Автор: admin

Новый взгляд на основы мироздания

Юрий Белостоцкий

“Природа проста и не роскошествует излишними причинами вещей” — И. Ньютон

Многочисленные попытки найти неведомые основы мироздания всегда были направлены на поиск чего-то общего, однотипного для всех проявлений, но вполне материального, из чего и должен быть построен весь Мир. В качестве такого строительного материала выступали и элементарные частицы вещества (типа кварков), и элементарные частицы вакуума (амеры) и т.п. Но единая картина мироздания не вырисовывалась.

Однако весь мир построен на основе реализации известного ещё с глубокой древности “триединства сущностей”, согласно которого все фундаментальные природные проявления зависят друг от друга таким образом, что обязательно объединяются в отдельные группы – по три в каждой из них (триада), а физики выражают такие фундаментальные зависимости в виде широко известных трёхзвенных формул, типа Е=mC2, F=ma, S=vt и т.п.

На основании этого представляется возможным нарисовать иную картину мироздания, основой которой провозглашается не какой-то вполне определенный материальный объект, а Принципы построения и развития окружающего Мира. Причем в такой картине доминирующим является Причинность и Процесс, но отнюдь не примитивная Случайность и Статика, в которых современная физика добилась внушительных результатов. Да к тому же нынешние описания любых природных проявлений носит отрывочный, несистемный характер.

Однако, среди Законов Природы существует очень простой, но вполне определенный и жёсткий порядок, выражающийся в наличии многомерной постоянной связи явлений, которая обнаруживается в возникновении одних явлений за счет изменения других. Оказывается Природа построена так, что возникновение одной физической категории обязательно связано с изменением другой. То есть, изучать какое-либо непонятное физическое явление нужно начинать с установления его динамических связей с другими, но уже известными явлениями и процессами.

Мы только-только подходим к пониманию, что Природа едина во всех своих проявлениях, но до сих пор так и не поняли, что любые природные акты не проявляются сами по себе: они обязательно связаны с другими и влекут за собой их появление. Поэтому чрезвычайно важно осознать, что только во взаимосвязи с другими природными явлениями мы можем познать явление, нас интересующее. Вероятно поэтому и невозможно получение Абсолютного Знания, так как человеческий мозг не способен единовременно охватить всё многообразие природных явлений, хотя только в таком проявлении всего своего многообразия Природа и существует, и реализует себя.

В науке уже давно известны некоторые родственные взаимосвязи между «отдельными» природными проявлениями. И названы такие взаимосвязи эквивалентностями. Такие взаимосвязи-эквивалентности, будучи отображенными трёхзвенными формулами (типа а=bc), демонстрируют нам реализацию упомянутого “триединства сущностей”, т.е. родственность всех трёх элементов, входящих в формулу.

В работах [1, 2 и др.] предложена элементарная «методика эквивалентностей», в которой сделана попытка пояснить значение эквивалентностей для физики, а также выдвинута гипотеза о наличии эквивалентности между гравитацией и напряженно-деформированным состоянием вещества, т.е. его упругостью. Гипотеза гласит: любая энергия, введённая в тело, вызывает изменение его состояния, которое проявляется прежде всего в изменении его гравитационного поля. Но почему-то на факт наличия собственного гравитационного поля у любого материального тела, а главное — на изменение этого поля, исследователи просто не обращают внимания и, вероятно, считают его инертным и не причастным к каким-либо реальным земным процессам.

Однако это совсем не так, ибо из гипотезы следует вывод, что собственное гравитационное поле материального тела, каким бы слабым оно нам ни казалось, является причастным ко всему, что происходит с телом и изменяется вместе с ним.

Именно такая точка зрения позволяет расширить наш кругозор на окружающую действительность и прежде всего позволяет дать физическое определение энергии, связав его с излучением дополнительного гравитационного поля, которое появляется возле любого материального тела в процессе его деформации, вращении, ускорении и т.п., то есть в динамике. Выяснилось, что это дополнительное поле, рождающееся в динамике, оказывается, не очень сложно обнаружить опытным путем, хотя современная физика и отрицает такую возможность, ссылаясь на известные неудачные гравитационные опыты с неподвижными телами, то есть в статике.

Предлагаемый подход позволяет также сформулировать физические определения и для некоторых других физических категорий. Кроме того, появляется возможность более или менее правильно осмыслить такие загадочные, хотя и известные, процессы, как «превращение энергии в массу и массы в энергию», показать физическое содержание знаменитой формулы Е=mC2, предложить множество очень простых гравитационных экспериментов и т.д.

Для непосвященного может показаться, что поиск доказательства состоятельности гипотезы об эквивалентности между гравитацией и напряженно-деформированным состоянием вещества, т.е. его упругостью — просто экзотика. Однако подобные эквивалентности, выдвинутые гораздо ранее, приводили к удивительным результатам.

Так, Ньютон, проанализировав постулированную Галилеем эквивалентность между гравитационной и инертной массами, смог построить классическую механику. Постулат об эквивалентности между инерцией и гравитацией помогла Пуанкаре и Эйнштейну сформулировать общую теорию относительности. Максвелл, при создании классической электродинамики, использовал постулат об эквивалентности Фарадея-Эрстеда между электричеством и магнетизмом.

Следовательно, такой метод научного поиска неизвестных законов Природы, как изучение эквивалентностей, может оказаться вполне продуктивным. И может быть, провозглашение всё новых и новых постулатов о возможности существования ранее неизвестных эквивалентностей позволит находить новые ответы на волнующие нас вопросы о том, что такое энергия [3], масса [4], гравитация [5], время [6], пространство, инерция и т.п.

Таким образом, исследовать изолированно только одно (выделенное) явление бессмысленно, а нужно не только изучать его взаимодействие с другими известными явлениями, но и разобраться во всей цепи связанных с ним процессов. Ведь человеческое мышление построено таким образом, что оно способно анализировать именно причинно-следственную последовательность протекания любых процессов, т.е. такой путь познания изначально заложен в структуре мозга человека, определяющей логику сознания.

Но мы слишком далеки от решения таких комплексных задач, так как не обладаем необходимым систематизированным запасом знаний. Поэтому ближайшая для нас проблема состоит скорее не в решении возникающих вопросов, а, в первую очередь в правильной их постановке. Сейчас мы не в состоянии дать ответы на вопросы «Что это такое…?» и тем более «Почему это так происходит?», но можем искать и найти ответ на вопрос «Что с чем и как связано?». Причем, исчерпывающим ответом будет не столько раскрытие конкретных потребительских свойств изучаемого явления, сколько установление всех его взаимосвязей с другими явлениями, которые и позволят найти ответы на весь спектр возникающих вопросов.

Такой подход к научным исследованиям поможет формировать в общественном сознании понимание наивысшей значимости фундаментальной науки как наиболее продуктивной сферы деятельности человека.

И именно такой подход позволяет дать вполне приемлемое определение не только непонятной Энергии, но и таким пока неопределенным физическим категориям, как Масса и Время. Оказалось, что наше восприятие как энергии, так и массы непосредственно связаны с процессами, непрерывно происходящими в самых глубинах вещества, и определяется ими, а наше земное время и однонаправленность его течения непосредственно связаны с непонятным, до сих пор не разгаданным процессом энергопитания Солнца.

Как уже отмечалось, наша нынешняя неспособность решать многие фундаментальные проблемы, например проблему гравитации, времени и т.п., зачастую базируется на узости нашего научного мышления. Пытаясь рассмотреть какое-нибудь неизвестное природное проявление, мы почти всегда забываем, что оно малозаметно на фоне других известных проявлений, которые, однако, являясь «родственниками» (эквивалентами) изучаемого явления, способны реально помочь нам в усилиях по познанию окружающего мира.

Например, мы знаем, что электричество и магнетизм являются эквивалентами. Но этого факта оказывается явно недостаточно, чтобы, например, однозначно пояснить, почему работает электротрансформатор, в котором одновременно реализуются эти эквиваленты. Официальная физика не знает ответа на этот вопрос.

Чтобы ответить на него, нужно воспользоваться предложенным методом эквивалентностей, согласно которому для полноты восприятия одно и то же природное проявление должно быть описано не менее, чем с трёх точек зрения. Поэтому в дополнение к двум упомянутым эквивалентностям (электричество и магнетизм) нужно поискать ещё одну (дополнительную) эквивалентность. Такой эквивалентностью может явиться, например, магнитострикционный эффект (упругая деформация сердечника под действием магнитного поля), известный ещё со времен Джоуля (1842 г.), но на который почему-то до сих пор никто (в рамках рассматриваемой проблемы) не обращал внимания. Не исключено, что новый подход позволит довольно просто решить и эту проблему.

В принципе, всякое знание постулативно, поэтому, для того, чтобы познавать Природу, мы вынуждены выдвинутые исходные предпосылки вначале без доказательства принимать в качестве постулата, который, однако, в конце концов должен быть согласован с опытом, что послужит его доказательством.

В своем естественном стремлении познать окружающий мир человек непрерывно устанавливает (обнаруживает) всё новые и новые взаимосвязи, которые позволяют не только расширять кругозор, но и находить природную причинную правомерность ранее принятых постулатов. Однако найденные причины сами становятся новыми постулатами, которые могут оказаться доказанными после появления новых знаний. И так до бесконечности. Поэтому детский вопрос «Почему…?» никогда не может иметь исчерпывающего, законченного ответа — при его построении обязательно будет возникать бесконечная цепь новых загадок, новых «Почему…?».

Например, в противоположность современным теориям, утверждающим, что вращающееся тело отдает в окружающее пространство исчезающе малое (практически необнаружимое) гравитационное излучение, постулируется, что вращающееся тело генерирует достаточно сильное, а потому вполне обнаружимое гравитационное излучение, но которое, однако, направлено в другую сторону — от периферии к центру вращения.

Проведенный автором ещё в 1978 году эксперимент со специальным маховиком подтвердил такое предположение о том, что вращающееся тело (или система тел) действительно генерирует центростремительное гравиизлучение, что полностью согласуется с широко известным экспериментом Саньяка со световым лучом внутри вращающегося маховика, в котором было обнаружено воздействие вращающейся массы на такой луч именно с внутренней стороны маховика. Следовательно, такое гравиизлучение не может быть обнаружено снаружи маховика и эксперимент ещё раз это подтвердил. Такой обнадеживающий результат позволяет задавать новые «почему?» и выдвигать новые постулаты.

Так, обнаруженное центростремительное излучение наверняка связано с различными известными и неизвестными эффектами, например, оно наверняка должно быть связано как с возникновением гироскопических эффектов у быстровращающихся тел, так и с возникновением у них центробежных сил.

С увеличением масштаба такого явления должны проявляться и другие эффекты. Например такой: Солнечная система, являясь системой вращающейся, также должна рождать центростремительное излучение, направленное от планет к Солнцу. А это наводит на мысль о том, что такое излучение может играть решающую роль в энергопитании Солнца, тем более, что к настоящему времени уже считается, что найдены надёжные доказательства несостоятельности его термоядерной модели [7], (хотя официальная наука это тщательно скрывает).

Поэтому появляется возможность выдвинуть ещё один постулат, который с неожиданной точки зрения поясняет процесс энергопитания Солнца. С этой точки зрения получается, что внутри Солнца вообще нет источника его энергопитания, а энергию для своего свечения оно получает за счет экспериментально обнаруженного центростремительного гравиизлучения от движущихся по своим орбитам планет, расходуя на свое излучение их (а не свою!) гравитационную массу в полном соответствии со знаменитой формулой Е = mС2.

Элементарные расчёты с неожиданно высокой для астрофизики точностью (1,3%), позволили получить численные данные, раскрывающие некоторые очень интересные подробности такого энергопитания Солнца.

Таких необычных подходов к разгадке известных, но непонятных явлений, основанных на проявлении гравитации, можно предложить множество: здесь и проблема “тунгусского падения”, и гибель динозавров, и дрейф континентов и т.п., но основная трудность состоит не в их формулировке — это достаточно просто, а в их экспериментальном подтверждении.

Конец XX века, в котором мы живем, характеризуется обострением энергетического и экологического кризиса, связанных, прежде всего с непониманием сущности энергии и как следствие с расточительным использованием ископаемого топлива в качестве основного источника энергии. Но ещё К. Циолковский и Д. Менделеев говорили о бессмысленности такого расточительства. Это непонимание основано на отсутствии строгой энергетической теории, на отсутствии строгого физического определения энергии, которая наверняка должна базироваться на свойствах гравитации и вакуума. Но для построения такой теории необходимы некоторые базовые представления, на постановку которых и направлено основное содержание рассматриваемой гипотезы.

Однако позицию автора гипотезы не следует сразу воспринимать как правильно сформулированные готовые ответы. Это, скорее всего, черновые наброски для формулировки правильных вопросов. А ответы на эти вопросы Природа даст сама в результате кропотливых и многосторонних экспериментов в рассматриваемой области.

Одной из основ рассматриваемой гипотезы явилась попытка понять сущность энергии и ей дано физическое определение. В качестве примера использовано понятие энергии кинетической, непосредственно связанной с гравитацией, которая, в свою очередь, является неким проявлением Мировой среды, под названием «эфир» («вакуум»).

Вакуум (эфир) обладает очень «хитрым» свойством: нынешние теории вполне могут без него обойтись. Вот они и обходятся, а в результате наша цивилизация, так и не создавшая для себя энергетической теории, а посему так и не понявшая её необходимости и использующая только ископаемое топливо, сейчас достигла такого критического уровня развития, когда не только непроизвольно уничтожаются целые регионы (Чернобыль, Арал, гигантские нефтяные пожары в Персидском заливе, катастрофы нефтетанкеров, аварии на газо- и нефтепроводах, и др.), но и жизни на всей планете угрожает опасность из-за разрушения озонового слоя атмосферы Земли, усиления парникового эффекта и т.п .

Атомная энергетика уже показала свою бесперспективность. Широко разрекламированный “легко” управляемый термоядерный синтез оказался блефом, да к тому же продукты термоядерной реакции ещё более опасны для всего живого, а другой альтернативы современной энергетике официальная наука, к сожалению, так и не предложила.

Казалось бы, складывается безвыходная ситуация. Поэтому автор надеется, что подобные идеи, имея шанс стать предпосылкой для упомянутой альтернативы, привлекут внимание исследователей.

Подобные идеи могут лечь в основу создания новой энергетической теории, которая, в свою очередь, может послужить базой для создания конкретных технических решений по реализации абсолютно экологически чистой энергетики вакуума (эфира). Такую энергетику в виде вышеупомянутого специфического гравитационного центростремительного излучения повсеместно используют звёзды в космосе для своего свечения.

К сожалению, о неощутимом вакууме мы не знаем практически ничего. Но наиболее близкой к нему структурой Материи и наиболее элементарной из всех известных, по-видимому, является вполне ощутимое гравиполе, о котором мы также имеем весьма смутное представление. Не исключено, что, изучая реальную гравитацию, мы сможем приблизиться и к пониманию природы вакуума, являющегося, похоже, первоосновой всего Существующего.

Многие физические категории, которым новая гипотеза позволяет дать новое определение, требуют нового необычного осмысления, основанного уже на процессуальном подходе. А для этого неизбежен, может быть даже и болезненный, но необходимый пересмотр многих уже укоренившихся представлений, ибо из новых представлений получается, что энергия и время уже скорее философские, чем физические категории, так как ни энергии, ни времени в Природе не существует – это всего лишь плод нашего воображения, который рожден нами и для нашего же удобства.

В Природе существуют не Явления, а только Процессы, воспринимаемые нами как явления, реализующиеся как переход из одного качества в другое, как превращение одной категории в другую. А сущность этих «Переходов» и «Превращений» мы воспринимаем в виде множества проявлений, которые и называем Энергией, Временем, Силой и т.д.

Всё это очень трудно сразу воспринять, но если всё же перешагнуть через возникающее неприятие, то любознательному читателю откроется удивительная в своей предельной простоте и стройности картина мироздания, которая достаточно подробно изложена в работе [8].

Как и всё новое, гипотеза более доступна молодым умам, которые свободны от закостенелых научных догм, мешающих движению науки вперед. В то же время необходимо ещё раз предупредить, что предлагается не отработанная и на практике проверенная теория, а гипотеза, работу над которой необходимо продолжить. Автор надеется, что эстафета будет подхвачена.

Но хочется предостеречь молодых исследователей от типичных ошибок, возникающих по причине многочисленных трудностей, подстерегающих на таком пути. Эти трудности возникают при любой попытке научно описать окружающий нас Мир с позиции нынешней физики, когда неизбежно появляется необходимость комплексного объяснения множества ныне непонятных природных проявлений.

Но, к сожалению, наши знания о таких проявлениях очень скудны и отрывочны из-за отсутствия основополагающих идей, являющихся базой для научного поиска, да к тому же нынешняя физика для объяснения самых простых, элементарных вещей зачастую неоправданно использует очень сложные математические приёмы, которые скрывают от нас реальную картину происходящего.

Однако Природа так реализует свои проявления, что они могут быть описаны одними, самыми простейшими, математическими действиями сложения и вычитания. Хотя использование математики должно упрощать и в некоторых случаях действительно (как нам кажется) упрощает описание Природы, но в конечном итоге такой подход, не подкрепленный описательно-логической частью, только усложняет восприятие и затрудняет раскрытие первоосновы существа физической проблемы.

А отсюда возникает невозможность для такой физики объяснять элементарнейшие вещи, например, такие как энергия, момент, импульс и т.п. Обычно их преподносят только с математических позиций как произведение (умножение) одной физической величины на другую. Ну что школьник может понять из фраз: “произведение массы на половину квадрата скорости”, “произведение массы на скорость” или “произведение силы на плечо”. И кто ему подскажет: зачем массу нужно умножать на скорость или на её квадрат, а силу — на плечо? Хотя результат, конечно, получается правильный, но никто и не попытается объяснить, что за этим скрывается.

Наука в первооснове по своей сути всегда должна быть фундаментальной и всегда должна быть направлена на познание Нового. Но такая наука начинается не с анализа этого неведомого Нового, а с раздумий и размышлений, дискуссий и обсуждений, с постановки вопросов “Что такое…?” и “Почему…?”

Ещё Д. Менделеев говорил, что наука начинается там, где начинаются измерения, то есть там, где начинается количественный анализ. К сожалению, в этом своём рассуждении наш выдающийся учёный был непоследовательным. Его знаменитая периодическая таблица элементов рождалась задолго до того, как он начал анализировать её возможности, причём рождалась мучительно долго и, наконец, предстала её автору во сне! Где здесь строгий количественный анализ, где здесь математика?

Но, однако, в современной науке создалось такое положение, когда, пытаясь ответить на фундаментальный вопрос “Что такое…?”, мы, в своём повсеместном увлечении математикой, неизбежно сразу же скатываемся до примитивного ответа на вопрос “Сколько…?”, присущий, скорее, инженерному, изобретательскому, чем научному уровню. А фундаментальная наука всегда связана с научными открытиями, напрямую не связанными с количественным анализом.

Тогда чем же научное открытие отличается от изобретения? Полушутливо это можно отобразить следующим образом. Научное открытие — поиск или даже угадывание человеком того, что задолго до него сотворено Богом. Изобретение — создание человеком того, до чего у Бога руки не дошли. С этой позиции изобретательство, инженерная деятельность, прикладная физика — более творческий процесс. И именно такой процесс немыслим без численного анализа, без математики.

Но, отдавая предпочтение математическому анализу в фундаментальной науке и игнорируя другие возможные пути познания, мы всегда рискуем, что начнём предписывать Природе какой она должна быть и тем самым уходим от необходимости задуматься над вопросами “А какая же она на самом деле?”.

К сожалению, в увлечении математикой очень многое упускается в физике фундаментальной, например, такая физика так и не смогла объяснить даже действие самого древнего и самого примитивного механизма — рычага. А взамен было придумано математическое понятие момента. Однако, почему он изменяется с изменением плеча, так и не задумались.

Ещё пример: известные законы реального газа, например, законы Ван-дер-Ваальса, Пуассона, Сен-Венана и многие др., недостаточно точны и всего лишь приближенно описывают отдельные фрагменты состояния газа. Поэтому для уточнения картины происходящего вынужденно используются другие законы — законы идеального газа (известные ещё с начала XIX века законы Бойля-Мариотта, Гей-Люссака, Авогадро, Клайперона-Менделеева, Дальтона и др.), которые способны математически описать состояние, статику гипотетического, то есть несуществующего газа. А ведь существует ещё и более сложная проблема описания динамики газа. Хотя современная газодинамика и способна приближённо описать движение газа, но его изменяющиеся свойства ей недоступны.

Получается, что достаточно совершенной теории газа так и не создано. Поэтому до сих пор и существуют загадки в поведении газа. Например, непонятно: почему большинство газов охлаждаются при расширении (эффект Джоуля-Томсона), а тем более непонятно: почему другие газы, например, гелий, при таком же расширении нагреваются? То есть описать процесс расширения газа (его динамику) эти законы не могут.

Такие эффекты до сих пор составляют большую загадку для современной науки, хотя они и зашифрованы в давно сформулированных законах. Однако никто и не попытался их расшифровать, поскольку считается, что если имеется приближённое математическое описание этих природных законов, значит процесс их познания завершён, хотя ответ на упомянутые загадки лежит на поверхности и давно подготовлен предшествующими поколениями исследователей. Нужен пытливый ум, которому достаточно всего лишь дотронуться до того сокровенного, что создано Природой, чтобы ответить на поставленные вопросы.

Такие примеры можно продолжать и продолжать. И в результате мы видим, что физика повсеместно подменяется математикой. Увлекшись ”правильными” ответами, мы с удовольствием умножаем, делим, складываем, вычитаем, дифференцируем, подгоняя полученные численные результаты к результатам эксперимента (а иногда и наоборот). Однако зачастую забываем, что за всеми этими действиями обязательно должен скрываться ещё и некий вполне определенный смысл, поскольку Природа никогда ничего не умножает и не делит, не возводит в степени и не извлекает корни, не дифференцирует и не интегрирует — она либо что-то увеличивает (прибавляет — складывает), либо уменьшает (убавляет — вычитает). И только! В этом сама суть природных проявлений, которые всегда выражаются только в реализации вполне определенных и реальных процессов, а не в условных математических действиях.

Но об этом почему-то всегда забывают.

К тому же такая “забывчивость” нам очень дорого обходится. На вышеприведённом примере (отсутствие понимания принципа действия самого примитивного механизма – рычага) можно показать, что мировая промышленность ежегодно теряет много-много миллиардов рублей, долларов, марок, фунтов, лир, динаров, песет и др., а также и много тысяч тонн металла на изготовление бесчисленного множества дорогостоящих передаточных и регулирующих зубчатых механизмов (коробок передач), которые, похоже, могут быть заменены простейшими рычагами. Но для этого нужно всего лишь понять их принцип действия.

И так уж исторически сложилось, что в подобных проблемах математика зачастую оказывается нам плохой помощницей, но почему-то этого не хотят замечать. Она успешно помогает нам решать наши прикладные количественные проблемы, но никак не фундаментальные качественные.

Знакомясь с некоторыми особо заматематизированными работами, порою кажется, что автор сам не понял, что написал, потому, что его пером руководила не простая логика, а сложная стихия математической последовательности. Но ещё Эйнштейн частенько говорил, что «физики мыслят словами, а не формулами». Так зачем же скрывать свои мысли?

Хотя такая позиция обязательно встретит непонимание, а посему и неодобрительное восприятие профессионалов, да и невозможно отрицать значительную роль математики и численного анализа, но наука “физика” обязательно должна состоять из двух равноправных частей — описательной части и математики, причем описательная часть, связанная с фундаментальным поиском, почти всегда должна опережать математику, направленную на решение прикладных проблем.

К сожалению с первой частью физике не повезло. Эта наука так и не стала общедоступной и интересной для всех (много ли мы знаем обществ «любителей физики»?) именно потому, что в ней слишком слаба, а зачастую и полностью отсутствует именно эта описательная часть. А вспомним, что в недалеком прошлом физика интересовала самые широкие слои населения. Сейчас, несмотря на значительные достижения, на этот аспект не обращают внимания.

Студентов просто заставляют заучивать ничего не значащие для них и быстро забываемые формулы. Но обучение, построенное только на механическом запоминании невнятно изложенного материала, никогда не даст желаемых результатов. Из-за этого величайшая их наук — Физика для многих обывателей (даже с законченным высшим техническим образованием) превращается в Пугало! А жаль. Ведь основы этой интереснейшей науки, описывающей окружающую действительность, должны быть также доступны каждому, как, например, словесность.

Поэтому такое сложившееся положение, похоже, направленное на создание возле физики ореола элитарности и недоступности для непосвященных, искусственно исключает из рядов естествоиспытателей многие потенциально выдающиеся умы, не обладающие математическим мышлением или не имеющие достаточной математической подготовки.

Но вспомним, что многие основы физики создавались не только физиками-профессионалами, но и такими “дилетантами” как пивовар Джоуль, врач Майер, учитель Эрстед, теолог Ньютон, лаборант Фарадей и др. Без этих имён не было бы современной физики. И как знать: скольких оригинальных дилетантов-физиков современная наука не досчитывается сейчас!

И в результате: пренебрежение элементарной логикой в познании Природы привело к тому, что современный научный поиск до сих пор базируется только на методе проб и ошибок и поэтому не позволяет прогнозировать наличие неизвестных законов Природы, т.е. научных открытий, которые всегда обнаруживаются случайно. А отсюда и основания для пессимизма у многих физиков по поводу того, что фундаментальная физика вообще себя уже исчерпала. Но это отрицательно сказывается на подготовке научных кадров, а следовательно, на развитии этой науки.

Такое положение периодически возникает в науке, когда она оказывается не в состоянии преодолеть накопившиеся противоречия. Так было на заре становления теории относительности: тогда говорили, что классическая физика закончилась. Так обстоит дело и сейчас: опять говорят об этом же, относя свои претензии уже к физике релятивистской. И опять для преодоления такого застоя требуют новый подход к описанию законов Природы, который (как кажется некоторым авторам) должен быть не менее сложен, непонятен и запутан, чем нынешняя теория относительности, иначе не «сработает». Да к тому же, как считается, для достижения поставленной цели обязательно вначале нужно разработать ещё более экзотические математические приёмы — иначе не справиться.

Основная ошибка современной физики: она трактует Мир в статичном состоянии, не давая нам, к сожалению, понять, что окружающая нас действительность — это Мир Процессов и Взаимодействий. Именно поэтому такая наука во многих случаях оказалась недееспособной для объяснения многих законов Природы.

Вокруг нас присутствует множество хорошо знакомых, но не объясненных, а потому — загадочных явлений, таких, например, как удар и инерция, вращение тел и гироскопический эффект т.п. Такие явления настолько привычны для нас, что нам кажется, что коль мы не можем их толком объяснить, то в этом и нет особой необходимости. Такое иногда можно слышать даже от физиков-профессионалов, которые при этом почему-то забывают о насущной необходимости непрерывного развития и обновления научной мысли. Но это же святая обязанность профессионала-физика и он должен ей следовать также неукоснительно, как медик — клятве Гиппократа.

Поэтому, если традиционные подходы не позволяют понять и объяснить какое-нибудь явление, то необходимо искать другие подходы, даже прямо противоположные общепринятым или их исключающие. То есть, только тот способен раскрыть сущность общеизвестных, но непонятных природных проявлений, кто способен рискнуть высказать свою собственную точку зрения, не совпадающую с общепринятой, да и не стремится сразу всю проблему математизировать. Вначале он должен поразмыслить, а не заводить всю проблему в математический тупик, т.е. не нужно повторять общепринятую ошибку – многогранную, яркую физику повсеместно подменять бессловесной, бесстрастной математикой.

Однако речь не должна идти о каком-то “запрете”, но всему должно быть своё место. Поэтому если математика не справляется с какой ибо задачей, то она в такой ситуации не имеет права быть самовластной хозяйкой, а всего лишь – служанкой, преданной помощницей других научных методов и подходов.

Из-за отсутствия возможности объяснять множество явлений Природы современная физика, прикрывая математикой свою недееспособность, пошла по пути стохастики, пытаясь безосновательно навязать Природе повсюду волю случая. Однако жизненный опыт человека показывает, что на самом деле в Природе всегда и везде действует причинность, которая и была заложена в основу классической физики. Эта причинность нам не всегда видна, тем более, что на любое рассматриваемое явление постоянно оказывает влияние множество дополнительных сопутствующих причин. Мы просто не в состоянии учесть такое множество. Для нас это очень сложно, хотя сама сложность определяется не сложностью отдельных элементарных природных актов (они очень просты), а сложностью многообразия их взаимосвязей, непременно реализующихся на основе упомянутого триединства сущностей.

Изучение этого многообразия и динамических связей между отдельными его элементами и является основной задачей науки под названием ФИЗИКА.

Но, к сожалению, настоящей физики пока так и не создано, ибо в современном виде она похожа на лоскутное одеяло, цветные лоскутки случайных фрагментов которого, без разбору, наспех прихвачены обрывками белых (математических) ниток. Однако Природа представляет собой великолепный ковёр, основа которого соткана из одной единственной всесвязующей нити (триединство сущностей) и не имеет ни одного узелка, поскольку все узоры (явления Природы) тесно взаимосвязаны и проистекают один из другого.

И описать такой “ковёр”, раскрыть смысл его узоров — достойная задача для тех, кто решится посвятить себя настоящей Физике.

Список литературы

Белостоцкий Ю.Г. Элементарные основы общей теории эквивалентности. Деп. в ВИНИТИ, 1986. № 5751-В86.

Белостоцкий Ю.Г. Новая методика научного поиска и третий фундаментальный принцип гравитационной эквивалентности. Материалы IV Международной конференции “Пространство, время, тяготение”. Ч. 2. СПб.: Политехника, 1977. (Сер. Проблемы исследования Вселенной; Вып. 20).

Белостоцкий Ю.Г. Энергия – что это такое? СПб.: СПбДНТП, 1992.

Белостоцкий Ю.Г. Что такое масса? СПб.: АО ПИК, 1995.

Белостоцкий Ю.Г. Что такое гравитация? СПб.: АО ПИК, 1996.

Белостоцкий Ю.Г. Что такое время? СПб.: АО ПИК, 1995.

Воробей Е. Солнце – переменная звезда. ж. Знание – сила. 1979, № 1.

Белостоцкий Ю.Г. Единая основа мироздания. СПб.: НАУКА РАН, 2000. –276 с.

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.sciteclibrary.ru

«У жизни нет иного смысла, чем тот,
который человек придает ей сам».
— Эрих ФРОММ 1
«Личность создается средой и событиями, но и
события осуществляются личностью и носят
на себе их печать — тут взаимодействие».
— Александр ГЕРЦЕН 2
Из всех проблем, с которыми сталкивались люди в ходе истории человечества, вероятно, наиболее запутанной является загадка самой человеческой природы. В каких только направлениях не велись поиски, какое множество различных концепций было выдвинуто, но ясный и точный ответ до сих пор ускользает от нас. Существенная трудность состоит в том, что между нами очень много различий. Люди разнятся не только своим внешним видом. Но и поступками, зачастую чрезвычайно сложными и непредсказуемыми. Среди людей на нашей планете не встретишь двух в точности похожий друг на друга. Эти громадные различия усложняют, если не делают вообще невозможным, решение задачи по установлению того общего, что объединяет представителей человеческой расы.
Теология, философия, психология, естественные и социальные науки —некоторые из течений, в русле которых предпринимаются попытки понять всю сложность человеческого поведения и саму сущность человека. Какие-то из этих путей оказались тупиковыми, в то же время другие направления находятся на пороге своего расцвета. Сегодня проблема стоит остро. Как никогда, поскольку большинство серьёзных недугов человечества — стремительный рост численности населения, загрязнение окружающей среды, ядерные отходы, терроризм, наркомания, расовые предрассудки, нищета — являются следствием поведения людей. Вполне вероятно, что качество жизни в будущем, как, возможно, и само существование цивилизации, будут зависеть от того, насколько мы продвинемся в понимании себя и других.
Проблема человека, его сущности, его личностных качеств, перспектив его развития является одной из самых актуальных в наше время. Эти вопросы приобретают особую значимость в период революционного обновления нашего общества. Главное направление возрождения — это его гуманизация.3
Рассмотрение поставленных вопросов нам необходимо начать с анализа понятия «человек», с выяснения различия между понятиями «человек» и «личность». Хотя данные понятия и являются однопорядковыми, они, тем не менее, не тождественны.
И в этой сфере существует одно интересное мнение, заключающееся в том, что «личность — есть общественно развитый человек».4 Как мы увидим далее, вышесказанное является кратчайшим изложением практически всей философии о личности, так как почти все философы и психологи сходятся во мнении, что человек как личность — продукт общества.
По теории Пьера Тейяра де Шардена, человек не может видеть ни себя вне человечества, ни человечество — вне универсума5, а феномен человека заключается в том, что он — человек — в природе есть настоящий факт, к которому приложимы требования и методы науки, причем из всех фактов, с какими имеет дело наше познание, ни один не является столь необыкновенным, озаряющим. Выводом явилось высказывание, что «человек — не статический центр мира, как он долго полагал, а ось и вершина эволюции».6
Питирим Сорокин обособил и выделил структуру социокультурного взаимодействия, состоящую из трёх аспектов, неотделимых друг от друга: 1) личность как субъект взаимодействия; 2) общество как совокупность взаимодействующих индивидов с его социокультурными отношениями и процессами; 3) культура как совокупность значений, ценностей и норм, которыми владеют взаимодействующие лица, и совокупность носителей, которые объективируют, социализируют и раскрывают эти значения.7
Подчеркивая место и роль социальных факторов в жизни человека, К. Маркс отмечал, что «сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей деятельности она есть совокупность всех общественных отношений».8
Среди важнейших мировоззренческих вопросов, которые на протяжении всей истории решала философия, одно из центральных мест занимали проблемы человека. И вопрос о природе (сущности) человека, его происхождении и назначении, месте человека в мире — одна из основных проблем в истории философской мысли с древних времен.
А проблема человека была обозначена, хотя и в неразвитой форме, уже в философии древнего мира. В ту эпоху господствовал космоцентризм как тип философского мышления. Все существующее рассматривалось как единый и необъятный Космос, а человек мыслился как его органическая часть. Предполагалось, что человек несвободен, поскольку окружающий мир огромен и таинственен, а нередко и враждебен. Идеальное существование человека — это жить в согласии с этим миром. Практически во всей древней философской мысли шла речь о мудрости как умении человека жить в согласии с природой, Космосом. В это время были заложены основы гуманизма — идейного течения, которое рассматривает человека как существо уникальное, высшую ценность и цель общества.
В философии средних веков господствовал теоцентризм как тип мировоззрения, представленный во всех формах общественного сознания той эпохи. Бог рассматривался в то время как центр мироздания, а человек лишь как одно из его многочисленных созданий. Смысл жизни человека состоял в постижении божественного, приближении к нему и тем самым — в спасении себя. Человек не верил в себя, он верил в бога. Философия средних веков в большей мере, чем древняя, обратила внимание на внутренний (духовный) мир человека. Тем самым создавались предпосылки для отрыва человека от внешнего (природного) мира и постепенного противопоставления ему.
В отличие от средневековья, философия эпохи Возрождения превратила человека в предмет культа, поклонения. В это время утверждался антропоцентризм как специфический тип философского мировоззрения, осуществлялся переход от религиозного к светскому пониманию человека. Возродилась гуманистическая ориентация философии, заложенная в античности. Философия эпохи Возрождения утверждала идею всемогущества и всесилия человека.
Эпоха Возрождения с ее духом антропоцентризма не только возвысила человека над остальным живым миром, но и посеяла в нем зерна гордыни и безграничного индивидуализма. Наряду с этим философская мысль того времени подчеркивала, что человек — это продукт окружающей природы, а не результат собственной деятельности.
В целом для философской антропологии эпохи Возрождения характерно противопоставление человека природе. Человек ставится выше природы.
В философии Нового времени человек исследовался с позиций механизма как философского мировоззрения. Считалось, что человек, как и внешний мир, тоже есть механизм, сложная машина. Эта машина является порождением природы, плодом ее длительной эволюции. Главное качество в человеке — это его разумность. Можно сказать, что призвание человека состоит в том, чтобы изменять мир с помощью силы знания.
«Величие человека — в его способности мыслить. Человек — всего лишь тростник, слабейшее из творений природы, но он — тростник мыслящий. Чтобы его уничтожить, вовсе не надо всей Вселенной, достаточно дуновения ветра, капли воды. Но пусть даже его уничтожит Вселенная, человек все равно возвышеннее, чем она, ибо сознает, что расстается с жизнью и что слабее Вселенной, а она ничего не сознает… Только мысль возносит нас, а не пространство и время, в которых мы — ничто…» — Б. Паскаль.9
Говоря о личности, необходимо уточнить, что же представляет собой сам термин. Слово личность («personality») в английском языке происходит от латинского «persona». Первоначально это слово обозначало маски (ср. русское «личина»), которые надевали актеры во время театрального представления в древнегреческой драме. Раб не рассматривался как персона, для этого надо быть свободным человеком. Выражение «потерять лицо», которое есть во многих языках, означает утрату своего места и статуса в определенной иерархии.10
Нужно отметить, что в восточных языках (китайском, японском) понятие личности связывается не только и не столько с лицом человека, но и со всем его телом. В европейской традиции лицо рассматривается в оппозиции с телом, так как лицо символизирует душу человека, а для китайского мышления характерно понятие «жизненность» куда входят и духовные, и телесные качества индивида.11
Как в восточном, так и в западном мышлении сохранение своего «лица», т.е. личности — это категорический императив человеческого достоинства, без чего наша цивилизация потеряла бы право называться человеческой. В конце XX века это стало подлинной проблемой для сотен миллионов людей, ввиду тяжести социальных конфликтов и глобальных проблем человечества, которые могут стереть человека с лица земли.12
Таким образом, самого начала в понятии «личность» был включен внешний, поверхностный социальный образ, который индивидуальность принимает, когда играет определенные жизненные роли — некая «личина», общественное лицо, обращенное к окружающим. 12
Марксизм исходит из того, что люди никогда не жили, не живут и не будут жить изолированно друг от друга: «Индивид есть общественное существо. Поэтому всякое проявление его жизни … является проявлением и утверждением общественной жизни».13 В процессе производства и потребления они всегда взаимосвязаны, их деятельность взаимообуславливается, именно в своем взаимодействии люди и составляют органическое целое — общество. Общественные отношения, взятые в их единстве, формируют человека как личность. Личность — это человеческий индивид в аспекте его социальных качеств, формирующихся в процессе исторически конкурирующих видов деятельности и общественных отношений. Однако это положение нельзя понимать таким образом, что в личности нет ничего, кроме «совокупности общественных отношений». Нет, личность, будучи сформирована под воздействием среды, становится активным деятелем, субъектом всех общественных отношений. С этих позиций личность представляет собой динамичную, относительно устойчивую целостную систему интеллектуальных, социально-культурных и морально-волевых качеств человека, выраженных в индивидуальных особенностях его сознания и деятельности.
Личность представляет собой диалектическое единство общего (социально-типического), особенного (классового, национального) и отдельного (индивидуального, неповторимого, присущего только данной личности).
Сущностная характеристика раскрывается, прежде всего, через раскрытие самосознания, воли, характера, нравственной зрелости, черт мировоззрения, ее реальных прав и обязанностей, социальной активности, ее способности быть свободной и действовать свободно.
Первым понятием, с которого следует начинать изучение проблемы личности, является «индивид». Дословно оно значит неделимую дальше частицу какого-то целого. Или, другими словами — представитель рода человеческого.
Человек, с одной стороны, — часть природы, с другой — существо социальное, социальный индивид, член конкретного общества. Человек как биологическое существо разделяет судьбу своих «меньших братьев», то есть животных: рождается, болеет, испытывает потребность в пище, продолжает жизнь в потомстве, умирает…
Однако это не означает, что биологическое в человеке — это только то, что генетически сближает и роднит человека с животным предком, но и то биологически новое, чем мы отличаемся от животного. Можно указать следующие наследственные особенности человеческого организма, которые оказывают влияние на его общественную жизнь: прямая походка как анатомическая особенность, позволяющая человеку лучше охватывать взглядом окружающую обстановку; следствие прямо хождения — свободные руки с подвижными пальцами; центральное бинокулярное зрение для улучшенной ориентировки в пространстве; большой утонченный мозг и сложная нервная система; сложный механизм голосовых связок, строение гортани и губ, способствующие развитию речи.
Список можно продолжать очень долго, и хотя все вышеизложенное есть у каждого человека*, тем не менее «…сущность «особой личности», — писал К. Маркс, — «составляет не ее кровь, не ее абстрактная физическая природа, а ее социальное качество…»14 Вместе с тем, свойства личности не сводятся к ее индивидуальным особенностям. Личность тем значительнее, чем больше в ее индивидуальном преломлении представлено всеобщих, общечеловеческих характеристик. Индивидуальные свойства личности — это не одно и то же, что личностные свойства индивида, то есть свойства, характеризующие его как личность.
В этом отношении советские философская и психологическая школы справедливо утверждали, что индивидом считается всякий человек в онтогенезе, то есть от рождения до смерти. Приобретает индивидуальность в результате каких-либо биолого-социальных преобразований и становится личностью лишь по достижению определенных вершин в своем интеллектуальном и социальном развитии, не раньше. Под становлением личности здесь подразумевается приобретение определенных свойств (качеств), которые характеризуют индивида как личность. Западными же учеными была выдвинута следующая версия, которая заключается в том, что при рождении каждый человек проходит так называемый «кризис рождения», который имеет не только физиологическое значение, но во многом определяет параметры психической деятельности взрослого человека. Первый крик — крик «нет!»: отказ от того, что называют жизнью. Отражение насильственной, обижающей, репрессивной по своей природе обстановки рождения человека исследовал Станислав Гроф. Он систематизировал и обобщил эмбриональные переживания пациентов и выработал методику «второго рождения»15, дав тем самым пищу для размышлений другим людям, выдвинувшим версию об одновременном рождении личности и человека.
Новорожденный — можно сказать уже индивидуальность: буквально с первых дней жизни, с первых кормлений, формируется свой, особый стиль поведения ребенка, так хорошо узнаваемый матерью и близкими. Индивидуальность ребенка нарастает к двух-, трех летнему возрасту, который сравнивают с обезьяной по интересу к миру и освоению собственного «Я». Большое значение для дальнейшей судьбы имеют особые «критические» моменты, во время которых происходит запечатление ярких впечатлений внешней среды, что потом во многом определяет поведение человека. Они носят название «импрессинга» и могут быть очень разными, например, музыкальной пьесой, потрясшей душу историей, картиной какого-то события или внешним видом человека.
Дальнейшее развитие личности связано с «прохождением» других возрастных периодов и с, другой стороны, — с особенностями развития девочек и мальчиков, девушек и юношей. Возраст, профессия, круг общения, эпоха — все это формирует личность. На жизненном пути неизбежны и взлеты, — как правило, в юности и в возрасте 30 — 40 лет и застои (25 — 30, 40 — 45). Рубежами в жизни человека становятся отрыв от родительской семьи, создание собственной семьи, рождение детей и т.п.
Формирование личностных качеств человека зависит не только от положения человека в обществе, но и находится в тесной связи с его индивидуальным самосознанием, зависит от индивидуального отношения человека к своему положению. Поведение конкретного человека, его отношение к своим социальным ролям и функциям зависит от его индивидуального сознания, понимания смысла жизни, его способностей и потребностей.
В рамках общественных отношений бытие каждого человека индивидуализировано. Как уже было сказано ранее, индивид — представитель человеческого рода и личностью он не рождается, а становиться. Личность не только продукт и объект общества, но и субъект исторического процесса. Именно в качестве субъекта индивид и поднимается на уровень личности, реализующей себя в общении, труде, познании и творчестве. И чем больше воздействие индивида на окружающую среду, тем заметнее он проявляет себя как личность. Здесь необходимо отметить, что личность и индивидуальность никак не могут быть тождественны, даже притом, что они неразрывно связаны друг с другом (яркая индивидуальность — у яркой личности). Это также замечает Ананьев Б. Г. и пытается их сравнить: «…Если личность — «вершина» всей структуры человеческих свойств, то индивидуальность — это «глубина» личности и субъекта деятельности».16
По этому поводу, по проблеме личности и индивидуальности, существует множество мнений, так как индивидуальность не только обладает различными способностями, но еще и представляет некую их целостность, — как и личность (богато одаренный человек обладает не просто набором, совокупностью, но ансамблем различных задатков; при этом одно из его дарований, как правило, довлеет под всеми другими, определяя оригинальный способ их сочетания). Таким образом, если индивид не может стать личностью, не усвоив своей социальной сущности, то личность не может обрести свое самостоятельное бытие, не став индивидуальностью. Личность социальна по своей сущности, но индивидуальна по способу своего существования.17
Человек — продукт и субъект общественных отношений. Становление личности происходит в процессе усвоения людьми опыта и ценностных ориентаций данного общества, что называют социализацией. Человек учится выполнять особые социальные роли, т. е. учиться вести себя в соответствии с ролью ребенка, студента, мужа и т. д.: все они имеют выраженный культурный контекст и, в частности, значительно зависят от стереотипа мышления и русский психолог Леонтьев А. Н. отмечает, что «роль — не личность, а, скорее, изображение, за которым она скрывается».
Если нет тяжелых врожденных дефектов развития головного мозга, последствий родовой травмы или заболевания, то становление личности — итог взаимодействия человека и общества. В течении жизни человек может в той или иной степени утратить личностные черты вследствие развития хронического алкоголизма, наркомании, тяжелых заболеваний ЦНС и т.п.; в принципе личность может «умереть» в еще живом человеке, что говорит о сложной внутренней структуре этого феномена.
Активность личности формирует ее жизненную позицию, состоящую в самоопределении личности, прогнозировано реализует ее во времени как линию жизни и ценностно определяет жизненную позицию и линию жизни на основе смысла жизни.
Жизненная позиция — это обобщенный избранный личностью на основе своих ценностей способ осуществления жизни, это созданное личностью на основе взаимодействия с условиями жизни вторичное образование, которое выступает как основная детерминанта всех ее жизненных проявлений. Жизненная позиция заключает в себе потенциал развития личности, совокупность объективных и субъективных возможностей, которые открываются на основе такой позиции.
Жизненная позиция и линия жизни могут находиться в различном отношении к социальным тенденциям и структурам: они могут выражать уже сформулированные, выявленные социальные проблемы или еще назревающие; они могут быть характерными, но не перспективными для социального развития данного общества, поколения, класса, нации и т. д.
Причем для психологии, жизненная позиция — это не совокупность социальных ролей, а способ их осуществления личностью. Или, как заметил в своем докладе проф. А. Эскола: «Можно изучать чтение как жизненное занятие, но не учитывать, когда и почему оно становится внутренней потребностью для одной личности и не становится ею для другой, когда это занятие выступает в качестве решающего для жизненной (профессиональной) позиции личности».18
Таким образом, жизненная позиция определяется самой личностью, а не обществом, и способ личностного разрешения ситуаций, указывающий на жизненную позицию, создает новые возможности, что открывает дальнейшую жизненную перспективу.
Личность — понятие богатое по содержанию, включающее не только общие и особенные признаки, но и единичные, уникальные свойства человека. То, что делает человека личностью, — это его социальная индивидуальность, т.е. совокупность характерных для человека социальных качеств. Но и природная индивидуальность оказывает свое влияние на развитие личности и ее восприятие. Социальная индивидуальность человека не возникает на пустом месте или только на основе биологических предпосылок. Человек формируется в конкретном историческом времени и социальном пространстве, в процессе практической деятельности и воспитания. Поэтому личность как социальная индивидуальность — это всегда конкретный итог, синтез и взаимодействие очень разнообразных факторов. И личность тем значительнее, чем в большей степени она аккумулирует социально-культурный опыт человека и в свою очередь вносит индивидуальный вклад в его развитие. Проблема личности в философии — это вопрос о том, в чем сущность человека как личности, каково ее место в мире и в истории. Личность здесь рассматривается как индивидуальное выражение и субъект общественных идеалов, ценностей, общественных отношений, деятельности и общения людей. Особенно следует сказать о влиянии деятельности на личность. Деятельность человека является той основой, на которой и благодаря которой происходит развитие личности и выполнение ею различных социальных ролей в обществе. Только в деятельности индивид выступает и самоутверждается как личность, иначе он остается «вещью в себе». Сам человек может думать о себе что угодно, но то, чем он является в действительности, обнаруживается только в деле.19 Этой же теории придерживается Б. Паскаль: «Суть человеческого естества — в движении. Полный покой означает смерть…»20
Выделяют21, в первую очередь, так называемую физическую личность или физическое «Я». Это тело, или телесная организация человека, самый устойчивый компонент личности, основанный на телесных свойствах и самоощущениях. Тело не только первый «предмет» для познания, но и обязательный компонент личностного мира человека, как помогающее, так и мешающее в процессах общения. К физической личности могут быть отнесены также одежда и домашний очаг. Известно, что многое о человеке можно сказать по данным элементам. Это же относится и к произведениям ручного или интеллектуального труда человека — украшение его быта, коллекциям, рукописям, письмам и т.д. Защита себя, своего тела, своей идентичности, равно как и своего ближайшего окружения, относится к числу древнейших личностных качеств человека и в истории общества, и в истории индивида. Как сказал Г. Гейне: каждый человек есть «целый мир, рождающийся и умирающий вместе с ним …»22
Социальная личность складывается в общении людей, начиная с первичных форм общения матери с ребенком. По сути дела она представляет как система социальных ролей человека, в разных группах, мнением которых он дорожит. Все формы самоутверждения в профессии, соперничестве и т. д. формируют социальную структуру личности. Психологи отмечают, что довольство или недовольство собой всецело определяется дробью, в которой числитель выражает наш действительный успех, а знаменатель — наши притязания.
Духовная личность составляет тот невидимый стержень, ядро нашего «Я», на котором держится все. Это внутренние душевные состояния, отражающие устремленность к определенным духовным ценностям и идеалам. Они могут и не осознаваться во всей полноте, но так или иначе забота о «душе» является квинтэссенцией личностного развития. Рано или поздно каждый человек, хотя бы в отдельные моменты жизни начинает задумываться над смыслом своего существования и духовного развития. Духовность человека не является чем-то внешним, ее нельзя приобрести путем образования или подражания даже лучшим примерам.
Зачастую она не только «держит» личность, подобно стержню, но и является высшим благом, верховной ценностью, во имя которой иногда жертвуют жизнью. Потребность в духовном развитии личности в полном смысле слова ненасыщаема, чего нельзя сказать о физических и социальных потребностях. В знаменитом выражении Паскаля о человеке как «мыслящем тростнике» подчеркивается сила духа, даже при самых суровых условиях бытия. Более того, история дает массу примеров того, как интенсивная духовная жизнь (мудрецов, ученых, деятелей литературы и искусства, религиозных подвижников) была залогом не только физического выживания, но и активного долголетия. Люди, сохраняющие свой духовный мир, как правило, выживали и в условиях каторг и концлагерей, что еще раз подтвердил горький опыт XX века.
Выделение физической, социальной и духовной личности (так же как и соответствующих потребностей) носит достаточно условный характер. Все эти стороны личности образуют систему, каждый из элементов которой может на разных этапах жизни человека приобретать доминирующее значение. Известны, скажем, периоды усиленной заботы о своем теле и его функциях, этапы расширения и обогащения социальных связей, пики мощной духовной активности. Так или иначе, но какая-то черта принимает системообразующий характер и во многом определяет сущность личности на данном этапе ее развития, вместе с тем, возрастающие, тяжелые испытания, болезни и прочее могут во многом изменить структуру личности, привести к своеобразному ее «расщеплению» или деградации.
Личность — это совокупность трех ее основных составляющих: биогенетических задатков, воздействия социальных факторов (среда, условия, нормы) и ее психосоциального ядра — «Я». Оно представляет собой как бы внутреннее социальное личности, ставшее феноменом психики, определяющее ее характер, сферу мотивации, способ соотношения своих интересов с общественными. Она же является основой формирования социальных чувств человека: чувства собственного долга, достоинства, ответственности, совести. Таким образом «Я» есть сущностный элемент структуры личности, это высший духовносмысловой ее центр. Процесс соотнесения образа «Я» с реальными жизненными обстоятельствами, служит базой для самовоспитания, развития собственной личности. Человек как личность не есть некая законченная данность. Он — процесс, требующий неустанной душевной деятельности.
Разработанная З. Фрейдом психологическая теория личности23, весьма популярна в странах Запада. Он считал, что лишь незначительная часть того, что на самом деле происходит в душе человека и характеризует его как личность, актуально им осознается. Только небольшую часть своих поступков человек в состоянии правильно понять и объяснить.
Структура личности по Фрейду имеет три состояния.
«Оно» — собственно бессознательное, включающие глубинные влечения, мотивы и потребности.
«Я» — сознание.
«Сверх Я» — представлено на сознательном и бессознательном уровне.
Эти, выделенные Фрейдом понятия, как сознательное и бессознательное помогают воздействовать на поведение личности. При умелом использовании знаний о бессознательном можно выявить, а в последствии и воздействовать на личность с девиантным поведением.
* * *

Список использованной литературы
1. Ананьев Б. Г. Человек как предмет познания. — Л., 1969. — С. 111
2. Вайнцвайг П. Десять заповедей творческой личности. — М., 1990. — С. 18.
3. Гайдученок И. А. Слово о личности. — Минск, 1990. — С. 4.
4. Гегель Г. В. Ф. Эстетика. — М., 1968. — Т. 1. — С. 70.
5. Гроф С. Области человеческого бессознательного. — М., 1994. — С. 155-158.
6. Ильенков Э. В. Философия и культура. — М., 1991.
7. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., Т. 1. — С. 242; Т. 42. — C. 119, 265.
8. Кант И. Соч. в 6-ти томах. — М., 1965. — Т. 4, ч. 2 — С. 377; Т. 6 — С. 357-365.
9. Кон И. С. Открытие «Я». — М., 1978. — С. 33-37, 118-119, 140-145, 183.
10. Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. — М., 1997. — С. 170-171.
11. Резвицкий И. И. Личность. Индивидуальность. Общество. — М., 1984. — С. 34.
12. Сорокин П. А. Человек. Цивилизация. Общество. — М., 1992. — С. 218-219.
13. Спиркин А. Г. Основы философии. — М., 1988. — С. 461.
14. Тейяр де Шарден П. Феномен человека. — М., 1987. — С. 39-40.
15. Фрейд З. Психология бессознательного. — М., 1990. — С. 425-440.
16. Хьелл Л. А., Зиглер Д. Дж. Теории личности. — СПб, 1997. — С. 22.
17. Мир философии. Сборник (ч. 2). Сост. Гуревич Н. С. — М., 1991.
18. Психология личности и образ жизни. Сб. ст. Отв. ред. Шорохова Е. В. — М., 1987. — С. 139-140.
Сноски
1 Вайнцвайг П. Десять заповедей творческой личности. — М., 1990. — С. 18.
2 Мир философии. Сборник (ч. 2). Сост. Гуревич Н. С. — М., 1991. — С. 244.
3 Гайдученок И. А. Слово о личности. — Минск, 1990. — С. 4.
4 Спиркин А. Г. Основы философии. — М., 1988. — С. 461.
5 Пьер де Шарден ввел термин «универсум» для уточнения всего того, что окружает человека: как видимое и поддающееся осознанию, так и непознаваемое, невидимое. В данном случае мы имеем дело со «сложным ансамблем», где «ячейка универсума — сам универсум», это как бы гигантский атом, представляющий собой «целостность системы (по принципу ее множественности), целого (по своему единству) и кванта (по своей энергии), — и все это «внутри неограниченного контура». Здесь его теория пересекается с небезысвестной «вещью в себе». — Прим. Т. В.
6 Тейяр де Шарден П. Феномен человека. — М., 1987. — С. 39-40.
7 Сорокин П. А. Человек. Цивилизация. Общество. — М., 1992. — С. 218-219.
8 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., Т. 42. — С. 265.
9 Мир философии. Сборник (ч. 2). Сост. Гуревич Н. С. — М., 1991. — С. 17-19.
10 Хьелл Л. А., Зиглер Д. Дж. Теории личности. — СПб, 1997. — С. 22.
11 Кон И. С. Открытие «Я». — М., 1978. — С. 140-145.
12 Кон И. С. Открытие «Я». — М., 1978. — С. 118-119.
13 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., Т. 42. — С. 119.
14 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., Т. 1. — С. 242.
15 Гроф С. Области человеческого бессознательного. — М., 1994. — С. 155-158.
16 Ананьев Б. Г. Человек как предмет познания. — Л., 1969. — С. 111
17 Резвицкий И. И. Личность. Индивидуальность. Общество. — М., 1984. — С. 34.
18 Психология личности и образ жизни. Сб. ст. Отв. ред. Шорохова Е. В. — М., 1987. — С. 139-140.
19 Абзац написан по: Гегель Г. В. Ф. Эстетика. (Т. 1.) — М., 1968. — С. 70; Кант И. Соч. в 6-ти томах. — М., 1965. — Т. 4, ч. 2 — С. 377; Т. 6 — С. 357-365.
20 Мир философии. Сборник (ч. 2). Сост. Гуревич Н. С. — М., 1991. — С. 17.
21 Приведенная здесь структура разработана амер. философом-идеалистом и психологом Уильямом Джеймсом (1842-1910), впервые описана в “James W. Principles of psychology. — London, 1891. — P. 177.” В своем труде ее использовал Игорь Семенович Кон (Кон И. С. Открытие «Я». — М., 1978. — С. 33-37).
22 Кон И. С. Открытие «Я». — М., 1978. — С. 183
23 Фрейд З. Психология бессознательного. — М., 1990. — С. 425-440.

Философия физики

Николай Носков

Философский фундамент физики

Физика как наука появилась лишь благодаря тому, что ее создатели, Галилей, Ньютон, Гук, Гюйгенс, Эйлер, Лаплас, Фарадей, Максвелл и многие другие исследователи, придерживались некоторых изначальных философских принципов и правил делания науки. Принципы и правила, в свою очередь, опирались на строгие логические законы и на веру в познаваемость и механистичность (когда любые явления природы могут быть объяснены движением материи).

Теперь, переболев на протяжении трех столетий всеми болезнями философской мысли, мы видим, что этот путь развития оказался единственно верным.

Что же мы должны отнести к философским принципам, на которых строится физика? Во-первых, это независимость существования природы от нашего сознания; материя самодостаточна и ее законы движения не зависят ни от бога, ни от наблюдателя. Во-вторых, исследования природы должны быть основаны:

на живом созерцании, наблюдениях;

на точных, бесспорных фактах;

на экспериментах;

на вере в познаваемость природы;

на вере в то, что кроме движущейся материи в пространстве и во времени ничего нет; все законы природы, все явления природы, все факты связаны с движением материи, причинны, и эти причины следует и можно находить.

Базируясь на такой (материалистической) философии, каждый из известных исследователей (кроме релятивистов, которые отступили от этих принципов) составлял или дополнял правила делания науки. И одними из первых, если не считать древнегреческих ученых и средневековья, были  Кант, Гюйгенс и  Ньютон.

Так, у Ньютона [1] читаем:

Не должно принимать в природе иных причин сверх тех, которые истинны и достаточны для объяснения явлений.

Одинаковым явлениям предшествуют одинаковые причины.

Гипотез я не измышляю.

и так далее.

Наиболее важные высказывания по этому поводу приведены в работах [2], [3].

Именно на живом созерцании природы, а не измышлением гипотез Ньютоном были обоснованы постулаты об инвариантах пространства, времени и массы.

«Поскольку все явления природы происходят во времени и в пространстве, то любая физическая теория, описывающая эти явления, связана с определением пространства и времени. И в зависимости от того, какое определение положено в основу, наука может пойти по правильному, материалистическому пути, объективно отражая действительность, или она скатится к идеализму, утратит смысл науки и превратится в средство одурманивания человечества» [4]. Вопрос о времени, пространстве и массе является гносеологическим, основополагающим и, следовательно, философским фундаментом физики.

Пространство

Пространство – вместилище движущейся материи. Для того чтобы метрика пространства, его геометрия, измерения не вносили наложений, влияний и искажений на законы движения материи, она должна быть Евклидовой. Пространство не должно иметь никаких физических свойств, кроме бесконечного объема, которые могли бы каким то образом влиять на законы движения материи. То есть, «пространство безотносительно к чему-либо внешнему» (Ньютон).

Пространство, таким образом, не может быть наделено никакими свойствами, кроме его трехмерной протяженности. Ему не может быть приписан характер абсолютного или относительного, одинакового и неподвижного и т.д. Его нельзя считать не бесконечным, по крайней мере, до тех пор, пока не будет найдено какого-либо факта, наблюдения или бесспорного доказательства противоречащего этому. Таких фактов, наблюдений и доказательств нет. Пространство – объективная реальность, данная нам в ощущениях.

Время

Время – вторая основополагающая сущность. Оно, так же как и пространство, выявляет себя через движение материи. Время само по себе и по своей сущности, без всякого отношения к чему-либо внешнему, протекает равномерно и иначе называется длительностью. Оно никоим образом не может влиять на состояние или законы движения материи. Оно лишь бесстрастно и равномерно измеряет длительность течения процессов и явлений. С другой стороны, не может быть процесса, явления или состояния материи, влияющего на равномерность течения времени. Ему не могут быть отнесены никакие другие свойства, кроме длительности и равномерности. Время – объективная реальность, данная нам в ощущениях.

Материя

Материя – вещество или тело, имеющее пространственную протяженность (объем), непроницаемость, вязкость, упругость, твердость, форму и цвет.

Количество материи – масса, определяется сопротивлением ускорению. В общем случае:

m = F / a .

и на поверхности Земли – через вес и ускорение свободного падения:

m = P / g .

Определение Ньютона «количество материи (масса) есть мера таковой, устанавливаемая пропорционально плотности и объему ее» неполно, так как не уточняет эту пропорциональность ускорению.

Материя – объективная реальность, данная нам в ощущениях.

В результате накопления и расширения познаний о материи, астрономических и микроскопических наблюдений, с помощью методов изучения: аналогии, индукции и дедукции, а также логического анализа, можно утверждать, что материя делима вглубь – в микрокосмос и суммируется вширь – в макрокосмос. В настоящее время ни конечность, ни бесконечность градации материи вширь и вглубь не может быть доказана.

Делимость материи вглубь показана всем развитием физики. Уже Гюйгенс показал, что должен существовать светоносный эфир [5] в то время, когда еще не было известно ни об атомах, ни об элементарных частицах. Теперь, когда известно, что элементарные частицы имеют конечное время жизни и, наоборот, могут образовываться из «вакуума», становится очевидным, что они составлены из более тонкой материи. И эта более тонкая материя составлена из частиц, которые при определенных условиях и энергиях взаимодействуют между собой, образуя сложные пространственные тела – элементарные частицы. Взаимодействие частиц эфира проявляется общими наблюдаемыми его свойствами, позволяющими называть его «светоносный эфир» и «электромагнитная жидкость».

В свою очередь, существование взаимодействия между частицами эфира указывает на то, что существует и более тонкая материя, назовем ее эфир-2, долженствующая быть переносчиком этого взаимодействия. А сами частицы эфира-1 должны иметь сложное строение, структуру.

Суммирование материи вширь, в макрокосмос, наблюдается нами лишь до строения прилегающей к нам Вселенной. Можно считать отдельными телами Солнечную и другие планетные системы, созвездия, галактики и компактные системы галактик. Ячеистая структура Вселенной показывает, что все видимые галактики объединены в некую кристаллическую структуру, которая может оказаться супертелом (супербулыжником, суперпланетой и т.д.), из которых состоит Супервселенная. И так далее.

Поле

Поле – силовая или другая (барометрическая, скоростная, температурная и т.д.) пространственная характеристика, выраженная либо законом, либо набором числовых данных.

Не может быть никакого поля без присутствия материи. Поле выражает состояние (движения) материи в пространстве. «В мире нет ничего, кроме движущейся материи, и материя не может двигаться иначе, как в пространстве и во времени» [6].

Энергия – характеристика, свойство материи. Материя не может превращаться в свое свойство. Наблюдаемый выброс энергии при ядерном распаде и при аннигиляции элементарных частиц – не более чем освобождение энергии составляющих частей ядер и частиц, имевших внутри этих образований бóльшую энергию, чем энергия движения таких же частей в свободном состоянии в окружающей среде.

Не существует элементарных частиц с так называемой «нулевой массой покоя». Все они являются фотонами – отрезками колебаний эфира дозированной (квантованной) энергии, связанной со строением атома, ядра или элементарной частицы [7].

Взаимодействия

Переносчиком энергии и, следовательно, взаимодействий может быть только материя. Разные механизмы переноса энергии [8] предполагают разные виды взаимодействий. На каждом уровне организации материи существуют свои механизмы взаимодействий.

Так, внутреннее строение элементарных частиц [9] предполагает взаимодействие между элементами их составляющими (это могут быть частицы эфира). Далее идут взаимодействия: ядерное, электромагнитное и гравитационное. Электромагнитное взаимодействие относится к зарядовому, так как в нем осуществлены силы притяжения и отталкивания, зависящие от знака заряда. Ядерное и гравитационное взаимодействия таковыми не являются.

Существование «пространственной решетки» в наблюдаемой Вселенной указывает на зарядовое взаимодействие между галактиками. На основании гипотезы в работе [8], где зарядовое взаимодействие связывается с его переносом волнами материи, можно предположить, что механизмом переноса взаимодействия между галактиками являются также волны эфира, длина которых должна быть сопоставимой с размерами галактик.

Взаимодействие инерции

Существует взаимодействие, о котором необходимо сказать особо, поскольку оно отлично от всех остальных. Оно входит в законы движения материи при всех других известных взаимодействиях и ответственно за существование классического принципа относительности (Галилея). К тому же, лишь благодаря инерции возможны орбитальные движения тел в полях центральных сил, и, следовательно, без инерции не было бы ни атомов, ни планетных систем, ни элементарных частиц, ни галактик…

Необходимость силы для появления ускорения (положительного или отрицательного) тела, в силу безотносительности пространства, мы обязаны назвать взаимодействием этого тела с другой материей. Но – с какой?

Приводя пример с вращающимся ведром с водой, Ньютон делает вывод об истинном движении воды относительно центра вращения и об относительном движении ее по отношению к ведру. Однако, говоря об истинности движения (вращения) воды, Ньютон ни разу не упоминает понятия пространства и не делает никаких предположений (измышлений) по поводу взаимодействия воды ни с пространством, ни с другими телами. Как и вообще, когда он говорит об инерции.

Он просто констатирует факт абсолютной (достаточной) определяемости ускорения. Есть ускорение – есть сила, нет ускорения – нет силы. И, наоборот, есть сила – есть ускорение, нет силы – нет ускорения. Дипломатическое умолчание Ньютона о неизвестности происхождении сил инерции в связи с ускорением релятивисты в полной мере использовали против него. Вот как это происходило.

Инсинуация №1. Читаем [10]: «…констатация ускорения не требует указания на тело отсчета, ускорение имеет абсолютный характер. Но если переход тела из одного места в другое имеет в случае ускоренного движения абсолютный смысл, значит, эти места являются частями абсолютного пространства».

Объявив о безотносительности пространства к чему-либо внешнему, Ньютон не мог предположить, что потомки смогут так ловко приписать ему декларирование абсолютного пространства через ускорение тел (в том числе, и при вращательном движении).

Да, идеалом науки Ньютона являлась концепция природы, объясняющая всю совокупность явлений только движениями и взаимодействиями тел (через их контакт). Но он не стал искать «других тел» для взаимодействия инерции, так же, как и не стал искать их для передачи на расстояние взаимодействия гравитационного. Можно ли его винить за это?

Инсинуация №2. Читаем (там же, [10], стр. 169): «…абсолютное время – это время, не зависящее от того, с какой скоростью движется система, в которой оно измерено» (пока по Ньютону – Н.Н.).

В механике Ньютона гарантией независимости времени от движения, гарантией существования единого времени для всей вселенной служит мгновенное распространение взаимодействий (выделено мной – Н.Н.). Если основа ньютоновой абсолютизации пространства состоит в силах инерции (так, сами придумали и сами развиваем! – Н.Н.), в возникновении сил не связанных с взаимодействием тел, то основа ньютоновой абсолютизации времени – это мгновенное действие на расстоянии. Мгновенное распространение взаимодействий – более общая и фундаментальная идея классической физики, чем действие на расстоянии в обычном пространственном смысле, т.е. игнорирование среды, передающей взаимодействие тел».

В этой цитате можно найти всё.

И двойной стандарт, когда, обвиняя Ньютона в «игнорировании среды, передающей взаимодействие», «забывают» о том, что сами релятивисты не просто ее игнорировали, а избавились от нее вообще.

И прямая мистификация, когда идет связывание понятия времени с мгновенным распространением взаимодействий.

И подлог, когда делается вид, что создатели классической механики считали скорость распространения взаимодействий бесконечно большой (мгновенной). Уже Лаплас делал попытки определения скорости гравитационного взаимодействия.

При этом необходимо напомнить читателю, что приведенные строки написаны после того, как уже давно возникли электродинамика (Гаусса, Вебера, Клаузиуса…) и гравиодинамика (Гербера) [11], где законы взаимодействий были обобщены на скорость взаимодействия, которая связана со свойствами передающей среды.

Воистину, «когда хотят убить собаку, то говорят, что она бешеная!».

В детстве мы загадывали друг другу загадки. И одной из них была: «Что на свете всех быстрее?». Ответ был – «Мысль». Мысль действительно имеет мгновенную «скорость». Мы представляем себе два тела, разнесенные на миллионы километров, и затем моделируем в уме процесс их взаимодействия. Моделируем временной процесс переноса действия, движение тел, запаздывание потенциала и т.д. Для этого не нужен посредник – наблюдатель, не нужны сигналы, которые, якобы, должны прийти к наблюдателю от того и другого тела.

Явления природы должны рассматриваться при мысленной мгновенности событий независимо от расстояния. Только так будет соблюдена независимость явлений природы от нашего сознания, от наблюдателя, от Бога. И именно так они (явления) рассматривались в классической механике.

Релятивисты совершили грубую ошибку в том, что ввели наблюдателя и время прихода сигнала к нему от места события. А сигналом, к тому же, приняли свет, приписав ему чудовищные нереальные свойства. Якобы, его скорость не складывается со скоростью приемника. А сам свет не является колебанием среды, эфира, а является частицей с волновыми свойствами (как это совмещено, никто объяснить не в состоянии) и, следовательно, его свойства не зависят от свойств этой среды, т.е. не изменяются с расстоянием (и со временем).

Однако ирония момента заключается в том, что все замеры расстояний и отрезков совершаются релятивистами также мысленно, но с привнесением влияний от процедур этих замеров на рассматриваемые явления, что, конечно же, недопустимо.

Но вернемся вновь к вопросу об инерции.

Э. Мах, идеалист, позитивист и фидеист, также игнорировал среду, когда предложил считать инерцию взаимодействием тела со всеми телами Вселенной. Это, как раз, именно то, настоящее измышление гипотезы, о котором говорил Ньютон.

Во-первых, все известные законы взаимодействия между телами имеют вид обратных квадратов. Объединив все тела, Мах получает инерцию, которая действует мгновенно и не связана обратным квадратом даже в непосредственной близости от тела взаимодействия – Земли.

И, во-вторых, какое взаимодействие имел в виду Мах – ядерное, электромагнитное, гравитационное или то, пока неизвестное, которое действует между галактиками? Ведь «объединив» всю Вселенную, он объединяет и все взаимодействия, в том числе, и те, о которых он и не догадывается.

Однако, вот что мы можем прочитать у Дж. Нерликара [12]: «В прошлом многие физики пытались сформулировать принцип Маха количественно. В частности,  Эйнштейн, занимаясь разработкой ОТО, надеялся включить принцип Маха в свою теорию. Но его попытки оказались безуспешными, и он даже стал вообще сомневаться в справедливости идеи Маха. Одними из последних попыток включить принцип Маха в теорию тяготения была предпринята Шамой, Дикке, Линден-Беллом, Бартотти, Хойлом и автором настоящей книги. Цепочка наших рассуждений начинается с формулы, связывающей массу типичной частицы с существованием всех остальных частиц во Вселенной. Следовательно, наша исходная формула дает прямое количественное выражение принципа Маха…».

Когда читаешь эту выдержку, на память приходит шутка Чехонтэ (А.П. Чехова): «подъезжая к станции, с меня слетела шляпа», поскольку «Цепочка наших рассуждений (Шамы, Дикке, Линден-Белла, Бартотти, Хойла и автора настоящей книги) началась с формулы, связывающей массу типичной частицы с существованием всех остальных частиц во Вселенной». Вот и выходит, что ехала не голова, а шляпа; впереди была не мысль, а формула. Да, любую, даже самую бредовую идею можно облечь, в конечном счете, в математику, не заботясь ни о здравом смысле, ни о физическом смысле вообще. На этом фоне призыв доктора  О.Эстерле [13] о том, что физика должна строиться на причинных физических основаниях, а не на математике, особенно актуален.

Ньютон, рассматривая пример вращающегося ведра с водой, пришел к выводу о том, что возможно определение абсолютного (истинного) и относительного движений с помощью выбора начала координат. Декларируя безотносительность пространства, он не мог, да и не связывал понятий абсолютности ускоренного движения и пространства.

И, если бы он все-таки применил свою концепцию природы, объясняющую всю совокупность явлений только движением и взаимодействием тел, то непременно бы пришел к понятию всемирной среды, эфира – более тонкой материи, с которой (в случае инерции) и через которую (в случае гравитации) взаимодействуют тела. И последующим поколениям исследователей не осталось бы шансов извратить его учение.

Необходимо, однако, отметить, что впервые в мировой практике появилась работа, в которой сделана попытка объяснения механизма инерции взаимодействием движущегося тела со средой, в которой оно движется [14].

Принцип относительности Галилея.

Абсолютные и относительные движения

После того, как мы определились с инвариантами и с взаимодействием инерции, мы можем приступить к рассмотрению одного из сложнейших философских вопросов, с которым связаны аномальные отклонения в развитии физики прошедшего столетия.

Из закона инерции следует вывод: нулевому ускорению соответствует нулевая сила (и наоборот). В совокупности с третьим законом Ньютона, действию всегда противостоит равное и противоположное ему противодействие, он приводит к формулировке принципа относительности: «относительные движения друг по отношению к другу тел, заключенных в каком-либо пространстве, одинаковы, покоится ли это пространство или движется равномерно и прямолинейно без вращения» (Ньютон).

Это определение Ньютона не выдерживает критики с позиций начальных принципов, данных им самим. Пространство безотносительно, и его движение неопределимо. Следовательно, Ньютон имел в виду нечто иное: систему тел (в том числе и молекулы воздуха), получивших одно и то же ускорение и движущихся далее равномерно и прямолинейно без вращения. Теперь, внутри этой системы законы механики и динамики неотличимы от тех же законов в этой системе до получения ею ускорения.

Более корректным надо считать определение принципа относительности, данное Галилеем [15]: «в каюте корабля, движущегося равномерно и без качки, вы не обнаружите ни по одному из окружающих явлений, ни по чему-либо, что станет происходить с вами самими, движется ли корабль или стоит неподвижно».

В свое время это определение, данное Галилеем, было революционным, поскольку противоречило господствующему учению Птолемея, объяснявшему геоцентризм тем, что «Земля неподвижна, в противном случае облака и птицы отставали бы от ее движения».

С точки зрения эмпирики и наблюдений природы закон инерции и вытекающий из него принцип относительности не вызывают сомнений. Но, если взглянуть шире и обобщить эти явления на причины, механизмы и на конечность скорости взаимодействий, то можно прийти к выводу об их незаконченности, недостаточности и не окончательности.

В рамках эмпирики произошла идеализация как инерции, так и принципа относительности, поскольку подразумевается, что вид этих законов сохраняется при любой скорости тел относительно эфира. Это нельзя ставить в вину ни Галилею, ни Ньютону, ни Эйлеру, ни Лапласу и другим исследователям, работавшим до появления работ Гаусса, Вебера и Гербера по явлению запаздывания потенциала [16].

Но, как только появилась работа Гербера, исследователи обязаны были переосмыслить всю классическую механику, введя в нее динамику взаимодействий как результат конечности скорости распространения и запаздывания потенциала. Этого не произошло по субъективным причинам, перечисленным в [17].

Естественно, запаздывание потенциала должно отразиться при скоростях тел (относительно эфира) приближающихся к скорости взаимодействия на закон инерции и, следовательно, привести к несоблюдению принципа относительности Галилея. Этот вопрос не исследован.

Но, с другой стороны, Галилей и Ньютон (и их последователи) не до конца использовали открытый Галилеем принцип относительности. Ньютон, придя к выводу об абсолютности движения воды во вращающемся ведре, вернее – к абсолютности ускорения, не стал рассматривать движений внутри инерциальных систем.

Дело в том, что принцип относительности Галилея позволяет различать абсолютное и относительное движения. Это возможно лишь в рамках определенного взаимодействия в системе состоящей из двух тел. Если в изолированную (квазиизолированную) систему двух тел, взаимодействующих между собою, не вмешиваются посторонние взаимодействия, либо присутствуют взаимодействия, которыми можно пренебречь, то их движения можно считать абсолютными по отношению к центру их тяжести. Такими системами можно считать Солнце – планеты (каждая в отдельности), Земля – Луна и др. И, более того, если центр тяжести взаимодействующих тел практически совпадает с центром тяжести одного из тел, то движение второго тела можно считать абсолютным по отношению к первому. Так, за начало абсолютной системы отсчета Солнечной системы можно принять центр тяжести Солнца и движения планет считать абсолютными. И тогда: Земля вращается вокруг Солнца, но не Солнце вокруг Земли (вспомните Дж. Бруно), камень падает на Землю, но не Земля на камень и т.д.

Абсолютными движениями необходимо считать и движения тел в инерционной системе, каковой, например, является Галилеевская каюта корабля, если система отсчета неподвижна с ней.

Все остальные движения, не попадающие под определение абсолютных, необходимо считать относительными или сложными.

Институт наблюдателей

Итак, классическая физика использует всегда одного наблюдателя – мысль человека, которая имеет бесконечно большую «скорость» и рассматривает любое явление в его общей совокупности, находясь одновременно в разных его концах. Извращение этого постулата релятивистами, утверждающими, что Ньютон и его последователи якобы использовали бесконечно большую скорость взаимодействия, является подлогом.

Используя этот подлог, релятивисты ввели институт наблюдателей, которые оценивают любое явление с помощью сигналов. Сигналы должны приходить к наблюдателю с разных концов явления с некой постоянной скоростью, которая не складывается со скоростью наблюдателя. Это привело к тому, что процедура приходов сигналов к наблюдателю приводит к кажущимся искажениям длины движущегося тела, его массы и скорости течения местного времени, отнесенного к телу по отношению к наблюдателю. В зависимости от места расположения наблюдателя и его скорости по отношению к наблюдаемому телу, можно получить бесконечно большое количество результатов наблюдений.

В качестве сигналов принят свет, скорость которого принята за абсолютный инвариант. Однако прямых экспериментов, подтверждающих, что скорость света не складывается со скоростью приемника, не проведено. Такой эксперимент, например, предлагает провести Секерин [18]. Но уже звездную аберрацию можно считать доказательством того, что скорость света складывается со скоростью Земли по классической формуле сложения скоростей.

Институт наблюдателей – это фидеизм (махизм) в изощренной форме.

Об отсутствии общего принципа относительности

Принцип относительности Галилея породил у исследователей вопрос: подчиняются ли этому принципу электромагнитные явления? Это можно было бы проверить на поверхности Земли, которая выполняет в данном случае роль «каюты корабля». Но, для того, чтобы Земля выполняла эту роль, необходимо, чтобы среда, являющаяся носителем электромагнитных явлений, полностью ею увлекалась, как это происходит с воздухом каюты.

Проверкой увлечения (или не увлечения) эфира Землей занялся  Майкельсон, затем Майкельсон совместно с  Морли, затем Миллер и другие экспериментаторы [19].

Но, во-первых, Майкельсон, а за ним все другие экспериментаторы, кроме Миллера, совершили логическую ошибку. Они брали скорость движения Земли в космосе лишь относительно Солнца, которая составляет всего 30 км/с, в то время как в составе Солнечной системы она движется вокруг центра Галактики со скоростью ~400 км/с. Направление движения Солнечной системы можно было легко определить на звездном небе по направлению Млечного пути.

Во-вторых, поверив  Лоренцу в том, что эфир не должен увлекаться Землей, Майкельсон не принял во внимание экспериментов Араго с преломляющими свет линзами и, в связи с ними, теорию Френеля о частичном увлечении эфира.

Араго наблюдавший звездную аберрацию, указывающую на то, что скорость света от звезд суммируется со скоростью движения Земли в космосе по классической формуле сложения скоростей, обнаружил, что угол поворота линз по отношению к направлению движения Земли не влияет на преломляющее свойство линз.

Френель [20] интерпретировал результаты экспериментов Араго как частичное влечение эфира Землей. Звездная аберрация при таком предположении объясняется просто. А для отсутствия влияния движения Земли на преломление в призме Френель выдвинул гипотезу о том, что «нашим земным шаром увлекается только некоторая часть этой среды, именно та, которая образует собой превышение его плотности по сравнению с окружающим эфиром». Тогда скорость света (волн эфира) должна увеличиваться не на скорость Земли, а только на скорость центра тяжести двух эфиров. Гипотеза Френеля объясняла не только одновременно два факта – существование звездной аберрации и отсутствие влияния движения Земли на оптические явления на ее поверхности, но и весь спектр оптических явлений. Это могло означать только одно: теория Френеля имеет правильные фактические и логические основания.

Эксперименты Майкельсона можно было рассматривать лишь как уточнение опытов Араго: насколько увлекается эфир на поверхности Земли. Обнаружив, что центр тяжести эфиров, увлекаемого и неувлекаемого, движется со скоростью около 3 км/с, можно было утверждать, что увлечение практически полное (теперь эту цифру можно назвать почти точно: ~99,3%).

Из экспериментов Араго и Майкельсона следовал вывод: да, в частном случае, для Земли, можно считать, что существует общий принцип относительности, поскольку на ее поверхности практически полностью увлекается эфир. Но можно ли распространять его на любые инерциальные системы, как это сделали релятивисты? Конечно нет, поскольку величина увлечения эфира полностью зависит от массы тела. И, если теперь Вы будете рассматривать движение корабля, то в его каюте общего принципа уже не существует. Это доказано интерференционными экспериментами Погани и Саньяка на вращающейся платформе, а также опытами Физо по попытке обнаружения увлечения эфира движущейся водой. Увлечение эфира вращающейся платформой и водой на фоне «плотной атмосферы» эфира на поверхности Земли (в том числе, и каютой корабля) настолько мало, что им можно пренебречь.

А это означает, что распространять принцип относительности Галилея на любые инерциальные системы нельзя, и общего принципа относительности не существует.

Можно утверждать, что примерно такой же ход рассуждений был у  Г.Герца [21], поскольку он обобщил уравнения Максвелла на движение электромагнитных явлений относительно эфира со скоростью u.

Релятивистские преобразования

Преобразования для инерциальных систем Галилея исходят из геометрии Евклида (и ортогональной системы координат). В результате выполняется требование постулата о безотносительности пространства к чему-либо внешнему через геометрию действия сил, поскольку направление ускорения точно соответствует направлению силы, а противодействие точно противоположно действию.

В пику Герцу, релятивисты (Лоренц и др.) стали искать некие преобразования координат, после которых уравнения Максвелла сохраняли бы свой вид при переходе в другую инерциальную систему, движущуюся относительно первой. Это им удалось благодаря «множителю Лоренца», который следовал из френелевского коэффициента увлечения света эфиром как предельный случай полного увлечения [22].

Таким образом, релятивистские преобразования, хотят того релятивисты или нет, уже следуют из полного увлечения эфира телами как результата применения ими «множителя Лоренца». Но, как показали эксперименты, полным увлечением эфир обязан лишь массивным телам, какими являются планеты и звезды, и, следовательно, перенос действия таких преобразований на любые инерциальные системы неправомочен. И, если рассматривать движение электромагнитной системы относительно поверхности Земли (относительно неподвижного эфира на поверхности Земли), то ее законы должны описываться уравнениями Герца, а не Максвелла.

Однако главные последствия введения общего принципа относительности заключаются в том, что введением новых преобразований были беспричинно, без всяких на то оснований, разрушены начальные принципы физики. А именно, пространство и время стали небезотносительны к движению материи и друг к другу. В результате была введена «иная причина сверх тех, которые истинны и достаточны для объяснения явлений», новое понятие – «пространство-время». Новое понятие было введено искусственно, силовым приемом: перемножением скорости света на время движения света от наблюдаемого явления до наблюдателя.

«Инвариантность» длины отрезка при релятивистских преобразованиях и «соприкосновение» его с запаздывающим потенциалом

Анализ того, как был распространен принцип относительности на электромагнитные системы для любых инерциальных систем с помощью конечного случая коэффициента увлечения Френеля – «множителя Лоренца» показывает, что каждый раз с переходом в новую инерционную систему, как бы негласно подразумевается полное увлечение ею эфира. Но, поскольку релятивисты отказались от эфира вообще, то пришлось придумывать новую сущность – искривление пространства-времени и, таким образом, декларировать (никаких наблюдений, фактов и экспериментов для этого не существовало и не существует) связь между пространством, временем и массой.

Это было сделано с помощью введения наблюдателя и процедуры измерения отрезка в другой системе координат движущейся относительно первой (связанной с наблюдателем) с помощью светового сигнала, которому релятивисты придали фантастическое нереальное свойство. Это свойство заключается в том, что скорость света не складывается со скоростью приемника. Однако это свойство оказалось бы реальным только в том случае, если признать эфир и увлечение его рассматриваемой системой координат (приемником) полным. Действительно, поскольку скорость света постоянна относительно неподвижного эфира, а эфир неподвижен относительно приемника, то, какова бы не была скорость света до прихода его в увлекаемый эфир, она будет одна и та же по отношению к приемнику. Но, с другой стороны, куда теперь деть тот отрезок пути света, где нет увлечения эфира? Ведь на этом отрезке пути скорость света и приемника складываются по классической формуле сложения скоростей (звездная аберрация)!

Вся эта профанация с искривлением пространства-времени была бы немедленно отвергнута исследователями планеты, если бы не ее «соприкосновение» с действительностью через неверную интерпретацию экспериментов Кауфмана.

Как было показано в работе [17], причиной аномального отклонения быстрых электронов в поперечном магнитном поле является не увеличение их массы, а уменьшение силы их взаимодействия с магнитным полем от скорости, связанное с запаздыванием потенциала. Достижение электронами скорости взаимодействия должно привести к полному отсутствию его взаимодействия с магнитным полем. При этом электрон будет двигаться без отклонения, прямолинейно.

Но этот аргумент оказался недостаточен для отвержения релятивистских взглядов, поскольку необходимо еще объяснить в этом случае «аномальный» рост энергии электронов, которая оказывается много больше, чем mV2/2. Именно этот факт оказался решающим для признания релятивистских взглядов.

И именно этот факт приводил всегда к поражению критиков релятивизма, так как объяснения аномального роста энергии электронов (как и других частиц) от скорости никто из них выдвинуть не смог. Но после того как автором этой статьи была найдена причина аномального роста энергии от скорости [17], им было обнаружено, что исследователи могли бы найти эту причину сразу после экспериментов Джермера и  Дэвиссона по подтверждению взглядов де Бройля [23]. Из этих экспериментов следовало, что чем больше скорость частиц, ядер, атомов и молекул, тем больше частота волн де Бройля. Оставалось только связать эту частоту с энергией через формулу E = Hν, как все стало бы на свое место. Однако никто этого шага не сделал (или не решился).

После нахождения истинных причин аномальных отклонений траектории электрона в поперечном магнитном поле и аномальной (по отношению к классической динамике) энергии разогнанных частиц на ускорителях, становится очевидной полная несостоятельность релятивистской физики не только в философском смысле (хотя это и должно было быть главным аргументом), но и фактически, то есть, доказана экспериментально.

Список литературы

И. Ньютон. Математические начала натуральной философии. В собр. соч. А.Н. Крылова, т. 7, М. – Л., 1936.

С.А. Базилевский. О лженауке. В: Сб. докладов всесоюзной конференции ФЕНИД-91, т. 1, стр. 157…165, Гомель, 1991.

Н.К. Носков.  Задачи и правила делания науки.

А.Г. Замятин. Об экспериментальных основаниях (обоснованиях) теории относительности, изложенных в статье чл.-корр. АН СССР Е.А. Александрова. В: Сб. докладов всесоюзной конференции ФЕНИД-91, т. 1, стр. 7…24, Гомель, 1991.

Х. Гюйгенс. Трактат о свете. М. – Л., 1935.

Ф. Энгельс. Анти-Дюринг. В собр. соч. Маркс и Энгельс, т. 21, М.: Госполитиздат, 1962.

Н.К. Носков.  Свет, фотоны, скорость света, эфир и другие «банальности».

Н.К. Носков.  Теории механизмов взаимодействия и гипотеза об их синтезе.

Н.К. Носков.  Эти, совсем не элементарные частицы.

Б.Г. Кузнецов. От Галилея до Эйнштейна. Наука, М., 1969, стр. 160.

П. Гербер. Пространственное и временное распространение гравитации. Z. Math. Phys., 43, p. 93…104, 1898.

Дж. Нерликар. Гравитация без формул. Мир, М., 1985.

О.В.Эстерле. Выход из тупика. Целостная научная картина мироздания. Юпитер, Берн, 1997.

О.А. Быковский. Проблемы современной физики, стр. 86. Гылым, Алма-Ата, 1995.

Г. Галилей. Диалог о двух главнейших системах мира – Птолемеевской и Коперниковой. М. – Л., 1948, стр. 147.

Н.К. Носков.  Гаусс, Вебер, Гербер и другие.

Н.К. Носков  Явление запаздывания потенциала.

В.И. Секерин. Новое о старом опыте. В: Сб. докладов всесоюзной конференции ФЕНИД-91, т. 1, стр. 64…74, Гомель, 1991.

Н.К. Носков.  Столетняя эфирная война.

О. Френель. Письмо к Араго: «Относительно движения Земли на некоторые оптические явления». 1818. В кн.: О. Френель. Избранные труды по оптике. М., 1955, стр. 516.

Г. Герц. Об основных уравнениях электродинамики движущихся тел. 1890.

Дж. Лармор. Эфир и материя, Cambridge, 1900.

Джермер, Дэвиссон. Эксперименты по дифракции электронов, подтверждающие взгляды де Бройля. В: В.К. Семенченко. Избранные главы теоретической физики. М.: Просвещение, 1966, стр.145…151.

смотреть на рефераты похожие на «Социальное реферирование как стратегия власти»

Оглавление

Введение

Глава 1. Феномен власти: от политизации к интерсубъективности.

Глава 2. Роль власти в реорганизации пространства социума.

§1. Проявление властных отношений.

§2. Взгляд как антропологическая составляющая властных отношений. Захват объекта.

§3. Специфика отношений влюбленных в контексте властного существования.

Глава 3. Модификация объекта.

Заключение

Библиография

Приложение

Лакан Ж. Семинары. Книга XI. Четыре фундаментальных концепта психоанализа.

Глава 6. Разрыв между глазом и взглядом

Глава 7. Анаморфоз

Глава 8. Линия и свет

Глава 9. Что такое картина?

Введение.

Приоритеты в расстановке целей предпочтения при анализе властного существования обозначаются таким же, как и сама цель исследования, неявным способом. Казалось бы, видение власти очевидно, очевидно в своей тотальной при обхвате всеобщности, проявляемости и определённости. Но такое её явление есть кажущееся, даже эфемерное. Она сокрыта в своих рычагах, институтах и последствиях. Проступление на поверхность, «вдруг-явление» власти не демонстративно сперва, а неудобно, «путано», нечётко и обладает эффектом вносимого в область её действия беспокойства. Объект, захваченный её действием, враз лишается всего того, что способно даже намекать о его волевом проявлении. Игра полей функционирования властных структур и объектного существования до их встречи не может не обставляться как маскарадный бал, где переплетаются легкий флирт и грубое ухаживание, жестокий захват и мимолетное видение и где оказывается все, в конце концов, таким обезоруживающе бесстрастно нелепым в тот момент, когда маски сорваны.

Проблеск отчаяния, призывающий предмет выказать объективное, есть его попытка выдержать в поле наступления агрессивные толчки, насылаемые властью в её, может даже и не воинственной атаке. В то же самое время обслуживание властными процессами организуется не иным способом, а только указанием предмету на его определенность. Эта определённость, это называние предмета не есть то, что предмету вообще необходимо, даже, можно сказать, таковое именование нагружает излишними для его бытия статусами. Например, неужели что-нибудь изменилось бы в самом человеке, если бы он не имел имени, фамилии, отчества? (Речь не о самом качестве имени и том, как оно может быть понимаемо, например, вслед за Флоренским или Булгаковым, и какое действие может поэтому порой оказывать.) Имя — это побочный продукт действия власти в обществе при всей своей определённости. Имя в начальном счете — это инструмент для удобного манипулирования власти. Не только, естественно, имя. Сеть властного проникновения настолько широка, что любое качество предмета может быть выведено из того, что это оказывается нужным властному существованию. Предмет через власть приобретает «лицо». До того, как власть, дисциплинируя, присваивает ему обозначение, он существует, но существует в абсолютной неявленности. Его невозможно определить, о нём ничего невозможно сказать. Как только на предмет бросается взгляд, он тут же вовлекается в игру властных отношений, но совсем не значит, что он исчезает, предмет приобретает ауру собственных характеристик.

Таким образом, в момент соприкосновения предмета и власти обнаруживается разовое и навечное расслоение предмета в его бытийной явленности. Происходит раскол в самом предмете. И этот раскол-разрез производится под скальпелем отношений власти как, с одной стороны, осуществляющей «лечебные процедуры», а с другой — формирующей новое лицо- маску пациента. Благое дело производства надреза, да и вообще начала процедур приподнимания предмета до уровня «нормализации», введения его, таким образом, в место, чьи окрестности уже осенены продуцирующей рукой, оборачивается вдруг не только выявлением и удалением «патологически» существующих органов, но репроизводством предмета, до уровня почти искусственно функционирующего. Предмет оказывается погруженным в свойственную ему (может даже по аналогии подобия) среду функционирования, характеризующуюся замкнутостью и циркулированностью (похожим образом автобус двигается изо дня в день по своему маршруту). Продолжая примером о наличии у человека имени как рожденной властью характеристики, можно заметить, что имя ведь сопровождает человека всю жизнь и меняется либо с преобразованием, вызванным властью же, социального статуса, либо из-за порождения у субъекта психоза, который вырабатывается именем (что тоже, кстати, есть прямой сигнал о вторжении таких властных отношений в мир субъекта, что выказали ему естественную для имени по происхождению инородность. Человек же при этом пытался сыдентифицировать себя со своим именем как сущностным значением.) Таким видится предмет в конечном итоге с точки зрения власти.

Оформление взаимоотношений между предметом, встречающим порабощающее, и источающим его опосредуется различными по степени интенсивности своего воздействия вещами. Их проявление путём изменяющего объект действия может быть и агрессивно обставленным, и морально оправданным, и неосознаваемым из- за своей невидимости объектом, и доставляющим объекту безмерное удовольствие. Так или иначе, существо взаимодействия субъекта и объекта легко описывается в терминах обманной стратегии.

Глава 1. Феномен власти: от политизации к интерсубъективности.

Власть политически осуществляет свою деятельность в государстве в форме господства, руководства, управления, организации, контроля, используя при этом методы авторитета, права, насилия. Власть — инструмент выражения
«воли государства». Реализация этой воли подкрепляет «интересы политики».
При самом поверхностном взгляде власть, как кажется, сводится к сети управляющих, контролирующих институтов, проявляющихся в своих функциях ограничения и регламентации социального пространства. Вина же открывается здесь как сопровождающая власть характеристика, власть обретает морально не оправдываемое лицо. Подобный дискурс отторгает.

Возможно ли сведение многовидовой представленности власти, как то политической, экономической, государственной, семейной к единому облику, сохранившему бы все черты, что ей присущи? Каким понятием или же системой взаимосвязанных понятий властные структуры могут быть заменены? Определение того, что подлежит, обосновывает бытие власти — вот задача, при попытках разрешить которую и формируется данная работа.

Политическая поляризация, указывающая на взаимозависимость
«господствующий — подчиненный» и структуры, окрашенные подобным действием принуждения, которые встречаются, борются, поглощают, уничтожают друг друга, — вершины того айсберга, который есть власть.

Несомненный интерес сопутствует процессу перевода парадигмальных установок вообще, в случае же социально адаптированных наблюдение за этим особенно призывающе. Да и происходит подобное с ними же наиболее часто.
Привычка обращаться к проблемам власти соответствует практически фиксируемым случаям встречи с ней. Поэтому и наиболее частый взгляд при начале анализа функционирования власти бросается на её политическую ориентированность. Верчение же смысловыми оттенками при встрече с наукообразным обоснованием процессов властоопределения неизмеримо. Не значит определённо, что частота обращаемости к проблемам власти однозначно будет свидетельствовать за многообразие подходов при их освещении. «Просто» политический еще не значит, что в сфере функционирования структур подчинения и подавления достаточно пространства для функционирования социального, и более — межличностного. Но сама власть демонстрирует порядки такого уровня, что концентрация на социальном взаимодействии является сущностно выразимой для всего порядка власти. Политологический подход к отслеживанию процесса не вполне удовлетворителен, поскольку оставляет за скобками сами причины вдруг появления властного, не сосредоточен на изучении мест их появления.

Проблемы интерсубъективного, реализованные в социальном поле напрямую или же завуалировано (через посредство символически организованного взаимодействия) ведут к проблематике тем путем, который и поможет вскрыть способы, характер, методы властного существования.

Продолжение анализа власти в «старых» традициях по подобию политически обоснованного институтоучреждающего организма бесперспективно.
Трансформируется как в целом взгляд на эту проблему, так и на её порождения. Например, видение идеологии постструктурализмом распространяет живучесть этого явления вообще на язык. «Идеология — это процесс, который совершает так называемый мыслитель, хотя и сознанием, но сознанием ложным.
Истинные побудительные силы, которые приводят его в движение, остаются ему не известными, в противном случае это не было бы идеологическим процессом.
Он создает себе, следовательно, представление о ложных или кажущихся побудительных силах»[1]. Идеологическая машина — нечто, помещаемое между миром и индивидом, которая сознание индивида реорганизует в ключе искаженного восприятия. Речь идет о подмене подлинных, но «неприглядных» мотивов поведения человека теми, которые хотя и ложные, но имеют морально оправданный вид. Ролан Барт выделяет целую систему кодов, типологических единиц, которые возникли из-за способности языка расслаиваться на коннотативное и денотативное, означающее и означаемое. Сам язык не является нейтральным средством коммуникации, а пропущен через механизмы вторичного означивания (идиоматические смыслы, жанровые конвенции и т. п.), которые имеют идеологическую природу и обеспечивают языку социальную действенность и статус дискурса. Барт связал идеологию с феноменом коннотации, т. е. рассматривает идеологию как некое знаковое образование. Таким образом, власть, по Барту, осуществляется в форме дискурсивных стратегий, на службе у которых оказывается индивид в силу самого факта употребления языка, и которые в совокупности образуют первичный уровень принуждения. Идеология непрерывно ведет борьбу за свое существование, конкурирует с другими за первое место и за широту охвата в принуждении, в котором она стремится подавить личностное индивида и всякую его ответственность.

Но что же власть? Частота обращаемости к ней свидетельствует, по словам Бодрийяра, о том, «что её больше нигде нет»[2]. Развалилась попытка, пишет Бодрийяр, власти быть самой по себе как формирующей антагонизмы, нет власти тем более как юридически оформленной силы, нет её и в рассеянности, децентрации (сама такой формой свидетельствует о своем распаде, Фуко лишь актуализировал дискурс, это дискурс жил как власть, не власть), сила желания как основа поступков власти оказывается не вполне удовлетворяющей.
Власть сама из себя, власть сама для себя — это не свидетельствует ещё о том, что она существует. Сопровождение процесса производства властью разрушается: «ей не удаётся больше производить реальность, воспроизводить себя в качестве реального»[3]. Она не может заставить чего-то что-то обозначать. Она становится в обращаемости к самой себе симулякром. Власть, существующая в кругообороте совращения, — вот такая антропоморфизация власти ведет к её схватыванию и размещению в символическом пространстве.

Глава 2. Роль власти в реорганизации пространства социума.

§1. Пути распространения властных отношений.

Власть отчетливо имеет свое проявление в поле социальности. Лик её размыт, действие же, наоборот, очень определённо. Отчётливость проявления в поле функционирования власти её инструментов намекает на её присутствие.
Укрепление воли к власти в актуальном — это и есть рождение власти как постоянно действующего, исторически пришпиленного её технического воплощения. Власть исторична настолько, насколько воля к власти переводится в бытие форм властвования. Лишь только начавшая оправдываться социальным пространством, т. е. узаконенная, власть сразу приобретает статус функционирующей со всеми присущими этому определённостями: структурированием, органами, техниками и, главное, произведённым эффектом.
«Власть — это знак существования, и сообразно тому нет средств власти самих по себе, но свое значение эти средства обретают благодаря бытию, которое их использует»[4]. Юнгер настаивает вслед за Ницше на том, что сама по себе истина требует своего выражения в лице воли к власти. Власть «неразрывно связана с прочным и определённым жизненным единством, с не подлежащим сомнению бытием, — и именно выражение такого бытия является властью»[5]. А это выражение не представляется Юнгеру иным, кроме как актуальным, явленным, пробивающим действительность. Отсюда и бесспорность неабстрактного существования власти.

Бытование власти неявно, но это не значит, что сила её воздействия вследствие её такого абстрактного существования преуменьшается. Или же что властные отношения по степени их интенсивности градируются от так называемого в социальном смысле «центра власти», видимого головного института (к примеру, декана или «Москвы») до совсем, казалось бы, незначительных элементов (дневника школьника, например, или чей-либо рассказ об исповеди). То, что власть не централизована, а рассеяна, всеохватна, видима в любом движении социально установившегося было с блеском продемонстрировано Фуко в работах по истории сексуальности или рождению тюрьмы.

Властные структуры, пишет Фуко, не единичны, но множественны, не очевидны, но скорее влияют подспудно, не обязательно жестки в своей диктатуре, но иногда мягки и вкрадчивы, не топорны, но изобретательны до утонченной искусности. «Власть нельзя выводить из какой-то точки, очага суверенности, института господства, распространяющегося от высшего к низшему. Власть исходит отовсюду, и поэтому она вездесуща и является совокупным эффектом различных флуктуаций»[6]. Попадание в сети властных отношений неотчетливо, а порой даже и после выхода из них не приходит к субъекту осознание того, что он там побывал и даже подвергся их воздействию. Фуко обрисовывает пространство социальности как полностью структурированное и насквозь пропитанное властными отношениями. «Под властью — пишет Фуко — следует понимать, прежде всего, множественность отношений силы, которые имманентны области, где они осуществляются, и которые конститутивны для её организации; понимать игру, которая путем беспрерывных битв и столкновений их трансформирует, усиливает и инвертирует; понимать опоры, которые эти отношения силы находят друг в друге таким образом, что образуется цепь или система, или, напротив, понимать смещения и противоречия, которые их друг от друга обособляют; наконец, под властью следует понимать стратегии, внутри которых эти отношения силы достигают своей действенности, стратегии, общий абрис или же институциональная кристаллизация которых воплощаются в государственных аппаратах, в формулировании закона, в формах социального господства»[7].
Власть, по Фуко, нарождается сама и продуцирует сопутствующие ей единицы пространства с целью производства знания. Не нечто предстает перед обликом властных проявлений для того, чтобы быть замеченным властью во всей своей полноте, а сама власть обустраивает окружающее себя пространство таким образом, чтобы всему неявному, амёбному, но функционирующему самостоятельно придать облик. Довластное заманчиво для власти потому, что содержит в себе нечто угрожающее её существованию. В случае сексуальных практик — это не поддающаяся управлению и даже описанию, и рационально обоснованным схемам поведения сила желания, сексуальное поведение, а на рубеже XIX — XX веков и половое влечение. Своим богатством, полнотой захвата, вовлеченностью, тотальной отстранённостью секс не может не составить конкуренцию власти в её всеопределяемости. Или же вообще как в случае с «социально опасными» типами власть напрямую пропагандирует своё противоборство с указанными индивидуумами, создает обширнейшую, постоянно модифицирующуюся сеть механизмов, тактик, приёмов, институтов, предписаний с целью подчинения неблагополучных.

Власть дешифрует конкурирующие с ней проявления (в том числе и сексуальные) в поле правила, закона, где уже установлены соответствующие регулятивные экзекуции. Запрет устанавливается в трёх формах: что нечто не должно существовать, о нём не должно говорить, или оно не разрешено. В этом контексте власть свои действия схематизирует в юридическую форму.
«Повинующийся субъект» — основной итог подчинительных мер.

Сексуальность заключается в скобки, управление ею осуществляется только в пределах, предписанных ей для её же существования. Социологически явленное перекрывается по всем выказываемым фронтам, создаются соответствующие препоны и предписательные правила. В практике признания через дискурс множится и сама власть. Создаются позиции, по которым можно
«управлять» сексуальностью: и обсуждение с учеником возможных сексуальных проблем, и выявление психиатром причин преступления у заключенного в пластах бессознательного, и медицинский осмотр тела, и контроль за рождаемостью и поведением семейной пары. Тело как орган, могущий источать удовольствие и доставлять наслаждение, а также тело как воспроизводитель, способствующий увеличению потомства, попадает под особый взгляд власти, она пытается удержать её в своем владении как физически сдерживающе (например, производя презервативы) так и вводя его в оборот при анализе сексуального в речи, в дискурсивной практике (обсуждая, например, гигиенические правила ухода за телом).

Управление делами секса и подчинение преступника тюрьмой — эти примеры наиболее показательны с точки зрения демонстрации степени развитости власти и её механизмов, институтов, методов, практик. Сексуальность деформируется машинерией властных отношений как «конкурирующему» в деле подчинения человека, тюрьма же призвана заглушать его потуги возможного и действительного бунта.

Множатся формы представимости власти как при поимке, осуждении, наказании преступника, так и при профилактических методах, предпринимаемых властью, чтобы преступление не могло иметь место. Сама власть, как и в случае с обузданием секса, раскидывается сетью способов встречи наказываемого человека и предъявляет ему, выражая общественный договор, поле досудебных, судебных и послесудебных практик. Всё, от суровости заключения до правил поведения в местах лишения свободы, направлено на подчинение тела и души осужденного, вовлечение его в оборот представлений, навязываемых властью.

Власть, формируясь в своих проявлениях и формируя облик того, на кого направлена, изобретает широчайший ассортимент техник своего проявления. В процессе обнаружения ею ещё не попавшего под воздействие субъекта власть сопровождает его «пленение» благородной целью в смысле видимой социальной оправданности и привлекательности — рождает то, что Фуко назвал знанием о предмете. Знание, оказывается, напрямую зависит от степени «развитости» порока — будь он сексуальным (а оно для властности патологично) или же просто преступным. Не является то, что попадает под внимание власти, априорно развитым и представленным в дискурсе о нём, а, наоборот, чем больше власть увлечена предметом, чем больше предполагаемых и явных беспокойств он ей доставляет, тем совершеннее представление власти о предмете, тем больше путей пролагает она к нему.

Знать нечто значит знать определённо или не знать ничего другого, в конце концов, ничего другого, кроме самого знания. Так определённое Когито может работать и в качестве дискретной структуры множественных очагов власти, связность в отправлениях которых теоретически регулируется самой формой знания, т. е. Когито, а на практике общей формой их функционирования — политическим консенсусом лишь по видимости противоборствующих властных структур (политико-экономических, социальных институций).

Когито в такой распылённой по множеству инстанций власти форме неявно прописано уже в экзистенциалистском варианте феноменологии. «Научное исследование является ничем иным, как усилием и стремлением к присвоению.
Открытая истина, как и произведение искусства, есть моё знание; оно является ноэмой мысли, которая раскрывается, только когда я формулирую мысль, и которая поэтому появляется определённым способом, и я поддерживаю её существование. Именно мной раскрывается лицо мира. В этом смысле — я его творец и владелец. Не потому, что я считаю открытый мной аспект бытия чистым представлением, а потому, напротив, что этот открываемый мной аспект существует реально и глубоко… но я снова нахожу независимость, аналогичную независимости произведения искусства, в свойстве истины моей мысли, то есть в её объективности. Эта мысль, которую я образую и которая получает от меня своё существование, продолжает в то же время своё существование посредством одной себя в той мере, в какой она является мыслью всех»[8] (Сартр). Власть произведения искусства сродни всякой другой и имеет в виду один и тот же механизм функционирования: власть настаивает на своей истине в той же мере, в какой настоятельна сама истина (для всех) для неё, поскольку это истина власти творить мир. Так же в любом порядке властных отношений. Даже если претензия на творчество только претензия, сама форма когитальной её развёртки задаёт презумпцию собственной невиновности в аффективных порядках её явления.
Бессознательное власти — знание. Бессознательное знания — власть.

Именно поэтому, всё власти — маскарад потерявшего лицо творца, хочет он этого или не хочет. Вообще знания Фуко видит в действиях власти. Ей необходимо опередить, усмирить, для этого определить место предмету не в поле его функционирования, а в ряду явлений, о которых властью уже создано представление. Создается некий обоюдоприятный комплекс существования. Ведь и власти тоже нет без того, чтобы она не сопровождалась порожденными ею же проблемами знания. И не то, чтобы сопровождалась, сама власть существует только в знании, которое само же и было ею продуцировано. Без знания как опоры своему существованию власть не смогла бы реализоваться. Пересмотр и отказ её от основополагающих принципов, соответствующих основам знания, грозит не шатанием и неопределённостью её в самоидентификации, а её полным уничтожением. Можно ли говорить в этой связи о слиянии власти и знания в одной точке — точке предмета? Или скорее о выразимости власти только в одной форме — в форме знания и представимости в одном виде — предмета?
Формы власти получают цель и содержание лишь благодаря власти, которая их использует.

§2. Взгляд как антропологическая составляющая властных отношений. Захват объекта.

Именно об отношениях влияющего и влияния и ведет речь Лакан, когда говорит о рождении субъекта в разрыве взгляда и глаза. Вооруженный желанием субъект встречается с объектом, в этот момент и фиксируется вывод из поля реального символического регистра. Разрыв происходит не только между взглядом и глазом, пониманием и чистым видением, но и между тем, что указывает на субъекта и самим субъектом. Властное влияние здесь в овладевании, захвате деформированным реальным пространством субъекта, обладающего желанием.

Производство в поле взаимоопределённости желания по обладанию друг другом оказывается более чем закономерным. Образование ауры взаимопритяжения движет процессом. Желание расставляет точки соответствия, в которых соприкасаются потоки встречных обликов, предлагаемых к объективации друг другом. В открытости обоюдных симпатий читаются пути, по которым, возможно, будет осуществляться движение по переводу в новое состояние. Продвижение по этим путям, скрашиваемым и даже направляемым желанием, совершается способом, который по мере своего разворачивания выкристаллизовывает образы модифицирующихся объектов. Желание облегчает тяготы действования властного субъекта и при своём необходимом присутствии не выявляет, но представляет формируемое. Причём это представление не имеет в виду объективацию облика в какой-либо наличности, а речь может идти лишь о призыве к воображаемому, получающему своё закрепление в символическом.

Взгляд и глаз — лишь удобное указание Лаканом на процессы, происходящие в человеке, и затрагивающие суть его, так как они напрямую ведут к точке, где пересекаются регистры реального, воображаемого и символического, что фиксируют силы желания, его возникновение и проявление.
Эта точка не представляется иным, кроме как метафорическим образом, скорее даже это не точка, а полное её отсутствие, так как на её месте обнаруживается разрыв, раскол. Но это специфического рода все равно маркировка, демонстрация начала работы в переплетении сознательного и бессознательного. Вывод на речевую поверхность, к осознаваемому структур бессознательного, о существовании которых заявляет работа желания, осуществляется именно с того момента, когда глаз начинает работать как взгляд, а взгляд начинает в своём всегда безмолствии «сообщать»,
«говорить».

Путь сознания оказывается таковым, что именно взгляд и переводит для сознания поле реального в воспринимаемое, а значит взгляд, в продолжении придания ему властных характеристик не только служит для «захватнических» целей при начале отношений субъекта и объекта вообще, но и является единственным проводником по пути желания. Объект желания импульсирует, источает из себя субстанцию влечения, которая формирует образ объекта у субъекта. До взгляда же, в иллюзии о нем лишь как о средстве, нет дела.

Взгляд же удивляет тем, как отмечает Сартр, что не только не является средством, обслуживающим некие процессы сознания, но сам структурирует пространство, расставляет приоритетные точки его бытийного статуса, определяет в уровне реального то, что нанизывается на его лучи, исходящие из тела субъекта. Взгляд — это порядок, это схема уже не реального, но некогда бывшего им. О какого класса порядке можно здесь говорить? Есть ли это первичная схема, лишь только начало отношений субъекта и окружающего мира или же речь уже законченной символизации, опыте собственно мира субъектного?

Но взгляд сам обнаруживает себя, по Сартру, в момент не восприятия им реального, это всего лишь глаз, а тогда когда он ощущает себя под другим взглядом, чувством, свидетельствующим об этом, является стыд. «Быть увиденным конституирует меня как бытие без защиты перед свободой, которая не является моей свободой»[9].

Аспекты властного существования трансформированы, властвующий, постигающий мир взглядом, субъект перестает существовать как господин, объективирующий действительность. Лишь благодаря взгляду, даже именно только взгляду, субъект-взгляд сам сбегает в ту плоскость, где он становится в момент на него взирания не господином, а рабом. Погнавшийся вслед за желанием к структурированию объекта, в момент встречи с другим взглядом, он обнаруживает, даже не видя другого взгляда, себя. То есть под другим взглядом опознает не только себя как взгляд, но себя как взгляд и как раба. Субъект, являясь объектом, на котором сходятся лучи чужого видения, которые его просвечивают, которым субъект по аналогии присваивает собственную, бывшую и заявленную некогда мощь господства и всепроникновения, оказывается рабом. Сартр пишет о том положении, при котором субъект оказывается под оценками свободы, которая не является собственно свободой субъекта, а именно свобода, осознаваемая субъектом, как свобода чужая, и сигнализирует субъекту об опасности его положения. Стыд — лакмусовая бумажка осознания и себя как взгляда, и как раба, и чужой давящей свободы, и опасности, которая есть «постоянная структура моего бытия-для-другого»[10]. Остается несколько расплывчатым переход от осознания, что есть свобода меня, к наделению ею другого, демонстрирующего взгляд. И не призрачно ли здесь рабство? Ведь отчуждение моих способностей через чужой взгляд производится только как учреждаемое самим субъектом, даже не видимое, тем более не реальное?

Взгляд у Сартра восстанавливает всю целостность структуры интерсубъективности, заявляя о рождении социальности как рода межличностных отношений. Ведь именно при встрече собственного взгляда и взгляда чужого и обретается не только другой, но и собственное существование, до того как существование не представимое, а лишь под другим взглядом появляется бытие- для-другого, как необходимое для существования собственно бытия. Причем другой обращается ко мне не затем, чтобы конституировать, естественно, меня для меня, но меня для себя. Таким образом, я как объект, имеющий собственную свободу, для другого субъекта не существую, хотя именно посредством того, что я представляю другого, как такого, который представляет меня имеющим собственное объективное, я приобретаю собственную бесконечную свободу. Ведь в момент, когда я являюсь объективным бытием для другого, я, хоть и нахожусь под его, другим взглядом, всё же имею свою свободу в самом объемном бесконечном виде. Власть другого в этом случае определяет, не только подчиняет меня на моём месте как объективно насыщенное бытие, но и «впускает» в мой организм живую кровь объективности, правда не реализуемой здесь и сейчас.

§3. Специфика отношений влюбленных в контексте властного существования.

Отношения влюбленности — иллюстрация функционирования, как силы властных отношений, так и их слабости, слабости до беспомощности. Любовь парадоксирует власть. Ролан Барт преодолевает искушения быть вписанным в пространство властных, захватнических отношений со стороны реальности подчинением внутренним, вернее вовлечением в состояние влюбленности. Ведь
«соблазн представляет господство над символической вселенной, тогда как власть — всего лишь господство над реальной»[11].

Эта аура, аура влюблённости, обладает пародийными признаками власти, могущими соперничать с властью в её «захватнических» характеристиках. Это и обретение любимого в поле собственного существования, и внезапное пленение кем-либо, и свойственная властным структурам сеть интриг, и полное включение в игру, чем-то напоминающая «кошки-мышки», чем-то «прятки», чем- то «в разведчиков».

Окружение, не оказавшееся включенным в круг «обслуживания» «нужды» влюбленных, лишается бытийного статуса, и в то же время «реальность претерпевается как система власти»[12]. Барт пишет, что само окружающее своим бытийным присутствием оскорбляет влюбленного. Коннотативная составляющая знаковых систем, обслуживающих окружающий мир, превращена в знак идеологического воздействия. Тем, что окружающий мир есть, тем, что он даже своим невмешательством навязывает себя, он и вводит влюбленного в паралич полного угнетения. Это угнетение полно не только своим прямым воздействием, но даже и бездействием. Ведь все, что вокруг, поневоле навязывает себя для «прочтения», а безумному в своей крайней отвлеченности влюбленному воспринимать мир вне объекта любви невозможно — он сразу же распрощается с любимым. Остальной мир ненавистен. Он становится, пишет Барт не ирреальным, а дереальным. В ирреальности мир совпадает с измерением, которое начинается из некой точки отсчета, все вокруг подчинено той логике, которую представляет воображаемое влюбленного. Весь мир, вернее, с точки зрения влюбленного, — его фантазия, крутится вокруг одного образа, заявленного как объект любви. Лакан же говорит о появлении в этом случае искажения при воспроизводстве мира. И мир здесь уже не реальный мир, а образ, полученный через киноаппарат на ширму. Лакан настаивает на болезненности подобного искажения реального. Подобие самого же мира не открывается субъекту иначе как в выраженном состоянии новых символических, субъективно символических форм. Заявлять о существовании подобного мира как реально описываемого, в свете новой его символизации, естественно, но ввергать его в структуры интерсубъективного как такого же, то есть реально укоренённого — бесперспективно, пишет Лакан.

Гораздо ближе к пониманию деформированного мира влюбленным ситуация дереального, описанная Бартом. В этом случае мир в попытке осознать его реальность влюбленным не осознается вообще, так как не остается места ни воображаемому, которое владеет влюбленным, ни реальному, которое в момент отстраненности от воображаемого «теряет свой лик». В обоих случаях мир реального не адекватен, власть любви стирает его облик, или же не высвечивает вовсе для влюбленного. «В первом случае я истеричен, я ирреализую; во втором случае — я безумен, я дереализую»[13]. В таком безумстве влюбленный обретает хладнокровие при анализе любого раздражителя.
Сам анализ сводится к выводу минимального по втянутости, «отторгнутого» поведения по отношению к видимому. Взгляд не может и возникнуть, «работает» только глаз. Для начала работы взгляда нет главного — нет объекта желания вне поля, занятого знаками любимого.

Хотя обратное движение власти, описывает Барт, воздействие его на влюбленного облегчено чрезмерно. Имеются в виду «выпады» реального.
Влюбленный обладает особой чувствительностью, «которая делает его беззащитным, уязвимым даже для мельчайших ран»[14]. Шутка, намек, подтрунивание (а это по изыску особенные методы власти, завладевающие через игру означающих сферой символического) воспринимаются влюблённым очень остро, поскольку он находится во власти воображаемого. Весь он увлечен, захвачен только тем, что представляет собой проекцию объекта любви — воображаемое. Насыщенность образа вытесняет субъекта любовных отношений из реального вообще, из участия в его мифологических настроениях тем более.
Весь мир составляется для влюбленного лишь только из одного образа — все остальное находится у этого образа «на службе». Объект любви пропускает для влюбленного через себя весь мир, он как призма, на которую смотрит влюбленный и видит окружающее. Так «любимая женщина выявляет небо, пляж, море, её окружающие. Приобрести этот объект означает, стало быть, приобрести символически мир»[15]. Реальный мир, а подтверждение этой мысли находим и у Лакана, не явлен в виде неструктурированного хаоса, его вообще нет, он весь намекает об образе желания, он — соткан из нитей, которые переплетаются затем в воображаемом. Влюбленный, таким образом, слепнет перед нагромождениями символических игр, представляемых полем реальности.
Мир «цепенеет»[16], он замер, он читается однообразно. Подтрунивание невыносимо, поскольку выказывает ему очевидно влюбленным наблюдаемую, но смутно понимаемую беспомощность. Влюбленный находится вне инструментов дешифрации «подколок», его облик четко определяем нападаемыми, они владеют ситуационной игрой полностью, поскольку он для них из поля реального. Они
«не больны его болезнью». И образ возлюбленного тоже конструируется носителями властных структур как инструмент для возникновения пластов символических игр.

Глава 3. Модификация объекта.

Преобразование объекта — вот такая цель, как кажется, лежит в основе захватнических отношений власти. Так ли на самом деле и обстоит дело? Даже если бросить беглый взгляд на «поле битвы», которое покинула удовлетворившаяся власть и лицезреть оставшийся объект некогда страстных желаний, то можно заметить очевидные преобразования, но не только объекта, а порой нетронутого объекта, и даже наоборот, объект оказывается наполненным такой объективацией, что свидетельствует о состоявшемся бытийном развороте.

Видение субъектом объекта, нападение на него ведет к тому, что объект обнаруживает в своём бытии два модуса, или, как пишет Сартр, объект начинает существовать также и в «быть-увиденным-другим»[17]. Поле, в котором перекрещиваются линии взгляда объекта и воспринимаемого им в качестве им обозримого, указывает на ту первоначально анализируемую пропасть, разрыв, расхождение, что впоследствии оказывается полем будущего преодоления. Пока же в этом поле лишь фиксируются не осознающий ещё возможного вторжения в собственное бытие объект, существующий лишь в отношении к внешне находящемуся стерильно и в своем бытии не обнаруживший ещё радикальных сдвигов, показывающих за изменение и внешнего облика тоже, а также заметивший объект субъект, чьё видение сразу трансформируется во взгляд, в котором и начинает существовать объект. Кроме того, это поле — поле связного обретения друг другом субъекта и объекта, и с этой точки зрения оно предоставляет такую возможность, возможность неограниченного проникновения друг в друга.

Противопоставление властных структур и сопротивляющегося объекта не очевидно антагонистично. Вовлечение власти в поле, в котором могут начинаться процедуры по выявлению значимых черт объекта (значимых для власти как могущих и составляющих ей конкуренцию в освоении пространства социума), как правило, не вызывают явного противодействия со стороны исправляемого. Социологически описывая, чаще всего оказывается совсем наоборот: предмет сам привлекает к себе исправляющую его силу, даже после начала экзекуций по вписыванию его в новое поле существования он не то, чтобы противодействует ей, а скорее сам на себе начинает производить собственное «вскрытие» и замену необходимых для новой формы органов.
Очевидно, что этот крайний случай есть вершина функционирования власти, при котором степень её представимости настолько велика, что способна внедриться вовнутрь исправляемого и выродить себя там заново. В этом случае власть как бы множится в объекте, определяет в нём новый исток своего произрастания, добивается самого органичного своего явления. Случай такого «неявно насильного» изменения дорог тем, что бытийный статус захватываемого объекта изменяется. Объект открывает в себе бытие другого в себе и таким образом начинает существовать в одновременном восприятии себя в своём бытии, другого в его бытии через своё бытие.

Таким образом, «именно предмет, которым владеют, существует в себе и определяется постоянством, вневременностью вообще, достаточностью бытия, одним словом, субстанциальностью»[18]. Тот, кто представляет властные отношения в паре владения-подчинения, желает вначале присвоения всего бытия объекта. Цель операций, порой виртуозных до неразличения, порой захватнически жестких — выявление того бытия объекта (которым он может быть и не владеет), что соотносимо в каким-то образом с тем, что такое бытие в воображаемом для захватчика. Приобрести же объект он может только способом, знакомым ему, но не укоренном в его бытии (иначе зачем же ему чужое бытие, если он имеет собственное?). И этот способ — обозначить. Знание здесь трансформируется, это не знание с большой буквы «З», это метка, свидетельствующая о якобы присвоении. Тот, кто «повладел», остается в неприкаянном виде, власть для него была инструментом обладания.

И знание это есть познание предмета. Нет речи о том, чтобы следить за тем, что собой представляет предмет, как он развивается, «чем он живет».
Познание объекта специфично: достаточным для властного владения оказывается выведение того аспекта знания, которое уже есть мое, которое представило бы качество быть моим, то есть вписало бы объект в ту сферу, которая мне знакома «до мозга костей». Владеющий осекается, покидает владение не с объектом, а с самим собой, представленным, правда, максимально не похожим на себя образом (все зависит от глубины владения). Власть же улетучивается, она свое дело сделала, произвела то, что от неё не требовалось, т. е. вписала в поле объект, хотя предполагалось вскрыть его бытие.

Объект же остается, остается насыщенным не только тем новым ярлыком, но, главным образом, вскрытым для себя бытием. Оно было обнаружено только тогда, когда началась властная атака на него. Бессознательный характер символического позволил произвести вскрытие бытия, оно «всплыло» на поверхность, обнаружило себя во владении собой.

Заключение

Власть, начавшая перед анализом и напмсанием диплома представать как неопределенность, не изменила своего облика после беглого обзора опубликованного о ней.

Представляемое первоначально как антагонистическое сосуществование пар
«раб-господин», «владеющий-подчиненный» основное властное отношение свелось по своей сути к своей же аннигиляции; выясняется, что в сути власти не может лежать борьба этих объектов (хотя побудительным мотивом в обращении к этой теме послужил интерес именно к ней). Отчетливое в начале противоборство этих структур в конце снимается, о необходимости яростного сопротивления объекта властных нападок ничего не заявляет. Предположительно выяснилось, что через обработку властью объект приобретает лицо, которое формируется как властные попытки определить мир вообще, вскрыть через это бытие наблюдаемого, заключить его в ряд собственных представлений. Вряд ли можно в конце концов говорить об удавшемся акте подчинения, речь может вестись лишь о трансформированном объекте как о приобретшем собственный бытийный статус в момент властной атаки. Власть остается «у разбитого корыта», не это ли позволило Бодрийяру заявить, что власти вообще теперь нет, она превращена в симулякр, не могущий никоим образом приблизить нас к реальному?

Сама же власть, как показано было Фуко, есть сеть тотальных всепроникающих властных отношений, порождающих то, в его сопротивлении, что подлежит властному взору. Взгляд же обладает функцией первоначального захвата объекта, сразу его обнимает. Руководимый желанием субъект властных отношений во взгляде формирует образ объекта, включая его в ряд собственного символического, этим и обретая себя как субъект. Правда, поле реального покидается.

Пара «владеющий-подчиненный» превращена в идеале в отношения двух любящих. Отделенные от мира деформированнным его восприятием, когда мир лишь включен в круг представлений влюбленных, находится у них «на службе», влюбленные в обретении друг друга демонстрируют тот уровень властных отношений, когда он не имеет предела. Желание владеть превращено в «не- желание-владеть»[19], поле взаимообладания бесконечно растворено в поле собственно символичного влюбенных.

Библиография
1. Лакан Ж. Семинары, Книга 1, М. , 1998.
2. Бодрийар Ж., Забыть Фуко, СПб., 2000.
3. Юнгер Э., Рабочий. Господство и гештальт, СПб, 2000. .
4. Марков Б. В., Реквием сексуальному, вступительная статья в кн. Бодрийар
Ж., Забыть Фуко, СПб., 2000. .
5. Фуко М., Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности,
М., 1996.
6. Лакан Ж. Семинары, Книга 2, М. , 1999.
7. Сартр Ж.-П., Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии, М., 2000.

8. Бодрийяр Ж., Соблазн, М., 2000.
9. Барт Р., Фрагменты речи влюбленного, М., 1999.
10. Фуко М. Надзирать и наказывать, Рождение тюрьмы, М. , 1999.
11. Бодрийяр Ж. В тени молчаливого большинства, или конец социального,
Екатеринбург, 2000
12. Барт Р. S/Z, М. , 1994.
13. Маркс К. , Энгельс Ф. Немецкая идеология, М. , 1988
14. Маркс К., Энгельс Ф. Избранные произведения в двух томах, т. II, М.,
1948.
15. Лакан Ж. Телевидение, М. , 2000.
16. Йейтс У. Видение, М. , 2000.
17. Захер-Мазох Л. Венера в мехах, М. , 1992.
18. Маркиз де Сад и ХХ век, М. , 1992.
19. Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть, М. , 2000
20. Ницше Ф. Воля к власти, М. , 1994
21 Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа, СПб, 1995
22. Барт Р. Мифологии, М. , 1996
23. Мерло-Понти М. Феноменология восприятия, М. , 2000
24. Мерло-Понти М. Око и дух, М. , 1994

Приложение

6

Разрыв между глазом и взглядом

Разрыв субъекта · Искусственность [facticity] травмы · Морис Мерло-
Понти · Философская традиция · Мимикрия · Все-видящий [all-seer] · Во сне, показывает

Продолжим.

Wiedererholung[20] — позвольте мне напомнить вам ещё раз этимологию, которую я уже приводил вам, слова holen[21], как чего-то утомляющего, истязающего.

Тащить, вытягивать. Вытягивать что? Возможно, обыгрывая двусмысленность слова во французском языке, что тянуть жребий (tirer au sort). Этот Zwang[22], это принуждение должно поэтому привести нас прямо к обязательной карте из колоды — а если в колоде всего одна карта, то другую никак не вытащить.

Характер партии, в математическом смысле термина, обладающей игрой означающих [signifiers], и которая противопоставляет эту игру, к примеру, неопределённости целого ряда, позволяет нам представить себе схему, к которой функция выбора обязательной карты мгновенно применима. Если предмет
[subject] является предметом означающего — определяется им — то можно представить сеть синхронных эффектов [network] таковой, как она появляется в диахронии предпочтительных результатов. Это не вопрос, как вы понимаете, непредсказуемых статистических результатов, — это та самая структура сети, которая предполагает повторение. При объяснении так называемых стратегий, мы указываем на тот образ, который вызывает в нас automaton[23] Аристотеля.
Более того, именно с помощью automatisme[24] иногда мы переводим на французский Zwang из Wiederholungswang[25], как принуждение в повторении.

I

Далее я предоставлю вам факты, которые показывают, что в определённые моменты этого инфантильного монолога, неопрометчиво определенного как эгоцентрический, вниманию предоставляются строго синтаксические игры. Эти игры принадлежат тому полю, которое называется пред-сознательным [pre- conscious], и, создают, можно сказать, ложе для бессознательной резервации
— понимаемой в смысле индейской резервации — в пределах социальной сети.

Синтаксис, конечно, пред-сознателен. Но ускользает от субъекта
[subject] тот факт, что его синтаксис находится в отношениях с бессознательной резервацией. Когда субъект повествует свою историю, скрытым образом нечто происходит, что управляет этим синтаксисом и делает его более и более плотным. Плотным по отношению к чему? По отношению к тому, что
Фрейд в начале своего описания физического сопротивления назвал ядром
[nucleus].

Говорить, что это ядро отсылает к чему-то травматическому, не более чем некоторое соответствие. Надо различать сопротивление субъекта и первое сопротивление дискурса, когда он продвигается в сторону сгущения к ядру.
Было бы чересчур подразумевать существование предполагаемого ego в выражении сопротивление предмета. И не определено по отношению к ядру то, что можно было бы с убеждением назвать ego.

Ядро должно быть обозначено через принадлежность к реальности — к реальности, в которой подлинность восприятия является ее правилом. По большому счёту для этого имеются основания в том, что Фрейд назвал способом дедукции, который подтверждает нам, что мы являемся воспринимающими посредством чувства реальности, которое аутентично определяет наше восприятие. Что же это значит, если не то, что, так как речь идёт о субъекте, называется пробуждением?

В прошлый раз все касалось сновидения из 7 главы Толкования сновидений, которое имеет отношение, по-моему, к вопросу о повторении в целом. Занимались мы этим сновидением потому, что не было другого: его выбор так был сужен, вдвойне и втройне сужен, как обычно и бывает при отсутствии анализа, но этот выбор соответствует выбору Фрейда, когда он разбирал процесс сновидения в своем последнем к нему обращении. Является ли реальностью, определяющей пробуждение, легкий шум, или же имеются основания для пробуждения в самой империи сновидения и желания? Или, скорее всего, сюда вмешалось ещё что-нибудь? И не является ли это что-нибудь тем, что заложено в глубине переживания этого сновидения, т. е. самыми интимными аспектами взаимоотношений отца и сына, которые возникают не столько в момент той смерти, сколько в том, что происходит вне той ситуации и предопределено судьбой?

Между тем то, что происходит как будто случайно в момент сна отца — свечой, что опрокидывается, и простыней, по которой пляшет огонь, (лишенное смысла событие, несчастный случай, «черная полоса») и элементом интриги
[poignancy], хотя и завуалированной, в словах Папа, неужели ты не видишь, что я горю? существуют те же самые отношения, которые наблюдались и в случае повторения. Именно это и представляется нам в терминах невроз судьбы или невроз провала. То, что происходит, не является адаптацией, а есть tuchй[26], стычка, случайная встреча.

Формула Аристотеля — что tuchй определяется возможностью нисходить на нас лишь только благодаря выбору, proairesis[27], и то, что tuchй, удача или неудача, не исходит от предмета, не имеющего души, — здесь оспариваема.
Сам несчастный случай из приведенного сновидения подтверждает это.
Определенно, Аристотель указывает на конечные сдерживающие рамки экстравагантных форм сексуального поведения, которое он может описать лишь как teriotes, чудовищность.

При ближайшем рассмотрении связь между повторяющимся несчастным случаем и скрытым смыслом, который является настоящей реальностью и ведёт нас прямо к причине [drive], убеждает нас в том, что демистификация этого артефакта лечения, известного как перенос, не заключается в сведении его к тому, что называется действительностью ситуации. Направление, указывающее в таком сведении на действительность сеанса [session], или серии сеансов, не обладает даже пропедевтической ценностью. Правильный концепт повторения должен быть выведен, если двигаться в другом направлении, которое нельзя смешивать с результатами переноса в целом. И следующей нашей проблемой при приближении к функции переноса, будет проблема уловить, как перенос может привести нас к сути повторения.

Вот почему прежде всего необходимо укоренить это повторение на разрыве, что происходит в субъекте в результате стычки. Этот разрыв конституирует характерное разделение аналитического открытия и опыта; он позволяет постичь реальность в её диалектических результатах, как первоначально неожидаемого [unwelcome]. Строго говоря, именно через него реальность обнаруживает себя в субъекте, в лучшем случае — пособником стимула [drive], к которому мы, в конце концов, приходим, потому что лишь следуя таким путем возможно постичь то, откуда он возникает.

Так почему же, после всего, первоначальная сцена настолько травматична? Почему она всегда возникает или слишком рано или слишком поздно? Почему субъект обнаруживает такое наслаждение в этом, ведь так, по меньшей мере, происходит вначале, когда мы постигаем травматирующий одержимого невротика случай или, в крайнем случае, истерика? Почему субъект не возбуждается сразу, мгновенно, если является истиной, что он непомерно либидозен? Почему здесь имеет место dustuchia[28]? Почему прорывается предполагаемое созревание псевдо-инстинктов, пронзенное tychic, — словом, произведённым, должен сказать, от tuchй ?

Это и есть обозреваемое нами пространство, что на этот момент кажется искусственным при глобальном соотнесении с сексуальностью. В аналитическом опыте это суть проблема вывода из того, что первоначальная сцена является травматической; не сексуальное сопереживание подкрепляет модуляции анализируемого, а некий искусственный факт. Искусственный факт, сходный с тем, что проявляется в сцене жестокого преследования человеком-волком, — удивительным исчезновением и появлением пениса.

В последнюю очередь мне бы хотелось указать на место, где проходит разрыв в субъекте. Разрыв после пробуждения удерживается между возвращением к реальности, представлением о мире, который в конце концов, счастливо отделавшись, проявляется, руки потягиваются, — что за ужас, что это было, какой кошмар, как это глупо, каким идиотом я был, когда спал, и сознанием, переплетённым с самим собой, которое знает, что переживание всего этого было ночным кошмаром, но которое в то же время ухватило и себя — ведь это все был я, и мне не надо себя щипать, я знаю, что я не сплю. Этим явлением демонстрируется, что разрыв этот возникает здесь как представляющий гораздо более глубокий. А именно тот, что возник между тем, что отсылает к субъекту в машинерии сновидения, —образ приближающегося ребенка, его лицо, исполненное укора, и, с другой стороны, тем, что побуждает к этому, и во что субъект погружается: мольба, голос ребёнка, настойчивость взгляда —
Папа, неужели ты не видишь. . .

2

Оказалось, что — настолько вольно, насколько я следую по пути, который и вам предлагаю, т. е. тем образом, который кажется мне наиболее здесь удобным — ткя моими причудливыми спицами ковёр, я перепрыгиваю к тому проблемному месту, которое является перекрёстием, где сходимся мы со всеми теми, которые пытаются постигнуть суть темы [subject].

Так как всё это поиски истины, то соответствует ли этот путь нашему приключенческому стилю, где травма видится отражением искусственности
[facticity]? Или же он должен прокладываться там же, где всегда располагается традиция, на уровне диалектики истины и внешнего облика, ухваченного вначале восприятием в своей фундаментальной идейности [ideic] в эстетическом смысле, и выделенной характерной чертой как центром визуального образа?

И это не единственная возможность — в отношении порядка чистого tychic
— поскольку как раз на этой неделе я получил копию только что опубликованной постюмовской работы моего друга Мориса Мерло-Понти, Le
Visible et l`invisible.

В ней выражено то, что составляет альтернативу нашему диалогу, и сейчас вспоминаю очень отчётливо Сongrиs de Bonneval, где Мерло-Понти прояснил суть своих разработок. Эти разработки опровергли часть oeuvre[29], которая тем не менее осталась в законченном состоянии, будучи прообразом работы, что исполнена благочестия, питаемого нами к Клоду Лефорту, которому я бы хотел здесь отплатить преклонением, подобным тому, что в одном витиеватом сочинении и он, кажется, мне выказал.

Эта работа, Le Visible et l`invisible, может обозначать обращение вновь к философской традиции — традиции, которая начинается от Платона с внедрением идеи, о которой можно сказать, что, взятая из эстетической сферы, она определяется как конечная точка, данная в бытии в качестве наивысшего блага и, таким образом, становящаяся красотой, которая также является её пределом. И не случайно Морис Мерло-Понти выбирает в качестве руководящего принципа глаз.

В своей работе, которая одновременно является и концом, и началом, можно обнаружить как подведение итогов, так и шаг вперёд на том пути, что впервые был указан в работе La Phйnomйnologie de la perception Мерло-Понти.
В этой работе обнаруживается резюмирование по поводу упорядочивающих функций формы, вовлеченной в оппозицию к тому, что по мере развития философского мышления было возведено на головокружительную высоту и выражалось термином идеализм. Как могла «облицовка» [lining], чем стала репрезентация, быть присоединена к тому, что она, как предполагается, должна покрывать? Тогда La Phйnomйnologie откидывает нас назад, к упорядочиванию формы, которая управляет не только взглядом субъекта, но и его ожиданиями, его движениями, его хваткой, его мускульными внутренними волнениями, т. е. его конститутивным присутствием, обусловленным тем образом, который он называет тотальной интенциональностью.

Теперь Морис Мерло-Понти совершает следующий шаг, форсируя пределы самой феноменологии. Видно, что пути, по которым он ведет, не только определяют порядок визуальной феноменологии, но и учреждаются для того, чтобы вновь открыть — и это важный пункт — зависимость видимого от того, что помещает нас под глаз видящего. Но так мы отклоняемся слишком далеко, так как этот глаз является лишь метафорой того, что я бы предпочёл назвать
«ростком» (pousse) видящего и что есть нечто высшее по отношению к глазу. Я хочу описать теми же средствами, на которые и он нам указывает, пред- существование [pre-existence] взгляда — когда я вижу лишь с одной точки, а в этом моём существовании меня видят со всех сторон.

Именно это без сомнения и есть то видение, в котором я сначала субъективизирован, и которое должно привести нас в итоге к тому онтологическому развороту, основы которого вне всякого сомнения должны обнаруживаться в самих истоках установления формы.

Строго говоря, это предоставляет мне возможность заявить кому угодно, что, конечно, я имею свою онтологию — почему нет? — как любой другой, какой бы наивной или скрупулёзно разработанной она бы ни была. Но, естественно, что то, что я пытаюсь очертить в моём дискурсе (который, хотя и является интерпретацией Фрейда, тем не менее базируется в своей основе на определённости того опыта, который описывает), не есть претензия на охват всёго поля опыта. Даже такое метание, открывающее нам понимание бессознательного, возникает у нас лишь как предопределённое в соответствии с тем, что завещал по поводу субъекта Фрейд, субъекта, который должен обладать. Лишь добавлю, что согласие с этим положением Фрейда, часто описываемым как физиологизм, не допускает, кажется, возражений. Его установка — это одна из немногих попыток, если не единственная, объять физическую реальность, не субстантивируя её.

В области, предложенной Мерло-Понти, более-менее поляризованной через потуги нашего опыта, её обозримое пространство, её онтологический статус выражается в самых что ни на есть искусственных, если не сказать затасканных, выводах. Но не между видимым и невидимым мы должны балансировать. Разрыв, заботящий нас, не заключается в расстоянии между существующими формами, навязанными миром, к которому интенциональность феноменологического опыта нас направляет, и равными пределам, на которые мы натыкаемся в опыте видимого. Взгляд представлен нам лишь в форме странной случайности, символической по мере нахождения горизонта, это укол от нашего опыта, а именно, нехватка, конституируемая страхом кастрации.

Глаз и взгляд — вот разрыв, в котором влечение [drive] манифестируется на уровне обзора поля.

3

В нашем отношении к вещам, насколько это отношение определяется способом видения, и упорядочивается представленным обликом, с чем-то случаются ошибки, что-то исчезает, от стадии к стадии пропускается и всегда в какой-то степени оказывается упущенным. Это что-то мы и называем взглядом.

Об этом можно получить знание не только одним путем. Позвольте я опишу этот процесс в его предельной точке с помощью одной из тех загадок, что представляет нам природа. Это загадка не что иное, как явление мимикрии.

Многое было высказано по этому вопросу, и до сих пор остается большой нелепостью полагать, например, что феномен мимикрии можно объяснить в терминах адаптации. Я не считаю, что суть дела в этом. Я лишь хочу отослать вас, а также и других, к небольшому труду, который многие из вас наверняка знают, Mйduse et compagne Роджера Кэлуа, в котором отсылка к адаптации критикуется самым проницательным образом. С одной стороны, ради эффекта определённое проявление мимикрии у насекомых, например, может произойти мгновенно и сразу. С другой стороны, её предполагаемый селективный эффект сводится на нет обозрением, совершаемым в желудке птицы, в частности хищника, ведь предположительно столько же насекомых защищено мимикрией, сколько и не защищено.

Но в любом случае, проблема заключена не в этом. Наиболее радикальная проблема мимикрии — это знать, должны ли мы сопоставить её с некой созидательной силой самого организма, который нам мимикрию демонстрирует.
Чтобы это узаконить, нам надо сперва понять, каким образом эта сила сможет обнаружить себя контролирующей не только саму форму скопированного тела, но и взаимоотношения с окружающей средой, в которой тело должно «испариться» или, наоборот, в котором оно должно возникнуть. Короче, как уместно замечает Кэлуа, в случае с такой миметической манифестацией у субъекта и особенно манифестацией, которая может напомнить нам о функционировании глаз, ocelli[30], именно и является достойным понимания то, производят ли они впечатление. Ведь это факт, что они достигают своего результата на хищника или на предполагаемую жертву, что зрит на них. Производят ли они впечатление сходством с глазами, или, наоборот, глаза зачаровывают лишь как относящиеся к форме ocelli. Другими словами, должны ли мы отличать глаз от взгляда?

Такой отличительный пример, выбранный за своё положение, свою
«искусственность» и исключительный характер, предстает перед нами просто небольшой демонстрацией функции, которая изолирована, функции, позвольте сказать, пятна [stain]. Этот пример ценен за указание пред-существования к видимому данного-для-видения [given-to-be-seen].

Отсылать к гипотезе о существовании универсального видящего нет необходимости. Если функция пятна проявляется в своей автономии и идентифицируется со взглядом, то мы можем обнаружить её следы, её нити, её отпечатки на каждой стадии конституирования мира в поле обозрения. Таким образом, мы осознаём, что функция пятна и взгляда состоит как в том, чтобы управлять взглядом самым таинственным образом, так и в том, чтобы всегда ускользать от захвата той формой видения, которая удовлетворяется самой собой, когда представляет себя как сознание.

Так сознание может развернуться к самому себе, захватить самое себя подобно юной парке Валери, увидевшей себя смотрящей на себя, и выказать не более чем ловкость рук. Здесь «работает» аннулирование функции взгляда.

По крайней мере можно произвести топологическую съемку, которую мы разработали в прошлый раз для самих себя. Она основана на том, что возникает из положения субъекта в момент, когда он завладевает воображаемыми формами, предлагаемыми ему сновидением, в их противоположности к возникающим в состоянии пробуждения.

Подобное происходит и тем образом, который определённо удовлетворителен для субъекта и обозначается в психоаналитическом опыте термином нарциссизм. С помощью него я пытался воспроизвести существенную структуру, появляющуюся при отношении с зеркальным образом. При этом возникает удовлетворение, не скажу самоудовлетворение, что является несколько иным, и это удовлетворение позволяет субъекту отговариваться при значительной mйconnaissance[31]. Не распространяется ли империя нарциссизма столь же далеко, сколь это отношение к философской традиции представлено с полнотой, с которой сталкивается субъект в состоянии созерцания? И не можем ли мы также ухватить то, что ускользает, а именно, ускользает от функции взгляда? Я имею в виду, и Морис Мерло-Понти показывает это, что мы существа, на которые взирают в театре мира. То, что заставляет в нас сознание конституировать нас, есть тот же самый символ — speculum mundi[32]. И нет ли удовлетворения в нахождении под этим взглядом, о котором, следуя Мерло-Понти, я говорил только что? И не охватывает ли нас этот взгляд, что в первое мгновение заставляет нас быть существами, на которые смотрят, но не показывают вида?

Театр мира в этом смысле является нам как все-видение. Эта фантазия может быть найдена в платоновской перспективе абсолютного бытия, которому предоставляется качество все-видящего бытия. На самом же уровне феноменологического опыта созерцания этот все-видящий аспект должен быть обнаружен при удовлетворении женщины, которая знает что на нее смотрят, при условии, что кто-то не показывает ей, что он знает, что она знает.

Мир все-видящ, но не эксгибиционистичен — он не провоцирует наш взгляд. Как только он начинает его провоцировать, появляется чувство отстраненности.

Это значит, если никоим образом не иначе, что в так называемом состоянии пробуждения существует элизия взгляда и элизия того, который не только смотрит, но и показывает. В области сновидения, с другой стороны, характеристикой образа является то, что он показывает.

Он показывает, но при этом здесь также становится очевидной некоторая форма «ускользания» субъекта. Взгляните на описание сновидения, любое, какое захотите, — необязательно на то, которое я вам приводил и кстати, хочу сказать, остающееся, в конце концов, загадочным; любое сновидение, помещённое в его собственные координаты, откроет вам что оно показывает также налицо. Настолько налицо, с характеристиками, в которых оно координировано — а именно, при отсутствии горизонта, при законченности, которая созерцается в состоянии пробуждения, и, также, с характером возникновения, контраста, пятна, его образов, интенсивности цветов, — что в финале наше участие в сновидении совершенно такое же, как и у того, кто не видел его. Субъект не видит, куда оно ведёт, он просто следует за ним. Он может даже отстраниться, сказать себе, всё это сон, но будет ли он в таком случае в состоянии воспринять себя во сне тем образом, на который указал
Декарт с cogito, то есть понять себя как мысль. Он может сказать себе, что это всего лишь сон. Но он не воспринимает себя, как кого-то, кто говорит сам себе — в конце концов, я есть сознание этого сновидения.

В сновидении он бабочка. Что это значит? Это значит, что он видит бабочку в своей реальности как взгляд. Откуда же столько разных образов, форм, цветов, если это ничем не вызванный показ [showing], в котором фиксируется для нас первоначальная природа сущности взгляда. Боже мой, это ведь бабочка, и она не слишком отличается от того, что терроризировало человека-волка — и Морис Мерло-Понти очень хорошо представляет себе важность этого и отсылает нас к этому в сноске к своему тексту. Когда Джуан- дзы пробуждается, он может спросить себя, не был ли он бабочкой, которой снилось, что она Джуан-дзы. В самом деле, он прав, и вдвойне, во-первых, потому что это доказывает, что он не сумасшедший и не считает себя абсолютно идентичным Джуан-дзы, во-вторых, потому, что он не вполне понимает, насколько он прав. В действительности, именно когда он был бабочкой, он понял одно из первоначал [roots] своей идентичности — что он был и есть в своей сущности та бабочка, которая сама раскрашивает себя в цвета — и именно вследствие того, что он, в конце концов, Джуан-дзы.

Это доказывается фактом, что, когда он был бабочкой, ему не приходит идея вообразить не был ли он, когда он проснувшийся Джуан-дзы, бабочкой, бытие [being] которой ему снилось. Так это происходит из-за того, что когда ему снится то, что он бабочка, он не будет сомневаться в приведении поздних свидетельств за то, что он представлял себя бабочкой. Но это не значит то, что он пленён бабочкой — он пленённая бабочка, но ничем не пленённая, так как в сновидении он просто бабочка и ни для кого. А вот когда он пробуждается, он знает, что он для других Джуан-дзы, и пойман в их бабочкины сети.

Вот почему бабочка может — если субъект не Джуан-дзы, а человек-волк — возбудить в нём боязненный ужас узнавания того, что хлопанье крыльев не так уж далеко от «прохлопывания смысла» [beating causation] , что первоначальные полосы, отмечающие его бытие, относятся к решетке желания
[grid of desire].

В следующий раз я хотел бы представить вам сущность обзорного удовлетворения. Взгляд может содержать в себе objet a лакановской алгебры, в которую субъект впадает, и которая специфицирует обзорное поле и пробуждает удовлетворение, свойственное тому факту, что в соответствии со структурными причинами падение субъекта всегда остается вне восприятия, так как сводится к нулю.

Что касается взгляда, qua objet a, то он может начать символизировать эту главную нехватку, выражаемую феноменом кастрации, а так как это и есть objet a, усеченный по своей природе, по своей точкообразности, стремящейся к нулю функции, то субъект остается в неведении относительно того, что же остается за внешним видом, неведении слишком характерном для развития мысли, случающимся при разработке философского знания.

Вопросы и ответы

К. Одор: В какой степени является необходимым при анализе позволять субъекту знать, что за ним кто-то наблюдает, то есть, что кто-то видит, что субъект видит, что на него смотрят?

Лакан: Повторю то, что было сказано ранее, добавив, что мой дискурс имел две цели, первая касалась аналитиков, другая тех, кто пришёл сюда, чтобы доказать, является ли психоанализ наукой.

Психоанализ — не Weltanschauung[33], и не философия, которая заявляет, что у нее есть ключи ко всему универсуму. У него определённые цели, которые исторически определяются разработкой понятия субъект. Психоанализ представляет это понятие в новом свете, ведя субъекта назад, к его значащей зависимости.

Идти от восприятия к науке — это перспектива кажется самоочевидной, так как у субъекта нет более устойчивой почвы для понимания бытия. Этот путь тот же, которому следовал и Аристотель, взяв за точку отсчёта досократиков. Но этот путь должен быть выверен аналитическим опытом, чтобы избежать бездну кастрации. Это видно, например, в факте, в котором tuchй не вторгается, если не включать точкообразный путь, в теогонию и генезис.

Здесь я пытаюсь ухватить, как tuchй представлено в визуальном представлении, и покажу, что на уровне, который я назвал пятном, обнаруживается точка tychic в обзорной функции. Это значит, что уровень взаимодействия между взглядом и тем, на что смотрят, более открыт для субъекта, чем любой другой в алиби. Вот почему при наших вторжениях в опыт
[session] мы должны стараться избегать того, чтобы субъект учреждал себя на этом уровне. Наоборот, надо лишать его точки окончательного взгляда, который иллюзорен.

Препятствие, на которое вы указываете, здесь затем, чтобы проиллюстрировать факт нашей главной заботы. Мы не говорим пациенту каждый раз: Ну и ну! Что за лицо у вас! или На вашей блузке верхняя пуговица расстёгнута. Незачем, в конце концов, выдавать итоги анализа прямо в лицо.
Разрыв между взглядом и видением позволит нам, как вы увидите, добавить обозримое влечение [drive] в перечень влечений. Если нам известно, как его прочесть, мы сможем увидеть, что Фрейд вывел это влечение наружу в Triebe und Triebschicksale ( Инстинкты и их чередование) и показал, что оно не гомологично другим. В самом деле, именно это влечение наилучшим образом ускользает от кастрации.

19 декабря 1964

7

анаморфоз

к основаниям сознания · привилегированное положение взгляда как objet a · оптика слепого · фаллос в картине

Vainnement ton image arrive а ma rencontre

Et ne m`entre o? je suis qui seulement la montre

Toi te tournant vers moi tu ne saurais trouver

Au mur de mon regard que ton ombre rкvйe

Je suis ce malheureux comparable aux miroirs

Qui peuvent rйflйchir mais ne peuvent pas voir

Comme eux mon oeil est vide et comme eux habitй

De l`absence de toi qui fait sa cecitй.

Может быть, вы помните, что в одной из моих предыдущих лекций, я начал с того, что процитировал Contrechant из Le fou d`Elsa Арагона. Я тогда ещё не осознавал, что подобным образом я буду разрабатывать и тему [subject] взгляда. Я отклонился в эту сторону после того, как изложил концепцию повторения у Фрейда.

Нельзя отрицать, что, именно при объяснении повторения обнаруживается это отступление к обзорной функции — это без сомнения очевидно в недавно опубликованной работе Мориса Мерло-Понти Le Visible et l`invisible. Более того, мне кажется, что если в ней должна быть обнаруживаема «первая встреча», то она непременно должна быть счастливой, а настроенный на стресс сможет, как я покажу сегодня, в перспективе бессознательного управлять сознанием.

Вы знаете, что тень или, если использовать другой термин, в каком-то смысле «противостояние» — в том смысле, в котором мы говорим о
«противостоянии», «сопротивлении» при износе материалов — отмечает факт сознания в самом фрейдовском дискурсе.

Но, прежде, чем освежить положения предыдущей лекции, я должен сначала прояснить неверное представление об одном понятии, которое, может быть, появилось у определённых слушателей в прошлый раз. Некоторые из вас, должно быть, были смущены словом, довольно простым, которое я комментировал, а именно, tychic. Ведь я кажется достаточно прояснил, что это прилагательное, образованное от tuchй, подобно тому, как psychique (психический) прилагательное соотносится с psuchй (душа). Я использовал эту аналогию в центре опыта повторения вполне намеренно, потому что для любой концепции психического развития, рассматриваемой психоанализом, факт tychic является основополагающим. Он состоит в связи с глазом, в связи с eutuchia[34] и dustuchia, со счастливой первой встречей или же несчастливой, чему и будет посвящена сегодня моя лекция.

I

Я вижу себя смотрящей на себя, сказала как-то юная парка. Без сомнения, это заявление имеет богатые и сложные смыслы по отношению к теме, разработанной в La Jeune Parque, — феминностью, но это не наш случай. Мы имеем дело с философом, который что-то понимает, существенно коррелирующее с сознанием в его отношении к представлению, и которому и предназначается Я вижу себя смотрящей на себя. С какой реальностью мы в действительности здесь имеем дело? Как же происходит корреляция в действительности с фундаментальным положением, с которым мы встречаемся в картезианском cogito, и в котором субъект понимает себя как мысль?

То, что изолирует это понимание мысли самой себя, есть некоторое сомнение, которое называется методологическим сомнением, суть которого заключается в поддержке мысли в представлении. Как же получается, что Я вижу себя смотрящей на себя остается её оболочкой и основой, и, возможно, более, чем можно представить, обосновывает её определённость? Я согреваю себя тем, что согреваю себя является отсылкой к телу как телу — я чувствую, что чувство тепла, которое из некоторой точки изнутри меня рассеивается, определяет меня как тело. Поэтому в Я вижу себя смотрящей на себя нет такого ощущения — быть поглощенным видением.

Более того, феноменологи преуспели в артикуляции определённости и самым дезорганизующим образом, ведь является вполне очевидным, что я вижу вовне, и восприятие находится не во мне, а в объектах, которые оно понимает. Однако я схватываю [apprehend] мир восприятием, которое, кажется, касается сути Я вижу себя смотрящей на себя. Привилегированное положение субъекта, должно быть, устанавливается здесь через биполярные рефлексивные отношения, с помощью которых, в той степени насколько я воспринимающ, мои представления принадлежат мне.

Вот так мир поражается самонадеянностью идеализма, подозрения в принятии мной лишь моих представлений. Серьёзные практики не выглядят слишком тяжёловесными, но зато философ-идеалист здесь на месте конфронтирует как с самим собой, так и с теми, кто его слушает, слегка смущаясь. Как можно отрицать, что ничего из этого мира не является мне иначе как в моих представлениях? Именно таков непреодолимый метод епископа
Беркли, о чьей субъективной позиции с достаточной степенью уверенности можно сказать — включая что-то, что может оказаться упущенным при рассмотрении, а именно, что мне принадлежит аспект представлений, который так напоминает о праве собственности. Подошедший к пределу, процесс такого размышления, такой рефлектирующей рефлексии, следует не куда иначе, как к сведению субъекта картезианских размышлений к силе аннигиляции.

Модус моего присутствия в мире — это субъект настолько, насколько он сам себя сократил к этой определённости бытия субъекта, так что стал активной аннигиляцией. Действительно, процесс философских размышлений отбрасывает субъекта к трансформирующемуся историческому действию и в его рамках устанавливает конфигурированные модусы активного самосознания в его приложении к истории. Что же касается размышлений о бытии, которые достигают своего пика в мысли Хайдеггера, то в них восстанавливается бытие как таковое, которое есть сила аннигиляции, или, по меньшей мере, ставится вопрос о возможности такого.

И это также есть пункт, к которому ведёт нас Морис Мерло-Понти. Но если ссылаться на его текст, то можно заметить, что именно это в этом пункте он и пытается упразднить, дабы предположить возвращение к истокам интуиции, касающейся видимого и невидимого, чтобы вернуться к тому, что выше всех рефлексий, тетических и нететических, дабы определить появление самого видения. Для него это сводится к вопросу восстановления — так как по его словам есть лишь вопрос реконструкции или восстановления, а не противоположного хода, — вопрос воспроизводства способа, с помощью которого не из тела, а из того, что он называет плотью мира, первоначальная точка видения и может возникнуть. Может показаться, что таким образом в этой незаконченной работе кто-либо видит появление чего-то, подобного поиску безымянной субстанции, из которой я, видящий, выделяю себя. Из тенет (rets) или лучей (rais), если вы предпочитаете, в сиянии, частью коего я сперва являлся, я возник как глаз, определённым образом допустив возникновение из того, что я бы назвал функцией видения (voyure).

Исходит бурный аромат, на горизонте, где охотится Артемида, едва сверкает, ведь с её касанием это и связывается в тот момент рокового провала, в котором теряется говорящий.

Однако это ли реальность, которой он хотел обладать? Эти следы, что, оставаясь, свидетельствуют о части, всплывают из его размышления, которое позволяет в этом усомнится. Точки отсылки, здесь намеченные, с большей определённостью относятся к строгому психоанализу и дают нам возможность понять направление поисков, возникшее в рамках философской традиции и приведшее к новому измерению в размышлении о субъекте, при анализе улавливаемому.

Лично я не мог не быть поражен определённостью тех заметок, которые для меня являются менее загадочными, чем, как кажется, для других читателей, потому что они соотносятся дольно точно со схемами (вернее, с одной из них), которыми я буду здесь оперировать. Ознакомьтесь, например, с замечанием относительно того, что он назвал засовыванием-высовыванием пальца из-в перчатку, и насколько этот процесс приоткрывает — обратите внимание на то, как кожа превращается в мех в варианте с зимними перчатками
— нам то, что сознание, в его иллюзии видения себя видящим себя берёт начало в структуре из-в взгляда.

2

Но что же такое взгляд?

Начну с первой точки аннигиляции, которая отмечена паузой в поле усечения [reduction] субъекта. Она предупреждает нас о необходимости ввести другую референцию, анализ которой сводится к усечению привилегированного положения сознания.

Психоанализ рассматривает сознание как безнадежно ограниченное и институирует его как принцип не только идеализации, но mйconnaissance, понятому как — используя термин, обретший новую ценность в его отношении к видимому — scotoma[35]. Термин был введён в словарь психоанализа его французской школой. Это что, просто метафора? И опять здесь обнаруживается двусмысленность, которая затрагивает всё, что отражено в регистре обзорного желания.

Сознание что-то значит для нас лишь в его отношении к тому, что в пропедевтических целях я пытался обозначить в домысле одного незаконченного текста. В нем ставится вопрос о децентрировании субъекта как говорящего в самой лакуне, то есть именно там, где на первый взгляд он представляет себя как говорящего. И я здесь указываю лишь на отношение пред-сознательного к бессознательному. «Динамичное» присваивается сознанию как таковому; внимание субъекта переносится на его собственный текст и останавливается на точке, отмеченной ещё Фрейдом, лежащей вне теории и, строго говоря, ещё не артикулированной.

Как я предполагаю, здесь и находится интерес, извлекаемый субъектом из своего собственного разрыва. Этот разрыв связан с тем, что определяется именно привилегированным объектом [privileged object], возникшим при каком- то первоначальном разделении, каком-то само-расчленении, спровоцированном самим приближением реального, чьё имя по нашей логике будет objet a.

В обзорном отношении объект, от которого зависит фантазия, помещающая субъект в состояние значительных колебаний, — это взгляд. Его предпочтительное положение —также таковое и потому, что субъект долгое время не был понимаем, так как находился в его зависимости, — происходит от самой его структуры.

Давайте схематизируем то, что мы имеем в виду. С момента, когда появляется этот взгляд, субъект пытается адаптироваться к нему, он становится тем точкообразным объектом, той точкой исчезающего бытия, с которой субъект смешивает свою собственную неудачу. Более того, среди всех объектов, которые указывают субъекту на его возможную зависимость от регистра желания, взгляд специфицируется как невоспринимаемый. Вот почему он и является более, чем любой другой объект, непризнанным (mйconnu), и возможно, что также и по этой причине субъект вынужден, к счастью, символизировать своё собственное исчезновение и точкообразный штрих (trait) в иллюзии сознания видения себя смотрящим на себя, в котором взгляд вычеркивается.

Если, таким образом, взгляд является оборотной стороной сознания, то как мы можем вообразить [imagine] его?

Выражение не годно, так как предоставляется же тело взгляду. Сартр в одном из восхитительнейших отрывков из L`Кtre et le Nйant привносит это в функцию существования других. Другие остаются при точно таких же, частично их де-осознавая [de-realising], условиях, которые в сартровском определении присущи объективности, а не изначально взгляду. Взгляд, как полагается
Сартром, — это взгляд, который меня удивляет, удивляет настолько, насколько изменяется вся перспектива, силовые натяжения в моем мире, насколько они упорядочиваются от точки ничто, где я, в радиально-сетчатый вид организмов.
На месте между мной, аннигилирующим субъектом, и тем, что меня окружает
(кажется, что взгляд обладает таким привилегированным положением, что даже скотомизирует [scotomize] меня), я, который смотрит, и глаз его, который видит меня как объект. Коль скоро я нахожусь под взглядом, пишет Сартр, я больше не вижу глаза, что смотрит на меня, и, если я вижу глаз, взгляд исчезает.

Это корректный феноменологический анализ? Нет. Не является истинным, что, когда я нахожусь под взглядом, когда я вымаливаю взгляд, когда я его получаю, я не воспринимаю его как взгляд. Художники, которым виднее всего, улавливают этот взгляд, как маску; достаточно привести в пример Гойю, чтобы вы осознали это.

Взгляд видит себя — чтобы быть точным, взгляд, о котором говорит
Сартр, — взгляд, который удивляет и заставляет испытывать стыд, так как именно это чувство он считает самым главным. Взгляд, с которым я сталкиваюсь, — это можно обнаружить у самого Сартра — это не видимый взгляд, а взгляд, воображенный мною в поле Другого.

Если открыть собственно текст Сартра, то видно, что, уклоняясь от рассказа о появлении взгляда, связанного с органами зрения, он вспоминает шорох листьев, вдруг услышанных во время охоты, или чьи-то шаги, доносящиеся из коридора. А когда же все эти звуки слышны? В момент, когда он обнаруживает себя подглядывающим в замочную скважину. Взгляд поражает его тем, что застает в роли вуайера, раздражает его, ошеломляет и заставляет почувствовать стыд. Взгляд в данном случае несомненно совпадает с присутствием других как таковых. Но значит ли это, что он с самого начала выражается отношениями субъекта к субъекту, функцией существования других как смотрящих на меня, и что мы понимаем под действительно взглядом? Не столь же очевидно, что взгляд вторгается сюда лишь настолько, насколько имеет дело не с аннигилирующим субъектом, соотносимым с миром объективности и ощущающим себя удивившимся, а с субъектом, поддерживающим себя в функции желания?

И не именно ли это так, потому что желание образуется здесь, во владении видения, которое мы можем заставить исчезнуть?

3

Мы можем оценить это привилегированное положение взгляда в функции желания, направив себя, как было показано, по венам, которыми владение видения достигает поля желания.

Недаром это происходило в тот самый период, когда картезианский метод возвеличил во всей своей ясности функционирование субъекта, и когда были открыты оптические измерения, здесь разделяемые мною на «геометральные» и
«плоскостные» (противоположные перспективным).

Я вам продемонстрирую один объект, сравнив его с остальными, который видится мне типичным для той функции, которая так странно заставляла столь многих рефлексировать в свое время.

Ссылаюсь же я (для тех, кто хотел бы продолжить изучение проблемы, которую я сегодня разработаю) на книгу Baltrusaпtis Anamorphoses.

В моём семинаре я широко использовал функцию анаморфоза, поскольку он является показательным по строению. Из чего же состоит простой нецилиндрический анаморфоз? Предположим, что на плоскости этого листка бумаги, что я держу, изображен портрет. Кстати, вы же видите вдобавок и доску, наклоненную к листу бумаги. Предположим, что идеальными тонкими нитями линий я воспроизвожу на наклонной поверхности каждую точку образа, изображенного на листе. Вы можете легко предположить, что результатом будет фигура, увеличенная и искаженная по тем линиям, которые могут быть названы перспективой. Даже может кто-нибудь предположить, что, если я уберу все, что помогало мне в этом построении, а именно, образ, размещенный в моём собственном визуальном поле, то впечатление, которое я буду помнить, оставаясь на этом же месте, будет более-менее тем же самым. По меньшей мере, я осознаю общий абрис образа — в лучшем случае, я получу тот же самый.

А сейчас я перейду к тому, что датируется веком раньше, 1533 годом, к репродукции того художника, кого, я уверен, вы все хорошо знаете, а именно,
Ганса Гольбейна, и его картине Послы. Репродукция освежит память тех, кто хорошо помнит эту работу. Тех, кому не надо пристально её сейчас изучать. Я скоро вернусь к ней.

Видение строится в соответствии с методом, который в общем может быть назван функцией образов. Эта функция определяется соотнесением по точкам двух единиц в пространстве. Какие бы промежуточные звенья не использовались для фиксации такого отношения, насколько бы виртуальным или реальным не был бы их образ, соотнесение по точкам — главное. Такое, которое в соответствии со способом действия образа в поле видения будет впоследствии сводимо к простой схеме, что позволит нам обосновать анаморфоз, так сказать, в его отношении к образу, поскольку он связан с поверхностью в определённой точке, которую мы назовём «геометральной». Все, что определено в соответствии с этим методом, в котором прямая линия играет роль пути света, может быть названо образом.

Искусство здесь смешивается с наукой. Леонардо да Винчи был и ученым, почитаемым так за свои диоптрические конструкции, и художником. Трактат
Витрувия об архитектуре тоже из этой же области. У Виньолы и у Альберти обнаруживается прогрессивная интеррогация геометральных законов перспективы, и это похоже на научные изыскания в области перспективы, которые уделяют особый интерес к владению видения. Отношение видения к институтизации картезианского субъекта, который сам по себе является геометральной точкой, точкой перспективы, нельзя упустить. И о геометральной перспективе: картина — и это очень важно, к этому мы ещё вернемся — организуется таким образом, который является очевидно новым в истории живописи.

Мне бы хотелось отослать вас к Дидро. Lettre surles aveugles а l`usage de ceux qui voient показывает, что эта конструкция позволяет тому, что касается видения, полностью исчезнуть. В случае геометрального пространства видения — даже если мы учитываем те воображаемые части в виртуальном пространстве зеркала, о которых, как вы знаете, я говорю, присваивая им протяженность — то подобное видение идеально поддается реконструкции и легко вообразимо слепым человеком.

То, что получается с геометрической перспективой, не просто разбивка пространства, а вид. Слепой человек отлично представляет, что пространственное поле, о котором он знает и знает как о реальном, может восприниматься как протяженное и в синхронном акте. Для него это лишь вопрос понимания временной функции, мгновенности. По Декарту диоптрика, работа глаза представляется как сопряженное действие двух палочек.
Геометральное измерение видения, таким образом, не снашивается, далеко от того, что поле видение как таковое предлагает нам как своего рода начальные субъектифицирующие отношения.

Вот почему так важно узнать обратное использование перспективы в структуре анаморфоза.

А ведь именно самолично Дюрер изобрел аппарат для организации перспективы. Действие дюреровской «Lucinda» сравнимо с тем действием, когда я некоторое время назад поместил между этой доской и собой определённый образ, или точнее полотно, шпалеру, переносимую прямыми линиями, которые необязательно являются лучами, но как нити. Они свяжут каждую точку, что я наблюдаю вокруг, с точкой, в которую это полотно будет по этим линиям перенесено.

Верный перспективный образ должен быть, таким образом, установлен по принципу lucinda. Если же использовать её противоположным образом, то в конечном счете удовольствием будет получить не реконструированный мир, а деконструированный. На другой поверхности — будет образ, которого я достиг бы сначала. Теперь я задержусь, как в какой-то изысканной игре, на этом методе, по которому всё, что ни пожелаешь, с определённым преувеличением возникнет.

Будьте уверены, такого рода колдовство имело место в то время. Книга
Baltrusaпtis`а расскажет вам о свирепой полемике, к которой подвигли эти практики и что увенчалась значительными по объему работами. Минимский монастырь, теперь разрушенный, а ранее стоявший где-то недалеко от улицы
Турнель, воздвиг очень длинную стену по одной из своих галерей и представлял её как ту, на которую должен был смотреть через дыру св. Иоанн из Патмоса, изображенный на одной картинке. Ценность подобного извращения может быть оценена во всей своей красе.

Искажение может основываться на самом себе — и не только в случае с этой определённой фреской — в любых параноидальных двусмысленностях, и любое возможное его употребление может идти в ход — от Арчимбольди до
Сальвадора Дали. Я даже заявлю, что такие чарующие комплименты от геометральных разработок перспективе позволяют избавиться от видения вообще.

Как все это согласуется с тем, с чем никто не подумал бы никогда связать, с… эффектом эрекции? Представьте татуировку, нанесенную на сексуальный орган ad hoc[36] в состоянии хладнокровия, и предположите теперь её, если так можно сказать, в разработанной форме другого состояния.

Как же можно здесь не заметить присущего геометральному измерению — частичного измерения в поле взгляда, то есть измерения, которое никак не соотносится с видением как таковым — чего-то символического при утрате, в появлении фаллического привидения?

А теперь Послы — надеюсь, уже все успели рассмотреть репродукцию как следует. И что же вы видите? Что это за странный, ни с чем несвязанный, тайный объект на переднем плане картины перед двумя фигурами?

Эти двое оцепенело застыли в своих блестящих украшениях. Между ними находится ряд предметов, которые представляют собой для того живописного периода символы vanitas[37]. В то же время Корнелий Агриппа пишет свой труд
De Vanitate scienarium, в котором искусства рассматриваются как науки, а все эти предметы являются символами наук и искусств, которые группировались в то время в trivium и quadrivium. Чем же, в конце концов, перед тем, как выставится в полноте своих самых восхитительных обзримых форм, является этот объект, появляющийся в воздусях несомым одними ангелами, тогда как другие к нему повернулись? Вам не узнать этого, так как вы находитесь под определённым разворотом и, таким образом, лишены наслаждения картиной.

Начнем с того, что покинем комнату, которая без сомнения так долго привлекала ваше внимание. А затем, как только выйдете, сразу разворачивайтесь (также это описывается и у автора Аnamorphosis), тогда вы увидите в этой форме… Что? Череп.

Он не выглядит таковым сначала — тот образ, который автор сравнивает с костью-каракатицей. А я вспоминаю лист, составленный из двух книг, который
Дали однажды имел удовольствие возложить на голову старухе, намеренно выбранной из-за того, что жалкая была и отвратительный вид имела, и из-за того, что она, кажется, не знала, что в действительности происходит, или же из-за чувствительных взглядов Дали, чье значение явно менее фаллично, чем того объекта, изображенного летящим на переднем плане картины.

Всё это демонстрирует, что сутью периода, в котором субъект возник, а геометральная оптика была объектом исследования, и Гольбейн здесь делает видимым, является то, что есть просто аннигилированный субъект. Форма аннигиляции, строго говоря, является образным воплощением minus-phi [(-?)] кастрации, которая определяет для нас всю организацию желаний через структуру фундаментальных влечений [drives].

Но задачей всё ещё остается для нас поиск функции видения. И в дальнейшем мы проследим возникновение на базисе видения не фаллического символа, анаморфного привидения, а взгляда как такового, в его пульсирующем, слепящем и рассеивающимся функционировании, каким он представлен на картине.

Эта картина есть просто то, чем является любая картина, — ловушка для взгляда. В любой картине определённым является поиск взгляда в каждой точке, в которой вы его будете обнаруживать, и которая исчезает. Я постараюсь показать это в дальнейшем.

Вопросы и ответы

Ф. Валь: Вы объяснили, что первоначальная способность взгляда восприниматься взглядом других, как описано у Сартра, не является фундаментальным опытом взгляда. Я бы хотел попросить вас объяснить более подробно, что вы уже обрисовали нам, а именно способность взгляда восприниматься в направлении желания.

Лакан: Если не уяснить для себя развитие желания, то не будет понятным, почему взгляд других разрушает поле восприятия. Это происходит потому, что субъект в вопросе не субъект рефлексивного сознания, а желания.
Кто-то может подумать, что это вопрос геометральной глазо-точки [eye- point], тогда как это вопрос совсем другого глаза — того, который летает на переднем плане Послов.

Валь: Но я не понимаю, как другие обнаружатся заново тогда в вашем дискурсе…

Лакан: Но видите ведь, самое главное, я не потерпел крах!

Валь: Мне бы хотелось также сказать, что, когда вы говорите о субъекте и реальности, то можно сперва искуситься и рассматривать эти термины как таковые. Но постепенно осознаешь, что они должны пониматься в их отношениях друг к другу, и что они имеют топологическую дефиницию — субъект и реальность должны быть помещены по обеим сторонам раскола, в оппозиции к фантазии. Реальность есть в этом случае опыт оппозиции.

Лакан: Мой дискурс движется по следующему пути: каждый термин закрепляется в его топологическом отношении с другими, и субъект cogito понимается точно таким же образом.

Валь: А топология для вас это способ изучения или описания?

Лакан: Есть именно отображение топологии надлежащим образом к нашему опыту как аналитиков, который может быть позже принят в перспективе метафизики. Я думаю, что Мерло-Понти двигался в этом направлении — смотрите вторую часть книги, его отсылку к человеку-волку и пальцу в перчатке.

П. Кауфман: Вы объяснили нам типичную структуру взгляда, но ничего не сказали о распространении света.

Лакан: Я сказал, что взгляд — это не глаз, исключая ту летающую форму, в которой Гольбейн имел нахальство показать мне мой собственный чувствительный взгляд… В следующий раз я расскажу о воплощениях света.

26 февраля 1964

8

Линия и свет

Желание и картина · История банки сардин · Экран · Мимикрия ·Орган ·Вы никогда не увидите меня с того места, с которого я вижу вас

Функция глаза может привести того, кто пытается просвещать вас, к обширным исследованиям. Когда, например, в эволюции живых существ появляется функция этого органа и, для начала, самое его непосредственное присутствие?

Отношения субъекта и этого органа лежат в самом центре нашего опыта.
Среди всех органов, с которыми мы имеем дело: грудь, фекалии и т. д., существует глаз и поразительно будет отследить, что он существует с того же времени, что и виды, представляющие жизнь. Вы без сомнения ели устриц, довольно невинных, и не подозревали, что на этом уровне мира

Объект образ Геометральная точка

Источник света экран Картина

глаз уже появился. Подобным образом открытия знакомят нас, должно сказать, со всеми родами вещей. Однако, мы должны выбрать те вещи, которые наилучшим образом соотносятся с нашим исследованием.

В прошлый раз, я думаю, сказано было предостаточно для возбуждения вашего интереса к этой маленькой, очень простой, треугольно выражаемой схеме, воспроизведённой в верхней части доски.

Она там затем, просто чтобы напомнить вам в трех понятиях оптики, используемых в этой рабочей схеме, об их свидетельствовании за обратное использование перспективы, доминировавшем в технике живописи, особенно в конце пятнадцатого и до начала семнадцатого веков.

Анаморфоз показывает нам, что не есть вопрос живописи — реалистически изображать предметы в пространстве. Подобное понятие используется с массой оговорок.

Эта маленькая схема также позволяет отметить, что определённая оптика допускает нечто, что позволяет видению исчезнуть. Принципы такой оптики могут схватываться и слепым. Я ведь уже отсылал вас к Lettre Дидро, демонстрирующему нам, что в некоторой степени слепой человек способен участвовать в реконструкциях, у него есть воображение, и вообще он на полных правах может высказываться обо всём, что видение делает нашим в пространстве. Без сомнения, что при таких возможностях Дидро постоянно конструирует уловки с метафизической подоплекой, но такая двусмысленность лишь оживляет его текст и придает ему язвительный характер.

Нам же геометральное измерение позволяет мельком заметить, как субъект, интересующий нас, захватывается, управляется и пленяется в поле видения.

На картине Гольбейна я уже показал вам, не скрывая ничего, что не принято скрывать, тот объект, проносящийся перед нами на переднем плане. Он помещен там для того, чтобы на него взирали, и чтобы поймать, я бы даже сказал, поймать в ловушку наблюдателя, уточню, вас. Короче говоря, такой способ поведения ясен, и без сомнения исключителен, и он таков благодаря определённому моменту рефлексии на нечто художника и благодаря демонстрированию нам, как субъектам, что мы буквально призываемся в картину и представляемся там как пойманные. В секрете этой картины, чьи тайные смыслы я отмечал, отражение vanitas, то, как эта очаровательная картина представляет между двумя роскошно одетыми и неподвижными фигурами все, что напоминает характерную для времени суетность искусств и наук. Сам же секрет этой картины раскрывается в момент, когда, медленно продвигаясь шаг за шагом влево, а затем разворачиваясь, мы обнаруживаем магический летящий объект, издающий знаки. Он отражает наше собственное ничто в образе головы смерти. Именно это и есть, таким образом, использование геометрального измерения видения, имеющее целью захват субъекта. Это и есть очевидные взаимоотношения с желанием, которое, тем не менее, остаётся загадочным.

Что же это за желание, которое захватывает, фиксируется в полотне, но которое также побуждает художника ввести нечто в действие? И что же это за нечто? В ответах на эти вопросы и заложен путь, по которому мы будем двигаться сегодня.

I

При таком рассмотрении видимого всё является ловушкой и довольно странным образом — очень хорошо это было показано Морисом Мерло-Понти в заголовке одной из его глав Le Visible et l`invisible — entrelacs (кружева, переплетения). Не существует одного разделения, одной из двух сторон, которые производились бы функцией видения и не выглядели бы иначе, чем лабиринт. Поскольку мы начинаем различать его разнообразные поля, то мы с каждым разом всё больше и больше воспринимаем степень, с которой они перекрещиваются.

Во владении, которое я назвал владением геометрального, сначала кажется, что это именно свет производит для нас, как было указано, нить. В последнем опыте мы наблюдали нить, связывающей нас с каждой точкой объекта.
А в месте, где она пронизывала рабочую сеть — экран, на котором мы собирались разместить образ, она довольно определённо функционировала как нить. Теперь же свет распространяется, можно сказать, по прямой линии, это более чем так. Может показаться, что именно свет и производит для нас нить.

Однако, чтобы отражать, этой нити не нужен свет; все, что нужно для нити — иметь протяжение. Вот почему слепой человек в состоянии следовать за нашими демонстрациями, при условии, что мы приложим некоторые усилия для их презентации. Нам бы пришлось, например, подвести его палец на определённую высоту объекта, чтобы он мог чувствовать протяжение нити. Надо научить его различать с помощью кончиков пальцев поверхность, определённую конфигурацию, что воспроизводит расположение образов, — таким же образом, каким работает и наше воображение при обычной оптике, различать по-разному сложенные и совершенно гомологичные отношения, связи между двумя точками в пространстве, которые всегда, в конце концов, приводят к положению двух точек на одной нити. Такое построение, таким образом, определённо не позволяет нам понять, что именно свет производит.

Как же нам попытаться понять то, что, кажется, ускользает от нас при таком способе оптического конструирования пространства? Именно этот вопрос всегда и подымается в традиционной дискуссии. Философы, двигаясь от Алена, последнего, кто касался этого, к совершенно замечательному Канту и даже к
Платону, все разглагольствуют о предположительной обманности восприятия. В то же время они все выказывают себя опять и опять мастерами в опыте, особо отмечая тот факт, что восприятие обнаруживает объект там, где он и есть, и что внешний вид куба — это определённо параллелограмм. Он должен таковым быть из-за разрыва в пространстве, лежащего в основе нашего восприятия, которое заставляет нас воспринимать объект как куб. Такой трюк!, цигель- цигель, ай лю-лю! [the hey presto!] — классической диалектики, связанной с восприятием, и основывается он на том факте, что мы имеем дело с геометральным видением, то есть, должно сказать, видением настолько, насколько оно рассеивается по пространству, которое по существу своему не является видимым.

Сущность взаимоотношений между внешним обликом и бытием, которое философ, подчиняя себе поле видения, так легко мастерит, может быть вскрыта где угодно. И не только на прямой линии, но и в точке света — точке просветления, игры света, огня, источнике, из которого и проистекает отражение. Свет может путешествовать по прямой линии, он преломляется, смешивается, может хлынуть потоком, он наполняет глаз как некую чашу и переполняет её, также он требует для этой оптической чаши целую серию органов, механизмов, защитных средств. Радужная оболочка раздражается не только с расстояния, но самим светом, при этом она должна защищать дно чаши, которое может при определённых обстоятельствах светом быть повреждено. Также и веко, встретившись со слишком ярким светом, сперва моргает, а может и сощуриться в столь известной гримасе.

Более того, не один глаз является светочувствительным — и мы это знаем. Вся поверхность покрова — без сомнения по различным причинам, которые не визуальны — может быть светочувствительной, и этот аспект никак не может быть сведён к функционированию только видения. Ведь существует определённый намёк на светочувствительность органа в пигментных пятнах.
Наиболее полным образом пигмент функционирует в глазу и таким образом, что этот явление кажется бесконечно запутанным. Например, в колбочках сетчатки глаза он проявляется в форме родопсина. Также пигмент действует и в различных слоях сетчатки. Пигмент обнаруживается в функциях, которые не все и не всегда сразу раскрываемы и очевидны, но которые свидетельствуют о глубине и о сложности и в то же самое время о единстве механизмов, затрагиваемых светом.

Взаимоотношения субъекта с тем, что соотносится строго со светом, кажутся тогда уже какими-то двусмысленными. В самом деле, это с очевидностью представлено на схеме двумя треугольниками, одновременно развернутыми друг к другу и должными быть помещенными один над другим.
Здесь мы имеем первый пример такого переплетения, взаимопроникновения, хиазма, о котором я ранее упоминал и который структурирует целое этой области.

Чтобы раскрыть вам идею вопроса, возникшего в этих взаимоотношениях между субъектом и светом, чтобы показать вам, что место этого отношения несколько отличается от места геометральной точки, определяемой геометрической оптикой, я расскажу сейчас вам одну историю.

Всё правда. Когда мне было двадцать или около того — и, конечно, я в те годы был молодым интеллектуалом, так вот, мне страшно захотелось куда-то уехать, посмотреть что-нибудь ещё, заняться чем-то практическим, чем-то материальным в сельской местности или, скажем, на море. Как-то раз я вышел в море на маленьком суденышке с одной рыбацкой семьей из небольшого порта.
А тогда Бретань не была такой развитой как сейчас. Тогда не было траулеров.
Рыбаки выходили в море на утлых лодчонках на свой страх и риск. Это был тот риск, та опасность, которую я обожал разделять. Но в те дни не предвещалось никакой опасности и волнений — несколько дней стояла отличная погода. Так вот мы уже собирались втаскивать сети, и один человек по имени Пти-Жан, так мы его звали, (как и стальные члены его семьи он умер очень молодым от туберкулёза, который тогда был постоянной угрозой для определённого социального класса) этот Пти-Жан вдруг заметил что-то покачивающееся в волнах. Это была небольшая консервная банка, банка из-под сардин. Она проплывала под этим солнцем как свидетельство развития консервной индустрии, которую мы на самом деле, казалось, и снабжали. Она сверкала на солнце. И Пти-Жан говорил мне — Ты видишь эту банку? Ты её видишь? Но она не видит тебя!

Он находил это очень забавным — я же в меньшей степени. И я задумался.
Почему я считаю этот эпизод менее забавным, чем он? Это интересный вопрос.

Начну с того, что, если то, что Пти-Жан сказал мне, а именно, что банка меня не видит, имеет какой-то смысл, то потому, что в определённом значении банка на меня всё-таки смотрит. Она смотрит на меня как световая точка, точка, в которой всё, что смотрит на меня, находится — и я здесь не метафорически выражаюсь.

Особенность этой маленькой истории заключается в том факте, случившемся с моим напарником, при котором он позабавился, а я не очень.
Этот факт именно так произошёл потому, что если мне говорят подобное, то из- за того, что я в этот момент был тем — когда появился перед парнями, что зарабатывали себе на жизнь тяжелейшим трудом, борясь с безжалостной природой — кто не был похож ни на кого, с кем они встречались до сих пор.
Короче говоря, я просто не вписывался в общую картину. Это так, потому что я не почувствовал себя слишком радостным, когда ко мне обращались подобным юмористически ироническим образом.

Я стал структурой на этом уровне субъекта и она отражает что-то, что уже было обнаружено в обычном отношении, свойственному глазу, что коснулся света. Я не являюсь простым точкообразным существом, расположенным в геометральной точке, в которой схвачена перспектива. Без сомнения, картина пишется в глубинах моего глаза. Определённо, картина в моём глазу. Но я не в картине.

То, что есть свет, смотрит на меня, и с помощью этого света в глубинах моего глаза что-то изображается — что-то, не являющееся просто сконструированным отношением, объектом, задерживающим внимание философа, но что-то, что есть импрессия, мерцание поверхности, которая не на расстоянии до этого момента была расположена. Это что-то соотносится с удаленным из геометральных отношений — глубиной поля, во всей своей двусмысленности и вариативности, которое никаким образом не формируется мною. Это скорее всего то, что захватывает меня, пристает ко мне каждый раз, и превращает ландшафт во что-то иное, но не ландшафт, что-то иное, что я не могу назвать картиной.

Аналог картины, помещённый в то же самое место, то есть вовне, является точкой взгляда. В это же время то, что осуществляет связь одного с другим, то, что находится между двумя, является отличным по природе от геометрального, оптического пространства и играет совершенно обратную роль, действует не потому, что может быть преградой, а потому, что, наоборот, непрозрачное — я имею в виду экран.

В представляемом мне пространстве света то, что является взглядом, есть всегда игра света и тени. И это всегда либо луч света (который обнажает суть моей маленькой истории), либо то, что препятствует мне в каждой точке и в самом экране, и в принуждении света проявляться в сверкании, переполняющим его. Более кратко — точка взгляда всегда участвует при оценке неопределённости бриллианта.

А если я нахожусь во всем в картине, то это всегда является в экране, который раньше я называл пятном, крапинкой.

2

Вот таковы взаимоотношения субъекта с полем видения. Термин субъект
[subject] не следует здесь понимать в обычном смысле слова, в субъективном смысле — эти взаимоотношения не являются идеалистическими отношениями. Этот обзор, который я называю темой [subject], и который рассматриваю придающим плотность картине, не просто выборочный обзор.

Существует множество ошибочных трактовок в понимании этой функции этого понятия [subject] в поле представления.

Определённо, La Phйnomйnologie de la perception демонстрирует много примеров того, что происходит за сетчаткой. Мерло-Понти сметливо выделяет из массы написанного несколько самых отличительных фактов. Он показывает, например, что просто маскировка с помощью экрана части поля, действующего как источник смешанных цветов, обеспечивается парой колес, парой ширм, которые, вращающиеся одно за другим, создают определённый световой тон, так что сам по себе такой способ представляет композицию довольно необычным для этого вопроса образом. И в самом деле, здесь нами схватывается в его чистом виде функционирование субъекта в обычном смысле слова, и схватываются принципы работы центрального механизма, который организует игру света, упорядоченного в эксперименте, все элементы которого нам известны. Эти принципы, понятые нами, отличаются от того, что постигает субъект.

Восприятие эффектов рефлексии поля или цвета довольно различно. Оно зависит от них и организуется особым образом. Давайте, примера ради, поместим желтое поле за голубым, то при встрече со светом, отраженным желтым полем, голубое поле будет немного изменяться. Но, конечно же, все цветовое всегда и только субъективно. Не существует в спектре ничего столь объективного, что заставило бы нас воспринимать качество цвета в его зависимости от длины волны или от значительных колебаний на этом уровне световой вибрации. Здесь появляется что-то объективное, но расположено оно, правда, разнообразно.

И это все, что имеет отношение к делу? Неужели это то, о чём я хотел сказать, когда говорил об отношении между субъектом и тем, что я назвал картиной? Конечно, нет.

Отношение между субъектом и картиной исследовалось многими философами, но они, позвольте сказать, упускали суть. Откройте книгу Раймонда Руйера под названием Nйo-finalisme, и посмотрите, как, ради помещения восприятия в теологический контекст, он вынужден представлять субъекта как абсолют. А ведь нет никакой нужды, если не принимать во внимание предельное абстрагирование, представлять так субъект, ведь в примерах, что он приводит, стоит лишь вопрос о том, как ухватить то, что является восприятием шахматного поля. Более чем очевидно, что шахматное поле принадлежит к той геометральной оптике, которую я так тщательно описал вначале. Здесь мы в пространстве partes extra partes[38], которое всегда вызывает возражения при понимании объекта. Продвигаясь в этом направлении, предмет оказывается не сводимым ни к чему.

Однако ещё существует и феноменальная область — безграничная и более раскинутая, чем привилегированно выбранные точки, в которых она проявляется. И она позволяет нам понять субъекта в абсолютном представлении в его настоящей природе. Даже если нам невозможно предоставить его такое бытие, всё же делать это необходимо. Ведь существуют факты, которые возможно артикулировать, лишь феноменологически рассмотрев представление, при котором я помещаю себя в картину как пятно. Это факты мимикрии.

Здесь не то место, в котором можно в большей или меньшей степени разрешить сложные проблемы, связанные с мимикрией. Я бы отослал вас к специализированным работам по теме, они не просто очаровательны сами по себе, но и предоставляют изобильный материал для рефлексии. Я удовлетворюсь тем, что особо отмечу не вполне, по-моему, разработанные проблемы. И начну с вопроса — насколько важным является функция приспособления в мимикрии?

При определённых случаях мимикрии возможно говорить об адаптивной или адаптированной раскраске, чтобы понять, в соответствии с продемонстрированным Куэно при небольших отступлениях, что раскраска, насколько она полностью адаптивна, является просто способом защиты себя от света. В природе доминирует зелёный цвет, он постоянно вокруг присутствует, на дне водоёма содержатся как зелёные растения, так и животные микроскопических размеров (а их число, могущих служить примерами, бессчетно), и они становятся зелёными в той степени, насколько свет может им повредить. Они становятся зелёными, чтобы отражать свет qua зеленый, и таким образом защищают себя в адаптации от его воздействия.

Но в случае мимикрии мы имеем дело с немного другим. Воспользуемся совершенно случайным примером — именно не намеренным: есть маленькое ракообразное, к названию которого caprella добавляют прилагательное acanthifera[39]. Эти рачки поселяются в животных, почти животных, — в бриозоарах [briozoaires]. На что в этом случае они похожи? Они похожи на то, что в этих квази-растительных животных — бриозоарах является пятном: на определённой стадии в бриозоарах кишечная спираль выделяет пятно, а на следующей оно становится похоже на цветную точку. Именно этой форме пятна рачки и подражают. Они становятся пятном, становятся картиной, вписываются в картину. Строго говоря, это и есть начало мимикрии. И на этой основе субъект в картине описывается с фундаментальным размахом, а не робко предполагается, как можно подумать на первый взгляд.

Я уже ссылался на то, о чём с несомненной прозорливостью сказал Кэлуа в своей книжечке Mйduse et compagne, обнаруживаемой иногда и у неспециалиста, которому значительное дистанцирование позволяет ухватить определённые смыслы, о которых специалист лишь предполагает.

Некоторые ученые заявляют, что видят в цветовом разнообразии более- менее успешные факты адаптации. А факты демонстрируют, что практически нет ничего, что можно было бы назвать адаптацией в том смысле, в котором обычно этот термин понимается, то есть как поведение, возникающее из необходимости выживать. Практически ничего из подобного не может быть обнаруживаемо в мимикрии, которая в большинстве случаев оказывается неоперабельной или оперирующей строго в противодействии к тому, от чего эффект приспособления может предположительно зависеть. С другой стороны, Кэлуа выносит в три заглавия результаты основных величин [dimension], при которых и проявляется миметическая активность— травести, камуфляж, устрашение.

В самом деле, именно в этой области представлена величина, в соответствии с которой субъект должен включаться в картину. Мимикрия обнажает то, что отличается от так называемого самого себя, остающегося на заднем плане, сокрытым. Результат мимикрии — это камуфляж, понимаемый в строго техническом смысле. И суть не в гармонизации с задним фоном, а в становлении окрашенным в противовес окрашенному фону — это действие сходно с техникой камуфляжа, разработанной людьми для ведения войны.

В случае с травести предполагается определённое половое конструирование. Природа демонстрирует нам, что подобное половое намерение осуществляется с помощью всевозможных эффектов, которые по существу своему являются масками, маскарадом. Конструируемый здесь уровень определённо отличается от самого пола как такового, который играет существенную роль и не должен слишком поспешно отличатся от обмана. В данном случае проявление соблазна — это что-то сверх, что-то, что приостанавливает выработку суждений о происходящем до того момента, пока эффекты соблазна не прояснятся в полной мере.

И наконец о явлении устрашения. Оно также требует пере-оценки, которую субъект пытается привнести в свой облик. И здесь точно также не следует спешить с введением некоторого рода интерсубъективности. Когда бы мы ни имели дело с имитацией, нам следует быть очень осторожным и не выдумывать слишком быстро другого, которого имитируют. Без сомнения, имитировать — это репродуцировать образ. В конце концов, для субъекта это значит быть помещенным в функцию, чьё проявление он осознаёт. Ну, а здесь мы ненадолго прервемся.

Теперь видно, что функционирование бессознательного указывает нам на именно это поле, которое и предлагает себя для завоевания субъектом.

3

В дальнейшем нас должно вести одно замечание Кэлуа. Кэлуа заверяет нас в том, что факты мимикрии схожи у животных с тем, что у людей провозглашается как искусство, в частности живопись. Единственным возражением, которое можно противопоставить этому, является то, что Кэлуа, кажется, указал на идею живописи как настолько чистую саму по себе, что на неё любой может сослаться при объяснении чего угодно.

Что же такое живопись? Очевидно, что не зря мы ссылались на картину, в функции которой входит размещение субъектом себя как такового. Но когда человек занят тем, что создаёт картину самого себя с помощью того, где в центре взгляд, то что же здесь имеет место? В этой картине художник, говорят нам, желает быть субъектом, и искусство живописи должно быть отделено от всех других потому, что в нем есть именно субъект как взгляд. С помощью него художник пытается перенести себя на нас. В обоих этих направлениях есть что-то более или менее достойное, но определённо вся проблема этим не снимается.

Разработаем следующие тезисы. Конечно, в картине всегда указывается на что-то, что есть от взгляда. И живописец знает это очень хорошо. Его моральные принципы, его поиски, его запросы, его практика — всё это он должен поддерживать и видоизменять в соответствии с качеством взгляда.
Рассматривая картины, даже те, которые нуждаются в том, что зовётся взглядом и конституируются парой глаз, картины, в которых нет и намёка на человеческое присутствие, подобные пейзажу какого-нибудь голландского или фламандского художника, то вы в конце концов увидите, насколько филигранно нечто, что так специфично для индивидуальности живописца, и обязательно почувствуете присутствие взгляда. Но это объект научного исследования, а, возможно, и лишь иллюзия.

Функция картины — во взаимоотношении человека и художника, который буквально предлагает свою картину на обозрение, и она имеет отношение к взгляду. Это отношение не есть, как может сперва показаться, подобие ловушки для взгляда. Можно представить, что художник в некотором смысле как актер, и хочет, чтобы на него смотрели. Я же так не считаю. Я думаю, что отношение со взглядом зрителя существует, но оно является более сложным.
Художник предоставляет что-то человеку, который стоит перед его живописью, которая отчасти по крайней мере есть живопись, и по поводу которой можно сказать примерно следующее — Вы хотите видеть? Ну, так взгляните же на это!
Он дает глазу что-то, что его напитает, и приглашает человека, которому эта картина представляется, положить на неё свой взгляд, как если бы сложить оружие. Это умиротворяющий, аполлонический эффект живописи. То, что дается, дается не столько для взгляда, сколько для глаза, и здесь подразумевается оставление, отказ от взгляда.

Проблема заключается в том, что целая грань живописи — экспрессионизм удалена из такого поля. Письмо экспрессиониста, и это его отличительная черта, достигает своего средствами определённого удовлетворения в том смысле, в котором его использовал Фрейд по отношению к влечению [drive], определённого удовлетворения, что требуется взгляду.

Другими словами, мы должны сейчас определить точно соответствующий глазу статус как органу. Что бы ни появилось в организме в качестве органа, это всегда, как видится, имеет широкое разнообразие функций. Ясно, что глаз функционирует по-разному. Избирательная [discriminatory] функция в максимальной степени изолирована на уровне fovea[40], выбранной точки, что дифференцирует видение. На поверхности сетчатки происходит много разного, сама сетчатка некорректно определяется специалистами как место скотопической [scotopic] функции. И здесь обнаруживается хиазм, так как это его последнее пристанище, а вещи воспринимаются как сотворенные предположительно в приглушенном свете, который обеспечивает максимум возможностей для ощущения эффектов света. Если вам хочется увидеть звезду пятого или шестого размера, не стоит на неё смотреть впрямую — таков феномен Араго. Вы сможете её увидеть, только если зафиксируете свой глаз на одной из сторон.

Такие функции глаза не истощают сам характер органа, поскольку он появился в кабинете психоаналитика. К тому же глаз приобрёл там всё, что и любой другой орган, а именно, свои «служебные обязанности» [duties].
Недостаточное понимание инстинкта как такового вызывает смущение, ведь с помощью инстинкта организм удобнейшим путем освобождается от какого-нибудь органа. Существует множество примеров таких случаев из мира животных, в которых организм погибает от чрезмерности, сверх-развития какого-либо органа. При отношениях организма и органа с предельной ясностью предполагаемая функция инстинкта определяется как свойство морали. Ведь бываем же мы так поражены «пре-адаптациями [pre-adaptations] инстинкта».
Самое же удивительное это, кажется, то, что организм может сотворить со своим органом всё, что угодно.

Когда я вел речь о бессознательном, то имел в виду отношения с определённым органом. И это не вопрос о сексуальных или даже половых отношениях, если надо дать какое-либо специфическое этому определение. Это скорее вопрос об отношениях с фаллосом и его исчезновении в реальном при достижении сексуальных целей.

Картина сложится подобным образом, если в сущности исследования бессознательного иметь дело с этим органом, который определяется в субъекте через недостаточность, рождаемую комплексом кастрации. Другим условием будет захват этого органа, как глаза при подобной диалектике.

С самого начала мы наблюдаем в диалектике глаза и взгляда, что между ними нет здесь совпадения, а наоборот, взаимопритягательность. Когда в состоянии влюбленности я ищу ответа в книгах, то оказываюсь совершенно неудовлетворённым и всегда ускользает от моего внимания, что — Вы никогда не увидите меня с того места, с которого я вижу вас.

И обратно: то, что я вижу, никогда не есть то, что я хотел бы увидеть.
Взаимоотношения же, о которых я раньше упоминал, между художником и зрителем есть игра, игра trompe-l`?il[41] , как можно выразиться. И это не некорректно называемое метафорическое, когда имеется в виду какое-либо соотнесение с лежащей в основе реальностью.

В классической легенде про Зевксиса и Парасия Зевксис лучшим образом изображает виноград, что так привлекает птиц. Суть не в том, что эти виноградины были отборных виноградных сортов, а в том, что они обманывали глаз птиц. В конце же концов его друг Парасий одержал над Зевксисом победу, нарисовав на стене покрывало, да настолько реалистично, что Зевксис, повернувшись к нему, сказал, Ну, а теперь покажи-ка нам, что же ты под ним написал. И этим было доказано, что в итоге глаз без сомнения был введен в заблуждение (trompe-l`?il). Триумф взгляда над глазом.

В следующий раз мы вернемся к рассмотрению функций взгляда и глаза.

Вопросы и ответы

М. Сафуан: В созерцании картины, если я правильно вас понял, глаз ищет отдыха от взгляда?

Лакан: Я разберу здесь диалектику внешнего облика и того, что за ним стоит, сказав, что, если за внешним обликом нет ничего от него самого, то существует взгляд. И именно в этой ситуации глаз — орган.

Сафуан: За внешним обликом утрата или взгляд?

Лакан: На уровне обзора в той степени, в какой желание здесь оперирует, должна быть обнаруживаема та же самая функция objet a, которая находит себе место и во всех других измерениях кроме обзорного.

Оbjet a — это то, от чего субъект, дабы конституировать себя, отделяет себя как орган. Он служит символом утраты, скажу, фаллоса, но не как такового, а поскольку он утрачивается. И, в конце концов, это должен быть объект, который, во-первых, отделен и, во-вторых, имеет какое-то отношение к утрате. Сразу поясню, что имею в виду.

На оральной стадии именно от ничто отрывается субъект и в дальнейшем оно ничего для субъекта не значит. При невротической потере аппетита это есть то, что ест ребёнок, а именно ничего. И это позволяет нам уловить в скрытой форме, как объект отъятия может стать функцией нехватки на уровне кастрации.

Анальная стадия — метафора: когда один объект предоставляет другому фекалии вместо фаллоса. И это показывает, каким образом анальное влечение
[drive] находится во владении пожертвования, преподношения. Там, где кого- то застают врасплох, где кто-то оказывается не в состоянии из-за произошедшей утраты дать то, что должен был дать, всегда можно найти что- нибудь, чем поделиться. Вот так при такой своей моральности человек вписывается в анальную стадию. Материалисту это особо свойственно.

На стадии обозрения мы более не находимся на уровне запроса, но желания, желания Другого. И то же самое происходит на уровне взывающего влечения [drive], которое ближайшее к опыту бессознательного.

В целом отношения между взглядом и тем, что желаемо видеть, подразумевают взаимопритягательность. Субъект представляется другим, а не чем он есть. И то, что кто-либо показывает субъекту, есть не то, что он хотел бы видеть. Именно на этом пути глаз может функционировать как objet a, т. е. на уровне утраты ( — ?).

4 марта 1964г.

9

Что такое картина?

Бытие и его изображение · Притягательность экрана · Dompte-regard и trompe-l`?il* ·Обратный взгляд ·Жест и прикосновение · Le donner-а-voir и invidia**

Сегодня я должен отвечать за данное обещание, по которому приговорил себя исследовать ту область, в которой objet a максимально незаметен. Это происходит в тот момент, когда он исполняет функцию по символизации центральной утечки желания, которую я всегда обозначаю однозначно — через алгоритм ( — ?).

Не знаю, смотрите ли вы на доску, где я, как всегда, уже изобразил несколько сопутствующих теме изображений. Оbjet a в поле видимого — это взгляд. За ним же, заключённое в скобки:

в природе как = ( — ?)

В итоге нам удастся понять то, что из самой природы призывает взгляд исполнять функцию, которая символически соотнесла бы его с человеком.

Ниже я нарисовал два треугольника. Это системы, когда-то уже представленные: первая из геометрального поля помещает на место, где находимся мы, субъекта представления, вторая же разворачивает меня к картине. На правой линии находится, таким образом, вершина первого треугольника, точка геометрального субъекта, на другой же линии я, разворачивающий себя к картине под действием взгляда. Эта точка — вершина второго треугольника.

Взгляд Образ

Субъект

Экран представления

Оба треугольника здесь наложены друг на друга, так как в действительности они находятся в функционировании одного обзорного регистра.

Начну же я, настаивая на следующем: когда взгляд вынесен за обозримое поле, т. е. на меня смотрят, я в этом поле являюсь картиной.

Именно так и институтизируется субъект в видимом. То, что меня определяет на самом глубоком уровне, т. е. в видимом, есть взгляд извне. И именно через взгляд я вбираю свет и именно с помощью взгляда его воспринимаю. Таким образом и получается, что взгляд — это инструмент, через который свет проникает в тело и через который (позвольте употребить слово в рассеченном виде, я это часто делаю) я фото-графируюсь.

Здесь не будет главной философская проблема представления. С точки зрения, в которой я представлен в представлении, я заверяю самого себя, что знаю об этом достаточно, заверяю себя как сознающего, знающего, что всё это лишь представление, за которым стоит предмет, предмет сам по себе. За феноменом существует ноумен, например. И я, может быть, не в состоянии делать с ним всё, что захочу, так как мои трансцендентальные категории, как сказал бы Кант, творят всё, что им вздумается и принуждают меня принять вещи таковыми, как они есть. Но, рано или поздно, всё будет хорошо, всё образуется.

По моему мнению, подвешенность предметов не является вопросом диалектики поверхности и того, что за ней. Я в силу своей компетенции исхожу из того факта, что существует нечто, лежащее в основе дифракции, некое расслоение надвое, разделение сущности [being] на то, к чему сущность сама по себе и приноравливается, даже если находится в мире природы.

Это явление наблюдаемо в той разнообразно модулируемой сети явлений, которая, в конечном счете, подпадает под всеобщее господство мимикрии.
Здесь мимикрия играет свою очевидную роль и в сексуальном единении, и в борьбе со смертью. В обеих ситуациях существо [being] оказывается расколотым самым неожиданным образом на своё бытие [being] и своё изображение, на само себя и того «бумажного тигра», что показывается другому. При демонстрировании себя (обычно со стороны мужской особи) или при гримасничанья, появляющегося при вторжении животного в боевую игру и являющегося формой устрашения, существо [being] освобождается от [gives off] самого себя и встречает со стороны другого некую маску, дубль, обертку, вторую кожу, набрасываемую, чтобы прикрыть остов защиты. И именно с помощью этой отделяемой от себя формы, в которую оборачивается существо в игре между жизнью и смертью, осуществляется такое дублирование другого или самого себя. Этот процесс осознаётся как одна из процедур обновления существ при их репродукции.

Притягательность поэтому играет значительную роль. И не существует ничего привлекательного в уровне клинических экспериментов кроме (при условии воображения кем-либо, что он увлечён точкой, объединяющей в себе и мужское, и женское) являющегося нам под именем травести. Нет сомнения в том, что при посредстве масок мужское и женское встречаются наиболее пронзающим и плодотворным образом.

Лишь субъект — человеческий субъект, субъект желания, которое есть сущность человека, не поглощён полностью такой воображаемой уловкой (в отличие от животного). Он размещает в этой уловке себя. Как же? Поскольку он лишен функции экрана и с экраном лишь играет. В конце концов, человек знает, как обращаться с маской, знает и то, что за ней скрывается взгляд. И экран здесь играет роль посредника.

В прошлый раз я упомянул о предоставленном Морисом Мерло-Понти в La
Phйnomйnologie de la perception примере, базирующемся на экспериментах
Гелба [Gelb] и Голдштайна [Goldstein]. В нём показывается, что в простом перцептивном поле любой может наблюдать за тем, как экран пере- устанавливает предметы в их статусе реальных. Если сам по себе световой эффект поглощает нас и если, например, пучок света, исходящий от нашего взгляда настолько захватывает нас, что видится молочным конусом и не дает заметить, как он разливается, то, лишь просто введя в пространство маленький экран, прерывающий это разливающееся таким образом, что оно становится невидимым, мы сможем заставить это молочный свет отступить к своему источнику, в тень, и позволить объекту затаиться до опять возникновения.

На перцептивном уровне это есть феномен отношения, которое должно представить в более сущностной функции, а именно как отношение к желанию. В этом феномене реальность явлена только как находящаяся скраю.

Экран
Реальность, находящаяся скраю

Конечно, эта особенность вряд ли может быть замечена при схематичном воспроизведении. Однако, обнаружение на картине всего того, что строго говоря, относится к композиции, линиям, делящим поверхности, которые создал художник, исчезающим штриховкам, силовым, каркасным (bвtis) линиям, с помощью которых образ являет свой статус, есть завораживающая игра. Я же изумился, когда эти линии в одной замечательной книге были названы остовом
(charpentes). Ведь этим термином выражается их принципиальное действие. По некоей иронии на обратной стороне этой книги есть при всем при этом репродукции с картин Руо, более красноречиво, чем что бы то ни было, демонстрирующие пересекаемость линией круга, которая позволяет уловить суть.

И в самом деле, существует нечто, чьё отсутствие всегда ощущается в картине и что не подпадает под восприятие. Это нечто есть центральное место, где отстранённая сила взгляда с максимальной силой в видении и проявляется. И это центральное место в каждой картине не может быть ничем иным кроме как отсутствующим и восстанавливаться некой дырой, т.е. отражением зрачка, за которым взгляд и начинается. В результате, поскольку картина вторгается в отношения желания, место центрального экрана оказывается всегда строго определенным и всегда таким, откуда я, как субъект геометральной плоскости, находящийся перед картиной, исключаюсь.

Вот почему картина не вторгается в игру поля представления. Оно бесконечно и его эффекты всепроникающи.

2

В обзорном поле все артикулируется двумя понятиями, взаимодействующими путём антиномии — со стороны предметов присутствует взгляд, посредством которого, так сказать, предметы на меня смотрят, и ещё мой взгляд, что видит их. Точно также понимаются и слова из Евангелия: У них есть глаза, но не могут видеть они. Что же они не могут видеть? Определённо — то, что предметы смотрят на них.

Вот почему я и ввожу живопись в наше исследование, воспользовавшись тем узким проходом, открытым Роджером Кэлуа — вы заметили, что в прошлый раз я оговорился, назвав его Рене, черт знает почему. Суть им предложенного в том, что мимикрия без сомнения оказывается равной той функции, которая в человеке отвечает за живопись.

Я не собираюсь здесь начать психоанализировать живописца, что всегда есть очень щекотливое дело и производит шокирующий эффект на часть публики.
А также не буду привлекать и арт-критику, поскольку кто-то из близких, чьи взгляды много для меня значат, сказал мне, что был очень встревожен, когда уловил в моих словах подобие арт-критики. Конечно, это опасно, и в будущем я постараюсь подобного избегать.

Если попытаться рассмотреть все модуляции, которые налагает на живопись разнообразие субъектифицирующей структуры, что когда-либо имела место в истории, становится ясным отсутствие общей формулы, которая смогла бы объять все цели этой модуляции, все хитрости и все бесконечно варьирующиеся уловки. И действительно, в прошлый раз вы с очевидностью наблюдали, как после заявления, что в живописи существует dompte-regard, дрессура взгляда, такая, при которой смотрящий всегда ведется живописью к подчинению своего взгляда, я тут же ввёл поправку. Она касалась того, что и здесь, тем не менее, наблюдается тот прямой призыв к взгляду, который утверждается экспрессионизмом. А тем, кого это всё же не убедило, я сейчас поясню, что я имею в виду. Я думаю о работах таких живописцев как Мунк,
Джеймс Энсор, Кубин, или даже о живописи, которая при достаточной искусности говорящего о ней расположится географически как осаждающая ту, что засела в наше время в Париже. Когда же снимаются форпосты этой осады? И это, если должно верить художнику Андре Массону, с которым я давеча беседовал, самый безотлагательный вопрос. Что ж! Уяснить подобное — не значит ввергнуться в подлаживающуюся игру критики, осуществляющуюся в истории. Эта критика пытается ухватить, что такое функция живописи в определённый момент, определённого автора и в определённое время. Что касается меня, то именно с этим радикальным принципом функционирования изящного искусства я и пытаюсь себя сопоставить.

Вначале я хотел бы особо отметить, что именно через живопись Мерло-
Понти, в частности, преодолевает отношения между глазом и разумом, всегда создаваемые мыслью. И впечатляющим образом он демонстрирует, начиная с, как он говорит, самого Сезанна, его чуть-чуть голубого, его чуть-чуть коричневого, его чуть-чуть белого и его прикосновений, падающих, как капли дождя, с кисти художника. Он демонстрирует то, что является функцией художника, которая не заключается в организации поля представления, в котором философ фиксирует нас в статусе субъектов.

И что же? Где же это нас настигает? Уже есть форма и есть включение в поле, в котором психоаналитик прогрессировал со времен Фрейда, выказывая, согласно Фрейду, дерзкую отвагу, что для последователей Фрейда вскоре делать оказывается неопрометчивым.

Фрейд всегда отмечал с безграничным почтением, что он не намерен подвергать сомнению то, что именно художественное творение являет само в себе истинную ценность. Когда он имеет дело с художниками и поэтами, то есть момент, в котором его восприятие их тормозится. Он не может сказать, он и не знает, в чем для каждого, кто смотрит или слушает, заключается ценность художественного творения. Тем не менее, когда он изучает Леонардо он, позвольте грубо выразиться, пытается обнаружить функцию первоначальной фантазии художника в его творении. Он пытается обнаружить его взаимоотношения с теми двумя матерями, которых Фрейд видит выставленными в живописном варианте Лувре или на картоне в Лондоне, с тем сдвоенным телом, расходящимся на уровне талии, что как будто выцветает из переплетения ног- корней. В таком направлении мы должны смотреть?

Или может быть мы должны высматривать исток художественного творения в том явлении, заключающем в себе, как кажется, — вспомните, как я перевёл
Vorstellungsreprдsentanz — что-то, что стоит за представлением?

Конечно, нет — исключая лишь редкие работы и живопись, порой возникающую, живопись мечты [dream painting], такую редкую, что она с трудом может быть отнесена к сути живописи. И в самом деле, возможно, это и есть тот предел, у которого мы должны определять так называемое психопатологическое искусство.

Творение художника создается совершенно другим образом. Ровно в тот же момент, в который мы восстанавливаем точку видения структуры при либидозных отношениях, возможно, и настает час, когда мы можем вопросить о преимуществах — потому что наши новые алгоритмы позволяют нам лучшим образом на это ответить — являемых художественным творением. Для меня именно в такой форме и задается вопрос о творении, в русле предложенного
Фрейдом, то есть в виде сублимации, и вопрос о ценности, которую имеет творение в поле социальности.

На том пути, который одновременно и смутный, и строго определённый, и который затрагивает лишь достижение успешности в работе, Фрейд декларирует, что если творение желания, которое чисто со стороны художника, приобретает коммерческую ценность — вознаграждение, которое может всё-таки во вторую очередь быть определено — так всё это из-за того, что результат этого творения для общества значит что-то прибыльное, для той части общества, которая попадает под его влияние. Подробнее: иногда говорят, что это произведение успокаивает людей, повергает их в состояние комфортности, путем демонстрации им, что, по крайней мере, некоторые люди могут жить, не подчиняясь своему эксплуатирующему желанию. Но поскольку произведение приносит им такое удовлетворение, должен существовать и несколько иной эффект, а именно, что их желание созерцать обнаруживает некое удовлетворение в этом созерцании. Ум таким образом облагораживается, и, как кто-то сказал, а я должен повторить, таким образом поощряется самоотречение. Не очевидно ли, что существует здесь нечто указующее на функцию, названную мною dompte-regard?

Как я уже отметил в прошлый раз, dompte-regard представимо также и в форме trompe-l`?il. Разбирая этот смысл, я собираюсь двигаться в противоположном от традиции направлении, которая рассматривает такую функцию как чересчур от живописи отдалённую. Однако я не поколебался закончить мой последний разговор замечанием, противоположным к замечанию
Зевксиса и Парасия, о неопределённости двух уровней, то есть, обычного действия привлекательности и trompe-l`?il.

Если птицы бросались на полотно, куда Зевксис нанес свои цветовые мазки, создавая впечатление съедобного винограда, то, позвольте заметить, успех такого действия нисколько не зависит от того, насколько удивительно были изображены виноградины, такие же как из корзины, что держит в руках
Бахус Караваджо в галерее Уффици. Если бы виноград был изображен подобным образом, то не очень-то вероятно, что птицы были бы обмануты, ведь зачем птицам виноград, написанный с таким потрясающим правдоподобием? Здесь что- то должно быть явлено в несколько другом состоянии, чем-то более близким к знаку, в котором виноград должен представляться птицам. Противоположный же пример, пример Parrhasios проясняет нам, что если кто-либо хочет обмануть человека, то представляет ему живопись на стене под покрывалом, так сказать, нечто, заставляющее спрашивать, что же под ним находится.

И эта короткая история становится очень полезной, демонстрируя нам, почему Платон настолько настроен против иллюзии живописи. Суть не в том, что живопись предоставляет иллюзорный эквивалент объекту, даже если Платон, как кажется, и говорит об этом. Суть в том, что trompe-l`?il живописи претендует на то, чтобы быть чем-то отличным от живописи.

Что же такого привлекательного и удовлетворяющего нас в trompe-l`?il?
Когда же наше внимание этим захватывается, и мы получаем наслаждение? В момент, когда, просто смещая взгляд, мы в состоянии осознать, что представление не перемещается вместе с взглядом, и что это единственно trompe-l`?il. Так как этот эффект возникает в момент, когда кажется, что было совсем иное, или скорее сейчас кажется, что будет что-то ещё. Картина не соревнуется с внешним обликом, она соревнуется с тем, на что Платон указал как находящееся за внешним обликом, то есть существо Идеи. Это из-за того, что картина есть внешний облик, которым сообщается, что именно так представим внешний облик, который Платон атакует в живописи, как если бы в этой деятельности он соперничал сам с собой.

Это другое есть petit a, за который ведется битва под знаменем trompe- l`?il.

Если кто-либо попытается репрезентировать позицию художника конкретно в истории, то должен осознать, что он есть источник чего-то, что может проникнуть в реальность, и которую можно, так сказать, арендовать в любое время. Художник, как говорится, более не зависит от патрона-аристократа. Но ситуация фундаментально не изменится с прибытием арт-дилера. Он ведь тоже патрон и патрон такого же рода. Прежде, чем возникли патроны-аристократы, существовал религиозный институт, который при своем святом облике предоставлял художнику средства к существованию. Художник всегда имеет некую перед собой финансовую подпитку и именно это и есть вопрос objet a или скорее вопрос сведения его — который может на определённом уровне поразить своей очевидной мифичностью — к некоторому а, с помощью которого — и это есть истина в последней инстанции — именно художник как творец и учреждает диалог.

Но будет гораздо более поучительно посмотреть, как же а отзывается в социальном преломлении.

Иконы — Христос во славе на сводах в Дафнии или завораживающие византийские мозаики — несомненно обладают эффектом притягивания нас своим взглядом. Мы можем замереть перед ними, но если мы так сделаем, мы не сможем действительно уловить мотив, который заставил художника сотворить этот образ или мотив, возникающий и удовлетворяющийся тем, что представимо нам. Ведь есть что-то такое, конечно, происходящее со взглядом, но скорее дело в другом. Иконе придаёт ценность то, бог изображен на ней, и что он тоже на неё взирает. Это есть намерение угодить Богу. На этом уровне художник оперирует с сакральной областью — он играет с теми предметами, в этом случае образами, которые могут возбудить желание Бога.

Действительно, Бог есть творец определённых образов — мы наблюдаем это в Genesis с Zelem Elohim. Иконоборческая мысль сама по себе всё ещё содержит подобное, когда заявляет, что существует бог, не заботящийся о творении. В этом деле он определённо одинок. Но сегодня я не собираюсь углубляться в этом направлении, которое привело бы нас прямо к сути любого из существенных моментов области Имен-Отца: определённое соглашение может быть заключено с каждым из Его образов. Там, где мы остановились, образ остается связующим звеном с сакральным пространством — если Яхве запретил евреям творить идолов, то это потому, что они почитали и других богов. В определённом смысле речь не о Боге, который не похож на человека, а именно о человеке, которого просят не быть подобным Богу. Но хватит об этом.

Давайте перейдём к следующему этапу, который я буду называть общественным [communal]. Войдем в главный зал дворца Дожей, который расписан эпизодами всевозможнейших сражений, например, битвой близ Лепанто и т. д. Социальная функция, которая уже возникла на религиозном уровне, сейчас становится проясненной. Кто приходит сюда? Те, кто образуют то, что
Ретц назвал «les peuples», аудиторией. А что же видит аудитория в этих многочисленных композициях? Они видят взгляд тех людей, которые, когда здесь никого нет, совещаются в этом зале. За картинами присутствует именно их взгляд, что там и существует.

Видно, что можно заявить о существовании множества взглядов всегда, что стоят за чем-то. И ничего нового не привносится в этот аспект с эпохой, которую Андре Малро определяет как современную, ту, в которую вторгается доминирующим началом, как он говорит, «несоизмеримое чудище», а именно, глаз художника, имеющий претензии на то, чтобы быть единственным взглядом.
Взгляд за существовал всегда. Но — и это наиболее щепетильный момент — откуда приходит этот взгляд?

3

А сейчас мы подобрались к чуть-чуть голубого, чуть-чуть коричневого, чуть-чуть белого Сезанна или опять к восхитительному примеру, который бегло приводит Мерло-Понти в своих Signes, а именно, тому странному замедленному фильму с пишущим Матиссом. Важно, что самого Матисса съемка утомила. Морис
Мерло-Понти привлекает внимание к парадоксу жеста, который, увеличенный за счёт растянутости времени, позволяет нам представить совершенную неторопливость каждого из этих ударов кистью. Это иллюзия, говорит он. То, что происходит, когда эти удары, которые призваны создать чудо картины, падают как капли дождя с кисти живописца, не является преднамеренным выбором, а чем-то ещё. Не сможем ли мы постараться сформулировать, что есть это ещё?

Не следует ли подвести этот вопрос поближе к тому, что я назвал дождём кисти? Если бы птица должна была писать, то не был бы такой процесс похож на опадание её перьев, или снятие кожи змеёй, или осыпание листьев с дерева? Это всё подводит нас к первому акту — подчинению взгляда.
Суверенный акт, с тех пор как проникает в то, что материализовано и что, благодаря своей такой суверенности, без сомнения будет представлять вышедшим из употребления, исключенным из оборота, непригодным все, чем бы ни был вначале продукт, и откуда бы он ни произошёл.

Не стоит забывать, что удары кистью художника есть что-то, на чём движение заканчивается. И сталкиваемся мы здесь с придающим новое, прежде не встречавшимся значением слова регрессия, т. е. с побуждающим элементом в смысле ответной реакции, поскольку он сам из себя производит свой собственный первотолчок.

Там сначала во времени реализуется отношение к другому как отделённому, которое здесь оказывается соответствующим в видимом пространстве временному моменту. И то, что в идентифицирующем означающее и означаемое порядке будет с поспешностью проявляться, здесь есть, наоборот, конец, и будет называться при начале любого нового понимания моментом видения.

Этот временной момент есть то, что позволяет нам различать жест и действие. Именно с помощью жеста удар кистью накладывается на холст. И истинным является, что жест всегда наличествует там, где без сомнения картина сперва может быть прочувствована нами, что и передаётся терминами импрессия и импрессионизм, как имеющими наибольшее родство с жестом, чем с любым другим типом движения. Любое действие, представленное в картине, предстает перед нами как поле битвы, т. е. как что-то театральное, с необходимостью созданное для жеста. И опять: именно это и включается в жест и обозначает, что никто не сможет его извратить — каким бы живописным жест ни был. Если перевернуть транспарант, то вы осознаете сразу, показывается ли он вам слева вместо того, чтобы показываться справа. Направление жеста руки вполне определённым образом укажет на такую побочную симметрию.

То, что мы здесь наблюдаем, есть взгляд, который работает с определённой передачей, без сомнения, передачей желания. Но каким же образом это может быть нами выражено? Субъект не вполне осведомлён об этом
— он работает при дистанцированном контроле. Модифицировав формулу по приобретению мною бессознательного желания — желание человека есть желание
Другого, я могу сказать, что вопрос состоит в определении желания со стороны Другого, в конце концов которого находится демонстрирование (donner- а-voir).

Каким же образом такое демонстрирование удовлетворяет, если не выказывается некий аппетит глаза со стороны смотрящей персоны? Такой аппетит глаза, который должен быть напитан, составляет гипнотическую ценность живописи. Для меня же подобная ценность должна обнаруживаться на гораздо менее, чем может предполагаться, возвышенном уровне, а именно, на том, что является истинным функционированием органа глаза, глаза, исполненного прожорливости, злого глаза.

Поразительно, что, если задуматься об универсальности функционирования злого глаза, то нигде не будет оставаться и следа от хорошего глаза, глаза, который делает счастливым. Это может значить, за исключением того, что глаз привносит с собой, губительное функционирование существа [being] как такового, наделенного — если позволено мне будет сыграть на нескольких регистрах сразу — мощью разлучения. И эта мощь разлучения гораздо более развитее, чем разделяющее видение. Мощь, здесь обнаруживаемая, та, от которой пересыхает молоко у животного, если она на него обрушивается, — вера, так распространенная в наше время, как никогда и нигде, ни в одной самой цивилизованной стране, в распространение заразы неудачи. И как же можно лучше продемонстрировать такую мощь, если не с помощью invidia?

Invidia происходит от videre. Наиболее показательным invidia для нас, психоаналитиков, будет найденное мною довольно давно августиновское, в котором он суммирует всю свою судьбу, а именно, то, когда дитя наблюдает за кормлением брата материнской грудью, взирая на него amare conspectu[42], горьким взглядом, который, кажется, разорвёт его на кусочки и подобен яду.

Чтобы уяснить значение invidia в функционировании взгляда, не должно смущаться от ревности. То, что ребёнок или кто-либо envies[43], не значит с необходимостью, что он мог бы хотеть — avoir[44] envie, как кто-то ненадлежащим образом заметил. Кто скажет, что ребенок, взирающий на своего младшего брата, всё еще нуждается в материнской груди? Все знают, что ревность обычно возникает от обладания тем имуществом, в чём нет нужды для человека, который и ревнует к этому имуществу, и о чьей истинной природе он не имеет ни малейшего представления.

Такова природа ревности — ревности, что покрывает субъекта бледностью, пока образ полноты не исчезнет, пока идея, что petit a, отделённое а, которое его подвешивает, может быть для другого тем обладанием, что даёт удовлетворение, Befriedigung[45].

И именно благодаря такому порядку глаза как существующего отдельно от взгляда мы и должны двигаться вперёд, если нам надо ухватить смиряющую, цивилизирующую, завораживающую мощь функционирования картины. Глубокие отношения между а и желанием будут служить примером, когда я буду представлять субъекта переноса.

Вопросы и ответы

М. Торт: Не могли бы вы прояснить отношения, которые вы закладываете между жестом и моментом видения?

Лакан: Что есть жест? Угрожающий жест, например? Это не удар, который прерван. Это именно то, что делается, чтобы быть арестованным и приостановленным.

Я могу придти к его логическому выводу позже, но, как угрожающий, этот жест описывается впоследствии.

Это всё носит очень специфический временной характер, который я определил термином арест и который обнаруживает своё значение впоследствии, что творит разделение между жестом и действием.

Что отличает пекинскую оперу — не знаю, видели ли вы ее, когда она к нам в последний раз приезжала — это тот способ, которым описывается схватка. Там борются так, как всегда борются с незапамятных времен, гораздо больше жестами, чем ударами. Конечно, зрелище само по себе состоит из абсолютного преобладания жестов. В том балете не два человека касаются друг друга, а они двигаются, двигаются в различных пространствах, в которых жесты распространены целыми сериями. В обычной битве тем не менее они имеют силу орудия в том смысле, что могут эффективно служить средствами устрашения. Все знают, что первобытные люди шли на войну с ужасными гримасами-масками и пугающими жестами. Невозможно себе представить, насколько они чрезмерны и какое действие производят! Воюя с японцами, американские морские пехотинцы обучались так же строить гримасы, как и японцы. А наши совсем недавние орудийные разработки можно также рассматривать как жесты. Давайте надеяться, что они таковыми и останутся!

Подлинность того, что возникает в живописи, преуменьшается в нас, людях тем фактом, что мы воспринимаем цвета оттуда, откуда они и должны происходить, т. е. из дерьма [shit]. Когда я ссылался на птиц, которые позволяют опадать своим перьям, то именно потому, что мы не имеем таковых.
Создатель никогда не будет участвовать ни в чём другом, кроме как в создании маленького грязного отстоя, кучи наваленных друг на друга маленьких грязных отстоев. И именно через это измерение мы и оказываемся в видимом творении — жесте как выставляемом движении.

Такое объяснение вас удовлетворило? Об этом ведь вы меня спросили?

Торт: Нет, я хотел, чтобы вы побольше рассказали о той темпоральности, на которую вы как-то ссылались, и которая заключает в себе, как мне кажется, ссылки которые вы постоянно делаете в отношении к логическому времени.

Лакан: Смотрите, я здесь указываю на шов, псевдо-идентификацию, что существует между тем, названным мною временным арестом жеста, и тем, в другой взаимосвязи, что я назвал диалектикой идентификационной спешки, т. е. я имел ввиду, как и в первый раз, момент видения. Две нахлёстки, но они именно не идентичны, поскольку одна первоначальная, а другая конечная.

Мне бы хотелось побольше сказать о том, чему я не могу, ввиду отсутствия времени, уделить необходимое внимание.

Это конечное время взгляда, что и заполняет жест, я помещаю в прямое соответствие с тем, что я позже скажу о злом глазе. Взгляд сам по себе не только заканчивает движение, он его замораживает. Взять, например, те танцы, о которых я упоминал, — они всегда отмечены сериями моментов арестов, в которых актеры замирают в замороженных позах. Что такое этот мороз, это время ареста движения? Это просто чарующий эффект, который соответствует именно вопросу о перераспределении злого глаза взгляда при его отвращении. Злой глаз — это fascinum[46], т. е. именно то, что обладает эффектом арестовывающего движения и, чтобы быть точным, убивающей жизни. В тот момент, когда субъект останавливается, подвешенный в своём жесте, он умерщвляется. Анти-жизненная, анти-движущая функция такой конечной точки есть fascinum, и это точно есть одно из измерений, в которых мощь взгляда напрямую упражняется. Момент видения может присутствовать здесь лишь как шов, соединение воображаемого и символического, и приниматься снова в диалектику, в тот вид временного прогресса, который называется спешкой, ударом, продвижением, и все это объединяется в fascinum.

То, что я хочу особо отметить, это тотальное различие между видимым порядком и призывающим, зовущим, профессиональным [invocatory, vocatory, vocational] полем. В видимом поле субъект не существенно неопределёнен.
Субъект, строго говоря, определяется самим разделением, которое обозначает разрыв а, т. е. чарующий элемент, вводимый взглядом. Это вас больше удовлетворило? Полностью?

Торт: Почти.

Ф. Валь: Вы с одной стороны указали на феномен, который располагается, подобно злому глазу, в средневековой культуре, и который называется предохраняющим глазом. Он обладает защитной функцией, которая длится на протяжении всего события и которая связана не с арестом, но с движением.

Лакан: Предохраняющее во всем этом есть, как кто-то скажет, аллопатическое, касается ли это вопроса рога, сделанного, быть может, из коралла, или других бесчисленных вещей, чей облик отчетливей, подобно turpicula res[47], описан Варро, а я думаю, являющихся просто фаллосами.
Так есть, поскольку любое человеческое желание базируется на кастрации, чью зловредность, агрессивную функцию переносит на себя глаз, а не просто функцию, как в природе, притягательности. Кто-то, может быть, обнаружит среди этих амулетов формы, в которых проявляется встречный глаз, — так это всё гомеопатия. Таким косвенным образом, так называемая предохранительная функция и представляется.

Я думал, что в Библии, например, должны быть отрывки, в которых глаз дарует baraka или благословение. Есть несколько моментов, в которых я колебался — но нет. Глаз может быть предохраняющим, но он не может быть благотворным — это вредоносно. В Библии и даже в Новом Завете нет хорошего глаза, но повсюду есть злые глаза.

Дж.-А. Миллер: Недавно в некоторых местах вы объясняли, что субъект не может измеряться количественно или другими физическими мерами, субъект картезианского пространства. С другой стороны, вы сказали, что выводы Мерло-
Понти сходятся с вашими собственными. Вы даже поддерживаете то, что он помещает точки отсылки бессознательного…

Лакан: Я такого не говорил. Я предположил, что некоторое дуновение бессознательного распознается в его заметках, и это может привести его, позвольте сказать, в моё поле. Но я не вполне уверен.

Миллер: Продолжу. Теперь, когда Мерло-Понти пытается низвергнуть картезианское пространство, то это делается именно для того, чтобы открыть трансцендентальное пространство, относящееся к Другому? Нет, это для того, чтобы согласиться либо с так называемым измерением интер-субъективности, либо с так называемым до-объектным, диким, первобытным миром. Это ведёт меня к вопросу: заставило ли вас Le Visible et l`invisible изменить что- нибудь в статье о Мерло-Понти, которую вы опубликовали в Les Tempes
Modernes?

Лакан: Абсолютно ничего.

11 марта 1964 г.

————————
[1] Маркс К., Энгельс Ф. Избранные произведения в двух томах, т. II, М.,
1948, с. 477.
[2] Бодрийар Ж., Забыть Фуко, СПб., 2000, с. 86.
[3] Бодрийар Ж., Забыть Фуко, СПб., 2000, с. 61.
[4] Юнгер Э., Рабочий. Господство и гештальт, СПб, 2000, с. 132.
[5] Юнгер Э., Рабочий. Господство и гештальт, СПб, 2000, с. 134.
[6] Марков Б. В., Реквием сексуальному, вступительная статья в кн. Бодрийар
Ж., Забыть Фуко, СПб., 2000, с. 22.
[7] Фуко М., Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности,
М., 1996, с. 192.

[8] Сартр Ж-П., Бытие и ничто, М., 2000, стр. 581.

[9] Сартр Ж.-П., Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии, М.,
2000, с. 290.
[10] Сартр Ж.-П., Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии, М.,
2000, с. 290.

[11] Бодрийяр Ж., Соблазн, М., 2000, с. 36.
[12] Барт Р., Фрагменты речи влюбленного, М., 1999, с. 134.
[13] Барт Р., Фрагменты речи влюбленного, М., 1999, с. 136.
[14] Барт Р., Фрагменты речи влюбленного, М., 1999, с. 101.
[15] Сартр Ж-П., Бытие и ничто, М., 2000, с. 598.
[16] Барт Р., Фрагменты речи влюбленного, М., 1999, с. 131.
[17]Сартр Ж-П., Бытие и ничто, М., 2000, с. 280.

[18] Сартр Ж-П., Бытие и ничто, М., 2000, с. 591.
[19] Барт Р., Фрагменты речи влюбленного, М., 1999, с. 149.
[20] повторение, нем.
[21] тянуть, нем.
[22] принуждение, насилие, нем.
[23] сам по себе, греч.
[24] автоматизм, фр.
[25] повторение, настоятельность, нем.
[26] случай, греч.
[27] выбор, греч.
[28] несчастье, неудача, греч.
[29] работа, фр.
[30] глаза, лат.
[31] недооценка, непризнание, незнание, фр.
[32] зеркало мира, лат.
[33] мировоззрение, нем.
[34] удача, греч.
[35] cкотома, англ. от греч. scotоs — темнота.
[36] специально, лат.
[37] тщета, лат.
[38] части сверх частей, лат.
[39] колючий, греч.
[40] яма, лат.
[41] изображение, создающее иллюзию реальности, фр.
* Значение глагола dompter – покорять, подчинять. И таким образом, выражение должно относиться к ситуации, в которой глаз покоряется каким- либо объектом, например, картиной. Лакан изобрёл dompte-regard как парную к trompe-l`?il, которая уже проникла и в английский язык. [прим. пер. с фр.
Тр.]
** Donner-а-voir буквально значит – предоставить для видения, и, то есть, предложить для обозрения. Латинское invidia, переводимое как «зависть», происходит от, как указывает Лакан, videre, видеть.
[42] любить взглядом, лат.
[43] ревнует, фр.
[44] иметь, фр.
[45] удовлетворение, нем.
[46] мужской член, лат.
[47] постыдные дела, лат.