Автор: admin

Принципы психологической мысли XVII века

М. Г. Ярошевский

Рене Декарт: рефлексы и «страсти души». Бенедикт Спиноза: Бог – Природа. Готфрид-Вильгельм Лейбниц: проблема бессознательного. Томас Гоббс: ассоциация идей. Джон Локк: два вида опыта.

XVII век стал эпохой коренных изменений в социальной жизни Западной Европы, веком научной революции и торжества нового мировоззрения.

Его провозвестником был Галилео Галилей (1564-1642), учивший, что природа есть система движущихся тел, не обладающих никакими свойствами, кроме геометрических и механических. Все, что происходит в мире, следует объяснять только этими материальными свойствами, только законами механики. Господствовавшее веками убеждение в том, что движения ми природных тел правят бестелесные души, было ниспровергнуто. Этот новый взгляд на мироздание произвел полный переворот в объяснении причин по ведения живых существ.

Рене Декарт: рефлексы и «страсти души». Первый набросок психологической теории, использовавшей достижения геометрии и новой механики, принадлежал французскому математику, естествоиспытателю и философу Рене Декарту (1596-1650). Он происходил из старинной французской семьи и получил прекрасное образование. В коллегии Де ла Флеш, которая являлась одним из лучших религиозных образовательных центров, он изучал греческий и латинcкий языки, математику и философию. В это время он познакомился и с учением Августина, идея которого об интроспекции была им впоследствии переработана: религиозную рефлексию Августина Декарт преобразовал в рефлексию сугубо светскую, направленную на познание объективных истин.

По окончании коллегии Декарт изучает право, затем поступает на военную службу. За время службы в войсках ему удалось побывать во многих го родах Голландии, Германии и других стран и установить личные связи с выдающимися европейски ми учеными того времени. В это же время он приходит к мысли о том, что наиболее благоприятные условия для его научных исследований не во Франции, а в Нидерландах, куда он и переезжает в 1629 году. Именно в этой стране он создает свои знаменитые сочинения.

В своих исследованиях Декарт ориентировался на модель организма как механически работающей системы. Тем самым живое тело, которое во всей прежней истории знаний рассматривалось как одушевленное, т.е. одаренное и управляемое душой, освобождалось от ее влияния и вмешательства. Отныне различие между неорганическими и органическими телами объяснялось по критерию отнесенности последних к объектам, действующим по типу простых технических устройств. В век, когда эти устройства со все большей определенностью утверждались в общественном производстве, далекая от производства научная мысль объясняла по их образу и подобию функции организма.

Первым большим достижением в этом плане стало открытие Уильямом Гарвеем (1578-1657) кровообращения: сердце предстало своего рода помпой, перекачивающей жидкость. Участия души в этом не требовалось.

Другое достижение принадлежало Декарту. Он ввел понятие рефлекса (сам термин появился позже), став шее фундаментальным для физиологии и психологии. Если Гарвей устранил душу из круга регуляторов внутренних органов, то Декарт отважился покончить с ней на уровне внешней, обращенной к окружающей среде работы всего организма. Три столетия спустя И.П.Павлов, следуя этой стратегии, распорядился поставить бюст Декарта у дверей своей лаборатории.

Здесь мы снова сталкиваемся с принципиальным для понимания прогресса научного знания вопросом о соотношении теории и опыта (эмпирии). Достоверное знание об устройстве нервной системы и ее функциях было в те времена ничтожно. Де карту эта система виделась в форме «трубок», по которым проносятся легкие воздухообразные частицы (он называл их «животными духами»). По декартовой схеме внешний импульс приводит эти «духи» в движение и заносит в мозг, откуда они автоматически отражаются к мышцам. Когда горячий предмет обжигает руку, это побуждает человека ее отдернуть: происходит реакция, подобная отражению светового луча от поверхности. Термин «рефлекс» и означал отражение.

Реакция мышц – неотъемлемый компонент по ведения. Поэтому декартова схема, несмотря на ее умозрительный характер, стала великим открытием в психологии. Она объяснила рефлекторную природу поведения без обращения к душе как движущей телом силе.

Декарт надеялся, что со временем не только простые движения (такие, как защитная реакция руки на огонь или зрачка на свет), но и самые сложные удастся объяснить открытой им физиологической механикой. «Когда собака видит куропатку, она, естественно, бросается к ней, а когда слышит ружейный выстрел, звук его, естественно, побуждает ее убегать. Но, тем не менее, легавых собак обыкновенно приучают к тому, что вид куропатки заставляет их остановиться, а звук выстрела подбегать к куропатке». Такую перестройку поведения Декарт предусмотрел в своей схеме устройства телесного механизма, который, в отличие от обычных автоматов, выступил как обучающаяся система.

Она действует по своим законам и «механическим» причинам; их знание позволяет людям властвовать над собой. «Так как при некотором старании можно изменить движения мозга у животных, лишенных разума, то очевидно, что это еще лучше можно сделать у людей и что люди даже со слабой душой могли приобрести исключительно неограниченную власть над своими страстями», – писал Декарт. Не усилие духа, а перестройка тела на основе строго причинных законов его механики обеспечит человеку власть над собственной природой, подобно тому, как эти законы могут сделать его властелином природы внешней.

Одно из важных для психологии сочинений Декарта называлось «Страсти души». Это название следует пояснить, так как и слово «страсть», и слово «душа» наделены у Декарта особым смыслом. Под «страстями» подразумевались не сильные и длительные чувства, а «страдательные состояния души» – все, что она испытывает, когда мозг сотрясают «животные духи» (прообраз нервных им пульсов), которые приносятся туда по нервным «трубкам». Иначе говоря, не только мышечные ре акции (рефлексы), но и различные психические со стояния производятся телом, а не душой. Декарт набросал проект «машины тела», к функциям которой относятся «восприятие, запечатление идей, удержание идей в памяти, внутренние стремления…» «Я желаю, – писал он, – чтобы вы рассуждали так, что эти функции происходят в этой машине в силу расположения ее органов: они совершаются не более и не менее как движения часов или другого автомата».

Веками, до Декарта, вся деятельность по восприятию и обработке психического «материала» считалась производимой душой, особым агентом, черпающим свою энергию за пределами вещного, земного мира. Декарт доказывал, что телесное устройство и без души способно успешно справляться с этой за дачей. Не становилась ли душа в таком случае «без работной «?

Декарт не только не лишает ее прежней царственной роли во Вселенной, но возводит в степень субстанции (сущности, которая не зависит ни от чего другого), равноправной с великой субстанцией природы. Душе предназначено иметь самое прямое и достоверное, какое только может быть у субъекта, знание о собственных актах и состояниях, не видимых более никому; она определяется единственным признаком – непосредственной осознаваемостью собственных проявлений, которые, в отличие от явлений природы, лишены протяженности.

Это существенный поворот в понимании души, открывший новую главу в истории построения пред мета психологии. Отныне этим предметом становится сознание.

Сознание, по Декарту, является началом всех на чал в философии и науке. Следует сомневаться во всем – естественном и сверхъестественном. Однако никакой скепсис не устоит перед суждением: «Я мыслю». А из этого неумолимо следует, что существует и носитель этого суждения – мыслящий субъект. Отсюда знаменитый декартов афоризм «Cogito, ergo sum» («Мыслю – следовательно, существую»). Поскольку же мышление – единственный атрибут души, она мыслит всегда, всегда знает о своем психическом содержании, зримом изнутри; бессознательной психики не существует.

Позже это «внутреннее зрение» стали называть интроспекцией (видением внутрипсихических объектов-образов, умственных действий, волевых актов и др.), а декартову концепцию сознания – интроспективной. Впрочем, как и представления о душе, претерпевшие сложнейшую эволюцию, понятие о сознании, как мы увидим, также меняло свой облик. Однако сначала оно должно было появиться.

Изучая содержание сознания, Декарт приходит к выводу о существовании трех видов идей: идей, порожденных самим человеком, идей приобретенных и идей врожденных. Идеи, порожденные человеком, связаны с его чувственным опытом, являясь обобщением данных наших органов чувств. Эти идеи дают знания об отдельных предметах или явлениях, но не могут помочь в познании объективных законов окружающего мира. Не могут в этом помочь и приобретенные идеи, так как они являются тоже знаниями лишь об отдельных сторонах окружающей действительности. Приобретенные идеи основываются не на опыте одного человека, а являются обобщением опыта разных людей, но лишь врожденные идеи дают человеку знания о сущности окружающего мира, об основных законах его развития. Эти общие понятия открываются только разуму и не нуждаются в дополнительной информации, получаемой от органов чувств.

Такой подход к познанию получил название рационализма, а способ, при помощи которого человек открывает содержание врожденных идей, рациональной интуицией. Декарт писал: «Под интуицией я разумею не веру в шаткое свидетельство чувств, но понятие ясного и внимательного ума, настолько простое и отчетливое, что он не оставляет никакого сомнения в том, что мы мыслим».

Признав, что машина тела и занятое собственными мыслями (идеями) и «желаниями» сознание это независимые друг от друга сущности (субстанции), Декарт столкнулся с необходимостью объяснить, как же они сосуществуют в целостном чело веке. Решение, которое он предложил, было названо психофизическим взаимодействием. Тело влияет на душу, пробуждая в ней «страдательные состояния» (страсти) в виде чувственных восприятий, эмоций и т.п. Душа, обладая мышлением и волей, воздействует на тело, понуждая эту «машину» работать и изменять свой ход. Декарт искал в организме орган, с помощью которого эти несовместимые субстанции все же могли бы общаться. Таким органом он предложил считать одну из желез внутренней секреции – шишковидную (эпифиз). Это эмпирическое «открытие» никто всерьез не принял. Однако решение теоретического вопроса о взаимодействии души и тела в декартовой постановке поглотило энергию множества умов.

Понимание предмета психологии зависит, как говорилось, от объяснительных принципов – таких, как причинность (детерминизм), системность, закономерность. С античных времен все они претерпели коренные изменения. Решающую роль в этом сыграло внедрение в психологическое мышление образа машины – конструкции, созданной руками человека. Все прежние попытки освоить объяснительные принципы были связаны с наблюдением и изучением не рукотворной природы, включая человеческий организм. Теперь посредником между природой и познающим ее субъектом выступила независимая от этого субъекта, внешняя по отношению к нему и природным телам искусственная конструкция. Очевидно, что она является, во-первых, системным устройством, во-вторых, работает неотвратимо (закономерно) по заложенной в ней жесткой схеме, в-третьих, эффект ее работы- это конечное звено цепи, компоненты которой сменяют друг друга с железной последовательностью.

Создание искусственных объектов, деятельность которых причинно объяснима из их собственной организации, внедряло в теоретическое мышление особую форму детерминизма – механическую (по типу автомата) схему причинности, или механодетерминизм. Освобождение живого тела от души было поворотным событием в научных поисках реальных причин всего, что совершается в живых системах, в том числе возникающих в них психических эффектов (ощущений, восприятий, эмоций). При этом у Декарта не только тело освобождалось от души, но и душа (психика) в ее высших проявлениях становилась свободной от тела. Тело может только двигаться, душа – только мыслить. Принцип работы тела – рефлекс. Принцип работы души – рефлексия (от лат, «обращение назад»). В первом случае мозг отражает внешние толчки; во втором – сознание отражает собственные мысли, идеи.

Через всю историю психологии проходит контроверза души и тела. Декарт, подобно множеству своих предшественников (от древних анимистов, Пифагора, Платона), противопоставил их. Но он создал и новую форму дуализма. И тело, и душа приобрели содержание, неведомое прежним исследователям.

Бенедикт Спиноза: Бог – Природа. Попытки опровергнуть дуализм Декарта предприняла когорта великих мыслителей XVII века. Их поиски были направлены на то, чтобы утвердить единство мироздания, покончить с разрывом телесного и духовного, природы и сознания. Одним из первых оппонентов Декарта выступил голландский мыслитель Барух (Венедикт) Спиноза (1632-1677).

Спиноза родился в Амстердаме, получив богословское образование. Родители готовили его в раввины, но уже в школе у него сформировалось критическое отношение к догматическому толкованию Библии и Талмуда. По окончании школы Спиноза обратился к изучению точных наук, медицины и философии. Большое влияние на него оказали сочинения Декарта. Критика религиозных постулатов, а также несоблюдение многих религиозных об рядов привели к разрыву с еврейской общиной Амстердама: совет раввинов применил к Спинозе крайнюю меру – проклятие и отлучение от общины. После этого Спиноза некоторое время преподавал в латинской школе, а затем поселился в деревушке близ Лейдена, добывая себе средства к существованию изготовлением оптических стекол. В эти годы им были написаны «Принципы философии Декарта» (1663), разработано основное содержание его главного труда «Этика», которая была издана после его смерти, в 1677 году.

Спиноза учил, что имеется единая, вечная суб станция – Природа – с бесконечным множеством атрибутов (неотъемлемых свойств). Из них нашему ограниченному разуму открыты только два – протяженность и мышление. Следовательно, бессмысленно представлять человека местом встречи телесной и духовной субстанций, как это делал Декарт. Человек целостное телесно-духовное существо. Убеждение, что тело движется или покоится по воле души, сложилось из-за незнания того, к чему оно способно само по себе, «в силу одних только законов природы, рассматриваемой исключительно в качестве телесной».

Целостность человека не только связывает его духовную и телесную сущности, но и является основой познания окружающего мира – доказывал Спиноза. Как и Декарт, он был убежден в том, что именно интуитивное знание является ведущим, ибо интуиция дает возможность проникать в сущность вещей, познавать не отдельные свойства предметов или ситуаций, но общие понятия. Интуиция открывает безграничные возможности самопознания. Однако, познавая себя, человек познает и окружающий мир, так как законы души и тела одни и те же. Доказывая познаваемость мира, Спиноза подчеркивал, что порядок и связь идей таковы же, каковы порядок и связь вещей, так как и идея, и вещь являются разными сторонами одной и той же субстанции – Природы.

Никто из мыслителей не осознал с такой остротой, как Спиноза, что дуализм Декарта коренится не столько в сосредоточенности на приоритете души (это веками служило основанием бесчисленных религиозно-философских доктрин), сколько во взгляде на организм как машинообразное устройство. Тем самым механический детерминизм, определивший вскоре крупные успехи психологии, оборачивался принципом, который ограничивает возможности тела в причинном объяснении психических явлений.

Все последующие концепции были поглощены пересмотром декартовой версии о сознании как суб станции, которая является причиной самой себя (causa sui), о тождестве психики и сознания. Из исканий Спинозы явствовало, что пересматривать следует и версию о теле (организме) с тем, что бы придать ему достойную роль в человеческом бытии.

Попытку построить психологическое учение о человеке как целостном существе запечатлел главный труд Спинозы «Этика». В нем он поставил задачу объяснить все великое многообразие чувств (аффектов) как побудительных сил человеческого поведения, притом объяснить «геометрическим способом», т. е. с такой же неумолимой точностью и строгостью, с какой геометрия делает свои выводы о линиях и поверхностях. Надо, писал он, не смеяться и плакать (именно так реагируют люди на свои переживания), а понимать. Ведь геометр в своих рассуждениях совершенно бесстрастен; так же следует относиться и к человеческим страстям, объясняя, как они возникают и исчезают.

Таким образом, рационализм Спинозы приводит не к отрицанию эмоций, а к попытке их объяснения. При этом он связывает эмоции с волей, говоря о том, что поглощенность страстями не дает человеку возможности понять причины своего поведения, а потому он не свободен. В то же время отказ от эмоций открывает перед человеком границы его возможностей, показывая, что зависит от его воли, а в чем он не свободен, зависит от сложившихся обстоятельств. Именно это понимание и является истинной свободой, так как освободиться от действия законов природы человек не может. Противопоставляя свободу принуждению, Спиноза дал свое определение свободы как познанной необходимости, открывая новую страницу в психологических исследованиях пределов волевой активности человека.

Спиноза выделял три главные силы, которые правят людьми и из которых можно вывести все многообразие чувств: влечение (оно есть «не что иное, как самая сущность человека»), радость и печаль. Он доказывал, что из этих фундаментальных аффектов вы водятся любые эмоциональные состояния, причем радость увеличивает способность тела к действию, тог да как печаль ее уменьшает.

Этот вывод противостоял декартовой идее раз деления чувств на коренящиеся в жизни организма и чисто интеллектуальные. В качестве примера Декарт в своем последнем сочинении – письме шведской королеве Христине – объяснил сущность любви как чувства, имеющего две формы: телесную страсть без любви и интеллектуальную любовь без страсти. Причинному объяснению поддается только первая, поскольку она зависит от организма и биологической механики. Вторую можно только понять и описать.

Тем самым Декарт полагал, что наука бессильна перед высшими и наиболее значимыми проявлениями психической жизни личности. Эта декартова дихотомия (разделение надвое) привела в XX веке к концепции «двух психологий» – объяснительной, апеллирующей к причинам, сопряженным с функциями организма, и описательной, считающей, что тело мы объясняем, тогда как душу – понимаем. Поэтому в споре Спинозы с Декартом не следует видеть лишь давно утративший актуальность исторический эпизод.

К детальному изучению этого спора в XX веке обратился Л.С.Выготский, доказывая, что будущее за Спинозой. «В учении Спинозы, – писал он, – содержится, образуя его самое глубокое и внутреннее ядро, именно то, чего нет ни в одной из двух частей, на которые распалась современная психология эмоций: единство причинного объяснения и проблема жизненного значения человеческих страстей, единство описательной и объяснительной психологии чувств. Спиноза поэтому связан с самой насущной, самой острой злобой дня современной психологии эмоций. Проблемы Спинозы ждут своего решения, без которого невозможен завтрашний день нашей психологии».

Готфрид-Вильгельм Лейбниц: проблема бессознательного. Отец Г.-В. Лейбница (1646-1716) был профессором философии в Лейпцигском университете. Еще в школе Лейбниц решил, что и его жизнь будет посвящена науке. Лейбниц обладал энциклопедическими знаниями. Наряду с математически ми исследованиями (он открыл дифференциальное и интегральное исчисление) он участвовал в мероприятиях по улучшению горной промышленности, интересовался теорией денег и монетной системой, а также историей Брауншвейгской династии. Он организовал Академию наук в Берлине. Именно к нему обращался Петр 1 с просьбой возглавить Российскую Академию наук. Значительное место в научных интересах Лейбница занимали и философские вопросы, прежде всего теория познания.,

Как и Спиноза, он выступал за целостный подход к человеку. Однако у него было иное мнение о единстве телесного и психического.

В основе этого единства, по мнению Лейбница, лежит духовное начало. Мир состоит из бесчисленного множества монад (от греч. «монос» – единое). Каждая из них «психична» и наделена способностью воспринимать все, что происходит во Вселенной.

Это предположение перечеркивало декартову идею равенства психики и сознания. Согласно Лейбницу, «убеждение в том, что в душе имеются лишь такие восприятия, которые она сознает, является источником величайших заблуждений». В душе непрерывно происходит незаметная деятельность «малых перцепций», или неосознаваемых восприятий. В тех же случаях, когда они осознаются, это становится возможным благодаря особому психическому акту – апперцепции, включающей внимание и память.

Таким образом, Лейбниц выделяет в душе несколько областей, отличающихся по степени осознанности тех знаний, которые в них располагаются. Это область отчетливого знания, область смутного знания и область бессознательного. Рациональная интуиция открывает содержание идей, которые находятся в апперцепции, поэтому эти знания являются ясными и обобщенными. Доказывая существование бессознательных образов, Лейбниц тем не менее не раскрывал их роль в деятельности человека, так как считал, что она связана преимущественно с осознанными идеями. При, этом он обратил внимание на субъективность человеческих знаний, связывая ее с познавательной активностью. Лейбниц доказывал, что не существует первичных или вторичных качеств предметов, так как даже на начальной стадии познания человек не может пассивно воспринимать сигналы окружающей действительности. Он обязательно вносит собственные представления, свой опыт в образы новых предметов, а потому невозможно раз граничить те свойства, которые есть в самом предмете, от тех, которые привнесены субъектом. Однако эта субъективность не противоречит познаваемости мира, так как все наши представления хотя и отличаются друг от друга, тем не менее принципиально совпадают между собой, отражая главные свойства окружающего мира.

На вопрос о том, как соотносятся между собой духовные и телесные явления, Лейбниц ответил формулой, получившей название психофизического параллелизма: зависимость психики от телесных воз действий – иллюзия. Душа и тело совершают свои операции самостоятельно и автоматически. Вместе с тем между ними существует предопределенная свыше гармония; они подобны паре часов, которые всегда показывают одно и то же время, так как запущены с величайшей точностью.

Доктрина психофизического параллелизма нашла многих сторонников в годы становления психологии как самостоятельной науки. Идеи Лейбница изменили и расширили представление о психическом. Его идеи о бессознательной психике, «малых перцепциях» и апперцепции прочно вошли в содержание предмета психологии.

Томас Гоббс: ассоциация идей. Другое направление в критике дуализма Декарта связано с философией английского мыслителя Томаса Гоббса (1588-1679). Он начисто отверг душу как особую сущность. В ми ре нет ничего, утверждал Гоббс, кроме материальных тел, которые движутся по законам механики, открытым Галилеем. Соответственно и все психические явления подчиняются этим глобальным законам. Материальные вещи, воздействуя на организм, вызывают ощущения. По закону инерции из ощущений возникают представления (в виде их ослабленного следа), образующие цепи мыслей, которые следуют друг за другом в том же порядке, в каком сменялись ощущения.

Такая связь получила впоследствии название ассоциации. Об ассоциации как факторе, объясняющем, почему данный психический образ оставляет у человека именно такой, а не другой след, было известно со времен Платона и Аристотеля. Глядя на лиру, вспоминают игравшего на ней возлюбленного, говорил Платон. Это пример ассоциации по смежности: оба объекта воспринимались некогда одновременно, а затем появление одного влекло за собой образ другого. Аристотель добавил два других вида ассоциаций – сходство и контраст. Но для Гоббса, детерминиста галилеевской закалки, в устройстве человека действовал только один закон механического сцепления психических элементов по смежности.

Декарт, Спиноза и Лейбниц принимали ассоциации за один из основных психических феноменов, однако считали их низшей формой познания в сравнении с высшими, к которым относили мышление и волю. Гоббс первым придал ассоциации силу универсального закона психологии. Ему безостаточно подчинены как абстрактное рациональное познание, так и произвольное действие. Произвольность – это иллюзия, которая порождена не знанием причин поступка (такого же мнения придерживался Спиноза). Так волчок, запущенный в ход ударом кнута, мог бы считать свои движения самопроизвольными.

У Гоббса механический детерминизм получил применительно к объяснению психики предельно завершенное выражение. Весьма важной для будущей психологии стала и беспощадная критика Гоббсом версии Декарта о «врожденных идеях», которыми человеческая душа наделена до всякого опыта и не зависимо от него.

До Гоббса в психологических учениях царили идеи рационализма (от лат. «рацио» – разум): источником познания и присущего людям способа поведения считался разум как высшая форма активности души. Гоббс провозгласил разум продуктом ассоциации, имеющей своим источником прямое чувственное общение организма с материальным миром, т.е. опыт. Рационализму был противопоставлен эмпиризм (от лат. «эмпирио» – опыт), положения которого стали основой эмпирической психологии.

Джон Локк: два вида опыта. В разработке этого направления видная роль принадлежала соотечественнику Гоббса Джону Локку (1632-1704).

Д.Локк родился недалеко от города Бристоля в семье провинциального адвоката. По рекомендации друзей отца он был зачислен в Виндзорскую школу, по окончании которой поступил в Оксфордский университет. В Оксфорде он занимается философией, естественными науками и медициной, в это же время он знакомится с сочинениями Декарта. Знакомство с лордом А.Эшли, которое скоро переросло в тесную дружбу, изменило жизнь Локка. В качестве врача и воспитателя сына Эшли он становится членом его семьи и делит с ним все превратности его судьбы. Лорд Эшли, который был главой вигов – политической оппозиции английского короля Якова II, дважды занимал высокие места в правительстве, делая Локка своим секретарем. После отставки Эшли Локк вынужден был бежать вместе с ним в Голландию, где оставался и после смерти Эшли. Только когда на престол вступил Вильгельм Оранский, он смог возвратиться на родину. В это время Локк заканчивает свою главную книгу «Опыты о человеческом разуме», публикует много статей и трактатов, в том числе «О правлении» и «О воспитании», не оставляя политическую деятельность.

Как и Гоббс, он исповедовал опытное происхождение всех знаний. Постулат Локка гласил, что «в сознании нет ничего, чего бы не было в ощущениях». Исходя из этого, он доказывал, что психика ребенка формируется только в процессе его жизни. Выступая против Декарта, который обосновывал свою теорию познания наличием у человека врожденных идей, Локк доказывал ошибочность этого положения. Если бы идеи были врожденными, писал Локк, они были бы известны и взрослому, и ребенку, и нормальному человеку, и глупцу. Однако в этом случае не составляло бы большого труда сформировать у ребенка знание математики, языка, моральных норм. Но все воспитатели знают, что научить ребенка писать и считать очень сложно, при чем разные дети усваивают материал с разной скоростью. Точно так же никто не будет сравнивать рассудок нормального человека и идиота и обучать последнего философии или логике. Существует, по мнению Локка, и еще одно доказательство отсутствия врожденных идей: если бы идеи были врожденными, то все люди в данном обществе придерживались бы одних и тех же моральных и политических убеждений, а этого нигде не наблюдается. Более того, писал Локк, мы знаем, что у разных народов разные языки, разные законы, разные понятия о Боге. Разница в вероисповедании была особенно важна, с точки зрения Локка, так как Декарт считал идею Бога одной из основных врожденных идей.

Доказав таким образом, что нет врожденных идей, Локк далее утверждал, что психика ребенка является «чистой доской» (tabula rasa), на которой жизнь пишет свои письмена. Таким образом, и знания, и идеалы не даны нам в готовом виде, но являются результатом воспитания, которое формирует из ребенка сознательного взрослого человека.

Естественно поэтому, что Локк придавал огромное значение воспитанию. Он писал, что в моральном воспитании надо опираться не столько на понимание, сколько на чувства детей, воспитывая у них положительное отношение к хорошим поступкам и отвращение к дурным. В познавательном развитии надо умело использовать природное любопытство детей – оно есть тот ценный механизм, которым наделила нас природа и именно из него вырастает стремление к знаниям. Локк отмечал, что непосредственно в задачу воспитателя входит учет индивидуальных особенностей детей. Это важно и для того, чтобы поддерживать хорошее настроение ребенка в процессе обучения, что способствует более быстрому усвоению знаний.

В самом опыте Локк выделил два источника: ощущение и рефлексию. Наряду с идеями, которые «доставляют» органы чувств, возникают идеи, порождаемые рефлексией как «внутренним восприятием деятельности нашего ума». И те, и другие предстают перед судом сознания. «Сознание есть восприятие того, что происходит у человека в его собственном уме». Это определение стало краеугольным камнем интроспективной психологии.

Считалось, что объектом сознания служат не внешние объекты, а идеи (образы, представления, чувства и т. д.), какими они являются «внутреннему взору» наблюдающего за ними субъекта. Из этого наиболее отчетливо и популярно разъясненного Локком постулата и возникло понимание предмета психологии. Отныне на его место стали претендовать явления сознания, порождаемые внешним опытом, который исходит от органов чувств, и внутренним, накапливаемым собственным разумом индивида. Элементами этого опыта, «нитями», из которых соткано сознание, считались идеи, которыми правят законы ассоциации.

Такое понимание сознания определило формирование последующих психологических концепций. Они были пронизаны духом дуализма, за которым стояли реалии социальной жизни, общественной практики. С одной стороны, это научно-технический прогресс, сопряженный с великими теоретическими открытиями в науках о физической природе и внедрением механических устройств; с другой, – самоосознание человека как личности, которая, хотя и сообразуется с промыслом Всевышнего, способна иметь опору в собственном разуме, сознании, понимании.

Указанные внепсихологические факторы обусловили как появление механодетерминизма, так и обращенность к внутреннему опыту сознания. Именно эти на правления в их нераздельности определили отличие психологической мысли Нового времени от всех ее предшествующих витков. Как и прежде, объяснение психических явлений зависело от знания о том, как устроен физический мир и какие силы правят живым организмом. Речь идет именно об объяснении, адекватном нормам научного познания, ибо в практике общения люди руководствуются житейскими представлениями о мотивах поведения, умственных качествах, влиянии погоды на расположение духа, зависимости характера от расположения планет и т.д.

XVII рек радикально повысил планку критериев научности. Он преобразовал объяснительные принципы, доставшиеся ему от прежних веков. Изначально механистические представления о рефлексе, ощущении, ассоциации, аффекте, мотиве вошли в основной фонд научных знаний. Они возникли из детерминистской трактовки организма как «машины тела». Чисто умозрительная схема этой машины не могла пройти испытание опытом. Между тем опыт и его рациональное объяснение определили успехи нового естествознания.

Для великих ученых XVII века научное познание психики как познание причин ее явлений имело в качестве непреложной предпосылки обращение к телес ному устройству. Но эмпирические знания о нем были, как показало время, столь фантастичны, что прежние свидетельства следовало игнорировать. На этот путь стали приверженцы эмпирической психологии, понимавшие под опытом обработку субъектом содержания своего сознания. Они использовали понятия об ощущениях, ассоциациях и т. д. как фактах внутреннего опыта. Генеалогия этих понятий восходила к открытому свободной мыслью объяснению психической реальности, открытому благодаря тому, что было отринуто веками царившее убеждение, будто эта реальность производится особой сущностью – душой. Отныне активность души выводилась из законов и причин, действующих в телесном, земном мире. Знание же законов природы рождалось не из внутреннего опыта наблюдающего за собой сознания, но из общественно-исторического опыта, обобщенного в научных теориях Нового времени.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru/

Самохин Ю.С.

Рассматривая человека как феномен культуры, легко можно потерять ориентировку между социальной и биологической составляющей. Если же исходить из того, что культура это и есть движение от биологического к социальному, то начинает выстраиваться вполне законченная схема, в которой место культуры в жизни человека можно определить как связь организма с ландшафтом, тем самым ландшафт понимается не только как территория в физико-географическом смысле, но и как комплекс социальных и экологических факторов, адаптация к которым формирует мироощущение этноса и менталитет социума, генезис которого изучают соответственно этнология и социология. И в этом смысле, ландшафт выступает как среда формирования человека во времени и пространстве.

Понимание, что ландшафт — целостный организм, веками складывающийся при взаимодействии природы и общества, уже давно принято в естественных науках; становиться понятно, что «утратив черты родного ландшафта, его обитатели потеряют и некоторые важные черты национального характера»1 , т.е. утрачивается способность адаптации к окружающей жизни; и в этом смысле, сущность обучения и воспитания выражена в адаптации человека как элемента этноса к вмещающему ландшафту во времени (этногенез) и пространстве (ландшафт), но не на индивидуальном уровне, а в природном коллективе — этносе и понимается как коллективный опыт выживания.

Здесь следует сказать, что в школьном краеведении отмечен феномен повышенного интереса подростков к буквальному проникновению в ландшафтные пласты культуры. Имеется в виду раскопки захоронений прошлых эпох в кружках юных археологов и в группах движения «Поиск». Находки радуют, позволяют составить представление о некоторых сторонах жизни прошлых эпох. Однако следы времени, попавшие в руки археологов, в том числе юных, представляются столь ничтожными в сравнении с реальной жизнью, что встает вопрос: а можно ли культуру прошлого всерьез считать мостом в настоящее, если, конечно, мы исчерпывающе обозначили здесь это понятие. Создания материальной культуры, потерявшие технологический смысл, начинают либо разрушаться, либо требуют специальных усилий для их поддержки. Духовная культура, понимаемая как традиция, также требует смысла, но уже адаптационного краеведческого смысла, за пределами которого и духовная культура начинает умирать без специальной поддержки.

И в этом аспекте можно попробовать рассмотреть вероисповедание не как сложную мировоззренческую систему, основанную на божественном откровении, а как путь адаптации человека к среде. Дело в том, что рано или поздно каждый человек встает перед проблемой жизни и смерти, однако осознание того, что религия является онтологическим (сущностным) решением этой проблемы, попросту, преодолением смерти, приходит не сразу. Религиозность чаще всего понимается как некий культ или система обрядов по отношению к трансцендентной (потусторонней) реальности, с целью вовлечения ее во взаимодействие с имманентной (посюсторонней) действительностью. Истоками расхожих мнений и превратных толкований в таких интимных областях, как вероисповедание, являлась прежде всего политика социалистического этапа нашего государства, подпитанная космополитическим (интернациональным) секуляризмом (отсечением от церкви) «старых» большевиков. Нынешнее поколение сорокалетних в осознании смысла религии, по своему опыту может сделать вывод, что регулярно, с самого раннего детства, всеми средствами государственного влияния, содержание, что простительно, и, главное, смысл христианства сознательно искажался. То есть доводы т.н. атеистов были лживы и в постановке своей пропаганды, и в сущности ее критических выпадов. Ложь — это не заблуждение, это сознательное искажение истины, а поэтому, когда вопросы касались предельных сторон жизни, например, рождения и смерти, человек, не потерявший адаптационных ориентиров, шел в церковь, несмотря на атеистическую пропаганду и запугивание.

Но, даже не имея адаптационных ориентиров, иными словами, при отсутствии краеведческих знаний, люди все равно не могли избежать религиозного чувства, инстинктивной потребности прикоснуться сердцем к последнему иерарху, выше которого ничего нет. Находясь в предубеждении к традиционным формам религиозности, в нашем случае, к православному христианству, уйти от религии человек не мог, заменяя ее сущностно религиозными первобытными практиками, такими, как язычество и оккультизм. Иногда это принимало формы оздоровительных занятий, от хатха-йоги до секты Порфирия Иванова. Иногда более опасные формы философско-религиозных учений, например, таких как теософия, антропософия или Нью Эйдж1 . А иногда и откровенно разрушительные формы: саентология (дианетика), церковь объединения (муннисты) и прочие. Но, главное, что объединяло и объединяет подобные культы: ими исключается тысячелетний коренной опыт выживания, в том числе мистический опыт преодоления смерти. Идеология исключения национального духовного опыта, его подмена отпечатками материальной культуры из истории России, то есть фольклором и этнографией прошлого, затрудняла естественный ход адаптации человека, дезориентировало целые поколения в основных вопросах мистического и догматического богословия, понятных практически каждому в России до 1917 года. Но и после 1989 г., вот уже более десятилетия под разными предлогами2, национальный духовный опыт остается фактически под запретом, с трудом пробиваясь к новым поколениям сквозь насаждаемые в школы формы иностранных религиозных культов, лживых курсов религиоведения, учебников3 на деньги иностранных доброхотов.

Задача разобраться в религиозном содержании результатов вариативного образования в настоящей работе не ставится. Для этого есть богословы, специализирующиеся на изучении способов проникновения тоталитарных сект и эзотерических культов в школы, на изучении возможности познакомить детей со Священным Писанием не Мормонами (Церковь Христа) или Свидетелями Иеговы, или иностранцами, чью конфессиональную принадлежность невозможно установить, а все-таки православным священником. Конечно, к этим вопросам человечество подходит с противоположных полюсов, и встает вопрос: может быть, во избежание недоразумений, ввести ограничения на мистику, как это уже было в 20-е годы? Но если естественное стремление ребенка к целостному мифическому познанию мира не направить в выработанные национальной культурой формы религиозного сознания, он будет обречен на индивидуальное мифотворчество и богостроительство. «Табуирование бесед на важнейшие темы приведет к искажениям его внутреннего мира. Если среда не будет предлагать ему многомерное, мифологическое сердечное, живое осмысление мира, то мир этого ребенка будет ущербен, ограничен».4 Но одно дело — сказки, мифы, легенды, другое дело — попытка вырвать ребенка их своего адаптационного поля, навязать навык и мировоззрение, не свойственные его происхождению, его природе, принадлежащий другому народу, другому ландшафту, скрывая это под утверждениями о синтезе всех религий, о духовности, о мировом разуме и т.п. Тем самым, пытаясь перекрывать пути для его национального видения мира, его национального духовного опыта, вырвать его из семьи, из традиции.

Представим гипотетический случай — к вам подошел ребенок за советом: он верит в Бога и хочет помолиться, но не знает, в какой храм идти. Что бы ответил профессиональный педагог? Что надо знать, чтобы ответить на этот вопрос? На одном из многочисленных ныне семинаров по «воспитанию духовности» педагоги выразили такой энтузиазм в желании втолковать ребенку, куда ему идти, что едва дали выступающему закончить мысль. А ведь в такой ситуации ребенку рекомендовать можно только обращение к своим родителям, куда и с кем идти молиться. Ибо самые сложные вопросы становления человека необходимо решать, опираясь на его семью, родителей, на историю семьи, то есть на историю бабушек и дедушек, на свои корни, на свою природу, а значит на свою Родину. Могут возразить, что не каждая семья способна дать положительный опыт, совет. И все же чье сердце отзовется болью или радостью на удачи или неудачи ребенка? Чей опыт, как не опыт семьи, житейский, профессиональный, духовный, интеллектуальный поможет подростку стать человеком, устоять перед жизнью? Более того, разумно предостеречь ребенка от решения подобных вопросов со случайными людьми, в том числе и со школьными педагогами, если их конфессиональная принадлежность неясна или умалчивается, особенно когда в разговорах о духовности обсуждаются так называемые общечеловеческие проблемы5 , а не личный опыт «полноты мистического соединения с Богом».6

Впрочем, ребенку не уследить за казуистическими измышлениями хорошо подготовленных адептов тех или иных религиозных сект, «духовных» учений или «интегративных» вероучительных концепций. За улыбками и заверениями в добрых намерениях бывает очень трудно разглядеть не столько опасность психологической зависимости, сколько попытку, повторюсь, вырвать человека из его адаптационного поля, из традиции. Бывает, и взрослому человеку, отцу или матери, трудно разобраться в том, какими замыслами руководствуется проповедник, психолог или учитель религиоведения. Но если к тому же этот «учитель» чужой духовной традиции, то первой причиной нестроения в судьбе ребенка ему покажется именно неправильные установки и стереотипы поведения семьи. Любопытно было бы сравнить, в связи с этим, две адаптационные парадигмы, со всеми вытекающими, например, сторонника урбанистической Концепции полового воспитания, которое «должно противостоять бездуховному сексу»7 , и традиционные рекомендации православного батюшки.8 Опыт, защищающий человека от лжеучителей, именуется в православии традицией или преданием. А православное предание имеет онтологическую структуру, соединяющую два уровня бытия; и суть Предания в том, что «Бог, избравший меня и призвавший благодатью Своей, благоволил открыть во мне Сына Своего» (Гал. 1. 15-16). В Предании Бог дает людям Свою вечность.»9 И поэтому «Предание — это поистине «традиция бессмертия»10 «.

В связи с этим необходимо отметить феномен, указывающий на традиционно глубокие связи человека с религией. В постперестроечной реальности многие из тех, кто был членом КПСС, успешно сдавал зачеты по атеизму и т. п., независимо от профессии и должностного ранга, без видимого труда обратились к вере, стали посещать Храмы, не только для крещения детей и заупокойных панихид, но и в дни больших православных праздников, а некоторые даже позволили себе труд серьезного воцерковления. Еще вчера как будто бы интернационалисты, а в настоящее время считают естественным чувство национально-государственного патриотизма, веротерпимости, уважения к традиции. И эти два-три поколения «красных директоров» сарказм СМИ об отсутствии убеждений у «вчерашних коммунистов», о конформизме и беспринципности воспринимают равнодушно. В одном из телевизионных интервью диссидент-правозащитник4 А. Ковалев, который известен в России связью с режимом Д. Дудаева, высказался в том смысле, что, вот, люди его круга своих убеждений не меняли. Но в том то и парадокс, что «вчерашние» тоже не меняли своих убеждений, сменив идеологическую надстройку, оставили базис — коренное чувство земли, традиции, любви к своей родине, к своему народу, а без вероисповедания реализовать это чувство немыслимо. Людям же «круга» А. Ковалева менять нечего; все годы «базисом» их деятельности была ненависть «к режиму», к государству11 , презрение к традиции, ориентация на западные ценности, нескрываемое желание разрушать традицию и уничтожать устои.

Впервые войти в храм не в качестве экскурсанта, а так как входит верующий прихожанин в Божий Храм, человеку совестливому непросто. Тяжело и осенить себя крестом, если к этому не приучен с детства. Чувства, охватывающие в эти минуты, подтверждают, что каждый человек несет Храм в своем сердце, как высшее выражение духовного предмета 12, с трепетом ожидая совпадения чувства Абсолюта с его материальным выражением. Если человек в детстве через краеведческие знания адаптирован в русскую культуру и способен преодолеть, хотя бы на время, то, что называется в православной апологии гордыней, да еще сделать усилие и прочесть несколько брошюр, приобретенных в свечном ящике, ему не сложно почувствовать себя православным христианином. Конечно, в строгом смысле, стать православным христианином, избрать путь ко спасению «сквозь тесные врата» (Лук. 13, 24) преодоления искушений и страстей, молитв и постов — великий труд, и не каждому по силам. И к тому же можно впасть в соблазн «национализации православия, превращение его в «русскую идеологию» 13 , что, в конечном итоге, порождает идеологию фундаментализма, «возведение исторических фактов в ранг духовной непреложности»14 . И все-таки, осознавая вселенский смысл православной Истины, нельзя забывать наличие национального православного мировоззрения. Иными словами, православная Традиция лежит в основе русской национальной традиции выживания в своем ландшафте, а поэтому ее место в жизни России естественно.

Естественно и то, что каждый народ, так или иначе адаптированный к вмещающему ландшафту, представленный в современной социально-общественной жизни, имеет сакральное основание своему адаптационному опыту. Даже в рамках одной конфессии, единства догматов и обрядов, близости во взглядах на церковное строительство, заметны отличия15 , например, между Русской, Греческой, Румынской, Сербской, а с недавних пор и «незалежной» Украинской православными церквями. А сущность распадения христианства на римско-католическую и восточную церкви, как и раскол в каждой из которых (протестантизм, древлеправославие (старообрядчество), греко-католическая уния) исследуется уже несколько столетий и тоже имеет скорее этно-ландшафтное основание, чем догматическое. Аналогичные примеры можно привести из ислама, иудаизма и иных конфессий. Применение к религиозным воззрениям популярной ныне культурно-исторической парадигмы16 , имеет ландшафтные ограничения, обусловленные аберрацией близости к антропогенным селитебным ландшафтам (городам), где, как обычно мыслится, и концентрируется история и культура. Но хотя в города и переносится культура освоения коренными народами природных ландшафтов через трансляцию поведенческих стереотипов, это совсем не значит, что город, как совершенно особый урбанизированный ландшафт, не формирует свой оригинальный адаптационный опыт, через свои формы религиозной духовности, например, через психологию (psyche — душа).

Однако, в городах такого рода психологические «знания» (NLP, валеология и т.п.) или «новая духовность», направленные в сущности на формирование адаптационных механизмов в условии антропогенных ландшафтов, смещают понятие этноса из естественных парадигм в социальные, что дезориентирует как исследователей, так и «общественное мнение». Особенно это касается вопросов межэтнических отношений и традиционного вероисповедания, сущности патриотизма и гуманизма, а также таких категорий как духовность, нравственность, пошлость, интеллигентность и др. Продолжающиеся бесконечные дискуссии в СМИ только фон, отражающий эти нестроения при формировании научных психолого-педагогических концепций; с одной стороны направленных на «глубинные преобразования» «деформированных пластов российской ментальности»17 , а с другой стороны на «умелое задействование как положительных, так и отрицательных ценностных ориентацией российской ментальности»18 , в том числе обусловленных традиционным вероисповеданием. Сторонники противоположных мнений, обозначая категории нормы и патологии в обществе, достаточно редко представляют себя как выразителей интересов конкретных социальных групп, а еще реже — конкретных этносов, опасаясь, по-видимому, «снижения» статуса своих теорий до народной педагогики. Но даже за искренними попытками создания космополитических, глобальных теорий, как будто действительно решающих общечеловеческие задачи, опытный человек без труда выявит, какими социальными и этническими заданиями руководствуются авторы. Вывод: всякая педагогика — это прежде всего социальная этнопедагогика, решающая одновременно технологические задачи общества и адаптационные задачи этноса. Вуалирование или недопонимание этого обусловливает факты русофобии, антисемитизма, нарушение прав малых народов севера, лиц «кавказкой» национальности, и др., когда, казалось бы, светский, политически и конфессионально «нейтральный» характер современного образования на деле несет антинациональный, космополитический, антихристианский, даже антигосударственный подтекст, главным образом, через искажение реальной этнической картины в истории России, событий последнего столетия и десятилетия.

Что же касается нормы и патологии, обуславливающей деградацию общества, то рассматривать ее можно лишь как систему «ребенок-семья», где школа как социальный институт лишь поддержка этой системы, и должна правильно понимать свое место в этом процессе, взаимодействовать, а не подменять, тем более в таких вопросах как вероисповедание. И в этом смысле, за норму, относительно патологии, обуславливающей социальную деградацию, в данном случае можно принять то, что имеет место в статистическом большинстве «гармоничных» семей, чей социально-этнический статус не отягощен смешанным, ранним или принудительным браком, не имеет генетической предрасположенности к соматическим или психическим патологиям, имеет семейную традицию как форму психологической и социальной защиты от извращающего воздействия среды, разрушительной пропаганды СМИ и т. д. Нельзя считать нормой для семьи и ситуацию вынужденной миграции, или ее подготовки в перспективе, в силу политических, экономических или межэтнических осложнений. Но как бы ни складывалась судьба конкретной семьи, природный механизм взаимосвязей ее членов, мужа и жены, родителей и детей несет в себе серьезный адаптационный потенциал, позволяющий сбалансировать множество серьезнейших привходящих осложнений. Иными словами, доверие к семье, сотрудничество с семьей — единственно реальный механизм позитивного воздействия на человека, в вопросах этики, нравственности.

Нередко, однако, на обыденном уровне, даже в среде профессиональных педагогов, складывается мнение, что семья как общественный механизм и социальный институт, не способна обеспечить воспитательных функций общества. Возможно, это идет с тех пор19 , когда семья для официальной антинациональной идеологии была опасна бесконтрольностью внутренних взаимосвязей, основа которых — инстинкт. Доблестью почиталось предательство интересов семьи в пользу классово-космополитической линии пролетарского интернационализма и т. п. В 20-е годы даже делались попытки подменить семью трудовой коммуной, успехи которых описаны в произведениях А. Платонова «Котлован» и «Ювенильное море». Проекция разрушительной идеологии «старых» большевиков на современное обыденное сознание и по сей день глубоко влияет на содержание воспитательной работы с детьми, продолжает традицию навязывания «чужого взгляда» через подтасовывание фактов в учебниках истории, литературы, культурологии, географии и т. п., где необходимо описать этнический аспект явлений и событий. Следствием же этого является заблуждение, что, ограждая ребенка не только «от улицы», но и «от семьи», можно обеспечить «правильное» воспитание. А утверждение, что только педагог в стенах образовательных учреждений, при должной подготовке, имеет возможность формировать менталитет ребенка в соответствии с идеологическим заданием общества20 , в сущности — попытка манипулировать судьбами людей, что, на наш взгляд, не просто антигуманно, но и преступно.

Именно попытка отгородиться от подобного рода «манипуляторов» российской ментальностью и порождает создание национальных и национально-конфессиональных школ. Это позволяют до некоторой степени обучение и воспитание осуществлять так, как мыслит себя, свою жизнь и свою историю народ, а не по спекулятивным схемам «идеологов» от педагогики, но в решении адаптационных задач образования это далеко не панацея. В условиях превентивной изоляции, они, главным образом, реализуют национально-культурную автономию в чуждом этническом поле, с целью сохранения или возрождения религиозно-исторических традиций своего народа, которые чаще всего также связаны с природным ландшафтом, но уже ушедших эпох или покинутых территорий. В условиях урбанизированных ландшафтов и культуры современного общества перспектива национальных школ — культурное сектантство, подобное законсервированным традициям XVII столетия в русских старообрядческих общинах Сибири, Европы и Америки. Впрочем, национальные школы, в ряде случаев, разумно опираются не на изоляцию, а на конфессиональную и профессиональную подготовку детей, помогая заполнить своим выпускникам традиционную для своего народа социально-общественную и профессиональную нишу, оставляя культурологические и фольклорно-этнографические аспекты национального воспитания и обучения в качестве фона, что, как представляется, более перспективно.

Однако для массового общего и дополнительного профессионального образования, без сомнения, следует сохранить, как соответствующий требованиям времени, общественный, светский статус учебных заведений, наполнив его содержание краеведческой, адаптационной информацией, восполняющей истоки национально-государственного патриотизма, способствующей умению действовать на традициях выживания в природно-климатических условиях России, с опорой на общинный, коллективистский дух жизни и деятельности всех народов нашей страны.21 В этом случае необходимость национально-конфессиональных школ будет обусловлена не чувством этнического самосохранения, а характером профессиональной деятельности народа в своей традиционной профессиональной и адаптационной экологической нише (тундры, леса, морского побережья и т.п.). Если же для людей различных национальностей экологическая ниша общая, скажем, город, светское общее и конфессиональное дополнительное образование вполне сможет разрешить задачу национального воспитания, тем самым, одновременно, смягчая подозрения обывателя о формировании в национальных школах обособленных националистических групп шовинистического толка, подготавливающих подрастающее поколение не столько к созидательной жизни в своей стране, сколько к эмиграции.22 Указанные опасности хотя и должны беспокоить общество, однако формы реализации обучения и воспитания необходимо согласовывать, повторюсь, не с «общественным мнением», а, прежде всего, с семьей ребенка и, уже во вторую очередь, с рекомендациями педагогической науки и министерских чиновников. Суть подобного отношения к вопросам религиозного образования в нашей стране четко изложил еще в 1834 году министр Просвещения России граф Уваров С. С., «ибо принуждение совести могло возродить неприятный для правительства ропот, для отвращения коего и всякого подозрения в принуждении совести, должно представить сие на волю родителей и допустить только в случае их желания, письменно изъявленному местному <…> начальству».23

Список литературы

1. В школах внедряется соответственно как «Живая этика» — теософия, как » Вальдорфская педагогика» — антропософия, как «Валеология» — Нью Эйдж (New Age; Новый Век).

2.В Родоман Б. Б. Ведаем ли мы, что творим, или Пейзаж России // «Знания-сила» № 10. 1990. С. 1-7.

3. Дольник В.Р. «Непослушное дитя биосферы: Беседы о человеке в компании птиц и зверей». — М., 1994. С.200.

4. Кураев А. Миссионеры на школьном пороге. М. 1995. С. 27.

5. Кураев А. Школьное богословие. — М., 1997. С.18.

6. Разумный В. Человек без веры — получеловек. Народное образование. №1, 2000

7. Лосский В.Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматическое богословие. — М., 1991. С. 10.

8. Половое воспитание российских школьников Концепция Российской Академии образования (про-ект) http://courier.com.ru/co_4/co_4/sexedu.htm

8. Зеньковский В. В. Проблемы воспитания в свете христианской антропологии. — М., 1993. С.149-155.

9. Кураев А. Традиция, догмат, обряд. Апологетический очерк . — М., 1995. С.34, 35.

10. Мамардашвили М.К. Мысль под запретом // Вопросы философии. 1992, № 4. С. 73.

11. Новодворская В.И. По ту сторону отчаяния. — М., 1993.С. 17.

12. Ильин И. А. Аксиомы религиозного опыта. — М., 1993. С.108.

13. Кураев А. Традиция, догмат, обряд. Апологетический очерк . — М., 1995. С.222.

14. Кураев А. Традиция, догмат, обряд. Апологетический очерк . — М., 1995. С. 225.

15. Карсавин Л.П. Малые сочинения. — СПб., 1994 С. 461.

16. Данилевский Н.Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения Славянского мира к Германо-Романскому. — СПб., 1995. С.79.

17. Гершунский Б. С. Философия образования для XXI века. — М., 1998 С. 139

18. Бондаревская Е.В., Кульневич С.В. Педагогика: личность в гуманистических теориях и системах воспитания. — Ростов н/Дону 1999 С. 310.

19. Воронов В.В. Педагогика школы в двух словах. — М., 1997. С. 61.

20. Гершунский Б. С. Философия образования для XXI века — М., 1998 С. 159,170,193-197.

21. Волков Г.Н. Этнопедагогика. — Чебоксары., 1974. С. 36-37.

22. Кураев А. Как делают антисемитом. — М., 1998. С. 12.

23. Шмид Е. История средних учебных заведений в России. С-Петербург.: Типография В.С. Балашева., 1878. С. 328.

3. «Мой мир и я. Путь к единению» изданный на деньги тоталитарной секты корейского миллиардера Муна.

Содержание правозащитной деятельности в аспекте нашей работы не обсуждается, поскольку это вопросы права и политологии, хотя диссидентство и маргинальность в адаптационном смысле — синонимы.

Особенности формирования личности в условиях балансирования на грани жизни и смерти

Бут Ольга Юрьевна

Безгранично горе матери, потерявшей ребенка. Невыразимая боль ее имеет совсем иное качество нежели скорбь прощания, которую испытываем мы, провожая в последний путь человека зрелого. Будто кто-то сломил веточку с единственной цветочной почкой. Не распустится увядший цветок и не даст семян будущей жизни, подвергая сомнению всякий смысл существования.

“ Кто же погубил цветок ? — спросите вы. — Человек ? ” Может быть. И вы, по большому счету, вправе оправдать этого человека или равнодушно заметить: “На все есть воля Божья.” Но многие из вас осудят такую жестокость. И ваша реакция будет исходить из той морали, которая заложена в вас. Мораль определяется обществом и регулируется путем духовного воздействия (общественная оценка, осуждение или одобрение). В ходе истории нравственные требования постепенно возрастали, и теперь общество претендует называться гуманным. Поэтому, приоткрыв дверцу прошлого, мы сочтем возмутительным уничтожение хилых детей ради выживания более сильных, гибель невинных созданий под лезвием жертвенного ножа, распоряжение одного человека жизнью другого. А для наших далеких предков это было вполне нормально, также как для животных законы естественного отбора. Порой политика целых государств была поистине аморальной. Переход к новому уровню нравственности мог происходить лишь путем духовного роста значительной части населения, чаще всего в результате революционных преобразований, требующих аккумуляции огромного потенциала с последующей трансформирующей разрядкой.

Тем не менее вернемся к “сломанной веточке”. Что если причиной страданий является событие, неподвластное человеческой воле, какой-нибудь очередной “ураган”? О какой морали тогда пойдет речь? Высшая несправедливость. Миллионы детей умирают от голода, рака, инфекционных заболеваний. Как возможно, чтобы само отрицание смерти отрицало жизнь? В соответствии с данными, полученными при исследовании холотропных состояний, этот парадокс отражает глубокую сущность Вселенной, противоречие, лежащее в основе творческого процесса. Взаимодействие полярных противоположностей порождает бесчисленное множество проявлений единой творческой сущности. Ненависть, жестокость, лишения и страдания — необходимая сторона миропорядка, инструмент самопознания и неотъемлемая часть Абсолюта. Выражение творящей силы не однозначно и противоречиво. Больной, зараженный инфекцией, тождественен бактериям, вызвавшим заболевание, и врачу, который лечит его.4 С одной стороны, Абсолютное Сознание — нечто безличное, надиндивидуальное, сама творческая стихия, священный огонь, безжалостный ко всему бренному. С другой стороны ему противопоставляется земное, женское, материнское. Эти начала одновременно противоположны и родственны. Именно человек осуществляет чудо преображения, преодолевая физическую реальность. И он же отрицает холодную вечность, безжизненное бессмертие идеального.

Поэтому проблема нравственности творческого принципа огромна и трудноразрешима. Мы не можем уничтожить Зло во вселенском масштабе, но способны найти адекватные пути выхода для деструктивных сил. То, как мы видим себя в значительной мере определяет нашу роль в космическом сценарии.

В живом организме непрерывно протекают противоположные биологические процессы: роста и разрушения, размножения и гибели. То есть все живые существа так или иначе соприкасаются с фактом бренности бытия. Сознание неизбежности смерти неуловимо присутствует в каждом миге человеческой жизни. Поэтому индивид характеризуется потребностью быть личностью. Личность не сводится к представленности ее в теле, а продолжается в других людях, и со смертью индивида личность “полностью” не умирает. Превращение дитя в зрелую самостоятельную личность, готовую к продолжению себя, происходит через ряд последовательных фаз развития: адаптация, индивидуализация, интеграция.16 Всякий раз, когда социальная ситуация существенно преобразуется, личность претерпевает значительные изменения, подчиненные той же последовательности фаз. Человеку снова приходится утверждаться в жизненной позиции, возникают новые противоречия, которые усложняют процесс становления личности.

Накопленные эмпирические данные свидетельствуют, что переживание умирания и приближение смерти оказывает существенное влияние на личность человека, вплоть до переосмысления его мировоззрения. Клиническая смерть может привести к лучшему эмоциональному и физическому функционированию, большей степени самореализации, а также более гармоничному приспособлению к процессу жизни. Соприкосновение с мимолетностью физического, но неуничтожимостью личностного ведет к духовной трансформации, переоценке ценностей, осмыслению направленности вектора личности. Чувство духовного возрождения связывается с новым способом восприятия мира и жизни в нем. Интеграция в человеческом обществе не является пределом, это только одна из сторон интеграции во всем сущем.

В этом смысле рассмотрение динамики личности приобретает особый интерес в случае недостаточной зрелости личности, например у детей, когда тяжелое заболевание прерывает и вносит свои коррективы в нормальное развитие. Тем более, что возросшая за последние десятилетия ценность жизни ребенка приводит к необходимости обращать внимание на переживания детей перед лицом смерти.

Любой человек, оказавшийся перед фактом смертельной болезни, ощущает себя оторванным от мира, потерянным существом. По мере ухудшения состояния он последовательно переживает отторжение и изоляцию, гнев, попытки что-то выторговать (проявление “цепляния” за жизнь); депрессию (когда попытки выжить заканчиваются неудачей); признание неизбежности ухода из жизни (по Кюблер-Росс).2 Ему предстоит принять факт близкой кончины, осознать себя в процессе смерти-возрождения и только, разрешив возникшие противоречия, он может интегрироваться в новой форме на более высоком уровне. В ходе длительного и мучительного процесса умирания при неизлечимом заболевании взрослый человек вынужден постоянно переосмысливать свою жизненную позицию по мере приближения к смерти. Нарушение нормальной сменяемости этапов формирования личности, наличие нерешенных возрастных противоречий и, как следствие, неустойчивая персонализация в рамках определенной общности может стать причиной страха смерти.

Поэтому для умирающего важно создать условия, в которых у него была бы возможность “прожить” свою жизнь заново, найдя оптимальное решение накопившимся проблемам. Огромное внимание должно отводиться межличностным отношениям умирающего с членами семьи и медицинским персоналом. Задача медперсонала и родных заключается в сохранении открытых, теплых отношений с умирающим, убеждении его в значимости каждого момента жизни и работе, направленной на достойное принятие смерти. Отрицание, избегание, перекосы, механическое разыгрывание ролей, подавание пустых надежд и лицемерие с благими целями могут приводить к еще большему усугублению положения больного. Часто приходится сталкиваться с ситуациями, когда медперсонал, члены семьи и сам больной знают и диагноз, и вероятный исход болезни, но продолжают играть в прятки с целью “оградить” друг друга. Обман пациента, как правило, мешает созданию необходимой для умирающего атмосферы, и человек не имеет возможности проработать и таким образом избавиться от “неудавшихся” моментов своей биографии, что необходимо для сохранения личностной целостности, противостояния энтропии. Смерть пациента при таких обстоятельствах приводит родственников и даже медперсонал в состояние фрустрации и ощущения вины.

Несмотря на то, что фатально больной дошкольник, не имеет свойственного взрослому представления о смерти, его фантазии могут провоцировать глубокую тревогу и душевные страдания. Детей с шести лет практически не возможно обмануть во всем, что касается их болезни. Исследование этих детей с помощью прожективной техники позволило выявить их знания о приближающейся смерти, тяжелых изменениях в организме (Crase D. R., 1975).12 Большинство из них не задает прямых вопросов о смерти, но обсуждает свое заболевание косвенно. Им очень трудно с родителями, которые пытаются скрыть от них тяжесть заболевания и свои тревоги в связи с этим. Детские переживания, страхи, чувство изоляции и покинутости будут резко возрастать.

Если противоречие между потребностью индивида быть максимально представленным в других людях и заинтересованностью в нём общества осталось не преодолённым, то личность особенно остро переживает депрессию, сменяющуюся попытками “зацепиться” за жизнь. Личность, застрявшая на этапе индивидуализации (проявлением чего является резко выраженный эгоцентризм) или застигнутая на этом этапе в ходе нормального развития (подростковый возраст) характеризуется высокой степенью обиды и гнева. Болезнь может восприниматься подростком как акт мести, направленный на общность, не желающую принять его индивидуальность в полном объеме. Сочувствие в таком случае дает неадекватную реакцию. Фаза “цепляния за жизнь” носит форму самосожаления, попыток хоть чем-то возместить несбывшиеся мечты. После депрессии, вызванной невозможностью получить большую часть удовольствий от жизни, подросток выходит на признание себя в системе понятий жизни и смерти.

Отношение ребенка к неизлечимой болезни и смерти меняется в соответствии с возрастом. Необходимо учитывать уровень развития познавательных, эмоциональных и волевых качеств, которые отражаются на самосознании растущего человека.

К сожалению, в литературе представлены весьма скудные сведения относительно раннего детского возраста. Тем не менее, учитывая данные возрастной психологии, можно с уверенностью говорить, что младенец в течение первых двух лет не способен воспринять смерть как идею, так как превербальная стадия познавательного развития не позволяет формулировать понятия. А поскольку организм очень чувствителен ко всякого рода воздействиям, очевидно общее замедление развития. Типичная периодизация в ходе умирания отсутствует. Эмоциональное состояние связано с первым психологическим кризисом (по Э. Эриксону) — базисное доверие — недоверие и целиком определяется общением ребенка со взрослыми людьми, в первую очередь матерью. Отделение от матери приводит к тревоге, страху или депрессии. Ребенок очень хорошо чувствует душевное состояние ухаживающих за ним. Так, после появления у матери фобического состояния 9 мес. ребенок, страдающий лейкемией, стал раздражительным и отчужденным, перестал гулить, в постели лежал отвернувшись к стене и натянув одеяло на голову. Хотя ранее он живо реагировал на членов семьи и часть мед. персонала (Glider R., Buschman P., 1980).13

Возможно, поведение младенцев объясняется их связью с миром через мать и одновременно еще не утраченным единством со всем сущим. Как известно, в процессе появления на свет переживания плода сменяются через ряд стадий от ощущения тождественности космосу к смерти — новому рождению. Особый набор интенсивных эмоций и чувств оставляют в бессознательном психики глубокие отпечатки, которые играют важную роль в дальнейшей жизни индивида. Это предличностный уровень. Как маленькая личность ребенок начинает вести себя только с трехлетнего возраста. Момент смерти включает мгновенное освобождение от всех установок личности, сформированных в единый комплекс в ходе предшествующих переживаний. Отсюда становится ясным, что зачаточное состояние личности делает ненужным предсмертное формирование. Младенец живет настоящим.

В дошкольном возрасте ребенок все еще не соотносит собственное “я” и понятие смерти. Для большинства детей смерть не является пугающим событием. Ребенок не принимает сам факт физической смерти как необратимое уничтожение. Он уверен, что умершая собака, например, будет приходить к нему, и он сможет с ней видеться хотя бы во сне. Болезни воспринимаются обычно как наказание за непослушание и сопровождаются обострением чувства вины.

На определенном этапе ребенок проходит кризис самостоятельности, когда возможности “я сам” исчерпываются и осознается необходимость участия посторонних, то есть растет потребность в общении. Поэтому страх смерти может быть обусловлен боязнью одиночества.

Вся “эпоха детства”, включая младший школьный возраст, характеризуется преобладанием адаптации формирующейся личности, активным усвоением действующих в обществе норм, стремлением “быть как все”. Переживание ребенком собственной болезни и возможной смерти определяется реакцией родителей, медперсонала, окружающих людей. Как и любым другим эмоциям и переживаниям, ребенок учится отношению к смерти. При соответствующих обстоятельствах он способен управлять своими страхами, подобно взрослым, используя различные формы психологической защиты. Имеет значение роль ребёнка в семье. Нередко наблюдаются попытки выпросить что-либо, то есть болезнь является средством привлечения внимания к себе как к личности.

Анализ статьи “Сашенька” из журнала “Человек” (1992), где отец описывает последний год жизни 9-ти летней дочери, страдающей раковой опухолью, показал, что в ходе приближения смерти детям свойственны типичные для умирающего специфические эмоциональные реакции и отношения. Но характерные фазы умирания не имеют четкой последовательности.

Период отторжения и изоляции определяется примерно на 8-м месяце болезни (вторая атака): “Саша всегда столь живой, остроумный, откликающийся на все ребенок, равнодушно скользила по никогда не виданному ей дотоле изобилию вкусной пищи. Это все настоящее? — только и спросила она.” (№5, стр.108). Однако в дальнейшем развитии событий наблюдается явное отклонение от типичной схемы. Это череда коротких облегчений, сопровождающихся осознанием, что “сейчас силы есть, а завтра их может не быть”, и новых атак болезни, вырывающих отчаянное недоумение: “Зачем такой маленькой все это терпеть?” — многократное чередование фаз депрессии и “цепляния” за жизнь. (№5, стр. 113-122). На одиннадцатом месяце болезни Сашенька стала говорить, что станет душой и будет смотреть на родителей сверху. “И говорила так убедительно, ясно, словно это было не желание, предположение, а знание.” “На фоне всех ее страданий, криков, обиды и боли вдруг прорывалось спокойствие и отрешенность.” Так потихоньку Саша подбиралась к понятию смерти. Здесь мы уже видим признаки последней фазы процесса умирания. Но было не только смирение, шла “постоянная борьба, не покидало желание выздороветь, понять причину происходящего, надежда на его временность и возможность изменения к лучшему.” “Потом опять отчаяние, агрессия, усталость”, то есть процесс повторяется.

После очередной инъекции, перенесенной с большим трудом, девочка погрузилась в воспоминания, “развертывая всю свою болезнь и положение вокруг болезни с поразительной взрослой четкостью.” При этом она громко причитала и плакала. (№6, стр. 117-120). Согласно Русселу Нойесу, профессору психиатрии Университета штата Айова, возврат к воспоминаниям о прошедшем может являться следствием утраты сознанием возможности ориентироваться в будущем. Нойес подчеркнул значимость того уникального взгляда на жизнь, к которому приводит обзор жизни. К моменту смерти существование индивида становится завершенной и неизменной структурой. Умирающие, переживающие заключительный обзор, постигают трансцендентное значение факта своего существования и включают его в мировой порядок. Из происшедшего обзора жизни, как правило, естественным образом вытекает заключительная стадия трансцендентности.3 В данном случае нахлынувшие воспоминания не следует расценивать как отдельную стадию, это не завершающий обзор, а следствие общей тенденции к уменьшению представленности в будущем в связи с неотвратимой кончиной. Процесс не может быть завершен, ибо имеется огромный нереализованный потенциал, который стремится захватить недостающие составляющие для построения цельной личности. И это стремление прослеживается в течение всего предсмертного периода, в отличие от взрослого человека, в переживаниях которого преобладает оформление личности.

Едва полегчало, Саше захотелось музыки, смотреть телевизор, играть с котенком (не отпускает жизнь). Когда принесли котенка, она “обрадовалась скорее вежливо, чем непосредственно”, — начинается новый цикл. Спустя несколько суток агрессия, направленная на себя: “Ругается, ворчит”. Типичное проявление фазы гнева. Тем не менее приступы гнева перемежаются с усталостью и отчаянием.

И вот за 2-е суток до смерти она поет песню — своеобразное прощание и пророчество, “как внушение свыше, итог, черта.” Она пела, что наступит смерть, плакать не надо, прилетит Ангел и возьмет ее, но она всегда будет здесь с мамой, папой и сестрой. Затем был отчётливый день “желания и хотения”: “При всей недетской мудрости ее души, при всей ее готовности к встрече с Господом — она жаждала ходить, хотела улучшения, воздуха, хотя бы щелочки для проветривания болезни”. Даже теперь мы не наблюдаем пассивного принятия смерти, осознания завершенности. А в следующую ночь все случилось как пела Сашенька накануне. (№6, стр. 121-129).

Поражает внутренняя сила, с которой девочка противостояла атакам болезни. Во время каждого малейшего улучшения она не переставала надеяться, что болезнь больше не вернется, что боль наконец-то выболела и жизнь продолжается. Источник такой стойкости маленького человечка становится очевидным при прочтении любого отрывка статьи. Родители создали все условия, чтобы их дочь не просто лечилась, считая дни, а жила полноценной жизнью. Слова статьи буквально излучают горячие родительские чувства. “Конечно она отчаивалась, роптала, злилась порой. А какой бы взрослый и сильный не отчаивался на ее месте? Но то мужество и ясность, которые сияли, прорывались сквозь тьму отчаяния, были поразительны. И я не только как отец, но как человек, как верующий, благоговею перед этим светом ”, — говорит отец Сашеньки. (№6, стр. 118). Глубокая вера и неустанная борьба за каждую минуту жизни, каждый момент, отодвигающий смерть стали “членами семьи” умирающей девочки.

“Мудрость, говорят, есть кристаллизованное, спрессованное страдание”. — Отец отмечает, что многие постижения и восприятия Саши были поразительны и звучали как прозрения. (№6, стр. 120)

Во время психологической борьбы в начале болезни девочка выбрала себе трёх “помощников”: “покой”, “воля”, “сила”. Откуда у неё взялось представление об этих важнейших сущностных силах духа, недоумевает сам отец. “С болезнью взаимодействовало и боролось не только сознание, но и подсознание. Даже Сашины сны направлялись против болезни.” (№1, стр. 143). Нередко в них фигурировали сакральные символы (имя святого, крест, железный люк — выход из тюрьмы болезни). А незадолго до того дня, когда перед Сашенькой развернулась вся её жизнь, она видела во сне себя, лежащей в гробу.

Это явление объясняется учением К. Юнга об архетипах — многочисленных первообразах, представляющих собой коллективный опыт человечества и способных влиять на жизненный опыт данного человека. Но доступ к ним ограничен необходимостью. Единицы подсознания, которые создают индивидуальное бессознательное отдельной личности, могут вступать во взаимодействие с комплексами, присущими человечеству как таковому, если между ними исчезают границы. Такие условия имеют место в состояниях измененного сознания, вызванных искусственным путем, стрессовой ситуацией, приближением смерти, или во время сна.

К. Юнг описывает случай с психиатром, которому 10 -ти летняя дочь подарила свои сны, приснившиеся в восемь лет. “Хотя и по-детски, но они были жуткими и содержали образы, происхождение которых было полностью непонятно отцу”.10 (стр. 402). Основные мысли этих сновидений имеют заметную философскую направленность. Девочка вскоре умерла от инфекционного заболевания. Юнг считает, что до сознания ребёнка с помощью сновидений доводились идеи, связанные темой разрушения и восстановления. Это были приготовления к смерти, выраженные короткими рассказами. В них мало похожего на христианскую доктрину, они содержат больше от древней примитивной мысли. Создаётся впечатление, что “события будущего могут каким-то образом отбрасывать тень назад, пробуждая некоторые формы мышления, которые существуют потенциально в норме, но сопровождают приближение фатального исхода”10. (стр. 403-413). Болезнь, приближение смерти накладывают отпечаток на жизнь жертвы, который становится особенно заметен если жертва — ребёнок: “В лице, глазах было нечто, отличающее Сашуню от других детей — таящаяся серьёзность и отблеск пережитого, а пережиты ею были не только боль и страдание, но подход к самой смерти”.5 (стр. 146).

Юнг, Фрейд, некоторые философы-экзистенциалисты придавали огромное значение роли смерти в человеческом подсознании. Согласно исследованиям С.Грофа, сами предсмертные переживания являются результатом активизации подсознательных перинатальных и трансперсональных матриц, которые обеспечивают смягчение болезненных условий смерти “эго”.2

Живой организм снабжен специальным защитным механизмом, действующим, как барьер для раздражителей, охраняющим от избыточной эмоциональной перегрузки. Когда раздражитель превышает порог работоспособности нейронов, они временно отключаются для восстановления, вступает в действие механизм запредельного торможения. Аналогичным образом в следствие неспособности организма обеспечить питание большого количества одновременно работающих нейронов происходит торможение значительной их части. Таким образом устанавливается экономичное избирательное восприятие раздражителей. Однако крайняя опасность, например угроза смерти, приводит к мобилизации ресурсов и повышению активности, обнаруживается способность регистрировать все возникающие ощущения. Возбуждение, распространяющееся на определенные группы нейронов, возможно, способствует открытию доступа к информации необычного для левополушарной цивилизации качества. Тогда как преобладание интуитивного способа познания у легендарной правополушарной цивилизации атлантов позволяет судить о первоначальном значении этой информации. Интуитивное восприятие обеспечивает кратковременную обработку всех поступающих сигналов.

Кроме того, по мнению американского психолога Д. Джейнса (Принстонский университет), нашими непосредственными предшественниками были люди, которые не обладали сознанием и были похожи на автоматы. Их действия направлялись галлюцинациями, внутренними образами существ, которых они принимали за богов. Образы мистических повелителей возникали благодаря правому полушарию, отсюда исходили приказания, которые направлялись подсознанием индивида и формировали поведение.1 Таким образом, становится понятным происхождение архетипов.

С. Гроф доказал возможность активизировать соответствующие зоны мозга у современного человека с помощью химических галлюциногенов и методик, приводящих к гипоксии мозга, добиваясь лечебного эффекта путем “вытеснения” отрицательных “программ” из подсознания. В настоящее время в психотерапии используются различные методы, основанные на проработке событий прошлого и переживании обстоятельств родовых травм. При этом наблюдается эффект гаснущего тормоза, суть которого сводится к следующему:

Одиночное сильное воздействие раздражителя, ущемляющее потребности организма, вызывает торможение нейронов, отвечающих за реализацию действий, направленных на удовлетворение естественных потребностей, за счет возбуждения нейронов, необходимых в экстремальной ситуации. Эти физиологические механизмы сопровождаются интенсивными эмоциональными переживаниями, и поэтому закрепляются в виде голографической памяти на тонком уровне. Повторное воздействие того же раздражителя, но без подкрепления посягательством на потребности сначала по условнорефлекторному принципу будет приводить к аналогичным эмоциональным переживаниям. Однако многократное повторение неподкрепленного воздействия способствует утверждению нейтрального к нему отношения и ослаблению реакции в следствие угасания торможения. Заряд блока памяти уменьшается, что способствует выравниванию полевой структуры, то есть равномерному распределению потенциала.

В состояниях измененного сознания, как уже отмечалось, могут стираться границы между личным и коллективным бессознательным. Тогда открывается доступ к трагическим моментам всего человечества — коллективным блокам памяти с заключенной в них “тяжелой энергией”. Если психодинамические переживания не препятствуют выходу на трансперсональный уровень, то личность может участвовать в переработке и высвобождении заблокированной энергии. Связанное с активизацией правого полушария уменьшение порога чувственного восприятия в ситуации близости смерти свидетельствует о негенетической природе коллективного бессознательного. Наследуются лишь видовая конформация ДНК и структуры мозга, которые играют основную роль в детектировании информации. Живая система обладает некоторым подобием антенны (чакры), соединенной с колебательным контуром, включающим конденсатор переменной емкости (мембрана клетки) и катушку индуктивности (спираль ДНК). Видимо, перинатальные и трансперсональные матрицы обусловлены именно морфологическим шаблоном, обеспечивающим резонанс с определенной группой внешних энергоинформационных явлений.

Каждого из нас окружает лептонно — волновое поле или квантовая голограмма, которая несет в себе самую сложную информацию и имеет большую устойчивость во времени. И поскольку в пространстве пересекаются голограммы множества тел, то в каждой пространственно-временной точке имеется информация обо всем пространстве-времени.9 Связь с архетипами возможна через информационное поле Земли. З. Рейдак высказал мысль о хранении в нем записей всех событий, происходящих с живой и неживой природой.1 В настоящее время эта гипотеза нашла подтверждение в исследованиях группы воронежских ученых под руководством председателя комитета по изучению аномальных явлений Г. М. Силанова. С помощью кварцевой линзы под контролем магнитометров были получены снимки пространства в местах гравитационной нестабильности, а именно при энергетическом “всплеске” поля. На снимках четко видны силуэты несуществующих реально в данный момент объектов.14,15 Информационное поле способно получать информацию, обучаться на ранее полученной, творить новую информацию внутри себя и по своей воле давать распоряжения к материальному движению и действию. Его образуют микролептоны (гипотетические частицы с массой меньше нейтрино), удерживаемые гравитационным полем. Именно микролептонный газ заполняет всю Вселенную. В состоянии возбуждения микролептоны могут резонансно посредством торсионного поля взаимодействовать с веществом, в частности с человеческим мозгом и через правое полушарие оказывать влияние на личность, тем более если личность сама активно стремится к взаимодействию.

Из лептонной теории следует, что человек, в сущности, простирается в глубины пространства Вселенной. Личность человека представляет собой явление космического масштаба и значимости. Вселенная — самоорганизующаяся система, все компоненты которой являются взаимообусловленными и одна жизнь существует за счет другой. Мученическая смерть ребенка, в нашем понимании, — извращение, парадокс. Но в глобальных масштабах, на уровне творческого принципа, здесь нет никакого парадокса, ибо страдания одного тождественны агрессии другого. Агрессия поглощает энергию — страдания высвобождают.

Тот факт, что при мучительной гибели молодого организма высвобождается значительная энергия и открываются каналы связи с надиндивидуальными образованиями, был доказан на кафедре оперативной хирургии и топографической анатомии омской мед. академии при изучении способов увеличения достоверности результатов работы операторов биолокации (патент № 96117021). По мнению авторов, именно этот эффект лежит в основе феномена жертвоприношения.

Таким образом, процесс умирания можно рассматривать как очередной виток формирования личности, но в более общем ее понимании: фаза адаптации соответствует отторжению и изоляции (уход в себя с целью разобраться в новой ситуации, требующей обращения к подсознательному опыту); индивидуализация выражается в гневе и попытках зацепиться за жизнь, ибо личность уже прошла определенные стадии формирования в мире и представления индивида о себе претерпели некоторые изменения относительно момента рождения в мир; и наконец, для интеграции во всём сущем личность проходит через депрессию и признание неизбежности смерти (индивид решает противоречия между своей представленностью в мире и существующими законами развития). Однако в раннем детском возрасте смертельная болезнь, наоборот, останавливает развитие. Умирающий младенец играет роль своеобразного “направительного тельца”, участвующего в перераспределении избыточного энтропийного потенциала.

Дети после трех лет, судя по всему, переживают болезнь как часть своего существования. Болезнь тянется не сама по себе, идет жизнь, формируется личность, которая нуждается в персонализации. Во время облегчения состояния (даже незначительного) ребёнок может смеяться, надеяться, беспокоиться по поводу одежды для куклы или желать поиграть с друзьями. Он все время верит, что болезнь приходила последний раз. Тяжелый недуг катализирует процессы формирования личности, ибо в связи с критической ситуацией возникает острая необходимость ускорить прохождение промежуточных фаз и завершить интегрирование в обществе. Динамика личности не подчиняется строгой закономерности. Принятие смерти ребёнком и одновременно её парадоксальность вызывают смещение, концентрацию на фазах, соответствующих индивидуализации и интеграции, их неоднократное повторение. Однако общая тенденция, характеризующая процесс умирания, в целом типична.

Страдания, сопровождающие приближение смерти, активизируют подсознательные матрицы. Личность ребенка продолжает формироваться на основе информации, поступающей в результате направления работы информационных каналов, на подсознательное восприятие, и с учётом поведения окружающих. Отсюда недетская серьезность смертельно больных детей, несвойственные данному возрасту прозрения.

Для умирающего ребенка нет нужды длительно анализировать прожитую жизнь, ибо она была слишком коротка. Но сам парадокс смерти едва появившегося на свет существа наводит на мысль: возможно, переживания таких детей играют важную роль в уменьшении отрицательного заряда трагического прошлого человечества.

За последние годы в России возрос уровень детской смертности, участились случаи онкологических заболеваний среди детей. Однако исследования особенностей развивающейся личности при столкновении со смертью в настоящее время не многочисленны, хотя их перспективность в разработке эффективных методов помощи умирающим людям очевидна. Подобные исследования позволяют яснее представить психологические аспекты процесса умирания.

Список литературы

Каструбин Э.М. Ключ к тайнам мозга. — М., 1995 (стр.82-124);

Гроф С., Хелифакс Дж. Человек перед лицом смерти. — Пер. с англ. А. И. Неклесса — М.: Изд-во Трансперсонального Института, 1996;

Там же. — (стр. 164-165);

Гроф С. Космическая игра. — Пер. с англ. О. Цветковой — М.: Изд-во Трансперсонального Института, 1997;

Бобров Н. “Сашенька. Последний год” / Человек, №4, 1992;

Бобров Н. “Сашенька. Последний год” / Человек, №5, 1992;

Бобров Н. “Сашенька. Последний год” / Человек, №6,1992;

Немов Р. С. Психология. Кн. 1.Общие основы психологии. — М.: Гуманит. изд. центр ВЛАДОС, 1997. (Психология личности);

Гримак Л. П. Магия биополя: Энергоинформационное лечение. — М.: Республика, 1994;

Глобальные проблемы и общечеловеческие ценности: Пер. с англ. и франц./ Сост. Л. И. Василенко и В. Е. Ермолаева. — М.: Прогресс, 1990. (Юнг К. Г. Приближаясь к бессознательному. Перев. И. Г. Норвила);

Исаев Д. Н. Психосоматическая медицина детского возраста. — СПб.: Специальная литература, 1996. (Формирование понятия смерти в детском возрасте и реакция детей на процесс умирания);

Там же. — (стр. 362);

Там же. — (стр. 360);

Арутюнов Г. “Стены, которые не помогают”./ Свет. — №10, 1997;

Арутюнов Г. “О чем “помнит” поле”./ Свет. — №1, 1998;

Введение в психологию / Под. ред. проф. А. В. Петровского. — М.: Издательский центр “Академия”, 1996. (Личность);

Патент № 96117021;

Лекции по физиологии ОГМА, 1998;

Фырнин М. “Академик А. Акимов. Физика признает Сверхразум” / Чудеса и приключения. — №5, 1996.

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.sciteclibrary.ru