКГБ арестовать и репрессировать офицера
ГРУ А. Гуревича («Кента»), который, рискуя жизнью в 1941 г. восстановил связь с группой «Старшина» — «Корсиканец».

Окончательный на вопрос: как Сталин относился к столь значительному объему развединформации ответ о надвигающейся угрозе, видимо, станет возможным после анализа архива политбюро и личного архива Сталина. Наличные же данные свидетельствуют о следующем. Ряд донесений фактически дезавуировались самими руководителями разведведомств, в особенности
Голиковым. Что касается разведки НКГБ, то ее руководитель П. Фитин проявлял большую настойчивость, однако не имел прямого выхода на Сталина (только через Наркома госбезопасности). Позиция же Берия достаточно известна своими резолюциями на докладах того же Фитина (с угрозой «стереть в лагерную пыль» неугодных информаторов) или заявлениями в адрес Сталина: «Я и мои люди,
Иосиф Виссарионович, твердо помним Ваше мудрое предначертание: в 1941 г.
Гитлер на нас нападет». Авторитет ряда источников, в их числе Р. Зорге, был к тому времени в глазах Сталина подорван. Что касается немецких источников, то зафиксировано (со слов Фитина) такое высказывание Сталина: «Нет немцев, кроме Вильгельма Пика, которым можно верить». Вполне возможно, что ряд донесений оставались в секретариате Сталина, поскольку его руководитель А.
Поскребышев знал настроения «хозяина». Наконец, кроме донесений, предупреждавших об опасности, в адрес руководства поступали сведения противоположного характера. Представляется, что последнее открывает путь к пониманию столь абсурдного на первый взгляд нежелания Сталина реагировать на предупреждения, ибо он имел от НКГБ информацию иного, желательного для него свойства. В частности, разведка НКГБ стала прямой жертвой хорошо спланированной дезинформационной операции немецкой стороны, в ходе которой к берлинской резидентуре был подведен работавший на СД латвийский журналист
О. Берлингс. Резидентура, возглавлявшаяся в этот период малоопытным А.
Кобуловым, братом близкого к Берия Б. Кобулова, завербовала Берлингса
(кличка «Лицеист»), а Центр считал нового агента ценным источником. Через него шла дезинформация о подготовке действий против Англии, о верности договору 1939 года, о «большом впечатлении» Гитлера от беседы с Молотовым.
Лишь после войны подлинный характер «Лицеиста», как «подсадной утки», был установлен показаниями пленных, а затем немецкой документацией.

Одним из крупнейших успехов дезинформационной операции «Лицеиста» было блокирование сведений о подписании Гитлером 18 декабря 1940 г. директивы
«Барбаросса». Несмотря на высшую степень секретности, сведения о документе не остались секретом для советской разведки. 29 декабря советский военный атташе в Берлине сообщил в Москву о том, что по сведениям от источника из министерства иностранных дел, «Гитлер отдал приказ о подготовке к войне с
СССР, и война будет объявлена в марте будущего года». РУ доложило информацию наркому обороны С. Тимошенко и начальнику генштаба К. Мерецкову.
После этого было дано указание срочно перепроверить данные, на что 4 января
Ильзе Штёбе («Альта») в сообщении в РУ их уверенно подтвердила, после чего сообщение было доложено Сталину, Молотову и Берия.

Берия, видимо, имел эти сведения раньше. 30 декабря 1940 г. Кобулов вызвал к себе «Лицеиста» и поставил перед ним вопрос: Гитлер 18 декабря произнес речь перед военной аудиторией в Спортпаласте, которая якобы содержала «антисоветские тенденции». «Лицеисту» поручалось достать текст речи. Эта же просьба была повторена Кобуловым и 13 января. В свою очередь,
Берлингс (как свидетельствует немецкая документация) доложил своему руководителю, бригадефюреру СС Р. Ликусу. Тот поставил в известность
Риббентропа (называя своего осведомителя «агентом ГРУ»). Для Кобулова была подготовлена соответствующая «информация», в которой сообщалось, что Гитлер на основе бесед с Молотовым пришел к убеждению, что СССР «имеет абсолютно серьезные намерения относительно дружественных отношений с Германией».
Затем сообщалось, что «Германия сделает все от себя зависящее, чтобы избежать войны на два фронта, и только особые обстоятельства могут принудить ее к этому». В следующие недели «Лицеист» передавал умело составленные «информации», в которых содержались намеки на недовольство
Гитлера тем, что СССР думает «только о собственных интересах» и заигрывает с Англией и Америкой.

Деятельность разведслужб в рассматриваемый период не сводилась только к сбору военной информации о подготовке гитлеровской Германии к нападению на СССР. «Сталинский» уровень разведки как бы предполагал, что возможности секретных служб, и в первую очередь, разведки НКГБ могут быть использованы для политических маневров, призванных обеспечивать цели высшего руководства, в данном случае — лично Сталина.

К сожалению, мы до сих пор не располагаем документами о том, как каналы разведки использовались в период «медовых месяцев» советско- германских отношений и в какой мере они давали материал для укрепления тенденций к развитию концепции долговременного раздела сфер влияния между
Германией и СССР. Многое в этом смысле могло бы дать изучение того, как использовались средства «личных агентов» Берия — к примеру, немецкие связи князя Януша Радзивилла, одного из крупнейших польских аристократов. В 1939 г. в результате его личных контактов с Берия Радзивилл стал действовать в вышеуказанном качестве и неоднократно встречался с Г. Герингом и другими высшими чинами третьего рейха.

Более благоприятным в отношении документальной базы является другой период, а именно весенние месяцы 1941 г., когда для Сталина факт о сосредоточении немецких войск стал очевидным и предупреждения начали поступать со всех сторон — включая германского посла в СССР Шуленбурга, встречавшегося 5, 9 и12 мая 1941 г. в Москве с временно находившимся там советским послом в Германии В. Деканозовым. Именно входе этих встреч родилась идея о том, что дальнейшего обострения советско-германских отношений можно избежать путем обмена письмами между Сталиным и Гитлером.
Недавняя публикация записей этих бесед свидетельствует, что советская сторона предавала подобному обмену исключительное значение[2], что логически вытекало из авторитарного характера мышления Сталина, полагавшего, что его «личное» вмешательство снимет все проблемы. Советские и немецкие архивы не содержат материалов об осуществлении этого замысла, что, однако, не может служить доказательством того, что таких писем не было. Следует в этом контексте предать особое значение свидетельству Г. К.
Жукова о том, что знаменитое заявление ТАСС, опубликованное 14 июня, было результатом обмена письмами между Сталиным и Гитлером и содержало прямое изложение аргументов Гитлера. Это сообщение Г.К. Жуков делал несколько раз.
Но если такой обмен имел место, то он мог пойти только по каналам разведслужбы НКГБ. Косвенным подтверждение может служить наличие канала
Кобулов — Риббентроп.

В драматической истории последних предвоенных недель особую роль сыграла и другая идея, пошедшая по тем же каналам разведки НКГБ. Речь идет о том, что советская сторона (в плоть до последнего момента встречи
Молотова с Шуленбургом на рассвете 22 июня 1941 г.) надеялась, что с немецкой стороны ей будет предъявлен некий «ультиматум», на основе которого можно будет вести переговоры. Подобное сообщение впервые появилось в информации берлинской резидентуры НКГБ в начале апреля со ссылкой на окружение Геринга. Согласно ей, Советскому Союзу будет предъявлен ультиматум — например, об отторжении от СССР Украины или о присоединении
СССР к «тройственному пакту». Это же сообщение было подтверждено и 11 июня
1941 года. Ожидание каких-то дипломатических шагов со стороны Германии выражалось и во время беседы в Москве и Берлине (в том числе, во время приема Шуленбурга 21 июня) и в постоянных указаниях Деканозову в Берлин. В упоминавшемся выше дневнике Димитрова есть запись его беседы с Молотовым, состоявшейся утром 21 июня после того, как Димитров передал ему сообщение от Чжоу Эньлая о предстоящем немецком нападении. Молотов ответил:
«Положение не ясно. Ведется большая игра. Не все зависит от нас». Когда же
Сталин на следующий день пригласил Димитрова к себе, он начал с сообщение о войне словами: «Напали на нас, не предъявляя никаких претензий, не требуя никаких переговоров». О том, что скрывалось за формулировкой о «большой игре» может свидетельствовать и запись в дневнике Геббельса от 21 июня 1941 г. о том, что «Молотов просил о визите в Берлин, но это отвергли». Поздний отзвук темы «переговоров» можно видеть и в тех контактах, которые были предприняты по указанию Сталина через НКГБ сразу после начала войны (июль
1941 г.), в ходе которых речь шла о так называемом «втором брестском мире» с Германией на основе эвентуальных уступок СССР[3]. Та же тема переговоров затрагивалась в том «личном послании» (видимо, Сталина), которое Шуленбург увез в конце июня 1941 г. из Москвы в Берлин и которое 15 июля было отвергнуто Гитлером. По свидетельству Жукова, Сталин предпринимал попытку использовать каналы Берия и в начале октября 1941 года. В любом случае следует констатировать, что подобное использование разведканалов Сталиным лишь способствовало девальвации данных о предстоящем нападении, собранных теми же разведслужбами.

В трудном выборе между достоверными и недостоверными сведениями о противнике Сталин очень медленно склонялся к тому, чтобы все-таки принимать меры для укрепления пограничных округов и подтягивания резервов. К чести разведки надо отнести, что она в общем сумела определить масштабы развертывания немецких войск. В документах РУ численность немецкой группировки была определена на 1 июня 1941 г. в 120 — 122 дивизии; а в действительности она составляла к началу реализации плана «Барбаросса» 152 дивизии. Что касается сосредоточения войск, то РУ определяло его на 4 апреля в 83 — 84 дивизии, на 25 апреля в 95 — 100, на 5 мая в 103- 107, на
1 июня 1941 года — в 120 — 122… Если взглянуть на подлинные данные, то они дают на апрель — 103, на 20 мая — 120, на 2 июня — 129, на 22 июня —
152. Таким образом, военная разведка была близка к реальным цифрам. Если учесть, что подчиненные Голикова в своих докладах показывали цифру 170 (он не хотел ее докладывать) и эту же цифру называл Р. Зорге, то следует признать, что военная разведка была на достаточной профессиональной высоте.
Правда несмотря на большой объем оперативной информации, ей безусловно не хватало источников из центрального аппарата Германии. Более того, Г. К.
Жуков после войны вспоминал, что о плане узнал лишь в 1945 году[4].

Трагическое начало Великой Отечественной войны явилось неизбежным следствием заложенного в процессе принятия военно-политических решений системного противоречия между свойственной личной диктатуре переоценке собственной интерпретации обстановки и действиями исполнительных органов диктатуры — в данном случае разведывательных служб. Эти службы по мере своих сил и возможностей — а последние были подорваны все той же системой — смогли собрать большой объем разведывательных данных со всех уровней. Но воздействие этих данных при принятии решений оказалось недостаточным, чтобы спасти страну от катастрофических событий лета — осени 1941 года.

Глава 2.

Разведка во время войны.

22 июня 1941 г. гитлеровская Германия вероломно напала на СССР. Война застала Красную Армию в состоянии неготовности к активному отражению фашистских полчищ. Основной причиной этого явился просчет политического руководства страны во главе с И. В. Сталиным в оценке обстановки.
Располагая всеобъемлющими данными о политике Гитлера, сосредоточении и развертывании вдоль западных границ СССР немецко-фашистских войск и об их готовности начать вторжение, оно расценивало все эти сообщения как провокационные направленные на подталкивание Гитлера к войне с СССР.

Доля отечественности за случившееся лежит и на военном руководстве страны, которое не сумело убедить политическое руководство и прежде всего
Сталина в ошибочности выбранного политического курса. Руководство
Разведывательного Управления, возглавлявшегося генерал-лейтенантом Ф. И.
Голиковым, проявило нерешительность и недостаточную принципиальность, избегая давать объективный анализ и оценку поступавшим разведывательным сведениям.

Печальным историческим фактом является то, что с первых дней войны стратегическая инициатива оказалась в руках германского вермахта и советские войска с тяжелыми потерями отступили в глубь страны, оставив к осени 1941 г. Прибалтику, Белоруссию, Украину и Молдавию. Немецким войскам удалось выйти на подступы к Ленинграду, Москве и Ростову-на-Дону.

Великая Отечественная война стала тяжелым испытанием для нашего народа и его вооруженных сил и беспощадным экзаменатором для военной разведки, проверкой ее соответствия своему предназначению. Она потребовала мобилизации всех средств разведки, колоссального напряжения моральных и физических сил разведчиков.

Развитие событий в начальный период войны было неожиданным и для военной разведки. С первых дней пришлось действовать не по тем планам, которые готовились и отрабатывались ранее. В самом начале войны была потеряна связь с рядом источников и резидентур в Германии, союзных с ней странах, в других государствах, с территории которых было возможно вести разведдеятельность против Германии. Нарушилась связь с агентурой приграничных военных округов. С конца 1941 г. до конца 1942 г. имела место целая серия провалов агентурной сети в Болгарии, Японии, Германии, Бельгии,
Франции. Разведка за это время потеряла свои источники в 11 европейских странах. Потери серьезные, правда, часть сил все же удалось сохранить благодаря разумной и высокопрофессиональной работе прежнего руководства
Разведуправления, взявшего с начала 30-х годов курс на создание агентурной сети способной работать в военное время, обеспечив ее всеми необходимыми материалами ресурсами и связью. Основную роль в этом сыграли начальники
Разведуправления Я. К. Берзин, С. П. Урицкий и помогавшие им сотрудники. Их усилиями к началу войны за рубежом находились около 1 тыс. военных разведчиков и источников, из них более 50% работали нелегально. Успешно действовали тогда резидентуры И. Штёбе в Германии, Р. Зорге в Японии, В.
Заимова в Болгарии, Ш. Радо в Швейцарии, Л. Треппера во Франции и Бельгии,
К. Велкиша в Румынии, А. Адамса в США, Я. Черняка в Англии и др. На их разведчиков, находившихся в официальных советских учреждениях за рубежом, а после начала войны — на фронтовых разведчиков легла вся тяжесть обеспечения резко возросших потребностей политического и военного руководства страны в информации.

В преддверии войны руководство Разведуправления приняло ряд мер по повышению боевой и мобилизационной готовности разведки накоплению материально-технических средств и вооружения, начало обработку всеми отделами Разведуправления и штабами военных округов планов разведывательной работы на случай войны.

15 января 1941 г. начальник Разведуправления Ф. Голиков издал приказ о составлении мобилизационного плана Разведуправления к 15 апреля 1941 г., а
24 февраля направил директиву всем начальникам разведотделов приграничных военных округов и отдельных армий о приведении их оперативных пунктов в мобилизационную готовность к 10 мая 1941 года. С 23 января по 22 февраля
1941 г. Разведуправление провело сборы начальников разведотделов штабов военных округов и армий с целью обработки организации деятельности при переходе их с мирного на военное время.

В мае 1941 г. начальник Генштаба Г. Кажуков по предложению
Разведуправления утвердил план мероприятий по созданию в приграничных округах запасов оружия, боеприпасов и военного имущества иностранного образца, подрывных средств для спеццелей, по организации запасной агентурной сети на основных объектах или вблизи с соответствующей системой связи на нашей территории глубиной 100 — 150 км. от границы. Было принято то же решение об увеличении разведывательных радиодивизионов на Западном театре действий и закреплении приписного состава.

Все запланированные мероприятия были крайне необходимыми. Но разведорганы выполнить их в полном объеме и своевременно не смогли. Работа началась слишком поздно, и при ее проведении были допущены серьезные ошибки.

Во-первых намеченные мероприятия проводились медленно: выжидательная позиция руководства страны, Сталина сказывалась отрицательно на работе
Разведуправления, фронтовых и армейских звеньев, сковывала инициативу и выработку предложений. Во-вторых, мобилизационные мероприятия в
Разведуправлении и его органах физически и с материально-технической точки зрения в намеченные сроки невозможно было осуществить. По опыту работы разведок, и в частности советской, на приведение разведки в необходимую степень боевой и мобилизационной готовности требуется по крайней мере несколько лет. Поэтому считается, что такая работа должна проводится постоянно в ходе повседневной работы разведки. В-третьих, на характере проводившихся мероприятий сказывались господствовавшие в то время взгляды о преимущественно наступательных операциях наших войск в ходе войны на территории противника. Ход боевых действий начального периода Второй
Мировой войны для советской разведки оказался неожиданным, противоречившим ее довоенной подготовке. На глубине и скорости проработки мобилизационных мероприятий сказывалась также невысокая подготовка и отсутствие опыта практической разведывательной работы значительной части оперативного состава Разведуправления, пополнившего военную разведку после репрессий и
«чисток» 1937-1939 гг.

Вместе с тем с началом войны развернулась энергичная работа по организации активной разведывательной деятельности. В частности, были проведены следующие мероприятия.

К 11 июля 1941 г. во внутренних военных округах были сформированы и обучены 4 фронтовых и 7 армейских радио дивизионов. Кроме того, в июле началась ускоренная подготовка разведчиков-диверсантов. Разведуправление и разведывательные отделы фронтов и армий в условиях быстро менявшийся обстановки прилагали большие усилия, чтобы не только сохранить, но и увеличить силы и средства разведки. Значительно активизировалась работа всех официальных разведаппаратов и источников за рубежом. Однако результаты работы Разведуправления все равно не могли удовлетворить потребности
Генштаба и войск в информации. В военной разведке ощущался острый недостаток подготовленных кадров, не на должном уровне было организованно взаимодействие различных видов разведки, слабым являлось материально- техническое и финансовое обеспечение зарубежных органов разведки. Так, резидентуры были обеспечены финансовыми средствами для работы в военное время всего на 3-6 месяцев.

Те не менее уже в начале войны, после определенной стабилизации фронта к осени 1941 г., военная разведка добывала данные о группировках войск немцев, и их численности, возможных направлениях главных ударов, технической оснащенности частей и соединений противника, о переобстановке войск и резервов, докладывала о позиции различных стран. В частности донесения Зорге и Радо в августе-сентябре 1941 г. о том, что Япония не вступит в войну против СССР в 1941 г., помогли Ставки Верховного
Главнокомандования принять решения о передислокации части войск с Дальнего
Востока на Западное направление, в том числе и под Москву.

Вплоть до октября 1941 г. Зорге систематически докладывал о позиции
Японии, о военном и военно-экономическом положении Германии. Регулярно поступала информация о военных планах, состоянии армии и вооружении немецкой армии, о положении на советско-германском фронте, а также ценные сведения из Бельгии, Франции, Скандинавии, Швейцарии, Румынии и др. стран.
В Скандинавии наша разведка систематически получала (источник «Карл») расшифрованные сводки германской армии, а также директивные указания штаба
Верховного главнокомандования вермахта. В результате этого Разведуправление имело возможность почти ежедневно в течении длительного времени представлять военному руководству СССР оперативные сводки германских штабов о положении на Восточном фронте. На основе этой информации в Ставке
Верховного Главнокомандования велась специальная оперативная карта.

Директива СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 г. определяла основные направления работы военной разведки. В ее пятом пункте говорилось: «В занятых врагом районах создавать партизанские отряды и диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской борьбы всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога складов и т. д.»[5]. В соответствии с требованиями директивы военная разведка с первых дней войны начала проводить работу по подготовке и заброске в тыл немецких войск разведывательно-диверсионных групп и отрядов, а также развертыванию в тылу противника партизанского движения.
Эта работа оказалась весьма эффективной и продолжалась во все увеличивавшихся масштабах до конца войны. Так в июле-августе 1941 г. только разведорганы Западного фронта подготовили и направили в тыл противника около 500 разведчиков, 17 партизанских отрядов и 29 разведывательно- диверсионных групп. С мая 1943 г. по май 1945 г. в тыл противника было заброшено 1926 разведывательных и разведывательно-диверсионных групп общей численностью почти 10 тыс. человек и привлечено к работе около 15 тыс. местных жителей. За это же время (май 1943-май 1945 г.) органами военной разведки было добыто более 170 тыс. различного рода документов, получены данные о секретных переговорах Гитлера с Муссолини, Антонеску и Хорти, данные, свидетельствовавшие о переговорах наших союзников с немцами относительно возможной односторонней капитуляции Германии и по другим военно-политическим вопросам. В добывании этой информации активную роль играла стратегическая зарубежная разведка, особенно резидентуры в
Швейцарии, на Балканах, в Турции, Иране, Франции, Англии, США и в некоторых др. странах. Подтверждалась правильность курса Я. К. Берзина на создание разведывательной сети на территории стран, окружавших Германию, и на территории некоторых воюющих и нейтральных государств. Что касается союзников СССР, то опыт войны показал: разведывательная работа на их территории была весьма полезна не только в смысле выяснения планов противника, но и для освещения важных вопросов военно-политического, экономического и научно-технического планов союзников, которыми они избегали делиться с СССР, несшим наибольшую тяжесть в войне с немцами.

Особую и весьма важную роль в работе военной разведки во время войны играли партизанские отряды и соединения, создававшиеся органами военной разведки. Основными их задачами были сбор разведывательных сведений о войсках противника, срыв его военных мероприятий, совершения диверсий на военных объектах, нарушение коммуникаций.

В начале 1943 г. на базе партизанских отрядов и соединений стали формироваться оперативные центры для организации разведывательной работы — подбора источников информации и выполнения диверсионных заданий. Каждый центр имел в своем составе радиоузел. Только в конце 1942 г. — начале 1943 г. в тыл противника было направлено 650 радистов для обеспечения радиосвязи разведывательных формирований со штабами фронтов. В январе 1943 г. начал действовать оперативный центр «Омега» при партизанском отряде Н. П.
Федорова, контролировавший районы Припять, Киев, Пирятен, Бахмач, который должен был вскрыть группировку немецких войск в этом районе и следить за переброской резервов. Активно действовал оперативный разведывательный центр под командованием И. Н. Банова в районе Минска-Бреста. Летом 1943 г. был создан оперативно-разведывательный центр Разведуправления (РУ) во главе А.
П. Бринским, действовавший в районе городов Ковель и Каменец-Подольский.
Здесь была создана обширная агентурная сеть. Центр регулярно получал ценную информацию о перебросках немецких войск и их группировках. Сведения
Бринского имели важное значение для планирования и проведения Белорусской операции.

В январе 1942 г. в Государственный Комитет Обороны были доложены предложения по улучшению работы военной разведки, основанные на опыте первых месяцев ее работы во время войны. Они вытекали из следующих недостатков: организационная структура РУ не соответствовала условиям работы в военное время; не было должного руководства работой РУ со стороны
Генштаба; материальная база военной разведки была узкой; в частности, не было самолетов для переброски разведчиков в тыл противника, нужной экипировки; в РУ отсутствовали крайне необходимые отделы диверсионной и войсковой разведки.

Для ликвидации этих недостатков приказом наркома Обороны 16 февраля
1942 г. Разведуправление было реорганизовано в Главное Разведывательное
Управление (ГРУ). 22 октября 1942 г. нарком Обороны вывел из состава ГРУ войсковую разведку, разведотделам фронтов было запрещено вести агентурную разведку. На ГРУ возлагалась задача проведения всей агентурной работы за рубежом и на оккупированной немцами территории СССР. Одновременно ГРУ было выведено из Генштаба и подчинено наркому Обороны, а для руководства войсковой разведкой в составе Генштаба создавалось Разведуправление.

Решение, лишавшее фронты право вести агентурную разведку оказалось ошибочным, так как в этом случае все агентурные сведения докладывались и обобщались в ГРУ и доводились до фронтов с задержкой, несвоевременно, оперативный тыл противника перестал в достаточной степени освещаться разведсведениями. В связи с создавшимся положением командующие ряда фронтов обратились с просьбой отменить этот приказ и установленный им порядок.
Поэтому приказом наркома Обороны от 18 апреля 1943 г. на Разведуправление
Генштаба было возложено руководство войсковой и агентурной разведкой фронтов, а также диверсионной работой на оккупированной противником советской территории. Соответственно из ГРУ было передано в РУ Генштаба управление руководившее диверсионной и агентурной работой на оккупированных территориях.

Руководство зарубежной разведкой было возложено на ГРУ. Такое организационное построение центральных органов военной разведки оправдало себя и сохранилось до конца войны.

Накануне войны, как известно, в результате репрессий 1937-1939 гг.
Военная разведка ощущала острый недостаток как руководящих кадров, так и оперативного состава. Почти все офицеры, прибывшие в РУ на укомплектование накануне войны, не имели опыта разведывательной работы, и это самым отрицательным образом сказалось как на проведении мобилизационных мероприятий, так и на руководстве агентурной работы, особенно в зарубежных разведаппаратах. С началом войны эти недостатки стали сказываться еще сильнее — не было кадров для восполнения потерь на фронте и за рубежом.
Провалы, имевшие место в начале войны в зарубежных аппаратах советской разведки, объяснялись именно этими причинами и нарушениями конспирации в самих резидентурах. Так, из-за потери связи с некоторыми резидентурами
Центр был вынужден связывать их с помощью других разведчиков. После потери связи с И. Штёбе и Шульце — Бойзеном в Германии Центр направил для восстановления контактов с ними курьеров из Москвы, но ни один из них не справился с этой задачей. Тогда Центр направил с этой целью из бельгийской резидентуры «Отто» (Л. Треппер) заместителя резидента «Кента» (А.
Гуревича), выполнившего в ноябре 1941 г. эту сложную задачу. Но уже в середине декабре 1941 г. резидентура «Отто» из-за грубого нарушения конспирации провалилась, «Отто» и «Кент» перебрались во Францию, где позже их арестовали гестаповцы.

При разгроме бельгийской резидентуры в руки гестапо попали шифровальщики и шифры. Гестапо смогло расшифровать многие перехваченные ранее шифротелеграммы, в том числе и указания «Кенту» на поездку в Берлин.
Так был выявлен ряд наших источников в Германии и частично во Франции. Эта трагическая ошибка привела к тому, что гестапо арестовало 86 наших агентов, из которых 46 были казнены. Вскоре гестаповцам удалось ликвидировать наши резидентуры во Франции «Золя» (В. Озолса) и «Гарри» (Г. Робинсона), а затем в конце 1943 г. и резидентуру «Доры» (Ш. Радо) в Швейцарии.

Накануне войны и особенно в ее ходе Разведуправление уделяло самое серьезное внимание подбору и обучению кадров для военной разведки. Кадры в военную разведку поступали из специальных разведывательных учебных заведений, из разведывательного факультета Военной академии имени М. В.
Фрунзе, из институтов иностранных языков. В разведку пришли некоторые офицеры запаса, заранее подобранные и проверенные через военкоматы. С помощью ЦК ВКП(б) и ЦК ВЛКСМ проводилась мобилизация коммунистов и комсомольцев для работы в военной разведке.

Обеспечение боевых действий войск и проводимых ими операций было основным видом деятельности военной разведки в ходе всей войны. В этой деятельности участвовали все виды разведки, координация и обеспечение эффективности их работы являлись одной из важнейших задач Разведуправления.

2.1 МОСКОВСКАЯ БИТВА.

Руководство фашистской Германии с первого дня войны придавало захвату
Москвы особое значение. Владея стратегической инициативой, имея превосходство в силах и средствах, немцы быстро вышли на подступы к границе
СССР. Военная разведка стремилась вскрыть планы и намерения немцев, их основные группировки, направления главных ударов, прибытие резервов, возможные сроки наступления. С этой целью в тыл противника забрасывались агентурные резервные группы разведчиков. Один из таких отрядов (командир И.
Ф. Ширинкин) в сентябре-ноябре 1941 г. прошел свыше 70 км. по территории
Смоленской, Витебской, Псковской и Новгородской областей, ведя разведку и совершая диверсионные акты. За это время в районах Смоленска, Вязьме,
Ржева, Зубцова, Лепеля, Борисова, Березино, Бобруйска и других пунктах были созданы разведгруппы, контролировавшие действия немецких войск.

Авиация и разведподразделения Западного фронта нацеливались на вскрытие перебросок резервов противника. Так, в частности, разведка установила переброску под Москву из-под Ленинграда второй немецкой танковой армии в сентябре 1941 года. В октябре 1941 г. под Москву был переброшен 490- й радиодивизион Ставки. Он отслеживал деятельность немецкой авиации и заранее предупреждал о возможных налетах на Москву и другие промышленные и административные объекты.

«В начале ноября 1941 г., — вспоминал Г. К. Жуков, — Нам удалось своевременно установить сосредоточение ударных группировок противника на флангах нашего фронта и правильно определить направления главных ударов врага». Было установлено также, что в начале ноября 1941 г. противник из глубокого тыла перебросил в полосу Западного фронта девять новых дивизий.
Таким образом, хорошо организованная разведка и всесторонний анализ обстановки позволили Генштабу и командованию Западного фронта своевременно вскрыть замысел врага на новое наступление.

На основе данных, полученных от агентуры и других источников, был раскрыт замысел противника по окружению Тулы, что способствовало срыву его наступления на Москву с юга.

5-6 декабря 1941 г. советское командование силами Калининского,
Западного и частью сил Юго-Западного фронтов начало контрнаступление по
Москвой. Добытые разведкой сведения помогли в планировании контрудара, а затем широкого наступления, в результате которого немецкие войска понесли большие потери и были отброшены на 100-250 км от Москвы. Военная разведка в период начала войны по август 1941 г. разведотдел штаба Западного фронта направил в тыл противника 184 диверсионные группы, с сентября по 31 декабря
1941г., по донесению разведотдела штаба Западного фронта, для работы в тылу противника были направлены 71 диверсионная группа и отряд общим количеством
1194 человека. Диверсионные группы нарушали коммуникации немцев, уничтожали их транспорт, штабы, живую силу.

Тяжелейшие оборонительные сражения и последующее контрнаступление советских войск 1941-1942 гг. Были для военной разведки тяжелым испытанием, но позволили выявить недостатки и ошибки в работе, определить положительное в организации, в методах подготовки кадров и их использовании. Может быть поэтому, несмотря на все недостатки в предвоенное время в начальный период войны, уже к 1943 г. военная разведка смогла быстро их устранить и успешно выполнять свои задачи.

2.2 СТАЛИНГРАДСКОЕ СРАЖЕНИЕ.

После поражения под Москвой Гитлер стал мобилизовывать все силы для летнего наступления 1942 года. По заданию Центра группа Радо в Швейцарии внимательно следила за подготовкой этого наступления через свою агентуру. А
Центр направлялись данные о предпринимавшихся Германией военно- экономических мероприятиях, отслеживались формирование и передвижение частей противника в Германии и оккупированных ею странах. Наиболее активно работали «Лонг», «Зальтер», «Пакбо» и особенно «Люци», связанный с источником в Берлине. Вот одно из донесений: «3 и 4 апреля 1942 г.
Директору от Луизы. В начале марта вся Восточная Германия, Прибалтика,
Польша и территория СССР, оккупированная Германией, в особенности в южных районах, стали наполняться войсками, подготовленными для весеннего наступления. Количество войск, а главное техники, несомненно, больше, чем было в июне 1941 года. Количество артиллерии тоже больше, чем в июне 1941 г., особенно в южном секторе. Все дороги южного сектора полностью загружены переброской материалов». Далее давалась дислокация немецких войск начала марта 1942 года.

Сам Радо в мемуарах писал: «В течении марта и апреля наши радисты чуть ли не ежедневно или, вернее, еженощно, отстукивали подробные сообщения…
Можно сказать, что и в сорок первом, и в сорок втором годах наша организация оправдала свое назначение не смотря на отдельные промахи. Что же касается такой крупной акции, как подготовка германской армии к летнему наступлению сорок второго года, то переданная нами информация в основе своей оказалась верной… Так или иначе, планы противника своевременно были разгаданы»[6].

О планах немецкого командования поступили донесения и от других источников, что позволило своевременно сорвать дезинформационное мероприятие штаба немецкой группы армий «Центр» — операцию «Кремль», разработанную, что бы показать, будто главный удар в летней компании 1942 г. немцы нанесут в центре с целью захвата Москвы.

Основная нагрузка разведывательной работы во время Сталинградской битвы легла на разведывательные органы и разведчиков Сталинградского и
Донского фронтов. В немецкий тыл постоянно направлялись разведывательные и разведывательно-диверсионные группы, разведчики-маршрутники, связники. К началу наступления наших войск в тылу немцев находилось несколько десятков радиофицированных разведгрупп.

До начала наступательной операции была вскрыта вся группировка войск противника первой линии с точностью до батальона включительно, система их обороны и группировка многих соединений перед фронтом наших войск. Были добыты данные о боевом и численном составе, вооружении и дислокации основных частей.

В обеспечении Сталинградской операции большую роль сыграла радиоразведка, которая в начале июля 1942 г. установила местонахождение штабов немцев и непрерывно наблюдала за действиями группы армий «Б». Ею выявлялись перегруппировки войск, их боеспособность, подготовка к наступлению. Разведкой были вскрыты переброска в район прорыва (44 км юго- восточнее Клетской) двух групп бомбардировочной эскадры «Эдельвейс», выявлен состав окруженной группировки немецких войск. Активно действовала также воздушная разведка. Именно она своевременно вскрыла переброску с
Северного Кавказа двух танковых дивизий в район Котельниково.

Радо также доложил полученную от источника в штабе вермахта информацию о том, что германское командование полагает, что концентрация советских войск в районе полупустынных земель юго-восточнее Сталинграда маловероятна и поэтому там фланг немецкой армии там не имеет достаточной защиты. Эта информация была учтена советским командованием при выборе исходного рубежа для ноябрьского контрнаступления левого крыла Сталинградского фронта.

Швейцарская резидентура давала своевременные ответы на запросы Центра о тыловых оборонительных рубежах немцев юго-западнее Сталинграда, о резервах в тылу Восточного фронта, о планах немцев в связи с наступлением
Красной Армии под Сталинградом.

Кроме того, советская разведка приняла ряд мер по дезинформации противника. Через внедрившегося советского разведчика в германскую немецкую разведку (абвер) советское командование накануне Сталинградской битвы передало фальшивые сведения о якобы предполагающемся мощном наступлении советских войск на Северном Кавказе и особенно в районе Ржева, где наши войска действительно предприняли наступление, закончившееся неудачей.
Однако эта операция по дезинформации противника достигла цели, введя немцев в заблуждение относительно главного удара советских войск, и позволила полностью окружить армию генерала-фельдмаршала В. Фон Паулюса под
Сталинградом.

2.3 КУРСКАЯ БИТВА.

После ожесточенных зимних сражений 1942-1943 гг. Немцы лихорадочно собирали силы для проведения летом 1943 г. крупных наступательных операций.
В связи с этим директивой Ставки от 3 апреля 1943 г. разведке была поставлена задача «постоянно следить за всеми изменениями в группировке противника и своевременно определять направления, на которых он проводит сосредоточение войск и, особенно, танковых, частей». Ставилась также задача вскрыть резервы и их расположение, ход перегруппировки и сосредоточение немецких войск.

Германия возлагала большие надежды на обеспечение летнего наступления новой техникой, в первую очередь бронетанковой. Стратегическая разведка сумела вовремя получить данные о производстве этой техники. В мае 1943 г. было доложено о переводе немецких заводов на производство танков «тигр»,
«пантера» и самоходных штурмовых орудий «фердинанд», о начале выпуска новых истребителей «фокке-вульф 190 А», штурмовиков «хеншель-129». Были добыты и основные тактико-технические характеристики этого вооружения.

В мае 1943 г. советская разведка в Лондоне и Швейцарии добывала важные данные о план немецкого наступления в районе Курска (операция «Цитадель») с точным указанием количества дивизий противника и направление главного удара
— взятие Курска. Таким образом, почти за два месяца до Курской битвы советское командование располагало самой разнообразной и достоверной информацией об этой операции.

Большую работу по раскрытию плана «Цитадель» сыграла швейцарская резидентура Радо, которая, имея ценную агентуру в немецких штабах, смогла систематически отслеживать все мероприятия немцев по подготовке этой операции. Наиболее ценным источником был Рудольф Рёссель.

Одновременно была организована тщательная разведка противника всеми фронтами с использованием имевшихся средств агентурной, войсковой, воздушной и радиоразведки.

На основании данных, поступавших от всех видов разведки, советское командование имело полную картину планов немцев, а наши разведорганы внимательно следили за передвижением немецких войск и постоянно засылали в тыл разведывательные и диверсионные группы.

Активно работала советская разведка, как и в Сталинградском сражении, по дезинформации противника. Так, ей удалось через вышеупомянутый источник в немецком абвере внести в заблуждение германское командование относительно истинных планов советского командования на лето 1943 г. под Курском.

Вспоминая Курскую битву, маршал Г. К. Жуков писал: «Благодаря блестящей работе военной разведки весной 1943 г. мы располагали рядом важных сведений о группировке немецких войск перед летним наступлением…
Хорошо работающая разведка была также одним из слагаемых в сумме причин, обеспечивших успех этого величайшего сражения»[7].

Заслугой разведки в Курском сражении является то, что она сумела вскрыть не только планы немцев, но и сроки начала наступления. 1 июля
Гитлер назначил на 5 июля 1943 г., а уже 2 июля разведка доложила об этом.
Вскоре от захваченного разведчиками немецкого сапера стал известен и час наступления, что позволило советскому командованию принять решение о проведении артиллерийской контрподготовки по изготовившемуся к нападению противнику.

2.4 ДНЕПР. БЕЛОРУССКАЯ ОПЕРАЦИЯ.

После поражения под Курском немецкое командование рассчитывало закрепиться на стратегической оборонительной линии, так называемом
«Восточном валу», который оно стало создавать заранее. По заданию Центра резидентура Радо уже в конце апреля 1943 г. начала получать данные об этом оборонительном рубеже. Эти данные вместе с данными войсковой разведки и партизанских отрядов позволили раскрыть систему укреплений гитлеровцев достаточно полно и своевременно, что благоприятно сказалось на операциях
Красной Армии.

Активно действовали в тылу врага на Левобережной Украине разведывательные группы, в частности группа майора К. С. Гнедаша («Новый»), которая вскрывала систему обороны немцев, количество и расположение войск, техники и складов в районе Киева, Чернигова, Коростеня и Житомира. Данные, полученные от разведгруппы Гнедаша, во многом способствовали форсированию
Днепра. Затем эта группа действовала в районах Слуцк, Осиповичи,
Барановичи, Минск, Слоним, Белосток. Она внесла вклад в успех Белорусской операции Красной Армии. В июле 1944 г. Гнедаш и его радистка Клара Давидюк были окружены карательным отрядом немцев в районе Слонима, и, чтобы не попасть в плен живыми, они подорвали себя гранатами. К. С. Гнедошу посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

В начале Белорусской операции успешно действовала партизанская дивизия
П. П. Вершигоры. Она двигалась по тылам немцев, громя их живую силу, штабы, а разведчики передавали ценную информацию непрерывно, вплоть до выхода к берегам Немана.

В тылу немцев вели разведку также партизанские отряды и соединения
Героев Советского Союза Г. М. Линькова, А. П. Бринского, И, Н, Банова, Н.
П. Федорова и многих других. Их вклады в обеспечение Курской, Днепровской,
Белорусской операций были весьма внушительными. В 1943 г. партизанские отряды такие контролировали железнодорожные узлы на Украине и в Белоруссии, как Лунинец, Здолбунов, Коростень, Ковель, Брест, Сарны.

Следует подчеркнуть, что работа разведчиков проходила в тяжелейших условиях немецкой оккупации, когда фашистские власти провели учет населения, насадили широкую сеть осведомителей. Все население от 16 до 55 лет привлекалось к окопным и другим работам, значительная часть молодежи принудительно отправлялась в Германию. Практически все крупные населенные пункты и узлы железных дорог находились под неослабным контролем, передвижение по дорогам без специального разрешения было запрещено.
Повсеместно свирепствовали гестаповцы, полицейские органы, контрразведка, тайная полевая полиция, полевая жандармерия, многочисленные карательные подразделения. От разведчиков требовалась высочайшая осторожность, бдительность, умение ориентироваться в сложных условиях борьбы.

Во всех операциях активно действовала войсковая разведка.
Проводилась интенсивная воздушная разведка, которая вскрывала районы сосредоточения противника, базирование немецкой авиации, характер и расположение оборонительных сооружений, проводила аэрофотосъемку перегруппировки немецких войск.

В результате поражений 1943 г. Германия переживала тяжелейший кризис, и стратегическая разведка внимательно следила за его развитием. Крайне остро разворачивались события в Италии, и по поступавшей летом 1943 г. информации можно было сделать вывод о том, что дни фашистского режима там сочтены. И действительно, в сентябре 1943 г. Италия капитулировала. Гитлер потерял самого верного союзника. Осложнилась обстановка и в других странах, союзных Германии, народы которых требовали прекращения войны. Изменилась позиция нейтральных государств. Швеция и Турция ограничили экономическую помощь странам фашистского блока. Во Франции, Польше, Чехословакии,
Югославии, Греции и в ряде других стран поднялась мощная волна национально- освободительного движения. Это создало благоприятную возможность для работы стратегической разведки. Значительно усилилась антифашистская и интернациональная база в агентурной работе, что было важно, так как в результате провалов 1941-1943 гг. Она ослабла и основная тяжесть в информационном обеспечении боевых действий войск легла на другие виды разведки.

Победоносные операции советских войск в 1942-1943 гг. означали коренной перелом в ходе Великой Отечественной войны и свидетельствовали о высоком развитии советского военного искусства, а вместе с этим о совершенствовании методов работы разведорганов фронтов и армий, улучшении взаимодействия и координации между видами разведки, накоплении опыта и мастерства разведчиками и руководителями разведорганов.

2.5 ЗАВЕРШАЮЩИЙ ЭТАП ВОЙНЫ.

Конечно, каждая операция фронтов имела свои цели, проводилась в специфической обстановке, и это не могло не отражаться на действиях разведки. Завершающими операциями Великой Отечественной войны были Висло-
Одерская, Восточно-Прусская и Берлинская наступательная операция. Во время подготовки Висло-Одерской операции в январе-феврале 1945 г. широко применялись ночные поиски контрольных пленных, засады, наблюдение, разведка боем. Разведка оперативной и стратегической глубины осуществлялась авиацией и агентурой. В результате оборона противника была раскрыта на всю глубину от Вислы до Одера. Трудность ведения такой широкомасштабной разведки заключалась в том, что гитлеровцы подготовили за Вислой семь оборонительных рубежей, эшелонированных на глубину до 500 км. Фронтовая разведка обеспечила детальное вскрытие системы обороны, и, как только операция началась, ураганный огонь по объектам противника нанес ему огромный урон.
Управление войсками было нарушено.

Во время подготовки Берлинской операции в полосе 3-го Белорусского фронта были сфотографированы все оборонительные полосы вплоть до
Кёнигсберга, произведено 1800 разведывательных поисков, захвачено около
1400 пленных и 2 тыс. различных штабных документов противника. Широко практиковалась засылка разведгрупп в тыл противника. К началу операции были добыты полные данные о составе и боевых порядках фашистских соединений первого эшелона, установлены особенности построения одер-нейсенского оборонительного рубежа. Воздушная разведка произвела 2580 разведывательных вылетов. Вся система оборонительных сооружений противника на глубину 70-80 км., включая Берлин, была сфотографирована несколько раз. Радиоразведка установила положение войск 3-й танковой армии, 9-й армии, штабов всех корпусов 15 из 25 дивизий противника. Комплексное использование всех видов и средств разведки сыграло важную роль в обеспечении победного хода и исхода последних операций войны.

После провалов 1941-1943 гг. стратегическая разведка начала постепенно восстанавливать свои силы. Аппараты военных атташе в странах, с которыми
СССР дипломатические отношения, нацеливались на расширение деятельности по сбору сведений о противнике, используя все существовавшие в то время возможности, а в годы войны во многих странах они были достаточно благоприятными для ведения такой работы. По-прежнему сказывался острый недостаток образованных квалифицированных специалистов, поэтому в 1943 г. была создана Высшая спецшкола ГРУ с целью улучшения подготовки кадров разведчиков.

В это время активно работали разведаппараты в Японии, Италии,
Болгарии, Иране, Турции, Канаде, США и в некоторых других странах, от которых поступала информация о вооруженных силах Германии, ее военно- экономическом потенциале, о деятельности ее союзников. По-прежнему продолжалась активная заброска в тыл противника разведывательных групп.

В 1944-1945 гг. успешно решала поставленные задачи радиоразведка, действовавшая на большую глубину — от переднего края до ставки Гитлера. Она выявляла состав и нумерацию немецких частей и соединений, переброску войск, аэродромную сеть.

В завершающих операциях войны разведотделы фронтов делали ставку на заброску в тыл немцев небольших по составу радиофицированных разведывательных групп и отдельных разведчиков, в частности лиц немецкой национальности. Так, в ходе операции в Восточной Пруссии было заброшено 36 разведгрупп, более 18 разведгрупп действовали в полосе 1-го Украинского фронта.

В 1943-1945гг. все разведгруппы были радиофицированными, а за годы войны было подготовлено около 5 тыс. радистов, из которых более 3 тыс. работали в тылу противника. Причем девушки составляли 86% радистов.

Заключение.

В 1945 г. победоносно закончилась Вторая Мировая война советского народа против немецко-фашистских захватчиков. В Победу внесли достойный вклад и военные разведчики. Вот как оценивается в многотомном труде
«История Второй Мировой война 1941-1945 гг.» роль военной разведки в победоносном исходе войны: «Огромный размах стратегических операций
Советских Вооруженных Сил потребовал тщательного всестороннего и своевременного обеспечения. Важнейшим его видом явилась разведка и контрразведка. Советская стратегическая разведка в целом правильно оценила состояние экономических возможностей фашистской Германии и ее сателлитов, состав их вооруженных сил как на всем советско-германском фронте, так и по стратегическим направлениям. Советская разведка своевременно установила появление у противника новых технических средств борьбы и ввод в строй новых промышленных предприятий, добывала достаточно полные данные о морально-политическом состоянии войск. Это позволило Верховному
Главнокомандованию вовремя вскрывать планы и намерения немецко-фашистского командования, лучше и правильнее разрабатывать операции советских войск»[8].

Высоко оценивали деятельность советской разведки в годы Великой
Отечественной войны видные военачальники и полководцы, будущие Маршалы
Советского Союза Г. К. Жуков, А. М. Василевский, К. К. Рокоссовский, И. С.
Конев, И. Х. Баграмян, Н. И. Крылов, генерал армии С. М. Штеменко и многие другие.

Великая Отечественная война была суровым испытанием для военной разведки, и она выдержала его достойно. В ходе войны была выработана эффективная система руководства разведкой во время войны, правильное организационное построение ее боевых органов, разумное и результативное их применение в различных видах обеспечения боевых действий. Сложились славные боевые традиции военной разведки и был создан большой отряд высококвалифицированных разведчиков, которые умело использовали богатый боевой опыт и традиции в послевоенное время. Этими традициями всегда были и есть: преданность своей Родине и народу, верность присяге, мужество, стойкость до самопожертвования при выполнении боевых задач.

Список литературы:

1.Тюремные записки Р. Зорге.// Новая и новейшая история.-1995. — №2, с.25-27.

2.Павлов А. Г. Советская военная разведка накануне Великой отечественной войны.// Новая и новейшая история.-1995.-№1, с. 27-30.

3.Павлов А. Г. Военная разведка СССР в 1941-1945 гг.// Новая и новейшая история .-1995.-№2, с. 48-59.

4.Безыменский Л. А. Советская разведка перед войной.//Вопросы истории.-
1996.-№9.-с.78-90.

5.Россия и Германия в годы войны и мира (1941-1945)./ Д. Проэктор. -М:
«Гея», 1995.-567с.

6.Пещерский В. Л. Гитлер водил за нос Сталина. — Новое время,1994,№47, с.105-110.

————————
[1] Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т1. — М.: 1974, с.256

[2] Дипломатический вестник, 1993, №11-12, с. 75-78.
[3] Волкогонов Д. Сталин — триумф и трагедия. Кн.2, ч.1. — М.: 1989, с. 172
— 173.
[4] Коммунист, 1988, №14, с. 97 — 99.
[5] КПСС о Вооруженных Силах Советского Союза. М., 1958, с.356.
[6] Радо Ш. Под псевдонимом «Дора». — М., 1973, с. 127,129,130.
[7] Жуков Г. К. Величайшая победа СССР и бессилие фальсификаторов истории.// Коммунист.-1970, №1, с.89.
[8] История второй мировой войны 1939-1945 гг., т.9. — М., 1974, с.513.

Июльская революция 1830

После крушения империи Наполеона и реставрации Бурбонов во Франции была установлена конституционная монархия. Хартия 1814 гарантировала основные гражданские свободы. Король делил законодательную власть с наследственной палатой пэров и выборной на основе имущественного ценза палатой депутатов.
В годы правления Людовика ХVIII (1814-24) правительству, как правило, имевшему поддержку центристской партии конституционалистов
(«доктринеров»), удавалось более или менее успешно поддерживать статус- кво. Правую оппозицию составляли ультрароялисты, желавшие восстановления абсолютизма, левую — либералы («независимые»), требовавшие демократизации режима.

В конце царствования Людовика ХVIII и особенно при Карле X (1824-30) усилилось влияние правых на политику правительства. В августе 1829 кабинет возглавил ультрароялист князь О. Ж. А. Полиньяк. 18 марта 1830 палата депутатов голосами конституционалистов и либералов приняла обращение к монарху, потребовав отставки кабинета. 16 мая король распустил палату.
Однако новые выборы (конец июня — начало июля) принесли победу оппозиции.
25 июля король подписал ордонансы о роспуске новоизбранной палаты, об отмене свободы печати и о введении еще менее демократической избирательной системы. 26-го либеральные журналисты призвали народ к сопротивлению властям. 27-го, после закрытия полицией оппозиционных газет, началось строительство баррикад по всему Парижу. Весь день 28-го шли уличные бои.
29-го повстанцы сформировали национальную гвардию под командованием
Лафайета и к вечеру взяли Лувр. Депутаты и журналисты оппозиции, собравшиеся у банкира Ж. Лаффита, предложили корону герцогу Орлеанскому.
31-го он был провозглашен наместником королевства. 2-го августа Карл Х отрекся от престола в пользу своего внука. 9-го Луи Филипп Орлеанский взошел на престол, подписав обновленную Хартию.

Революция 1848

Первая половина царствования Луи Филиппа (1830-40) была отмечена устойчивым экономическим ростом и относительной политической стабильностью. Сменявшие друг друга кабинеты опирались на поддержку парламентского большинства, состоявшего из «правого центра» (бывшие
«доктринеры») с Ф. П. Гизо во главе и умеренно-либерального «левого центра» Л. А. Тьера.

В палате депутатов правая оппозиция легитимистов (сторонники Бурбонов) и леволиберальная «династическая оппозиция», возглавляемая О. Барро, находились в меньшинстве. Внепарламентская же оппозиция тайных неоякобинских и коммунистических обществ (А. Барбес, Л. О. Бланки) была разгромлена полицией после организованных ими локальных восстаний и покушений на жизнь короля.

В 1840-47 консервативный курс правительства Гизо привел к сужению социальной базы режима и расширению оппозиции, объединившей в своих рядах приверженцев Тьера, Барро и республиканцев всех оттенков: «трехцветных»
(поборники чисто политических реформ, сплотившиеся вокруг газеты
“National”) и «красных» (сторонники социальных преобразований, группировавшиеся вокруг газеты “Reforme”). Развернутая оппозицией в 1847 кампания банкетов в поддержку реформы избирательной системы вызвала рост политической напряженности, усугублявшийся экономическим кризисом.

21 февраля 1848 власти запретили назначенные на следующий день банкет и демонстрацию оппозиции. Несмотря на то, что ее лидеры подчинились запрету,
22-го состоялась стихийная манифестация, приведшая к столкновениям народа с полицией. Ночью во многих районах Парижа были построены баррикады.
Национальная гвардия поддержала повстанцев. 23-го король отправил Гизо в отставку. Восстание пошло на спад, но вскоре вспыхнуло с новой силой после вызванного случайным выстрелом столкновения солдат с манифестантами на бульваре Капуцинов, повлекшего многочисленные жертвы среди мирных жителей.
В ночь на 24-е Луи Филипп поручил сформировать правительство Тьеру и
Барро, согласившись назначить новые выборы и провести избирательную реформу. Но восстание продолжалось, и король отрекся от престола в пользу своего внука. После захвата повстанцами Бурбонского дворца, где заседала палата, левые депутаты сформировали «Временное правительство Французской республики», в которое вошли «трехцветные» (главы правительства А.
Ламартин, Л. А. Гарнье-Пажес, Д. Ф. Араго и др.) и «красные» (А. О. Ледрю-
Роллен, Ф. Флокон) республиканцы, а также социалисты Л. Блан и А. Альбер.
Правительство декретировало гражданские и политические свободы, всеобщее избирательное право. По требованию социалистов и под давлением «низов» было провозглашено право на труд, созданы национальные мастерские и правительственная комиссия для рабочих («Люксембургская комиссия»).

На выборах в Учредительное собрание (23 апреля) большинство мест получили республиканцы. 9 мая было образовано новое правительство
(Ламартин, Гарнье-Пажес, Араго, Ледрю-Роллен, А. Мари). 15 мая оно с трудом подавило выступление рабочих, которые, заняв Бурбонский дворец, попытались распустить собрание и передать власть революционному правительству, состоящему из Альбера, Блана, Бланки, Барбеса и др. 21 июня правительство закрыло национальные мастерские. 23-го рабочие кварталы
Парижа восстали. Собрание предоставило диктаторские полномочия генералу Л.
Э. Кавеньяку, сумевшему после кровопролитных уличных боев (23-26 июня) подавить восстание.

4 октября была принята Конституция, наделявшая самыми широкими полномочиями президента республики. Президентские выборы 10 декабря выиграл Луи Наполеон Бонапарт, племянник Наполеона. Он собрал 5 434 226 голосов, Кавеньяк — 1 498 000, Ледрю-Роллен — 370 000, социалист Ф. В.
Распай — 36 920, Ламартин — 7 910. Президент и назначенное им правительство Барро опирались на монархистов (легитимистов, орлеанистов и бонапартистов) и находились в постоянном конфликте с республиканским большинством Учредительного собрания.

На выборах в Законодательное собрание (13 мая 1849) две трети мест получили монархисты. После разгона 13 июня демонстрации левых республиканцев, протестовавших против реакционной внешней политики президента, с Ледрю-Ролленом во главе, часть левых депутатов была предана суду, другие эмигрировали.

16 марта 1850 Законодательное собрание ввело надзор церкви над образованием, 31 мая установило ценз оседлости для избирателей, 16 июля ограничило свободу печати.

Открыто стремясь к реставрации Империи, Бонапарт осенью 1850 вступил в конфликт с Законодательным собранием, углублявшийся на протяжении всего
1851. Депутаты, расколотые на три противоборствующие и примерно равные фракции (бонапартисты, республиканцы и альянс легитимистов с орлеанистами), не смогли оказать ему эффективного сопротивления. 2 декабря
1851 Бонапарт совершил военный переворот, распустил собрание и арестовал лидеров республиканской и монархической оппозиции. Разрозненное вооруженное сопротивление в Париже и провинции было подавлено. Восстановив всеобщее избирательное право, Бонапарт юридически закрепил результаты переворота на плебисците 20 ноября 1852 (7 481 280 — «за»; 647 292 —
«против»). По итогам же плебисцита 20 ноября 1852 (7 839 000 — «за»; 253
000 — «против») он был провозглашен императором Наполеоном III.
Литература:

Революции 1848-1849. М., 1952. Т. 1-2.

Парижская Коммуна 1871 г. М., 1961.

История Франции. М., 1973. Т. 2.

К весне 1947 г. ситуация в Европе была нестабильной и тревожной. В
Восточной Европе складывалась система народных демократий, устанавливался все более жесткий контроль Советского Союза над этой частью континента. В
Западной Европе наблюдались признаки возможного экономического кризиса, нарастала социальная напряженность. Миллионы людей были без работы, голодали и мерзли суровой зимой 1946/47 г. Ухудшение экономического положения порождало чувство безнадежности и отчаяния.

Весной 1947 г. правительственные ведомства США начали изучение возможностей американской помощи Европе. В мае заместитель государственного секретаря Дин Ачесон публично заявил о необходимости срочной американской помощи объединению европейских государств, которые, по его словам, сами предпримут все меры для своего восстановления. «Это необходимо, если мы стремимся сохранить наши собственные свободы и наши собственные демократические институты. Этого требует наша национальная безопасность», — подчеркнул Ачесон.

5 июня 1947 г. госсекретарь США Джордж Маршалл выступил в Гарвардском университете с программной речью, которая стала исходным пунктом осуществления комплекса экономических и политических мер, известных под названием «план Маршалла».

Основные цели плана Маршалла предусматривали стабилизацию социально- политической ситуации в Западной Европе, включение Западной Германии в западный блок и уменьшение советского влияния в Восточной Европе. На совещании у госсекретаря США 28 мая было решено, что страны Восточной
Европы смогут принять участие в программе восстановления Европы, только если они откажутся от почти исключительной ориентации их экономики на
Советский Союз в пользу широкой европейской интеграции. При этом предполагалось использовать сырьевые ресурсы Восточной Европы для восстановления западной части континента. Фактически план был подготовлен таким образом, что участие в нем Советского Союза и стран Восточной Европы выглядело весьма проблематичным.

Основную роль в обсуждении предложения Маршалла с Советским Союзом сыграли министры иностранных дел Великобритании Э. Бевин и Франции Ж. Бидо.
Они предложили созвать 27 июня 1947 г. в Париже совещание министров иностранных дел Великобритании, Франции и СССР для консультаций по предложению Маршалла. Ныне имеются основания утверждать, что Бевин и Бидо вели двойную игру: в публичных заявлениях они выражали заинтересованность в привлечении СССР к осуществлению плана Маршалла, а вместе с тем каждый из них заверял американского посла в Париже Дж. Кэффери, что надеется на
«отказ Советом сотрудничать».

В Москве первоначально восприняли предложение Маршалла с интересом. В нём увидели возможность получения американских кредитов для послевоенного восстановления Европы. Министр иностранных дел В. М. Молотов дал указание серьёзно готовиться к обсуждению плана Маршалла. 21 июня 1947 года политбюро ЦК ВКП(б) утвердило положительный ответ Советского правительства на ноты британского и французского правительств о совещании министров иностранных дел трёх держав в Париже.

Серьёзность советских намерений подтверждает и телеграмма, переданная
22 июня 1947 года советским послам в Варшаву, Прагу и Белград. Послы должны были передать руководству этих стран следующее: «Мы считаем желательным, чтобы дружественные союзные страны, со своей стороны, проявили соответствующую инициативу по обеспечению своего участия в разработке указанных экономических мероприятий и заявили свои претензии, имея в виду, что некоторые европейские страны (Голландия, Бельгия) уже выступили с такими пожеланиями».

Вместе с тем в советских официальных кругах неизменно были слышны голоса недоверия и предостережения. Так, академик Е.С.Варга в докладной записке Молотову от 24 июня утверждал: «Решающее значение при выдвижении плана Маршалла имело экономическое положение США. План Маршалла должен был в первую очередь явиться оружием смягчения очередного экономического кризиса, приближение которого уже никто в США не отрицает… Таким образом,
США в собственных интересах должны дать гораздо больше кредитов, чем они давали до сих пор, чтобы освободиться от лишних товаров внутри страны, даже если заранее известно, что часть этих кредитов никогда не будет оплачена…
Смысл плана Маршалла на этом фоне следующий. Если уж в интересах самих США нужно отдать за границу американские товары на много миллиардов долларов в кредит ненадёжным должникам, то нужно постараться извлечь из этого максимальные политические выгоды».

Резко негативно оценивал план Маршалла и посол СССР в США Н. Новиков, который подчёркивал политический аспект американской инициативы. В телеграмме Молотову от 24 июня Новиков утверждал: « При этом основные цели внешней политики США, составляющие существо «доктрины Трумэна», — приостановка демократизации стран Европы, стимулирование противостоящих
Советскому Союзу сил и создание условий для закрепления позиций американского капитала в Европе и Азии – остаются без существенных изменений. Внимательный анализ «плана Маршалла» показывает, что в конечном итоге он сводится к созданию западноевропейского блока как орудия американской политики… Таким образом, « план Маршалла» вместо прежних разрозненных действий, направленных к экономическому и политическому подчинению европейских стран американскому капиталу и созданию антисоветских группировок предусматривает более обширную акцию, имея в виду решить проблему более эффективным способом.»

В сложившейся ситуации советское руководство стремилось не допустить получения США каких-либо экономических и политических преимуществ в процессе осуществления плана Маршалла. Советский Союз решительно отвергал любые формы контроля со стороны США отношении экономики СССР и стран
Восточной Европы. Вместе с тем Советский Союз был заинтересован в американских кредитах для послевоенной реконструкции. Бывший сотрудник секретариата Молотова посол В. И. Ерофеев так определил позицию советского руководства: «Надо было согласиться на это предложение и попробовать, если не совсем устранить, то максимально сократить все отрицательные черты, добиться, чтобы они не навязывали нам каких-то условий. Короче говоря, что- то вроде ленд-лиза. Молотов был как раз сторонником такого подхода».

Однако для американской стороны этот вариант был совершенно неприемлемым. Заместитель госсекретаря США У. Клейтон во время переговоров с британскими руководителями 25 июня 1947 г. возражал против любого упоминания самого термина «ленд-лиз» в подготовленном меморандуме.

Точка зрения советского руководства была положена в основу директив советской делегации на встрече министров иностранных дел в Париже. На первый план выдвигалась задача получения информации «о характере и условиях предполагаемой экономической помощи Европе. В частности, советская делегация должна выяснить следующие вопросы: каковы формы, возможные размеры и условия, на которых эта помощь будет предоставлена». Советской делегации предписывалось исходить из того, что «вопрос об американской экономической помощи европейским странам должен рассматриваться не с точки зрения составления экономической программы для европейских стран, а с точки зрения выявления их экономических потребностей в американской помощи
(кредиты, поставки товаров) путем составления заявок самими европейскими странами.
При этом делегация не должна допустить, чтобы совещание министров сбивалось на путь выявления и проверки ресурсов европейских стран, отводя такую постановку вопроса тем, что задачей совещания является выявление заявок европейских стран и возможностей их удовлетворения со стороны США, а не составление экономических планов для европейских стран». В директивах специально подчеркивалось: «При обсуждении любых конкретных предложений, касающихся американской помощи Европе, советская делегация должна возражать против таких условий помощи, которые могли бы повлечь за собой ущемление суверенитета европейских стран или нарушение их экономической самостоятельности».

Советская делегация на Парижском совещании министров иностранных дел трех держав последовательно руководствовалась этими директивами. Их сущность делала невозможным для советской стороны принятие западных предложений о согласовании усилий европейских стран по восстановлению экономики Европы. То, что советское руководство заранее исключало выявление и проверку ресурсов европейских стран, по существу, не позволило достичь взаимоприемлемых договорённостей. Советские предложения ограничиться выявлением потребностей европейских стран в американской помощи и направить эти заявки в виде какого-то запроса США были неприемлемыми для Запада.
Парижское совещание подтвердило, что согласовать эти взаимоисключающие позиции невозможно.

В ходе этого совещания французская делегация во главе с Бидо продемонстрировала наибольшие усилия в поисках какого-либо взаимоприемлемого компромисса. Однако Молотов в шифротелеграмме из Парижа в
Москву, отправленной после второго заседания, подчеркивал наличие принципиальной разницы между советским и французским проектами. «Я на это ответил, – сообщал Молотов, – что такая разница есть и заключается она в том, что советский проект ограничивает задачи совещания и комитетов, которые могут быть созданы, только обсуждением вопросов, непосредственно связанных с американской экономической помощью Европе, тогда как французский проект предусматривает также составление экономических программ, охватывающих как вопросы, относящиеся к внутренней экономике европейских стран, так и вопросы, касающиеся экономических отношений между ними».

Во время совещания Молотову была передана важная информация, в соответствии с которой позиция западных партнеров по переговорам представала в чрезвычайно невыгодном свете. Рано утром 30 июня заместитель министра иностранных дел СССР А.Я. Вышинский шифрованной телеграммой сообщил Молотову сведения, поступившие по линии советской разведки.
Ссылаясь на источники информации в Лондоне, министру телеграфировали, что в результате встреч заместителя госсекретаря США У. Клейтона с британскими министрами была достигнута договоренность по следующим пунктам: а) Англия и США согласились, что план Маршалла должен рассматриваться как план реконструкции Европы, а не помошь Европе, что он не должен быть продолжением ЮНРРА. б) Англия и США согласились, что реконструкция Европы может быть осуществлена посредством создания серии функциональных комитетов но углю, стали, транспорту, сельскому хозяйству и продовольствию, во главе с одним главным комитетом… в) Всякая организация, созданная для реализации плана Маршалла должна находиться вне ООН. Это объясняется тем, что Германия не является членом

Объединенных Наций. г) Англия и США считают, что Германия все еще является ключом европейской экономики. Поэтому она фактически является одной из основ любого плана восстановления континента. д) … Англия и Америка будут сопротивляться выплате Советскому Союзу репараций из текущей продукции.»

Следует признать, что советское руководство имело хорошие источники информации. Во всяком случае основные результаты бесед Клейтона с британскими руководителями были изложены верно. В ходе первой встречи с членами британского кабинета Клейтон заявил: «Администрация США хочет получить информацию от всех заинтересованных европейских стран относительно того, почему восстановление Европы шло столь медленно, что Европа может сделать для помощи самой себе, сколько времени это займет, какая минимальная помощь со стороны США потребуется Европе, чтобы она вновь встала на ноги.» Фактически во время визита Клейтона в Лондон было достигнуто соглашение об осуществлении плана Маршалла применительно только к Западной Европе, без Советского Союза. В британском меморандуме, суммировавшем англо-американские договоренности, заявлялось о стремлении сторон включить в план Маршалла всю Европу. Однако «администрация США была бы удовлетворена, если бы осуществление плана началось со стран Западной
Европы в качестве некоего ядра». Правда, при этом американские и британские руководители выражали надежду, что страны Восточной Европы примут участие в осуществлении плана Маршалла, даже если Советский Союз откажется.

В свете полученной из Москвы информации переговоры Молотова в Париже выглядели бесперспективными и двусмысленными. Получалось, что американские и британские руководители уже все предрешили, а Парижское совещание лишь прикрывает их двойную игру. Следует учитывать и то, как болезненно Москва относилась к любым попыткам оттеснить Советский Союз при решении германского вопроса, ущемить его права как державы-победительницы, особенно в отношении репараций. Неслучайно в директивах советской делегации прямо предписывалось «возражать против рассмотрения на совещании министров вопроса об использовании экономических ресурсов Германии для нужд европейских стран и против обсуждения вопроса об экономической помощи
Германии со стороны США».

Сообщение из Москвы побуждало министра иностранных дел СССР более
«решительно противодействовать «закулисному сговору США и Великобритании» против СССР. Поэтому…, выступая на заседании 30 июня, Молотов подчеркнул, что в задачу совещания «не входит составление всеобъемлющей программы для европейских стран» и «вопрос о Германии подлежит рассмотрению четырех держав: Великобритании, Франции, СССР, США».

Это заседание выявило невозможность достижения согласованных позитивных решений. Оценивая ход работы совещания, Молотов телеграфировал
И.В. Сталину: «Ввиду того. что наша позиция в корне отличается от англо- французской позиции, мы не рассчитываем на возможность какого-либо совместного решения по существу данного вопроса».

2 июля Парижское совещание министров иностранных дел трех держав заверилось отказом делегации СССР участвовать в осуществлении плана
Маршалла. Тем самым советская внешняя политика облегчила положение организаторов плана Маршалла. Думается, что это был проигрышный дипломатический ход.
В сентябре 1947 г. Бидо в беседе с Дж. Бирнсом так оценил действия
Молотова: «Признаюсь, я никогда не мог понять причины его поведения. Либо он получил бы часть выгоды, либо, если бы все предприятие провалилось, то он все равно выигрывал бы от того, что никто ничего не получил. Оставаясь с нами, он ничего бы не потерял в любом случае, но он. избрал единственный способ действий, при котором он совершенно определенно проигрывал».

Тем не менее в действиях советского руководства имелась своя логика.
Жесткая неконструктивная позиция советской делегации в Париже объяснялась главным образом стремлением не позволить Западу получить возможности влиять на положение дел в странах Восточной Европы – советской сфере влияния.

Подход к межгосударственным отношениям, как к игре с нулевой суммой, требовал приложить максимум усилий, чтобы не позволить США реализовать их замыслы и усилить влияние в Европе. Молотов в телеграмме Сталину в ночь с
30 июня на 1 июля так суммировал впечатления от Парижского совещания: «Как
Англия, так и Франция находятся в весьма затруднительном положении и не имеют в своих руках серьезных средств для преодоления своих экономических затруднений. Единственная их надежда на Соединенные Штаты, которые требуют от Англии и Франции создания какого-либо общеевропейского органа для облегчения вмешательства Соединенных Штатов как в экономические, так и в политические дела европейских стран. На использование этого органа в своих интересах рассчитывает также Великобритания и, отчасти, Франция».

Уже в день окончания Парижского совещания Бевин и Бидо опубликовали совместное заявление: от имени правительств Великобритании и Франции они пригласили все европейские государства, временно исключая франкистскую
Испанию, принять участие в Европейской экономической конференции. Пред- полагалось создать непостоянную организацию для составления в кратчайшие сроки программы европейской реконструкции, в которой будут согласованы ресурсы и потребности каждого государства. 4 июля официальные приглашения были направлены правительствам. 22 стран Европы. Конференцию предлагалось открыть 12 июля 1947 г. в Париже.

СССР отказался от участия в конференции и повел линию на ее срыв.
Утром 5 июля советские послы в столицах ряда европейских государств получили из Москвы указание посетить министров иностранных дел соответствующих стран и сделать им заявление, в котором давалась негативная оценка предложениям Маршалла. В тексте заявления, в частности, подчеркивалось: «Делегация СССР усмотрела в этих претензиях желание вмешаться во внутренние дела европейских государств, навязав им свою программу, затруднить им сбывать свои изделия туда, куда они хотят, и, таким образом, поставить экономику этих стран в зависимость от интересов
США.»

Особая роль отводилась восточноевропейским союзникам СССР. Наиболее четко и ясно замыслы Кремля были изложены в телеграмме от 5 июля советскому послу в Белграде. Посла обязывали от имени ЦК ВКП(б) передать Тито следующее: «Мы получили сообщение о намерении югославского правительства от- казаться от участия в парижском совещании 12 июля, созываемом англичанами и французами. Мы рады, что Вы проявляете твердость в вопросе об американских кабальных кредитах. Однако мы думаем, что все же было бы лучше принять Вам участие в совещании, послать туда свою делегацию и дать там бой
Америке и ее сателлитам – Англии и Франции с тем, чтобы помешать американцам’ единодушно провести их план, а потом уйти с совещания и увести с собой возможно больше делегаций от других стран.» В более дипломатичной, мягкой форме эта позиция ЦК ВКП(б) была сообщена Б. Беруту (Польша), К.
Готвальду (Чехословакия), Г. Георгиу-Дежу (Румыния), Г. Димитрову
(Болгария), М. Ракоши (Венгрия), Э. Ходже (Албания) и лидеру коммунистов
Финляндии Х. Куусинену.

Глава болгарского правительства Г. Димитров также высказался именно за то решение, которое было принято в Москве – странам Восточной Европы участвовать в Парижской конференции и отстаивать на ней советскую концепцию реконструкции Европы. Во время приема у американского политического представителя в Софии 4 июля Димитров в беседе с советским послом С.
Кирсановым отметил, что «отказ от участия в конференции таких стран, как
Болгария, дал бы основание для обвинения в отсутствии у них самостоятельности в политике»».

Вечером б июля Молотов телеграфом передал указания советским послам в
Варшаве и Белграде сообщить Беруту и Тито о желательности неофициального приезда в Москву выделенных ими ответственных лиц, «чтобы сговориться по вопросу о Парижском совещании заранее и чтобы избежать излишних затруднений в ходе этого совещания».

Однако уже через несколько часов в Москве дали отбой. В ночь с 6 на 7 июля советским послам в Белграде, Будапеште, Бухаресте, Варшаве, Праге,
Софии, Тиране, Хельсинки было послано указание передать Беруту, Готвальду,
Георгиу-Дежу, Димитрову, Ракоши, Тито, Ходже и Куусинену, что «ЦК ВКП(б) не советует давать ответ англичанам и французам до 10 июля, так как в некоторых странах друзья (т.е. руководители компартий. – М.Н.) высказываются против участия в совещании 12 июля, поскольку СССР в совещании не будет участвовать».

Сталинское руководство колебалось. С одной стороны, хотелось не просто отказаться от участия в Парижском совещании, но и испортить организаторам всё дело, уйти со скандалом, «хлопнуть дверью». С другой – искушение получить американскую экономическую помощь могло оказаться слишком привлекательным для правительств некоторых стран Восточной Европы.
Учитывая коалиционный характер правительств Чехословакии и Польши, отсутствие абсолютного контроля коммунистов над дипломатическими службами этих стран, Москве было бы затруднительно диктовать конкретные шаги их представителям на Парижском совещании. Так, предполагалось, что
Чехословакию на совещании будет представлять ее посол во Франции И. Носек.
В связи с этим советский посол в Париже А.Е. Богомолов обращал внимание советского руководства «‘на то обстоятельство, что посол Носек известен как консерватор во внутренней политике и сторонник западной ориентации во внешней политике».

К тому же участие стран народной демократии в Парижском совещании весьма затруднило бы пропагандистскую кампанию компартий стран Западной
Европы против плана Маршалла.

В итоге эти опасения перевесили. В ночь 7 на 8 июля советским послам в
Белграде, Будапеште, Бухаресте, Варшаве, Праге, Софии, Тиране, Хельсенки было дано указание немедля передать Беруту, Готвальду, Георгиу-Дежу,
Димитрову, Ракоши, Тито, Ходже и Куусинену следующую телеграмму ЦК ВКП(б):

«Полученные Советским Правительством последние данные о характере парижского совещания от 12 июля выявили два новых обстоятельства. Во- первых, инициаторы совещания, англичане французы, не намерены внести какие- либо изменения в свои планы хозяйственного восстановления Европы без учёта интересов суверенитета и экономической самостоятельности малых стран. Во- вторых, под видом выработки плана восстановления Европы инициаторы совещания хотят на деле создать западный блок с включением в него Западной
Германии.

Ввиду этих обстоятельств ЦК ВКП(б) отменяет свою телеграмму от 5 июля и предлагает отказаться от участия в совещании, то есть не посылать делегаций на совещание.

Мотивы отказа каждая страна может предоставить по своему усмотрению».

Однако колебания кремля 4-7 июля осложнили ситуацию. Если правительства Албании, Болгарии, Венгрии, Польши, Румынии, Югославии и
Финляндии послушно выполнили директиву Москвы, то в Праге возникли затруднения. Когда временный поверенный в делах СССР в Чехословакии М. Ф.
Бодров явился 8 июля к главе правительства Готвальду и передал ему телеграмму ЦК ВКП(б), последний заявил, что изменить решение чехословацкого правительства об участии в Парижском совещании уже невозможно –
«правительство нас (коммунистов) не поддержит». К Готвальду присоединился государственный секретарь по иностранным делам коммунист В. Клементис, который сказал Бодрову, «что они ничего не смогут изменить теперь, ибо всё уже сделано, англичанам и французам ответ дан, в печати опубликовано.
Носеку в Париж дано указание о том, что ему поручается участвовать в совещании».

Разъярённый Сталин потребовал немедленного приезда правительственной делегации Чехословакии в Москву. Утром 9 июля делегация во главе с
Готвальдом вылетела в Москву. Сначала Сталин пригласил к себе одного
Готвальда. По словам Готвальда, Сталин был чрезвычайно рассержен. Он ультимативно потребовал немедленно отменить решение правительства
Чехословакии об участии в Парижском совещании по плану Маршалла. Готвальд вернулся к своим коллегам примерно часов через пять, уже дав согласие выполнить требование Сталина. В 23 часа, когда Сталин встретился со всей делегацией Чехословакии, он был настроен уже более благодушно. Он утверждал, что, по сведениям, полученным советским правительством,
Парижская конференция призвана стать частью осуществления более широкого западного плана по изоляции СССР. При этом Сталин подчеркнул ставку Запада на восстановление германской экономики и, в частности, Рурского бассейна, призванного стать промышленной базой западного блока. Отметая все робкие возражения чехословацких министров, Сталин заявил: «Участие в конференции выставит вас в ложном свете. Этот «прорыв фронта» означал бы успех западных держав. Швейцария и Швеция ещё колеблются, а ваше участие определённо повлияло бы на их решение. Мы знаем, что вы наши друзья, у нас никто в этом не сомневается. Но своим участием в Париже вы были бы использованы в качестве инструмента против СССР. Этого ни Советский Союз, ни его правительство не допустили бы».

По возвращении делегации из Москвы 11 июля в Праге состоялось чрезвычайное заседание чехословацкого правительства, которое продолжалось почти весь день. Закрывая заседание, заместитель главы правительства В.
Широкий зачитал новое решение: правительство единогласно отменило свою прежнюю директиву об участии Чехословакии в Парижском совещании по плану
Маршалла. Интересно мнение о происшедшем министра иностранных дел
Чехословакии Яна Масарика, которым он поделился со своими друзьями: «Я ехал в Москву как свободный министр, а вернулся как сталинский батрак!».

Анализ советской позиции в отношении плана Маршалла позволяет сделать вывод, что приоритетным направлением во внешнеполитической стратегии Москвы было установление и упрочение советского контроля над странами Восточной
Европы. Сталин считал советскую зону влияния важнейшим результатом тяжелейшей войны. Он не собирался идти ни на какие уступки Западу в этой части Европы: для тогдашнего советского руководства контроль над сферой влияния был важен и по имперским, и по геополитическим, и по идеологическим соображениям.

Советское руководство видело в США своего главного соперника на международной арене и всячески стремилось не допустить расширения американского влияния в Европе. В Москве весьма болезненно воспринимали любые попытки создания западного блока американской гегемонии в этой коалиции.

Как ни парадоксально, но осуществление плана Маршалла без участия и даже при противодействии со стороны СССР в какой-то степени устраивало обе стороны: СССР сохранил и утвердил свое влияние на страны Восточной Европы;
США и их партнеры по плану Маршалла получили возможность для проведения комплекса мер по стабилизации социально-политической ситуации в Западной
Европе, а затем и для создания военно-политического западного союза.

Фактически реализация плана Маршалла и резко негативная реакция советского руководства означали важнейший рубеж на пути раскола Европы.
Восторжествовала концепция раздела Европы на сферы влияния, которую ранее не хотели принять руководящие круги США.

————————

Ростовский государственный строительный университет

Кафедра истории и политологии

РЕФЕРАТ

на тему: СССР и план Маршалла

Выполнил: ст. гр. М-179

Ромащенко Владимир

Проверил: Шевченко

Александр Фёдорович

Ростов-на-Дону

2001

ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ И ПЕЧАТНОЕ ДЕЛО НА БЕЛОРУССКИХ ЗЕМЛЯХ в 1917–1941 гг.

1. Политика власти по отношению к православной церкви в 1917–1918 гг.

28 октября, т.е. через 3 дня после низложения Временного правительства и победы октябрьской революции, православная церковь в лице Поместного Собора ярко выразила свое негативное отношение к советской власти. Как отразились на состоянии церкви события 1917 г. и первой мировой войны писал владыка Понтелеймон, епископ двинский: «Никогда еще Российская православная церковь не переживала большего разлада и отхода от ее самых простых и святых задач, как теперь. Безверие и распущенность почти беспрепятственно ломают церковную жизнь…». Поместный Собор принял решение о восстановлении патриаршей формы правления церковью. 5 ноября 1917 г. патриархом, путем жребия, был избран Тихон (Белавин). Сразу же после избрания Тихон резко отрицательно обрушился на советское правительство и лично подписал 16 антисоветских воззваний.

Чтобы воспрепятствовать развитию революции церковь развернула широкую антисоветскую пропаганду.

В начале 1918 г. патриарх Тихон выступил с посланием к верующим, в котором, обращаясь к советскому правительству, требовал прекратить революционные действия как «дело сатанинское», угрожал «огнем геенским» и «проклятием потомства». Только в армии Деникина находилась почти треть православного епископата во главе с Антонием Храповицким – одним из идейных руководителей Поместного Собора 1917–1918 гг.

Православные священнослужители враждебно отнеслись к проведению законодательных актов советского государства, предполагавших национализацию церковно-монашеских земель, передачу духовных учебных заведений в ведение наркомпроса и др.

Особое же их недовольство вызвал ленинский декрет «Об отделении церкви от государства и школы от церкви». Принятый декрет подтверждал верность в принципиальном положении «церковной политики» советского государства, проводимой с октября 1917 г. Церковь освобождалась от общества. Менялась и обстановка в обществе, тогда как раньше по словам В.И. Ленина «церковь была в крепостной зависимости от государства, а русские граждане были в крепостной зависимости у государственной церкви, когда существовали и применялись средневековые, инквизиторские законы, преследование за веру или за неверие, насиловавшие совесть человека…» [14, с. 145]. «Государству», – по словам Ленина, «не должно быть дела до религии, религиозные общества не должны быть связаны с государственной властью… Полное отделение церкви от государства – вот то требование, которое предъявляет социалистический пролетариат к современному государству и современной церкви» [14, с. 144]. Декрет отменял всякую дискриминацию граждан в связи с их отношением к религии, провозглашал светскость государства и школы, устранял ранее существовавшее деление религиозных организаций на «господствующие», «терпимые» и «гонимые» – все они становились равноправными «частными обществами», создавал правовые, организационные и материальные условия, когда каждый гражданин мог свободно определить свое отношение к религии и поступать сообразно своим убеждениям.

Советская атеистическая литература последующих десятилетий следующим образом определяла значение «свободы совести»: «Свобода совести может быть в широком смысле слова кратко определена как осознанная необходимость проявления совести… Понимание свободы совести сводится к свободе определения отношения к религии и соответственно выбора мировоззрения и нравственных позиций». Муссировался тезис о том, что «любая религия угнетает массы, защищает эксплуататорский строй». Отсюда делались выводы, что церковь в царской России полностью поддерживала государство, преследовала свободомыслие и атеизм.

И послание патриарха Тихона: «Патриарх Московский и всея Руси в послании… обнажил меч духовный против извергов рода человеческого – большевиков и предал их анафеме. Глава православной церкви российской заклинает всех верных чад ее не вступать с этими извергами в какое-либо общение», и декрет «О свободе совести, церковных и религиозных обществах» сразу же оказались в центре внимания Поместного собора. В постановлении собора декрет был расценен как «злостное покушение на весь строй жизни православной церкви и акт открытого против нее гонения». Под страхом отлучения от церкви верующим запрещалось какое-либо участие в проведении этого декрета в жизнь. В воззвании же к «православному народу» верующие призывались объединяться вокруг храмов «составлять» союзы для защиты «заветных святынь», и, если придется, то и «кровь свою пролить и удостоится венца мученического, чем допустить веру православную врагам на поругание».

В январе – апреле 1918 г. по всей РСФСР прокатилась волна сопротивления попыткам ввести декрет в жизнь. Организовывались массовые крестные ходы и богослужения на площадях и в общественных местах в поддержку церкви. Кое-где совершались акты насилия в отношении представителей органов власти. Православная церковь демонстрировала политическое неповиновение и отказывалась исполнять требования государства. Ко всему добавлялось недовольство многомиллионного крестьянства. Мешало проведению декрета и отсутствие на местах подготовленных работников и специальных государственных органов, занимавшихся церковной политикой.

8 мая 1918 г. по предложению Наркомюста Совнарком распустил межведомственную комиссию и поручил проведение декрета «особому отделу Наркомюста» во главе с П.А. Красиковым. Этот отдел получил порядковый номер VIII (с 1922 г. – V), и за ним закрепилось наименование «ликвидационный».

Гонения против духовенства проводились по особым указаниям В.И. Ленина. Так, приказом народного комиссара по военным делам от 16 января 1918 г. «О расформировании всех управлений духовного ведомства» предписывалось уволить всех священников независимо от вероисповедания, которые находились на службе военного ведомства. Декретом СНК от 12 января 1921 г., подписанным Ленином «О порядке предоставления работы служителям религиозных культов» для них были установлены ограничения. Им не предоставлялись должности в советских учреждениях, оплата же работы оставшимся значительно снижалась.

На V Всероссийском съезде советов в июле 1918 г. был принят проект Конституции РСФСР.

Статья о свободе совести была принята в следующей редакции: «В целях обеспечения за трудящимися действительной свободы совести церковь отделяется от государства и школа от церкви, а свобода религиозной и антирелигиозной пропаганды признается за всеми гражданами».

В принятой съездом конституции были и другие статьи, касающиеся «религиозного вопроса». Так, предусматривалась возможность предоставлять «убежище» иностранным гражданам, преследуемым за религиозные убеждения, вводились ограничения политических прав в отношении служителей культа.

С принятием конституции основные положения декрета об отделении церкви от государства стали нормой конституционного права, а VIII отдел был призван, наряду с проведением декрета в жизнь, обеспечивать и контролировать соблюдение статьи 13 конституции РСФСР «о свободе совести».

Многочисленные запросы с мест требовали выработки документа, определявшего единообразие в действиях центральных и местных органов власти при реализации государственной «церковной политики». Таким документом стала инструкция «О порядке проведения в жизнь декрета «Об отделении церкви от государства и школы от церкви», опубликованная 30 августа 1918 г. в газете «Известия». Инструкция затрагивала практически все возникавшие перед органами власти на местах вопросы по проведению в жизнь декрета, давала необходимый материал для их разрешения.

Церковь осудила данную инструкцию. В конце сентября церковный собор был распущен. Епархиальный дом, где в течение года он заседал, – опечатан. Хранившиеся там документы материалы изъяты. К осени 1918 г. многие из членов собора примкнули к «белому движению». Созданные на «белой» территории церковные структуры выполняли роль политических организаций, воспитывая паству в православном духе. Здесь же декрет об отделении церкви от государства был отменен.

Таким образом, атеистическое наступление нового политического руководства страны в годы гражданской войны и интервенции носило ярко выраженный репрессивный характер. Лидеры большевиков предполагали стремительными административными методами на протяжении одного-двух лет покончить с религиозностью населения. Основной пропагандистский удар комиссары стремились нанести по авторитету духовенства. Однако активное очернение в сочетании с политическими гонениями священнослужителей в действительности никоим образом не умаляли влияния Православной Церкви на верующих. У клириков создавался ореол мученичества, весьма почитаемый в христианстве. Насадить социализм «штурмовыми методами не удалось. «Богоборство» и «попоедство» не привели партию к решению одной из главных задач Программы.

2. Отношение советской власти к православной церкви в 20-е гг. XX в.

С 18 по 23 марта 1919 г. в Москве проходил VIII съезд РКП(б). Основное место в работе съезда заняло обсуждение и принятие новой программы партии, разработанной под руководством В.И. Ленина.

В программе содержался раздел «В области религиозных отношений». Он гласил: «Партия стремится к полному разрушению связи между эксплуататорскими классами и организацией религиозной пропаганды, содействуя фактическому освобождению трудящихся от религиозных предрассудков и организуя самую широкую научно-просветительную и антирелигиозную пропаганду». Этот раздел четко определял основное направление «религиозной политики» советской власти и подтверждал ранее разработанные нормативно-правовые акты, определявшие отношение государства к церкви.

Партия рассматривала антирелигиозную пропаганду как одно из важных направлений своей деятельности по коммунистическому воспитанию народа. В условиях НЭПа усиливается влияние так называемой «буржуазной идеологии», в том числе религии на общество. В связи с этим пленум ЦК РКП(б) выработал общие директивы о постановке антирелигиозной пропаганды: «1. Не принимать в партию, даже в кандидаты, тех, кто выполняет какие-либо обязанности священнослужителей любого из культов… Перед членами партии, поставить ультимативное требование прекратить связь с церковью… 2. Не принимать в партию интеллигентных выходцев из буржуазной среды, если они не выразят полного согласия с п. 13 программы… 5. Допускать в отдельных случаях… участие в партии верующих, если они своей революционной борьбой… доказывали свою преданность коммунизму. 7. …на место религиозного миропонимания поставить стройную коммунистическую научную систему, обнимающую и объясняющую вопросы, ответы на которые до сих пор крестьянская рабочая масса искала в религии…11. …По отношению к тем религиозным группам и сектам, которые… являются прогрессивными и несут в себе зачатки коммунистического взгляда, быть особенно внимательными…».

Усилению нажима государства на церковь способствовала и политика в отношении церковного имущества. Сущность ее определена в письме В.И. Ленина В.М. Молотову для членов Политбюро ЦК РКП(б) 19 марта 1922 г.: «…Нам во чтобы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей… Без этого фонда никакая государственная работа совершенно немыслима» [15, с. 3].

Разграбление религиозных храмов начинает осуществляться на основе декрета ВЦИК «О порядке конфискаций церковных ценностей, которые находятся в пользовании групп верующих», инструкции ВЦИК и Народного комиссариата юстиции к декрету от 23 февраля 1922 г. Речь шла о конфискации из церковного имущества всех ценных вещей из золота, серебра и камней. Следуя указаниям Москвы, 1 марта 1922 г. Президиум ЦИК БССР образовал специальную комиссию во главе с руководителем ЦИК А. Червяковым. Несмотря на инструкции, которые позволяли конфисковывать вещи, не связанные с религиозными ценностям, фактически начался открытый разбой православных храмов. Конфисковывали кресты, подсвечники, иконы, другие духовные вещи, которые затрагивали интересы самого культа.

Декрет ВЦИК без сомнения вызвал справедливое недовольство у верующих. Против декрета выступил и патриарх Тихон. В обращении к православным 28 февраля 1922 г. он заявил: «Мы не можем одобрить изъятия из храмов, хоть и через добровольное пожертвование, освещенных вещей, использование которых не для богослужебных целей запрещается законами Вселенской церкви…». В отношении же всякого сопротивления проводимой политике конфискации имущества в вышеупомянутом письме В.И. Ленина отмечалось: «…мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий» [15, с. 192].

Раскол русской православной церкви связан с обновленческим движением.

Об определенных изменениях в «религиозном вопросе» свидетельствовали итоги проведенного НКВД в 1920–21 гг. анкетировании губисполкомов. Они показали, что, с одной стороны, население в целом поддерживает «церковную политику» Совнаркома, а с другой – необходимо последовательное обновление и развитие юридических норм, касающихся прав, обязанностей, характера деятельности религиозных обществ.

Работу по созданию новой, более лояльной организации к советской власти начало проводить созданное на базе Всероссийской Чрезвычайной комиссии Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) (6.02.1922).

О необходимости взять под контроль деятельность конфессий отмечал в декабре 1920 г. Ф.Э. Дзержинский: «Церковную политику развала должна вести ВЧК, а не кто-либо другой. Официальные или полуофициальные сношения партии с попами недопустимы… Лавировать может только ВЧК для единственной цели разложения попов. Связь, какая бы то ни было с попами других органов бросит на партию тень».

22 марта 1922 г. ЦК РКП(б) постановил создать в учреждениях, на предприятиях, в Вузах «Бюро содействия» органам ГПУ. Это постановление содействовало развертыванию осведомительной работы среди духовенства и верующих для принятия властями необходимых им решений.

ОГПУ начинает налаживать контакты с образованной Петроградской группой прогрессивного духовенства, которая стала центром обновленческого движения. 24 марта 1922 г. группа издала декларацию, в которой говорилось об отграничении от священнослужителей, которые проводили антибольшевистскую политику. 16 мая 1922 г. обновленцы объявили о создании своего органа управления русской православной церковью – Высшего Церковного Управления (ВЦУ). 19 мая 1922 г. патриарх Тихон был заключен в Донской монастырь и с этого момента началась официальная деятельность ВЦУ.

Обновленцы, обратились с письмом в епархии, в котором предлагалось порвать с «тихоновщиной» и перейти в «живую церковь». Прежние церковные каноны, которые считались «устаревшими» отменялись, упрощались богослужения, закрывались монастыри, священнослужителям разрешалось жениться второй раз. «Живую церковь» возглавил епископ Антонин, его наместником был протоиерей В. Красницкий.

Те священнослужители, которые сохраняли преданность патриарху, подвергались репрессиям. Начинает готовится большой судебный процесс, который проходил с 10 июня по 5 июля 1922 г. К ответственности было привлечено 86 человек. Несмотря на отсутствие доказательств, 10 человек были приговорены к расстрелу, 36 – к тюремному заключению. В ночь с 12 на 13 августа 4 человека были расстреляны (митрополит Вениамин, архимандрит Сергий, профессора Новицкий и Ковшаров).

23 июля 1922 г. в Минском Свято-Духовом кафедральном соборе прошел съезд духовенства Минской епархии. Он провозгласил автономию Белорусской православной церкви. Было принято решение о возведении Мелхиседека в сан митрополита с титулом «Минский и Белорусский». Мелхиседек негативно относился к советской власти и последовательно придерживался принципов неизменности православной церкви и религии. Это подтверждает отрывок из «речи архибискупа Минского и Слуцкого Мелхиседека Ю. Пилсудскому», занявшему Минск, 9 сентября 1919 г.: «Верим, твердо надеемся и ждем, что возрожденная Польша, в страданиях получившая свою вольность, через крест воскресшая, несет православной церкви и всему православному населению не скорбь, а утешение, не слезы и страдания, а ту золотую вольность, дивной «шалью» которой обернулась сама». ГПУ Беларуси информировало Москву: «Вопрос об автономии белорусской церкви проведен в жизнь» [84, с. 21].

В связи с принятием акта автономии собрание духовенства г. Минска образовывает по примеру ВЦУ новую управленческую структуру. Вместо епархиального управления формируется Церковное управление Беларуси (ЦУБ).

В это время органы ГПУ прикладывают немалые усилия по активизации «церковно-революционного движения» в Беларуси. 17 августа 1922 г. ГПУ Беларуси отправляет районам распоряжение о необходимости выявить «подходящих к работе священнослужителей, организовать их в группы и всячески стимулировать присоединение к ним остального духовенства». С помощью вербовки осведомителей из числа духовенства изучались настроения священнослужителей.

Являясь высшим управляющим органом, Церковное Управление Беларуси проводило работу по недопущению движения обновленцев в Минской епархии. Не способствовал распространению революционного движения и авторитет Мелхиседека среди духовенства, которое не шло за «реформаторами». Высшее церковное управление, которое не было довольно работой ЦУБ несколько раз вносила предложение о ликвидации автономии. В ноябре 1922 г. Мелхиседек под давлением ВЦУ был вынужден пойти на образование новой управленческой структуры православной церкви – Белорусского епархиального управления (БЕУ). С первых же дней своей деятельности БЕУ всячески тормозило работу по расширению движения обновленцев.

24 августа 1922 г. в Москве прошел съезд новой группы обновленцев – Союза церковного возрождения во главе с епископом Антонином. Эта группа ставила своей целью преодолеть разрыв между обновленческим духовенством и верующими. В начале октября 1922 г. была образована еще одна группа – Союз товариществ староапостольской церкви, которую возглавил А. Введенский. Она стояла на позициях установления идей «христианского социализма» в обществе.

В это время и впредь в Беларуси обновленческое движение представляла в основном «Живая церковь».

Начало 1923 г. охарактеризовалось активизацией обновленческого движения, что было связано с подготовкой Поместного собора, который должен был объединить конкурирующие реформаторские течения. 10 апреля 1923 г. Мелхиседека вызвали в ГПУ БССР и под расписку сообщили о необходимости его выезда в Москву. От Минской епархии в соборе приняли участие 3 человека: священнослужитель В. Никольский и В. Соколов, член епархиального управления, вместо Мелхиседека на собор поехал епископ Мозырьский Иоан – обновленец.

Собор открылся 29 апреля 1923 г. По его итогам было узаконено равенство женатого и неженатого духовенства, священнослужителям было разрешено вступать в брак второй раз, вводился новый григорианский календарь. Губительным для обновленцев явилось постановление о лишении Тихона сана и монашества, которое было воспринято с негодованием большинством верующих.

Руководящим органом православной церкви стал Высший церковный совет во главе с митрополитом Антонином. Лидер Союза товариществ староапостольской церкви А. Введенский занял лидирующее положение в руководстве обновленческой церковью.

После Собора борьба между обновленцами и «тихоновцами» в БССР обострилась. Подобное было вызвано освобождением патриарха Тихона из тюрьмы ОГПУ, которое произошло 27 июня 1923 г. в связи с его раскаянием в «антисоветской деятельности».

В первом же своем послании к церкви 28 июня 1923 г. Тихон заявил о не легитимности обновленческого собора и его решениях. Для того чтобы склонить минское духовенство на сторону обновленцев в Минск неоднократно приезжал А. Введенский. 6 августа 1923 г. он выступил с лекцией «Раскаяние патриарха и судьба Церкви». Однако верующие восприняли обращение и приезд Введенского очень враждебно. В целом же посещение минской епархии одним из влиятельнейших руководителей обновленцев показало, что духовенство епархии поддерживает патриарха Тихона и епископа Мелхиседека.

После возвращения архиепископа А. Введенского в Москву противостояние с обновленцами в минской епархии усилилось.

В приходах Минской епархии прошли собрания верующих, на которых было высказано недоверие ее руководителю Сергию. Верующие выступали за возвращение в епархию Мелхиседека.

После того как авторитет Сергия был окончательно утерян во главе Минской кафедры стал другой влиятельный обновленец Тихон.

С осени 1923 г. центральные органы власти и спецслужбы СССР начинают примирение между тихоновцами и обновленцами под руководством послушного священного Синода. С этим связано решение Москвы о возвращении Мелхиседека в Беларусь, который прибыл в Минск 24 ноября 1923 г.

После возвращения в Беларусь политика митрополита стала более жесткой в отношении обновленцев. Были сняты с занимаемых должностей наиболее активные представители «революционеров».

21 декабря 1923 г. в Минске прошло совещание обновленческих епархиальных управлений Беларуси. На ней было заявлено о необходимости взять дело организации белорусской церковной жизни в «свои руки, не считаясь совсем с самовольной Минской митрополией и епископом Мелхиседеком».

15 апреля 1924 г. Могилевское епархиальное управление заявило о проведении в Могилеве белорусского съезда православного духовенства и прихожан.

I Белорусский областной церковный съезд, который потом назвали Собором, состоялся 18–20 мая 1924 г. в Могилеве. В его работе принимали участие 42 человек, из которых только один являлся «тихоновцем». Главенствовал на Соборе епископ Смоленский Алексей. Ни митрополит Мелхиседек, ни его окружение на собор не явились.

Результатом работы собора явилось образование белорусского православного синода во главе с митрополитом и окружных управлений, которые объявлялись единой церковной властью на всей территории БССР. Синод и митрополит Серафим полностью подчинялись обновленческому ВЦУ в Москве и работали в Могилеве. Однако, скоро, Серафим перешел в лагерь «тихоновцев» нанеся значительный удар, как по образованному синоду, так и по движению обновленцев. В октябре 1924 г. на специальном пленуме синода митрополитом был избран Владимир.

В подчинении Священного синода находилось 3 епархии: Витебская, Могилевская и Велижско-Высочанская. Они находились в тяжелом финансовом положении.

В Минской епархии руководство осуществляло Белорусское епархиальное управление, которое вело работу против «Живой церкви».

Несмотря на образование обновленческого синода БЕУ расширила свои функции по руководству церковными делами на территории всей укрупненной Беларуси. В связи с этим власти приняли меры по ликвидации этой структуры. В сентябре 1924 г. НКВД предложил БЕУ самораспуститься. Одновременно большая часть членов была арестована по подготовленному ГПУ Беларуси делу об утаивании церковных ценностей.

7 апреля 1925 г. умер Тихон. Против Мелхиседека и его приверженцев проходят открытые процессы, которые должны были дискредитировать «тихоновцев».

8 августа 1925 г. бюро ЦК КП(б) Б приняло решение о созыве собора обновленцев. Однако «тихоновцы» проигнорировали собор, который проходил в Могилеве 21–16 сентября 1925 г. На соборе руководителем обновленческого белорусского синода был избран Иосиф, который перед тем был назначен архиепископом Могилевским.

Мелхиседек сохранял вражду с обновленцами и не шел ни на какие компромиссы как с «прогрессивным» течением, так и с ГПУ. В ноябре 1925 г. митрополит был вызван в Москву, где был арестован и сослан в Красноярск. В мае 1931 г. при загадочных обстоятельствах он умер в Москве.

В феврале 1926 г. Минскую кафедру возглавил Даниил. Новый епископ направил свои усилия на создание обновленческих приходов в сельской местности. В марте 1927 г. обновленцам был передан Петропавловский собор в Минске.

По распоряжению VI отделения ОГПУ от 20 июня 1927 г. начинает готовиться акция по аресту членов церковноприходских советов «тихоновской» ориентации. В ночь с 12 на 13 декабря 1927 г. было арестовано 257 человек. С арестованными проводилась работа «по вербовке осведомителей из лиц, которые пользовались авторитетом и доверием, как среди верующих, так и духовенства».

В итоге, деятельность силовых структур в отношении тихоновцев содействовала усилению обновленческого течения. На 1 января 1927 г. в БССР насчитывалось 6 обновленческих православных епархий. На протяжении года в республике были образованы еще 2 епископские кафедры обновленце в Гомеле и Мозыре.

9 августа 1927 г. в Минске собрался съезд представителей белорусской православной церкви, который провозгласил автокефалию белорусской церкви и образовал самостоятельную управленческую структуру. На 1 января 1928 г. в Гомельской округе было 24 автокефальных прихода.

С конца 20-х гг. XX в. власти постепенно начинают отходить от политики поддержки обновленцев.

Годом «великого перелома» становится 1929 г., когда окончательно сворачивается НЭП и начинается коллективизация. Все больше в общественную мысль укореняется идея обострения классовой борьбы в процессе построения социализма. В этом отношении представители церкви выступали активной контрреволюционной силой, которая выступала против государства. И.В. Сталин требовал усиления антирелигиозной пропаганды.

Перелом в антирелигиозной политике ознаменовало постановление ЦИК РСФСР «О религиозных объединениях» от 8 апреля 1929 г. Оно запрещало всякую церковную деятельность за стенами храмов. Религиозным объединениям запрещалось проводить специальные детские, юношеские, женские молитвенные и другие собрания, создавать религиозные кружки. За пределами церквей деятельность духовенства ограничивалась посещением больных и умирающих.

С приходом 30-х гг. обстановка в стране накалилась до предела. Это не могло не отразиться и на «церковной политике» государства.

православный советский атеистический воспитание

3. Атеистическое воспитание населения в 30-е гг. XX в. и перед Великой Отечественной войной, формы, методы и результаты

Начало 30-х гг. ознаменовалось новой кампанией разграбления церквей. Она началась с конфискации колоколов согласно директиве главы СНК СССР А. Рыкова 8 октября 1930 г. А. Рыков поставил задачу как можно быстрее осуществить намеченное, т. к. было решено использовать изъятые колокола «для чеканки мелкой разменной монеты, которая до того времени чеканилась из импортной меди, не придавая этому политического значения и излишней огласки». В большинстве мест отмена перезвона и конфискация колоколов происходила без сопротивления верующих и духовенства. С целью нагнетания «церковной» истерии в начале 30-х гг. органы ГПУ сфабриковали громкое дело под названием «О контрреволюционной церковно-повстанческой организации в Могилевском, Слуцком… и др. районах БССР». Кроме срыва хозяйственно-политических компаний, раскрытые организации обвинялись в подготовке восстания против советской власти весной 1933 г. По делу проходило 79 человек.

Политика репрессий священников и верующих сопровождалась закрытием храмов. Только на протяжении 1930 г. по «просьбе населения» были закрыты 573 церкви. Они перестраивались в культурно-просветительские учреждения, а после соответствующего постановления СНК БССР (август 1934 г.), использовались как склады и зернохранилища. На 20 декабря 1936 г. в Беларуси была закрыта 1371 церковь. Осталось только 74 духовных храма.

Кроме закрытия храмов власти становятся на путь вандализма – разбурения храмов. С лица Беларуси исчезали шедевры архитектуры. Делалось это с целью избавления белорусского народа от своей национально-религиозной истории, народных традиций, воспитания новых поколений людей-безбожников.

Разрушающей силой в системе глумления над церковью явилась деятельность Союза Воинствующих Безбожников, которая развернулась в стране с 1925 г. Если на 1 января 1930 г. в рядах СВБ БССР насчитывалось 42 тыс. чел., то в 1932 г. 217 тыс., которые были объединены в 3 тыс. ячеек.

5 мая 1932 г. СВБ БССР объявил свою пятилетку. В 118 пунктах программы намечались меры полного уничтожения религии во все государстве.

Однако программа явно не была выполнена. Об этом свидетельствовала проведенная 6 января 1937 г. всесоюзная перепись населения. Она показала, что среди населения в возрасте от 16 лет, верующих насчитывалось 57% (56 млн. чел.). Кроме того, значительно поредели ряды самого СВБ, что привело к расколу многих его первичных организаций.

28 октября 1938 г. бюро ЦК КП(б) Б, рассмотрев вопрос «О усилении антирелигиозной пропаганды и агитации в Беларуси» приняло меры, направленные на усиление деятельности Оргбюро (создано в октябре 1937 г.) ЦС СВБ БССР. Для организации антирелигиозной работы в школах и домах соцкультуры при Наркомате образования и отделах народного образования вводились должности штатных инструкторов, методистов-антирелигиозников. На начало 1940 г. насчитывалось 2857 ячеек, которые объединяли 90 913 человек. В марте 1940 г. была создана лекторская группа ЦС СВБ БССР в составе 75 чел. Она объединяла лучшие интеллектуальные из числа ученых, преподавателей вузов и др.

ЦК КП(б) Б в 1937–1941 гг. усилила работу по подготовке атеистов путем проведения семинаров и курсов. За это время по 320 часовой программе прошло 103 слушателя.

Об усилении враждебной деятельности священнослужителей констатировалось в постановлении бюро ЦК КП(б) Б «О положении антирелигиозной пропаганды в Беларуси» (7 октября 1937 г.). Представители духовенства обвинялись в том, что «враждебно» толковали Конституцию, собирали средства и подписи среди населения для открытия старых и строительства новых церквей.

Это постановление способствовало активизации органов НКВД по «раскрытию» шпионских организаций, в которых участвовали представители духовенства. В июле-сентябре 1937 г. с целью расплаты над оставшимися деятелями БАПЦ было сфабриковано дело «Белорусская автокефальная церковь». Всего по этому делу было арестовано более 200 человек. Руководителем организации был объявлен епископ Филарет. «Участников» организации обвиняли в «контрреволюционной агитации». 25 октября 1937 г. к высшей мере наказания было приговорено 11 членов «организации».

В марте 1938 г. была раскрыта «шпионно-повстанческая организация» под руководством митрополита П. Блинова по обвинению в контрреволюционной деятельности и пропаганде. 15 мая 1938 г. П. Блинов был расстрелян.

Таким образом, результатом контрреволюционной политики против православной церкви явилось то, что к началу 40-х гг. в восточной части Беларуси насильственно были закрыты все церкви. Осталось только 2 храма. Около 2000 духовных лиц стали жертвами гулаговских лагерей или были приговорены к высшей мере наказания и расстреляны на месте. Однако полностью уничтожить религию как общественное явление советской власти так и не удалось. Более того, разразившаяся вскоре Великая отечественная война вызвала усиление религиозности и «поворот» власти в «религиозной политике».

4. Православная церковь в социокультурном развитии западно-белорусских земель в 20–30-е гг. XX в.

В то время как православный клир был более многочисленным на «кресах всходних», он внес куда менее заметный вклад в дело возрождения. На то было несколько причин. Одна из них состоит в том, что большинство православных священников сохраняло лояльные отношения к польским властям. Этот факт во многом объясняется тем, что православная церковь была традиционно тесно связана с госаппаратом.

Вторая – традиция. Католическое духовенство еще в начале века (центр – Петербургская католическая академия) активно выступало за реформирование костела, что было связано с упоминавшимся выше притоком в ряды интеллигенции свежих крестьянских сил.

Третья – возможности, которые предоставляло государство, в котором господствующей религией был католицизм. Хотя польское правительство противилось белоруссизации, но официально католицизм поддерживался, в том числе и ассигнованиями на Виленскую католическую семинарию, которая, в конечном счете, выпустила из своих стен ярых сторонников реформ.

У православного духовенства на территории Польши таких условий не было. Однако, и в православной среде были и те, кто, выступал за проведение реформы, отвечающей нуждам широких народных масс и росту национального самосознания, за налаживание духовных и национальных связей с народом, за белоруссизацию церкви. Среди них: светский общественный деятель, публицист, журналист Всеволод Бильдюкевич, сенатор, кандидат богословских наук Вячеслав Богданович, настоятель Снипишского прихода и преподаватель закона божьего в Виленской белорусской гимназии Александр Ковш, ставший впоследствии редактором правосланого журнала «Беларуская зарнiца» (1928–1929), священник, один из инициаторов создания в Вильно Святотроицкого белорусского православного товарищества и ТБШ Михаил Плис (1858–1924), один из основателей Белорусского научного товарищества, священник Михаил Голенкевич (1852? – 1924), а также Т. Верниковский, С. Сарока, М. Маскалик, С. Широкий, В. Шутович, А. Шышко.

По мнению исследователей Ю. Лабынцева и Л. Щавинской, «белоруссизация православной церкви в Польше сводилась в основном к попытке использования белорусского языка в религиозном обучении, при произнесении проповедей в церкви, выпуске различных церковных изданий».

Первые попытки проповедования на белорусском относились к 1926–27 годам и носили беспорядочный характер. Несмотря на то, что вопрос участия православного духовенства в общественной и культурной жизни края, в издательской деятельности в целом стал, наконец, предметом специальных исследований деятельность в сфере именно периодической печати все еще остается недостаточно изученной.

В феврале 1925 года стало издаваться церковно-народное периодическое издание «Праваслаўны Беларус».

Редактором был Я. Пачопка, художественным оформителем Я. Драздович.

Несмотря на то, что оно выходило в Варшаве, его можно с полным правом отнести к группе западно-белорусских изданий, т.к. на его страницах уделялось много внимания проблеме использования белорусского языка в церкви, школе и печатались статьи западно-белорусских авторов. За статьи, критиковавшие правительственную политику против белоруссизации церкви газета была закрыта в декабре 1925 года.

И только 1 октября 1927 года благодаря усилиям протоиерея Л. Голода в Вильно вышло в свет издание «Праваслаўная Беларусь». Журнал Православного белорусского демократического объединения отстаивал права белорусского народа на самоопределение, бесплатное начальное образование и, главное, – право пользоваться родным языком в церкви. На страницах журнала помещались материалы о деятельности Громады, а так же Белорусского сеймового клуба, информация о ходе предвыборной кампании. Некоторые номера издания были конфискованы, а в 1928 году оно и вовсе перестало существовать.

О роли Громады в деле культурного возрождения белорусского народа за последнее десятилетие вышло много новых публикаций.

Громада, возникшая в 1925 году по инициативе левой фракции БПК во главе с Б. Тарашкевичем, за короткий срок выросла в самую крупную революционно-демократическую организацию в Европе. Насчитывая, по различным оценкам, от 100 до150 тысяч членов, она к началу 1927 года фактически установила контроль над многими районами края.

Программа Громады носила радикальный характер.

Этот и некоторые другие факты из истории её деятельности послужили поводом, вслед за монархической виленской газетой «Sіowo» в лице главного редактора В. Студницкого оценить её как «экспазітуру, прыкрыццё КПЗБ».

Организация оказала огромное влияние на все стороны общественной и культурной жизни города и деревни. Не безосновательно, пристально следивший за положением дел на белорусских землях, полномоченный НКИД А. Ульянов писал, что интеллигенция идет за Громадой, за исключением разве что Новогрудчины, «где орудует сам Рагуля», и далее: «Белорусские культурные организации, несмотря на всевозможные выходки со стороны польских властей, продолжают свою работу». С удовлетворением отметил А. Ульянов, что в большинстве культурно-просветительских организаций «все руководство находится в руках Громады, которая осуществляет это достаточно твёрдо».

Помимо прочих начинаний данная организация, явилась инициатором рождения новой волны левой прессы. Только в течение 3-х месяцев: с июня по август 1926 года, появилось 8 наименований изданий, инспирированных громадовским движением. Громадовские газеты «Жыццё беларуса», «Беларуская нiва» и «Беларуская справа» выходили раз в неделю тиражом от 2 до 3 тысяч экземпляров, «Народная справа» и «Наша справа» выходили дважды в неделю тиражом 5 тыс. Общий тираж газет в начале 1927 г. превышал 10 тыс. экземпляров.

Ликвидация Громады в 1927 году повлекла за собой не только кризис в издательском деле, но и в белорусском общественно-политическом и национально-освободительном движении в целом.

Образно говоря, «стадо оказалось без поводыря». Проба Антона Луцкевича и Радослава Островского создать массовую организацию, альтернативную Громаде в лице Центрасаюза с согласия правительства окончилась совершенным провалом. Еженедельник «Наперад» – орган Центрасаюза не пользовался популярностью в белорусских политических кругах, обвинялся в пропольской пропаганде. Однако, по мнению польского историка Е. Мироновича, подобный вывод (о прогосударственной направленности) на основе печатных материалов, помещавшихся в газете сделать трудно. А конфискации некоторых номеров скорее свидетельствуют об обратном. Гнев со стороны Советского Союза и предвзятое отношение со стороны советских историков во многом был вызван тем, что в печатном органе Центрасаюза большое внимание уделялось теме преследований интеллигенции в БССР.

Коммунистической партии Западной Беларуси суждено было сыграть весьма значительную роль в белорусском возрождении.

Она на определённом этапе поддерживала Громаду и ТБШ, активно занималась издательской деятельностью, способствовала налаживанию научных и культурных контактов за рубежом. Сегодня в исторической науке роль КПЗБ в национально-освободительном движении оценивается не однозначно и не подлежит сомнению, что многое было сделано в духовной и культурной сфере жизни белорусов благодаря усилиям её активных членов.

В результате принятого в 1924 году курса на увеличение в партийной прессе удельного числа изданий на белорусском языке, уже к концу года были достигнуты определенные успехи. В результате большая часть белорусских изданий того периода либо принадлежала партии, либо контролировалось ею. В изданиях КПЗБ помещались актуальные и злободневные статьи, которые не брались печатать другие редакции: о полонизации административными методами, проблеме языка в церкви… Основным партийным органом была газета «Чырвоны сцяг». Несмотря на сложности подпольной работы, в газетах КПЗБ помещалась достаточно точная информация с городов и деревень. Своевременности появления новостей и репортажей с мест события способствовала централизованная структура построения партии, разветвленная сеть корреспондентов и просто заинтересованных лиц.

Прокоммунистическая пресса не только идеологически, но и материально поддерживалась КП(б) Б, а так же минским Бюро помощи Компартии Западной Беларуси. В 1924 году Бюро приняло решение ежемесячно выделять 4 тыс. рублей на издательскую деятельность в Западной Беларуси и 500 рублей на содержание Виленской гимназии.

В 30-е годы КПЗБ субсидировала «Летапiс ТБШ» («Беларускi летапiс»). Сами коммунистические подпольные газеты, однако, не всегда соответствовали современным полиграфическим требованиям. Часто листовки и газеты печатали на гектографах, пишущих машинках, писали от руки. В среднем тираж коммунистических газет колебался где-то на уровне 3–6 тысяч экземпляров.

Коммунистическая пресса была призвана показать на примере Советской Беларуси притягательность социалистического государственного устройства, где учитывались интересы всех наций. Поэтому именно против изданий славянских меньшинств и коммунистических в первую очередь были направлены атаки властей, усматривавших в белорусских газетных статьях, призывавших народ к борьбе за автономию, независимость, самоопределение прямую угрозу целостности государства. Не случайно, в 1924 году из 99 депутатских запросов Отдела прессы Министерства внутренних дел 56 интерпелляций приходилось на Украинский клуб, 18 – на коммунистическую фракцию, 8 принадлежало Белорусскому клубу, 6 – еврейскому.

Наряду с использованием нелегальных газет, выходивших в подпольных типографиях (ни одна из которых, кстати, так и не была найдена полицией), коммунисты широко использовали легальные средства массовой информации.

Состояние дел существенно изменилось в период, когда Ю. Пилсудский выбрал линию на сближение с СССР. В 1933 году в Вильно было позволено издавать легальную коммунистическую прессу «Беларускую газету», «Асву», альманах «Лiтаратурная старонка».

Но период потепления отношений длился не долго. И вышеперечисленные газеты были закрыты уже в 1934 году.

Межвоенное возрождение было прервано искусственно. В Речи Посполитой с течением времени, особенно после майского переворота, все изощреннее становились методы борьбы с самим белорусским возрождением и с его представителями. Установление авторитарного режима, а затем события 1939 года окончательно разрушили надежды на свободное развитие национальной культуры.

В Советской Беларуси компания по разоблачению т.н. национал демократизма и сфальсифицированное дело «Союза освобождения Беларуси» фактически положили конец политике белоруссизации.

Таким образом, правительства обоих стран не могли допустить расцвета культурной и духовной жизни национальных меньшинств на окраинах. Демонстрация благих намерений в решении национального вопроса так и осталась только декорацией истинных намерений.

Усиление позиций НЭПа, укрепление крестьян экономически и неурожай 1924 г. способствовали сведению религиозной деятельности в 1925–1926 гг. к минимуму. Применялись наиболее мягкие формы работы, точечные удары по наиболее опасным участкам. Однако такое позиционное противостояние привело к усилению влияния религиозных организаций, и в условиях сложной внешнеполитической ситуации с начала 1927 г. в БССР церковный вопрос вновь поднимается чрезвычайно остро. Духовенство, заняв антисоветскую позицию, начало практически открыто проводить контрреволюционную пропаганду, нацеленную на свержение существующего режима. Возникла ситуация, когда, с одной стороны, резкая антицерковная атака подрывала авторитет партии и Советов, мешала проведению экономических преобразований, достижению согласия и спокойствия в обществе, с другой – неприменение быстрых мер противодействия внешним и внутренним антисоветским силам могло привести к изменению политического руководства страны.

Что касается свободы слова, она никогда в межвоенное двадцатилетие не была полной и безоговорочной. В роли «дозатора свободы слова» выступало государство.

Само влияние периодической прессы на широкую общественность было ограничено так же в силу низкого уровня грамотности потенциальных потребителей прессы. Но, не смотря на это, уникальность межвоенного возрождения как раз и состоит в том, что ему удалось втянуть на свою орбиту огромное количество людей из «низов».

Современная историческая наука стоит на пути более детального и глубинного изучения сложного и противоречивого межвоенного двадцатилетия.

Список использованных источников

1. Праграма i арганiзацыйны статут Беларускай сялянска-рабочай Грамады [Тэкст]. – Вiльна, 1926. – С. 1–12.

2. Постановление Пленума ЦК РКП(б) по вопросу о нарушениях пункта 13 Программы и о постановке антирелигиозной пропаганды [Текст] // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – Т.2. – Изд. 8-е. – 1984. – 492 с.

3. Русская православная церковь и коммунистическое государство. 1917–1941 г. Документы и фотоматериалы. – М.: Академкнига, 1996. – 480 с.

4. VIII съезд РКП(б). Программа РКП(б). Раздел «В области религиозных отношений» [Текст] // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – Т.4. – Изд. 8-е. – 1984. – 507 с.

5. Адамушка, У.І. Палітычныя рэпрэсіі 20-х – 50-х гг. на Беларусі [Тэкст]: [навуковае выданне]. – Мн.: Беларусь, 1994. – 158 с.

6. Беларусь на мяжы тысячагоддзяу [Тэкст]. – Мн.: Беларуская энцыклапедыя, 2000. – 432 с.

7. Зайкоўскі, Э. Роля канфесійнага фактару ў нацыянальнай свядомасці беларусаў [Тэкст] / Э. Зайкоускi Кн. 2. – Мінск, 1992. – 390 с.

8. Канфесіі на Беларусі (канец ХVIII – XX ст.) [Тэкст] / Пад рэд. У.I. Навiцкага. – Мн.: Экаперспектыва, 1998. – 340 с.

9. Клейн, Б. Западная Белоруссия: от иллюзий к реальности [Текст] / Б. Клейн // Неман. – 1989. – №9. – С. 125–133.

10. Конан, У. Пакутнікі за веру і бацькаўшчыну [Тэкст] / У. Конан. – Мінск – Мюнхен 1999. – 794 с.

11. Корзун, М.С. Русская православная церковь. 1917–1945 годы [Текст] / М.С. Корзун. – Мн.: Художественная литература, 1987. – 270 с.

12. Кротаў, А. Гульня ў незалежнасць [Тэкст] / А. Кротаў // Беларуская мiнуўшчына. – 1995. – №4. – С. 46–54.

13. Круглов, А.А. Мы и религия [Текст] / А.А. Круглов. – Мн.: Политиздат, 1984. – 275 с.

14. Ленин, В.И. Социализм и религия [Текст] / В.И. Ленин // Полное собрание сочинений. – Т. 12. – 1969. – С. 145.

15. Ленин, В.И. Письмо В.М. Молотову для членов Политбюро ЦК РКП(б) 19 марта 1922 г. [Текст] / В.И. Ленин // Известия ЦК КПСС. – 1990. – №4. – С. 3.

16. Лабынцев, Ю. Щавинская, Л. Православная литература Польши (1918–1939 гг.) [Текст] / Ю. Лабынцев, Л. Щавинская. – Мн.: Книжный дом, 2001 – 411 с.

17. Ліс, А. Праваслаўны беларус [Тэкст] / А. Лiс // Энцыклапедыя гісторыі Беларусі: У 6 т. – Т.5. Мн.: БелЭн., 1999. – С. 557.

18. Лiс, А. Бранiслаў Тарашкевiч [Тэкст] / А. Лiс. – Мн.: Навука, 1966. – 245 с.

19. Навіцкі, У.I. Палітыка расколу рускай праваслаунай царквы у Беларусі (1920 гг.) [Тэкст] / У.I. Навiцкi // Беларускi гiстарычны чаоспiс. – 2003 – №2. – С. 40–48.

20. Навіцкі, У.I. Палітыка расколу рускай праваслаунай царквы у Беларусі (1920 гг.) [Тэкст] / У.I. Навiцкi // Беларускi гiстарычны чаоспiс. – 2003 – №3. – С. 18–24.

21. Одинцов, М.И. Государство и церковь [Текст] / М.И. Одинцов. – М.: Академкнига, 1994. – 455 с.

22. Православие и современность [Текст]: [научное издание]. – М.: Художественная литература, 1988. – 315 с.

23. Процька, Т. Пакутнiк за веру i Бацькаушчыну: Мiтрапалiт Мельхiсэдэк [Тэкст]: Т. Процька. – Мн.: Тэхналогiя, 1996. – 303 с.