Автор: admin

Современная история России в контексте всемирно-исторических трансформаций

Согрин В.В.

Осмысление современной истории России сопровождается острыми идейно-политическими дискуссиями. Ведутся споры о причинах неудач и трудностей современных российских реформ. Высказываются разные мнения, при этом преобладают политизированные оценки. В разноголосице суждений выделяются два, взаимоисключающих друг друга. Одно принадлежит представителям коммунистического и национал патриотического лагеря. Не приемля российскую трансформацию по существу, они приписывают ее козням Запада, проискам американских спецслужб, всемирному сионистскому или империалистическому заговору, оперевшемуся на отечественных «агентов влияния». С другим суждением выступают те либералы и демократы, которые пестовали эту трансформацию, но ныне явно обескуражены ее непредвиденными перипетиями и результатами. Они возлагают ответственность за крушение идеала на тех представителей своего лагеря, которые вошли во власть, но не выдержали испытания ею, переродились в новую номенклатуру, слившуюся с нуворишами и олигархами.

В данном докладе современные российские перипетии рассматриваются сквозь призму общеисторических закономерностей радикальных общественных трансформаций вообще и российских в частности. Основываясь на них, я отстаиваю тезис об объективной обусловленности как возникновения современных российских реформ, так и их неожиданных драматических и даже трагических в глазах многих результатов. Для раскрытия этих закономерностей особенно важное значение имеют три общеисторические теории. Во первых, это теория модернизации, во вторых, теория цивилизаций и, в третьих, теория социальной революции и термидора.

Модернизационный подход

Теория модернизации высвечивает фундаментальную причину радикальных российских преобразований «сверху» от Петра I до наших дней. Напомню, что сама теория модернизации оформилась после второй мировой войны в лоне западного, прежде всего американского, обществознания. Ее наиболее влиятельные выразители Толкотт Парсонс, Сеймур Липсет, Рейнхард Бендикс и их последователи исходили из разделения всех обществ на традиционные и современные. Процесс превращения традиционных обществ (а изначально все были таковыми) в современные (по-английски «modern», отсюда и термин «модернизация» для обозначения процесса) составил, согласно их заключению, основу общественно -исторического прогресса. Основными чертами оформившегося современного общества были признаны право индивидуума владеть и распоряжаться собственностью, свободное формирование и легализация разнообразных экономических, социальных и политических интересов и объединений (это суть гражданского общества — авт.), законодательное закрепление и неотчуждаемость гражданских и политических прав человека, представительное правление и разделение властей, экономический и политический плюрализм, вертикальная и горизонтальная социальная мобильность, рациональная бюрократия.

Очевидно, что основополагающие черты современного общества есть суть характерные черты обществ западной цивилизации. Модернизация самих западных обществ, главными рычагами которой были признаны промышленный переворот и либерально-демократические революции XVIII — XIX вв., объявлялась примером первой, или классической, модернизации. Далее стали исследовать более поздние примеры освоения механизмов и институтов современного общества незападными странами, а в совокупности эти примеры и процесс были названы «догоняющей модернизацией». В качестве примера «догоняющей модернизации» рассматривали общественно-историческое развитие современных стран третьего мира. Примеры «догоняющей модернизации» были обнаружены также и в истории других стран, в частности Японии и России.(1)

Распространение теории модернизации на российскую историю, то, что одной из основных ее сквозных линий объявляется заимствование общественных образцов западной цивилизации, оказалось оскорбительным и неприемлемым для националистически настроенных российских политиков и идеологов. Но с познавательной точки зрения вопрос заключается не в том, унизительно или не унизительно для России использование западных образцов, а в том, имеет ли оно характер долговременной исторической тенденции и влияло ли на прогрессивное изменение российского общества. Непредвзятое рассмотрение российской истории дает основание ответить на этот вопрос утвердительно.

Первым примером российской модернизации на основе использования западных образцов принято считать петровские реформы. С этим можно согласиться с той оговоркой, что петровские реформы были своего рода протомодернизацией, поскольку западная цивилизация, из которой Петр позаимствовал по преимуществу технологические и организационные образцы, сама еще была в начале модернизационных преобразований. Но совершенно очевидно, что в основе логики и простого здравого смысла Петра лежало признание того факта, что без перенятия западного опыта Россия обречена оставаться второразрядной, экономически отсталой страной. Вторым примером модернизации России признают преобразования, а по большей части преобразовательные намерения Екатерины II. Ярким образцом российской модернизации являлись реформы Александра II. В отличие от петровских реформ они включали в себя не только экономические, но также социальные, политические и правовые преобразования, которые уже были опробованы в лоне западной цивилизации. Следующим примером российской модернизации является деятельность С. Витте и П. Столыпина в конце XIX — начале ХХ в., прогрессивный характер которой в сегодняшней России не отрицают, кажется, ни западники, ни почвенники, ни антикоммунисты и ни коммунисты.

Итак, процесс модернизации России предстает как одна из главных сквозных линий российской истории нового времени. Вполне доказуем «догоняющий» характер этой модернизации по отношению к западной цивилизации: действительно, вряд ли можно представить все эти реформаторские эпохи, саму их возможность при отсутствии у России потребности успешно взаимодействовать и конкурировать со странами Запада. И вполне естественно было со стороны российских реформаторов обратиться к тем принципам, механизмам и институтам, которые-то и обеспечивали опережающее развитие западной цивилизации.

Более затруднительно применение теории модернизации к российской истории советского периода. Тем не менее многие историки оценивают как модернизацию даже сталинские преобразования. По меркам теории модернизации такая оценка весьма спорна: сталинская «супериндустриализация» ставила целью догнать и перегнать Запад экономически, развиваясь на антизападной общественно-политической основе. Замечу также, что авторы теории модернизации не отождествляли ее с индустриализацией, а видели в последней только одно из условий модернизации. «Догнать и перегнать» Запад, развиваясь по социалистически, ставили своей целью и «либеральные» советские реформаторы от Никиты Хрущева до Михаила Горбачева. Но если образцовая модернизация и не была моделью для советских преобразований, то она оказывалась как бы их alter ego: советские лидеры имели в виду соревнование именно с западной, а не с какой либо иной цивилизацией, и, невольно признавая ее самой передовой хотя бы в экономическом отношении, СССР пытался копировать так или иначе, как минимум, западные технологические и организационные образцы. В отношении СССР к Западу существовал поразительный парадокс: с одной стороны, коммунистическая идеология пророчила неизбежный крах западного капитализма, с другой стороны, выдвигался лозунг «Догнать и перегнать Америку!», ставший своего рода Великой Советской Мечтой.

Острая амбивалентность отношения СССР к западной цивилизации заключала в себе историческую альтернативу: или Советский Союз полностью изолируется от взаимоотношений с Западом, исходя из самодостаточности социалистической «цивилизации», или будет взаимодействовать и конкурировать с ним, заимствуя те или иные его образцы. Кульминация и развязка амбивалентного отношения к Западу пришлась на 80-е годы, когда в ходе горбачевских реформ выяснилось, что возможности для СССР реформироваться и обеспечить поступательное развитие на социалистической основе исчерпаны, и Советский Союз должен был позаимствовать для своих реформ либерально-демократические механизмы. Тогда-то модернизация СССР, а потом России стала все более и более развиваться по ее классическому, то есть западному образцу.

В исторической ретроспективе современная российская модернизация может быть рассмотрена как результат естественной конкуренции различных общественных систем ХХ в. В советской коммунистической идеологии она трактовалась как бескомпромиссная борьба между системами социализма и капитализма, при этом с самого начала схватки безусловная финальная победа присуждалась социализму. Сегодня комментарии по поводу этой концепции излишни.

В свете теории модернизации современная радикальная трансформация российского общества может быть разделена на три этапа. На первом — в 1985-1986 гг. — М. Горбачев и его окружение использовали по преимуществу командно-административные меры реформирования советского общества, схожие с теми, к которым уже прибегали Н. Хрущев и Юрий Андропов. Мероприятия этого этапа — закон о госприемке, реорганизация министерств, школьная реформа, антиалкогольная кампания, ускоренное развитие машиностроения и др. — не только не дали ожидавшихся результатов, но даже усугубили экономические и социальные проблемы СССР. Первый этап по сути продемонстрировал полную исчерпанность возможностей модернизации общества на основе командно-административной модели.

На втором этапе — 1987-1991 гг. — М. Горбачев и его сподвижники попытались заменить командно-административный социализм своего рода советской моделью демократического социализма, которая была призвана раскрепостить экономические и социальные потенции общества. Новая стратегия дала результаты, совершенно непредвиденные ее создателями. Экономические реформы не удались, зато политическая демократизация не только укоренилась, но и приобрела собственную неподвластную Горбачеву инерцию. Именно на ее волне модернизация стала вбирать в себя либерально-демократические образцы: в течение двух-трех лет оформился политический плюрализм, начали зарождаться гражданское общество и многопартийность. Ее размаха и напора не выдержали ни командно административная система, ни социалистический строй, ни сам СССР. Последней жертвой мирной политической революции, выросшей из политических реформ Горбачева, стал сам архитектор перестройки.

С распадом СССР и концом коммунистического режима в России начался третий этап модернизации, осуществлявшейся Борисом Ельциным и радикалами уже по «чистым» либеральным образцам. Вышеизложенное, как и многочисленные фактические данные, которые здесь из-за отсутствия места не могут быть приведены, свидетельствуют, что современная российская модернизация вызрела естественным образом. И либеральная модернизация и вестернизация были приняты российским обществом абсолютно добровольно в результате исчерпанности возможностей поступательного развития на социалистической основе. Другое дело, смогло ли российское общество выработать вариант модернизации, который бы снизил до минимума ее экономическую и социальную цену — опыт ряда других стран свидетельствует, что такая возможность реальна. На мой взгляд, реформаторская российская элита, которая смогла завоевать доверие народа и прийти к власти, оказалась неспособной к выработке и восприятию такого варианта ни в интеллектуальном, ни в морально-нравственном плане. Ее утопизм и популизм, выразившиеся в обещании создать капиталистический рай в течение полутора лет, ее корысть и эгоизм, выразившиеся в циничном присвоении привилегий и собственности, отнятых у коммунистической элиты, и использовании власти для «первоначального накопления» собственных капиталов, стали одной из причин высокой социальной цены радикально-либеральной модернизации. Но это только одна причина, к тому же по преимуществу субъективного характера. Ниже я обращаюсь к другой, фундаментальной исторической причине драматических перипетий новейшей модернизации. Заключена она в цивилизационной характеристике самого российского общества, и ее раскрытию способствует уже цивилизационный анализ.

Цивилизационный подход

Большинство ученых понимают под цивилизацией совокупность однотипных обществ или даже одно общество, демонстрирующие на протяжении своей истории устойчивые экономические, социокультурные, политические характеристики. Россия удовлетворяет этому критерию, и большинство обществоведов признавали и признают ее в качестве самостоятельной цивилизации. Но в чем суть российской цивилизации, перед которой некогда спасовал великий поэт («умом Россию не понять, аршином общим не измерить»)? Единства в этом вопросе среди современных исследователей нет. Например, одна из концепций объявляет сутью российской цивилизации центральное положение в ней на всех исторических этапах государственной власти, поглощающей экономику, социум, политику, и по сути делающей невозможной сближение России с обществами западного типа. На мой взгляд, среди концепций российской цивилизации наиболее плодотворной в познавательном плане является концепция ее «раскола» и отсутствия в ней «нормативной серединности» (2), обусловливающих противоборство «восточного» и «западного» начал. Концепция эта не нова, ее в частности придерживался и Василий Ключевский, рассматривавший исторический путь России как столкновение «почвы» и «цивилизации». Сегодня ее исповедует большинство обществоведов, придерживающихся цивилизационного подхода.

«Расколотость» российской цивилизации, наличие в ней противоречивых и противоборствующих начал прослеживается на протяжении всей ее истории начиная с Киевской Руси.

В начальный период российской истории, эпоху Киевской Руси, наблюдалось определенное равновесие » западного» и «восточного» начал. Восточное начало, безусловно, возобладало и стало доминирующим в эпоху монголо-татарского господства XIII-XV вв. В российской общественно-политической и исторической мысли последствия монголо-татарского господства оценивались по разному. Многие исходили из того, что оно отбросило Россию назад, подрубив ее западные корни и связи. Другие полагали, что монголо-татарское господство не изменило магистральной линии российской истории. Наконец, третьи, среди них евразийцы, утверждали, что оно имело плодотворное воздействие, поскольку Московская Русь позаимствовала у монголо-татар централизованные государственные начала, и именно эти начала послужили основой возвышения России, превращения ее в мощную европейскую и мировую державу.

То что правители Московского царства, в особенности Иван III, Василий III и Иван Грозный, воспринявшие монголо-татарские и византийские государственно-политические традиции, создали жесткое централизованное государство, сомнений не вызывает. Вопрос возникает по поводу того, какие последствия это имело для России. Ответ на него всегда зависел и зависит от избранных ценностных ориентаций (подобного рода вопросы, кстати, показывают, что объективная истина в истории труднодостижима). Те, кому дорога Россия, держащая в узде свой народ и нагоняющая страх на другие, давали и дают деяниям Ивана Грозного положительную оценку. Но те, кто в своих ценностных ориентациях ставят гражданское общество и личность, безусловно, выше государства, приходят к выводу, что правители Московского царства сблизили его с восточной деспотией, превратили общество, классы, человека в рабов государства, что для российской истории имело трагические следствия.

При московских царях, а в наиболее полной мере при Иване Грозном государство присвоило себе право уничтожать одну элиту — боярство и создавать другую — дворянство, обращать в рабов многомиллионный класс свободных крестьян, узурпировать собственность и насаждать тотальное подданичество. Со времен Московского царства одним из главных и определяющих факторов российской истории стало центральное место в ней самодержавия, безусловное верховенство и господство государственной власти в общественно-политическом развитии, подчиненно-подданическое отношение к ней как индивидуумов, так и классов. В таких условиях гражданское общество и права индивидуумов, являющиеся оплотом либеральной цивилизации, имели минимальные шансы на укоренение и развитие. Государство занимало центральное место как в формировании социальных отношений и структур, так и в определении отношений собственности и экономическом развитии. В ХХ веке большевики не отменили этой цивилизационной характеристики российского общества, а довели ее до крайней, законченной формы.

Цивилизационные особенности России в значительной мере определялись воспринятой ею православной ветвью христианства, которая в отличие, скажем, от протестантизма накладывала табу на пестование буржуазно-индивидуалистических ценностей. Среди социокультурных черт российской цивилизации важное место принадлежит также корпоративности и соборности, которые имели следствием невыделенность личности, болезненное переживание индивидом своей физической отдельности, противопоставленности общности.(3) Русская крестьянская община и уравнительно-общинное сознание русского крестьянства это не выдумка консервативных идеологов и политиков, а российская цивилизационная реалия. Крестьяне-общинники не любили своих собратьев, пожелавших выделиться богатством и сноровкой, порвать с общиной, еще больше, чем своих господ. Во времена столыпинской реформы они поджигали хозяйства крестьян, вышедших из общины, в три раза чаще, чем усадьбы помещиков.

Западные начала российской цивилизации стали восстанавливаться в петербургский период. Но этот процесс исходил от государства, которое во многом оставалось восточной деспотией. По милости самодержцев модернизация возобновлялась и по их своеволию она прерывалась. Кроме того, благами модернизации всегда одаривались верхи, а низы неизменно оставались обделенными. Крайне неравномерное распределение результатов модернизации, корысть верхов имели естественным следствием восприятие низами модернизации и либерализма как чуждых явлений, которые не ослабляли, а усиливали их тягу к «почве». Верхушечный и догоняющий характер российских модернизаций объясняет, почему они ни разу не приобрели, в отличие от классической западной модернизации, органического характера и не повлекли радикальных изменений в массовой ментальности (оформления чего-то подобного протестантской этике, ставшей фундаментальной основой успешной капиталистической трансформации в западном регионе). Не раз «почва» взрывалась и модернизация прерывалась преждевременно. Российская история, пусть и в обновленном виде, возвращалась на «круги своя». Некоторые обществоведы полагают, что антагонизм между «почвой» и модернизацией вообще неустраним, и это предопределяет развитие российской истории по трагическим циклам.

«Почвенная» составляющая российской цивилизации, неотъемлемой частью которой следует признать и большевизм, воздвигла серьезные препятствия и для современной российской модернизации. Попытки модернизаторов сломать или просто проигнорировать их, действовать по универсальным рыночным законам в значительной мере определяют неудачи реформ, как и драматические, а то и трагические экономические и социальные следствия. Объективности ради следует сказать, что в определенный момент развития современной российской модернизации, а именно на рубеже 80-90-х годов — политическое поведение масс создало представление о том, что цивилизационные барьеры удастся «перепрыгнуть» и совершить модернизацию быстро и по классическому образцу. В то время большинство россиян, разочаровавшись в социалистических моделях общественной перестройки, отдало свои симпатии радикал-либералам. В массах возобладало желание и вера в возможность чистых западных реформ. Эти настроения инициировались и пестовались средствами массовой информации и демократической интеллигенцией. «Национальные особенности» России вместе с социалистической доктриной были приравнены к идеологическому мифу. Типичным было утверждение одного из самых влиятельных в тот период лидеров радикал-демократов Николая Травкина: «А как только отбрасывается все идеологическое лицемерие, выясняется, что не так много у нас расхождений между общественно-политическими системами Запада и тем, что собираемся строить мы» (4).

Практическое воплощение радикально-либеральной модели, однако, очень быстро обнаружило, что «идеологическое лицемерие» в действительности представляло собою экономические, политические и социокультурные реалии, которые при столкновении с кавалерийской атакой реформаторов способны отреагировать национальной драмой. Резкое падение промышленного и сельскохозяйственного производства, обнищание масс, углубляющаяся пропасть в положении нуворишей и в целом новой элиты, с одной стороны, и основной массой населения, с другой, финансовое прозябание и упадок науки, образования и культуры, — вот ее основные черты. Реакция на нее знаменосцев радикальных реформ была неоднозначной. Часть радикал-либералов, ничтоже сумнящеся, перешла на почвенные позиции. К таковым можно отнести, например, Сергея Глазьева и того же Н. Травкина. Но большая часть, утвердившись у власти, стала действовать в духе типичных термидорианцев, направляя все усилия на перераспределение и удержание в своих руках собственности, как и, конечно, власти. Подобное поведение, оказавшееся для многих неожиданностью и расцененное как предательство и коррупция, в действительности точно соответствовало одному из хорошо известных общеисторических законов. Речь идет о законе социальной революции и его венца термидора.

Революция и термидор конца ХХ века

Понятия «революция» и «термидор» использовались отечественными политиками и обществоведами применительно к 90-м годам, при этом они оказывались наполненными противоречивым, порой взаимоисключающим содержанием. Политики и обществоведы либеральной ориентации определяли современную российскую революцию, под которой в первую очередь понимаются события августа 1991 г., как буржуазно-демократическую, а чаще просто как демократическую, и давали ей сугубо положительную оценку. С иной оценкой выступали представители противоположного лагеря. Острые споры вызывают и события, последовавшие за августовской 1991 г. сменой общественно-политического режима в России, которые я считаю возможным обозначить как термидор. Прежде чем приступить к характеристике современной российской революции и термидора, целесообразно уточнить, что понимается под этими определениями, поскольку и в этом вопросе налицо серьезные разногласия.

Относительно понятия «революция» разногласия не столь существенны. Чаще всего под ней понимается коренное или радикальное изменение общественно-политического строя, типа политической власти или режима. Историки при этом предпочитают пользоваться социально определенными понятиями, например, «буржуазная» или «социалистическая» революция, а политологи и социологи более общими понятиями типа «левая» и «правая» революции. Разногласия такого рода вполне устранимы, ибо понятно, что «левые» революции направлены на смену или расшатывание буржуазных общественных основ, а «правые» революции преследуют цель утверждения или упрочения капиталистического строя. Более серьезны расхождения в понимании сути термидора.

В марксистской мысли термидор трактовался как контрреволюция. Классическим образцом термидора признавался антиякобинский переворот во Франции в 1794 г. Большинство марксистов, как и в целом авторов левой ориентации, применяли термин «термидор» только в отношении действий буржуазии, пресекавшей народные революции. Со временем часть марксистских и в более широком плане левых авторов стали применять термин «термидор» и в отношении «прерывания» социалистической революции. Так, Лев Троцкий и его последователи под «термидором» понимали «перерождение» большевизма в 20-е годы и антидемократические действия Иосифа Сталина, приведшие к узурпации им власти в СССР. Термидор означал разрыв с Октябрем 1917 г., т.е. контрреволюцию.

В немарксистской литературе, использующей понятие «термидор», его толкование отлично. Под термидором понимается присвоение результатов революции, концентрация и консолидация экономической и политической власти в руках новых элит. Термидор обнаруживает как разрыв, так и преемственность с революцией, ее результаты не отменяются вообще, а используются в собственных интересах элитами.

Представляется, что историческим реалиям соответствует вторая трактовка. Возьмем, например, французский термидор конца XVIII в., признанный классическим образцом как в отечественной, так и в мировой историографии и давший название явлению. Факты свидетельствуют, что термидорианцы, подавившие якобинскую власть, сняли ограничения с капиталистического накопления и попытались в максимально полной мере восстановить свободную конкуренцию и рыночное ценообразование. В политической сфере они пресекали не только эгалитаристские устремления «низов», но в еще большей мере попытки монархической реставрации. В целом их позиция заключала стремление избавить Францию от якобинского эгалитаристского наследия и вернуться к «чистым» либерально-буржуазным образцам, в гораздо большей мере, чем якобинская программа, соответствовавшим принципам 1789 г. Термидорианская политика способствовала концентрации власти в руках и в интересах буржуазных элит, посчитавших исчерпанными свои обязательства перед народом. Она может быть определена не как контрреволюция, а как нормализация буржуазного миропорядка, который объективно и стоял на главном месте в повестке революции. То, что для этого пришлось пожертвовать политической демократией и тем более социальным эгалитаризмом, с точки зрения буржуазного миропорядка было явлением второстепенным.

Другой вариант термидора был продемонстрирован Американской революцией конца XVIII в. В 1787 г., через 11 лет после начала революции, американская элита предприняла мощную и успешную попытку консолидации государственно-политической власти в своих руках. Выработанная ею и одобренная необходимым большинством штатов федеральная Конституция пресекала или резко ограничивала «перехлесты» политической демократии и тенденции социального эгалитаризма. Но и американский термидор означал не контрреволюцию, а нормализацию буржуазного миропорядка, приведение революционных установлений в соответствие с интересами тех элитных групп, которые участвовали в революции и благодаря ей закрепили господствующие позиции в экономике. Американский термидор был гораздо мягче французского, ибо элита США сочла возможными и необходимыми разнообразные компромиссы с неэлитными слоями белого населения, что подвело под буржуазный миропорядок весьма прочную социальную базу. Конституция США, бравшая под особую защиту экономическую свободу и право собственности, одновременно утверждала принципы разделения властей, сдержек и противовесов, правовое государство, как и политические свободы. Элита придала ей форму «общественного договора» с нацией, который налагал на правителей и управляемых взаимные обязательства. То есть американский термидор не столько ущемлял демократию, сколько отдавал ее под контроль элиты.

Обратимся к примеру термидора из отечественной истории, к периоду, последовавшему за Октябрем 1917 г. Октябрь 1917 г. был уже не буржуазной, а противоположной ей по духу «левой», эгалитаристской революцией. Провозгласив в момент своей кульминации лозунги «Землю крестьянам!», «Фабрики рабочим!», «Власть Советам!», обеспечившие тесную смычку большевистского руководства с народом, революция затем стала все более тяготиться взятыми обязательствами и уже в 20-е годы практически отреклась от них. Революция сменилась термидором, означавшим консолидацию и концентрацию власти в руках политической элиты, оформившейся из «переродившихся» вождей революции и сложившейся уже после нее партийно-государственной номенклатуры. Но и российский термидор трудно назвать контрреволюцией, поскольку он означал не только разрыв, но и преемственность с эгалитаристскими социально-экономическими нормами большевизма. Другое дело, что эти нормы находились теперь во власти партийно-государственной элиты, которая во все большей степени обнаруживала тенденцию «нормировать» не себя, а народ.

Эти примеры, которые могут быть легко умножены, позволяют определить термидор как консервативную фазу революции, сосредоточивающую власть в руках новых элит. В этом его отличие от реставрации, которая, в отличие от термидора, и может быть названа контрреволюцией. Вышесказанное свидетельствует, что термидор выступал в качестве закономерности революционных эпох. По крайней мере, трудно привести хотя бы один пример, свидетельствующий о том, что революции, «левые» или «правые», обещавшие всеобщее счастье, воплощали свои идеалы в жизнь. Термидор подтверждает выводы Гаэтано Моска, Роберта Михельса, Вильфредо Парето, Райта Миллса и многих других политологов и социологов ХХ в. о разделении общества на классы управляющих и управляемых, как бы ни маскировалось это разделение в идеологии управляющих. Другое дело, что отношение между термидором и демократией неоднозначно: «жесткие» термидоры подавляют ее, а «мягкие» сохраняют, выстраивая всевозможные компромиссы между элитами и массами, сохраняя возможность для пересмотра и обновления «общественного договора». При либерально-демократическом режиме возникают модели «демократического элитаризма», «открытых элит», демократические формы расширяются и увеличиваются, налагая на элиты новые обязательства. Расширение демократии редко происходит по доброй воле элит, а чаще всего требует усилий со стороны народа и гражданского общества, требуя их постоянной политической активности и зрелости.

Современный общественно-политический процесс в России, рассмотренный под интересующим нас углом зрения, может быть разделен на два этапа: 1989-1991 гг. — этап либерально-демократической революции; 1992 и последующие годы — элитарно-термидорианский этап.

Одной из главных причин либерально-демократической революции можно считать провал горбачевской перестройки. Он породил в обществе убеждение, которое быстро стало господствующим, что модернизация на социалистической основе невозможна, что рынок и демократия не могут быть привиты социализму, а их укоренение требует смены общественно-политического строя. Эти идеологические установки, равнозначные идеологической революции, были усвоены обществом в 1989-1991 гг., а венцом стала мирная политическая революция 1991 г., нанесшая сокрушительный удар по СССР и социалистическому строю.

Во главе революции выступило радикально-демократическое движение, вобравшее три основных компонента. Во-первых, это относительно небольшая группа диссидентов во главе с академиком Андрей Сахаровым, во-вторых, большая часть научной и творческой интеллигенции, ядро которой составили «шестидесятники», в-третьих, это часть советского партийно-идеологического истеблишмента — Б. Ельцин, Юрий Афанасьев, Руслан Хасбулатов, Геннадий Бурбулис и др., по разным мотивам перешедшая в радикальную оппозицию к Горбачеву. Пестрый состав радикального движения предопределил и пестроту его мотивов, которые вмещали в себя и искренне демократические, как у бывших диссидентов, и замаскированно карьерные, как у большинства представителей партийно-идеологического истеблишмента.

При всех внутренних различиях в радикальном движении ему в целом была присуща ярко выраженная приверженность либерально-демократическим принципам, являвшимся тогда самым надежным способом завоевания масс на свою сторону. Первого политического успеха радикалы добились на весенних 1989 г. выборах народных депутатов СССР, а уже два года спустя одержали триумфальные и окончательно закрепившие их успех победы на президентских выборах в России, а так же в ходе трехдневной августовской схватки с путчистами из консервативного руководства СССР.

Многие политики, публицисты и журналисты радикальной ориентации определяли события 1991 г. как буржуазно-демократическую революцию. Основание для этого имеется, но нельзя не видеть и того, что между революцией 1991 г. в России и типичными буржуазно-демократическими революциями были существенные отличия. В России 1991 г. не было ни экономических факторов (частная собственность и частнокапиталистическое предпринимательство), ни буржуазии, достигших в Европе и Северной Америке накануне буржуазных революций той зрелости, которая и делала эти революции неизбежными. Ничего подобного в России не было. Российское демократическое движение моделировало общественно-политическое устройство по образу и подобию западной цивилизации, не располагая той социальной средой, которая обусловила развитие этой цивилизации на самом Западе.

Типичные буржуазно-демократические революции и современная российская революция, протекавшие в разных социально-экономических средах, обнаруживают в первую очередь идеологическое родство, приверженность либерально-демократическим ценностям. При этом для российского варианта либерально-демократической идеологии был характерен гораздо больший утопизм. Россию предполагали радикально переустроить в течение 500, а то и 400 дней, а торжество западных жизненных стандартов намечалось на 2000-ый год.

Сосредоточив в результате политических схваток и побед 1989-1991 гг. полноту власти в России, радикалы во главе с Б. Ельциным приступили к реализации планов либеральной модернизации. С начала 1992 г. были запущены три главных реформы: введение свободного ценообразования, либерализация торговли, массовая приватизация. И уже после первого «ударного» года реформ российское общество почти единодушно признало, что воплощающаяся в России рыночно-капиталистическая модель является полной противоположностью тем планам и моделям, которые выстраивались в головах радикал-либералов в период борьбы с коммунистическим режимом. В дальнейшем это убеждение только окрепло. Оно находило множество подтверждений, а одним из главных явилась практика массовой приватизации.

Последняя мыслилась и планировалась как народная приватизация, которая должна была обратить массы россиян в средний класс — собственников предприятий и акционеров. Идея народного капитализма потерпела сокрушительный крах. Уже через два-три года после запуска приватизации большинство россиян (более 60%) остались и без ваучеров, и без акций, а большинство среди тех, кто сохранил акции, не знали, что с ними делать и не имели от них никакой прибыли.(5) Реально незначительное меньшинство россиян, которые и составили костяк новой элиты, сосредоточили в своих руках акционерный капитал, собственность и экономическую власть. Конкретная практика столь поразительной реализации плана «народной приватизации» в полной мере еще не исследована. Имеющиеся разрозненные факты процесса присвоения собственности узким меньшинством, ставшие достоянием общественности, раскрывают лишь видимую часть айсберга. Но и из этих фактов ясно, каким образом владельцами госсобственности стали криминально-теневые структуры, отечественные и зарубежные финансовые корпорации, «красные директора» и их окружение. Роль «первой скрипки» в подчинении «народной приватизации» их интересам сыграла госбюрократия, в первую очередь высшая, которая была щедро вознаграждена. Новая элита не случайно получила название финансово-бюракратической олигархии.

Известны и другие, наряду с приватизацией, механизмы формирования экономической элиты. Шведский экономист Андерс Ослунд доказывал, что в складывании класса «новых русских» решающую роль сыграла даже не приватизация, а скрытые экспортные субсидии, дотирование импорта и льготные кредиты (6). Очевидно, что «спецэкспортеры» и получатели «спецкредитов» были незаконно и, понятно, небескорыстно облагодетельствованы высшей бюрократией.

Возможны ли были распределение госсобственности и социальная структурализация новой России «по справедливости», как это предполагалось радикальными лидерами до 1992 г.? В идеале, да. Но идеальная модель предполагает ряд жестких условий: рациональная, обладающая прочными морально-нравственными устоями бюрократия; сильное и беспристрастное государство, уравновешивающее и обслуживающее по закону всех граждан; развитое гражданское общество, контролирующее деятельность государства и бюрократии; наличие у граждан примерно равных предпринимательских способностей. Поскольку подобной идеальной модели не существует, не может быть создано и народного капитализма. Выпущенный в 1992 г. на волю «предпринимательский дух» заработал в социал-дарвинистском режиме, вознаграждая «наиболее приспособленных» к присвоению собственности.

Существен вопрос: как относились к этим процессам те радикал-демократы во главе с Б. Ельциным, которые вошли в государственную власть? Имеющиеся данные позволяют сделать вывод, что радикалы, вошедшие во власть, повели себя как типичные термидорианцы, активно используя свои должности в целях присвоения элитных статусов и обогащения. Сразу после августа 1991 г. стали множиться факты, свидетельствующие, что люди, которые активно боролись со старым режимом под лозунгами уничтожения всех и всяческих привилегий, декларировавшие идеалы «равных возможностей» для всех, без промедления и с поразительным цинизмом стали распоряжаться государственной собственностью как своей личной, присваивая дорогостоящие квартиры и дачи, лучшие больницы, здравницы, восстанавливая спецраспределители и прочие привилегии.

Термидорианские тенденции, получившие выражение в концентрации экономической власти и возможностей в руках новой элиты, были подкреплены термидорианскими переменами в политической системе. Здесь они выразились в первую очередь в пересмотре схемы разделения властей в направлении концентрации властных полномочий в руках исполнительной, особенно же президентской власти, в формировании «партии власти» и попытках превращения ее в закрытую элиту, в целенаправленных устремлениях поставить средства массовой информации под контроль новой элиты.

Среди политических перипетий в период после августа 1991 г. наибольшую известность и наибольшие разногласия в обществе вызвал конфликт законодательной и исполнительной власти в 1992-1993 гг., завершившийся вооруженной схваткой между ними, победой президентской стороны и ликвидацией Советов. Президентская сторона всю ответственность за кровавые события возложила на Верховный совет и законодательную власть. Антипрезидентская сторона обвинила в узурпации власти Ельцина, а действия законодательной ветви и ее защитников приравняла к подвигу, призванному спасти разделение властей, конституционный строй, законность.

В свете же развиваемой мною концепции термидора напрашивается иная, третья оценка. Действия исполнительной власти осенью 1993 г. должны быть признаны важнейшей фазой процесса консолидации власти в руках новых элит. Но в отношении августа 1991 г. они отнюдь не были контрреволюцией, а тем более реставрацией. Реставрационные намерения и попытка свершения контрреволюции была заключена как раз в действиях законодательной власти и ее защитников. Анализ программ, идеологии, социального состава законодателей и их сторонников убеждает, что их целями было восстановление СССР и старого общественного строя. По сути их намерения не отличались от намерений ГК ЧП в августе 1991 г. Подчинив своему контролю законодательную власть в России, они жестко блокировали действия исполнительной власти, в результате чего вся российская государственность к осени 1993 г. зашла в тупик.

Схватка, от которой зависела судьба России, являлась схваткой Термидора и Реставрации. Победа президентской стороны нанесла серьезный удар по реставрационным намерениям «слева» и закрепила те социально-экономические и политические тенденции, которые укоренились в 1992-1993 гг. Последующее принятие декабрьской конституции 1993 г. ускорило консолидацию власти в руках новых элит, упрочило их экономические и политические позиции. Современные российские политологи пришли к выводу о складывании в рамках российской элиты политико-финансовых групп, участники которых связаны патронально-клиентельными связями.(7) Властвующая элита приобретает все более закрытый характер, мобилизует огромные ресурсы для сохранения всего, что было приобретено ею после августа 1991 г. Общество ежечасно видит, как разрастаются сферы ее влияния и контроля, как сужаются реальные возможности противодействия ей. Одной из важных тенденций борьбы финансово-политических элит за монопольную власть в обществе стали ее мощные и эффективные усилия по скупке акций и подчинению средств массовой информации. В России возникли информационно-издательские империи, управляемые лидерами новой элиты.

Разрыв между содержанием и тенденциями общественно-политического процесса в России 1989-1991 гг., с одной стороны, и 1992-1999 гг., с другой, очевиден. Но, констатируя этот разрыв, невозможно отрицать и то, что между ними существуют разнообразные преемственные связи. Современный российский термидор, нанесший удар по идеологемам, риторике, иллюзиям 1991 г., доказал, что всеобщее благоденствие при новом порядке утопия не меньшая, чем при старом. Но он же сохранил и закрепил ряд основополагающих принципов 1991 г. В 1992 г. и в последующий период укоренилась и развилась частная собственность, потеснившая с господствующей позиции собственность государственную. Экономический либерализм, святая святых идеологии 1991 г., так же пустил корни в российском обществе. В России сохраняется многопартийность, политический плюрализм и разделение властей, хотя в сравнении с идеологемами 1991 г. они имеют ущербный характер. Регулярно проводятся свободные выборы, на которых соперничают политические партии и их лидеры. Политический спектр России очень широк, вмещая в себя полюса от крайне левого до крайне правого. Российский термидор не уничтожил либерально-демократическую революцию 1991 г., а превратил ее в реалию, соответствующую закономерностям общественных взаимосвязей в буржуазном обществе, а не прекраснодушным представлениям о нем. Главное в этой реалии состоит в том, что общество, как и прежде, остается разделенным на элиту, концентрирующую в своих руках собственность и власть, и большинство, отчужденное и от экономической, и от политической власти.

Современные российские реалии вызвали в обществе массовые разочарования, растерянность, апатию. Наиболее заметно это проявилось среди интеллигенции, которая была движущей силой революции 1991 г., а в последующий период пополнила ряды «новых бедных». Состояние апатии, выключенность из общественно-политического процесса, характерные для интеллигенции, прослеживаются и среди других социальных слоев, которые поддерживали либерально-демократическую революцию. Политическая позиция россиян в период термидора выявлялась эпизодически во время выборов государственных органов власти, главными среди которых были выборы в Государственную Думу в 1993 и 1995 гг. и президентские выборы 1996 г. Результаты этих выборов свидетельствуют, что большим числом россиян владеет ностальгия, желание вернуть главный социальный статус прошлого — защищенность и покровительство со стороны государства. Вместе с тем эти же выборы показывают, что большинство россиян, оказавшись перед выбором из «двух зол» — между старым и новым порядком — предпочитали все же в качестве меньшего зла последний. Объяснение, на мой взгляд, заключено в том, что по представлениям большинства россиян советский социалистический строй исчерпал себя, в то время как новый порядок, существующий несколько лет, сохраняет способность изменений.

Новый российский правящий класс набрал достаточную силу, чтобы удерживать в своих руках обретенные в 90-е гг. собственность и власть. Вопрос заключается в том, в какой степени демократическая составляющая современного российского общества (а таковая, безусловно, имеется) способна менять его облик. На мой взгляд, возможности ее весьма ограничены. Гражданское общество и демократические институты остаются крайне неразвитыми, процесс их развития в сравнении с рубежом 80-90-х гг. явно затормозился и, что важно, прочно контролируется элитой. Возможность демократического воздействия на власть вытекает в первую очередь из наличия конкурирующих группировок в самой элите. Эти группировки, конкурируя друг с другом, апеллируют к массам, пытаются заручиться их поддержкой, предоставляя последним некоторый шанс вырывать демократические уступки. Но эти уступки даже в самом благоприятном для народа варианте не способны существенно улучшить его положения уже в силу скудости материально экономических возможностей России. «Экономическое чудо» России не грозит, поэтому и при самом благоприятном варианте развития модернизации она в обозримом будущем останется исполненным социальных контрастов верхушечно-капиталистическим обществом, обставленным демократическими учреждениями.

Список литературы

Black C. E. et al. The Modernization of Japan and Russia: A Comparative Study. New York, 1975.

Ерасов Б. Россия в евразийском пространстве// Общественные науки и современность. 1994. ? 2. С. 59.

А.С. Ахиезер, Б.С. Ерасов, И.В. Кондаков, И.Н. Ионов, А.С. Панарин, Л.И. Семенникова, И.Г. Яковенко и др.

Литературная газета. 1990. ? 26.

Финансовые известия. 1996. 16 февраля; Известия. 1996. 20 марта.

Ослунд А. Новых русских обогатили три основных источника // Финансовые известия. 1996. 20 июня.

Афанасьев Л. Клиентела в России вчера и сегодня // Политические исследования. 1994. ? 1; Куколев И. Региональные элиты: борьба за ведущие позиции продолжается // Власть.1996. ? 1; Гельман В. Шахматные партии российской элиты // Pro et Contra. Осень 1996.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://polit.mezhdunarodnik.ru/

Археологические следы патриархального рабства в Италии

Ельницкий Л.А.

Немногие известия римских историков о древнейшем рабовладении по своему характеру весьма мало отличаются от сообщений, касающихся рабства более поздних времен. Между теми и другими сообщениями нельзя уловить существенной разницы, которая бы позволяла ощутить хоть сколько-нибудь конкретность и специфичность упоминаемых в них древнейших фактов. Без этого же сообщения выглядят кальками явлений более поздних, в лучшем случае заслонивших собой древнейшую реальность, а то и вовсе пытавшихся воссоздать ее заново по позднейшим образцам.

Поэтому в новой литературе, даже и не зараженной гиперкритицизмом по отношению к древнейшему римскому рабству, сквозит скептицизм. Например, В.Л. Уэстерман склонен вовсе отрицать факты древнейших восстаний рабов в Риме, приурочиваемых Т. Ливием к концу царской и началу республиканской эпохи1.

Новейшие советские авторы и близкие им по социологической позиции зарубежные ученые хотя и не отрицают рабовладельческого характера древнеримского общества, но существенную социальную роль рабства в Риме признают лишь с IV в., а то и со II в. до н.э., когда страницы Ливиевой истории начинают пестреть сообщениями о больших количествах военнопленных, продаваемых в рабство.

Между тем археологические данные вступают в противоречие с упомянутой только что концепцией. Археологические факты, могущие свидетельствовать о рабстве, появляются на почве Италии уже во II тысячелетии до н.э., с тем чтобы приобрести особенно значительную отчетливость в эпоху расцвета культуры Вилланова. К этому времени (VII–VI вв. до н.э.) археологические свидетельства приобретают черты определенного единообразия, позволяющего говорить о рабстве в ту эпоху как о бытовом и достаточно распространенном явлении. В VII в. до н.э. возникает и распространяется широко по Северной и Средней Италии погребальный обряд, при котором рабы (или приравниваемые к ним по социальному положению лица, например, женщины как жены или наложницы) сопровождали своего владельца в могилу, убитые и погребенные в качестве ритуального приношения и таким образом являвшиеся как бы частью могильного инвентаря.

Древнейшие следы этого обряда спорадичны. Они встречаются в культуре южноиталийских дольменов, хронология которых, к сожалению, не отличается большой точностью. В камере дольмена в Бисчелье, близ Тарента, принадлежащего к эпохе бронзы, зарегистрировано пять костяков (из них четыре, как кажется, в вытянутом положении), сопровождавшихся разнообразными заупокойными дарами. В дромосе же дольмена обнаружены еще три скелета, лежащие в скорченном положении и погребенные, следовательно, по обряду, отличному от наблюденного в камере дольмена. Это обстоятельство свидетельствует в первую очередь о вероятном племенном различии лиц, погребенных в камере и в дромосе дольмена. Социальные же их различия определяются, может быть, их положением внутри и вне погребальной камеры.

Подобные же археологические наблюдения были произведены П. Орси на могильнике Кастеллюччо в Сицилии при раскопках камерных гробниц, относящихся к эпохе развитой бронзы. Вне этих гробниц, в дромосах или при отсутствии таковых непосредственно перед входом в камеру, бывали обнаружены захоронения в вытянутом положении, тогда как внутри камер захоронение производилось в скорченном или сидячем положении. Погребальный инвентарь этих внекамерных трупоположений подчеркнуто беден и состоит из простых глиняных сосудов и каменных орудий. Эти обстоятельства заставили уже П. Орси видеть в этих погребениях захоронения представителей зависимого населения. Эту же точку зрения разделил и более поздний исследователь этих погребений, Ф. Дун, распространивший ее также и на упомянутые выше захоронения в дромосе дольмена в Бисчелье. Совершение ритуальных захоронений рабов именно в дромосах родовых усыпальниц, какими являлись, вероятно, дольмены и склепы в Кастеллюччо, объясняется, видимо, из прижизненных бытовых условий этих рабов. Во всяком случае у североамериканских индейцев (тлинкитов) в большесемейных хижинах рабы занимали самую холодную часть помещения, при входе.

Микенская Греция знала тот же обряд ритуальных захоронений рабов в дромосах родовых усыпальниц. На Кипре (в Кастросе, близ Лапифа) и в послемикенское время обряд этот прослеживается вплоть до VII в. до н.э. Эти микенские и кипрские параллели важны в том отношении, что они подкрепляют редкие факты внекамерных и дромосных ритуальных захоронений на италийско-сицилийской почве, которые в силу их единичности могли бы получить и другое истолкование. Убедительность же этих параллелей тем более велика, что, помимо эпических реминисценций об убийстве троянских пленников при погребении Патрокла, микенское рабство документируется памятниками линейного письма В.

В недавнее время среди могил, раскопанных на о-ве Исхия и относящихся ко времени, непосредственно предшествующему началу греческой колонизации на юге Италии (т.е. к VIII–VII вв. до н.э.), обнаружены [с.30] погребения, небрежно совершенные на небольшой глубине и лишенные приношений, что побудило открывших их археологов определить их как захоронения рабов.

Все перечисленные погребения, хотя особенности погребального обряда и характер сопровождающего инвентаря указывают на захоронения в них представителей порабощенных слоев италийского населения, все же не являются бесспорными доказательствами того, что захороненные по этому обряду лица были рабами людей, лежащих в могильных камерах или в соседних могилах, и погребены в качестве заупокойной жертвы. Известную убедительность приобретают они на фоне микенских и кипрских захоронений как в силу массовости последних, так и вследствие специфичности некоторых из этих внекамерных захоронений (вроде погребения человека, вооруженного копьем и положенного у самого порога камеры в Кастросе).

Наибольшая степень убедительности италийских захоронений рабов проявляется позднее, в пределах распространения культуры Вилланова и близко родственных ей культур Северной и Средней Италии.

Характеризующий соответствующие захоронения ритуал выступает уже со всей определенностью на самой ранней стадии культуры Вилланова, к которой, несомненно, относятся погребения у порта Сан Витале в Болонье. Среди обнаруженных там захоронений (раскопки 1913–1915 гг.) имеется могила, содержащая два вытянутых костяка, лежащих рядом и погребенных, безусловно, одновременно. Непосредственно на черепе одного из скелетов была помещена глиняная погребальная урна, типа классической «урны Вилланова», совершенно соответствовавшая обычным урнам раннего периода некрополя Болоньи. Изучавший эти погребения П. Дукати истолковал их как погребения двух рабов, убитых при захоронении для сопровождения на тот свет лица, пережженные кости которого вместе с приношениями помещены были в упомянутой урне. Дукати насчитывает на некрополе у Порта Сан Витале 32 ингумации. Полагая, что все они принадлежали рабам, погребенным ритуальным порядком, он пытается установить их принадлежность к местному лигуро-иберийскому племени, которое со времен неолита характеризуется обрядом ингумации иногда в скорченном положении, встреченном также в одной из могил некрополя у Порта Сан Витале. Дукати отмечает подчеркнутую бедность этих трупоположений, по большей части вовсе лишенных погребальных приношений, и поспешность и неаккуратность захоронений, что, по его мнению, подтверждает ритуальный характер захоронений, совершенных на тризне в честь покойников, похороненных по обряду трупосожжения.

Совершенно такие же погребения были найдены на некрополе близ селения Вилланова, относящемся ко времени не ранее чем VI в. до н.э. Отсюда следует, что обряд ритуальных захоронений бытовал в рамках культуры Вилланова на всем протяжении ее существования от конца VIII до VI в. до н.э. На некрополе Вилланова, по наблюдениям открывшего его Г. Гоццадини, урна в одном случае, как и в Болонье, помещалась непосредственно на костяке погребенного раба. Некоторые из ритуальных трупоположений, судя по сопровождавшим их украшениям, были женскими. По характеру и расположению приношений при одном из костяков Гоццадини установил сходство этого погребения с одним из древнелигурийских захоронений у Арене Кандиде. Некоторые костяки некрополя Вилланова лежали в скорченном положении. Уже Э. Брицио в 80-х годах прошлого века, а вслед за ним О. Монтелиус видели в этих погребениях останки представителей местного порабощенного населения – мнение, к которому позднее присоединился также и Ф. Дун, привлекший аналогичные захоронения могильника Эсте.

Древневенетские могильники Эсте в районе Атесте (культура Эсте развивалась параллельно культуре Вилланова) продолжаются во времени вплоть до римско-республиканской эпохи. Здесь также наряду с трупо-сожжениями в глиняных урнах обнаружено некоторое число трупоположений, расположенных рядом или непосредственно под урной. Трупоположения эти обычно лишены приношений и по своему положению относительно урн могут рассматриваться сами как своего рода могильные приношения. Уже первый исследователь Эсте, А. Просдочими, видел в этих костяках, погребенных ритуальным порядком, порабощенных венетами местных лигурийских жителей, подтверждение чему он усматривал в том, что в некоторых случаях погребенные урны помещались между коленями, на груди или на спине у костяков. В одном случае костяк лежал на убитой одновременно с ним лошади – вероятно, этот раб при жизни был конюхом. К подчиненному лигурийскому населению эти костяки относят также Дукати и Ф. Дун. Последний отметил, что подобные совместные захоронения рабов при их владельцах прослеживаются до самого позднего периода существования культуры Эсте, что указывает на значительную устойчивость этого обряда в Северной Италии.

К югу от Болоньи, но также при устье р. По, на некрополе Спины, среди погребений обширного греко-этрусского могильника также довольно много ингумаций, стратиграфически связанных с урнами, помещенными или прямо над ними или сбоку, иногда в пределах одной и той же, ограниченной каменными плитами могилы. Поскольку данные о могильнике Спины опубликованы лишь предварительно, относительно его хронологии могут быть высказаны только самые общие соображения, основывающиеся на том, что греческая расписная керамика этого некрополя относится к V–III вв. до н.э.

Сходные наблюдения были сделаны на некоторых древних некрополях Умбрии, Тосканы и Лация. Интересен умбрский некрополь близ Терни, где оба обряда – ингумапия и кремация – сосуществуют на протяжении длительного времени, образуя иногда гибридные формы: трупосожжения в урнах, погребения в плитовых могилах с приношениями, расположенными, как при трупоположении. Э. Стефани, раскапывавший этот некрополь, отмечает несколько случаев явно совместного захоронения трупосожжений и трупоположений. В одном же случае урна, как и при описанных ранее совместных захоронениях на некрополях Болоньи и Эсте, стояла на лежащем под ней костяке.

В Тоскане на некрополях Вейи, Цере и Вольтерры были сделаны аналогичные наблюдения над могилами, относящимися к эпохе Вилланова. Среди могил, раскопанных в Вейях в 1889 г., отмечаются совместные захоронения урн с остатками кремации и костяков. Опубликовавшая эти данные Дж. Пальм полагает, что наличие двух погребальных обрядов в одной могиле свидетельствует о различном социальном состоянии погребенных. Предположение это подкрепляется, по ее мнению, тем, что некоторые трупоположения не содержат никаких иных приношений, кроме простой керамики, тогда как трупосожжения сопровождаются в ряде случаев металлическими изделиями.

На некрополе Цере Р. Менгарелли отмечает могилы с трупоположениями, по углам которых вырыты углубления для урн. В свете рассмотренных данных эти трупоположения следует рассматривать как ритуальные и по аналогии с другими такими же могилами на некрополях культуры Вилланова их должно отнести к рабам.

На некрополе Вольтерры также наблюдаются два погребальных обряда. Г. Гирардини, исследовавший этот могильник, констатирует, что значительная часть могил с трупоположением содержит погребения женщин, что опять-таки, на наш взгляд, подкрепляет предположение о ритуальном характере некоторых древнейших вольтерранских ингумапий.

Этрусская археология знает подобное соединение двух обрядов погребения не только в примитивных могилах типа Вилланова, но и в [с.32] палео-этрусских гипогеях, несомненно, принадлежавших представителям этрусской знати. Относящаяся к типу древнейших могил a corridoio знаменитая могила Реголини Галасси в Цере (VII в. до н.э.) содержит тройное захоронение – урну с прахом мужчины и два трупоположения: мужское и женское, одновременность которых вряд ли может быть подвергнута сомнению. Подобное же двойное захоронение по разным обрядам содержит одна из древнейших этрусских камерных могил с ложносводчатым перекрытием в Казаль Мариттима близ Вольтерры, относящаяся также к VII в. до н.э. Оба эти примера показывают, что в Этрурии в начальный период расцвета ее культуры и оформления быта ее рабовладельческой аристократии с его пышным погребальным обрядом еще сохранялся ритуал, более характерный для предшествующей культурной стадии. Он исчез в более поздние времена, когда рабы уже не сопровождали господ в могилу в принудительном порядке по ритуалу, засвидетельствованному для культуры Вилланова.

Некрополь на территории римского форума (исследован Дж. Бони и Э. Гьерстадом) также содержит либо совместные (в одной и той же могиле), либо помещенные впритык и стратиграфически неразделимые захоронения по двум обрядам – кремации и ингумации. Дж. Бони обратил внимание на связь между урнами и лежащими близ них костяками и на наличие известной разницы в составе инвентаря тех и других захоронений.

По антропологическим признакам, равно как и по характеру инвентаря многие трупоположения могут быть определены как женские или детские.

Устойчивое различие в инвентарях кремаций и ингумаций особенно отчетливо показал К. Кромер, обративший внимание на отсутствие при ингумациях глиняных калефатт (жаровен), светильников, столиков-подставок и сосудов с орнаментом a reticulato, характерных для погребений с трупосожжениями. Кромер объяснил это различие могильных инвентарей тем, что обряд трупосожжения принадлежал латинянам, а трупоположения – сабинянам. Однако, принимая во внимание весьма вероятный ритуальный характер ингумации (который позволяет видеть в них рабов или клиентов, убитых и положенных в могилу в составе погребального инвентаря трупосожжения) будет, пожалуй, более правильным толковать отмеченное различие в составе приношений, обнаруженных в могилах того и другого рода, как различие социально-бытового порядка. Постоянное отсутствие некоторых предметов при трупоположениях заставляет думать скорее о более ограниченном, бедном или примитивном быте, хотя, быть может, не следует категорически отвергать и мнение Кромера, поскольку вполне можно допустить, что рабами-клиентами латинян, погребенными на римском форуме, могли быть представители их ближайших соседей, например, сабинян, вольсков, фалисков. Но так как в составе рабов даже столь отдаленной эпохи существования Рима все же закономерно предполагать некоторую разноплеменность, то постоянное отсутствие при ингумациях одних и тех же вещей, сопровождающих, как правило, трупосожжения, по-видимому, свидетельствует больше о социальном характере указанных различий в погребальных инвентарях могил на римском форуме.

К сожалению, исследуемый погребальный обряд, позволяя установить подчиненное положение захороненных насильственным способом людей, мало что говорит о самом характере древнейшего италийского и, в частности, римского рабства. Положение умбров под этрусским владычеством, по отрывочным письменным свидетельствам исторического характера, равно как и положение латинян Аскания, завоеванных этрусским царем Мезенцием, по легендарно-эпическому рассказу, позволяет думать, что в рабство попадали целые племена, как это позднее можно было наблюдать у древних скифов, сарматов и германцев, а еще позже – у североафриканских туарегов.

На ситуле Бенвенути из Эсте, относящейся еще к VII в. до н.э., мы видим изображения воинов, ведущих за собой пленников, нагруженных ношей. На ситуле делла Чертоза из Болоньи, относящейся, быть может, к несколько более позднему времени, чем ситула Бенвенути, изображены наряду с воинами сцены сельскохозяйственных работ и выполнение сельским населением натуральных повинностей. Из сообщений о привлечении этрусками умбров и дауниев к походу на Кумы в конце VI в. до н.э. можно сделать вывод, что отношения между этрусками и покоренными племенами носили патриархальный характер и более напоминали отношения клиентелы, нежели классического рабства. Судя по фактам порабощения римлянами бруттиев в эпоху Пунических войн и еще более поздним фактам использования в качестве дедитициев сармато-германцев, искавших на римской территории спасения от порабощения своими же более сильными сородичами, в древнейшие времена Рима подобные формы патриархально-рабовладельческих отношений имели широкое распространение.

И именно такие, казалось бы в силу своей примитивности и патриархальности достаточно мягкие, формы рабовладения бывали связаны с практикой ритуального убийства рабов. Римское предание, сообщающее о происхождении гладиаторских игр, подтверждает, что в древнейшем Риме (так же, как, может быть, и в архаической Греции, судя по данным эпоса) рабов убивали на могилах их владельцев. На похоронах Децима Юния Брута впервые рабы были не убиты, а обращены в гладиаторов. Подобный обычай находит подтверждение также и в этнографических данных. У североамериканских тлинкитов в XVIII в., а у квакиютлей еще и в XIX в. двух-трех рабов, принадлежавших племенным вождям или главам больших семей, убивали по смерти их владык, чтобы они им прислуживали в загробном мире. Сцена, по-видимому, именно такого ритуального убийства в присутствии двух жрецов изображена на этрусской погребальной урне VI–V вв. до н.э.

Итак, рассмотренные археологические данные рисуют картину широкого распространения патриархальных форм рабовладения в VII–VI вв. до н.э. Отмеченные черты погребального обряда, включающего в себя ритуальные захоронения рабов в виде трупоположений при трупосожжениях их владельцев, свидетельствуют о длительном бытовании примитивных форм рабства в Италии. Однако, как правило, по мере интенсификации рабства, увеличения хозяйственного значения рабского труда и увеличения числа покупных рабов, их убийства для захоронения в ритуальных целях прекращаются. Сохраняется лишь обычай погребения отпущенников, а иногда рабов в родовых или семейных усыпальницах, проистекающий, видимо, из древнейшего ритуала принудительных рабских захоронений.

Примечания

«Ввиду невероятности значительных количеств рабов в V и в IV вв., традиционные сообщения о восстаниях рабов в Риме в эпоху начальной республики должны быть отвергнуты, как отражения позднейших обстоятельств». – W.L.Westermann. The Slave Systeme of Greek and Roman Antiquity. Philadelphia, 1955, p. 59. Ссылки на публикации археологических данных, упоминаемых в докладе, читатель найдет в кн.: Л.А. Ельницкий. Возникновение и развитие рабства в Риме. М., 1964, стр. 49 сл.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://ancientrome.ru/

Основные черты экономического развития. В последние десятилетия существования крепостничества Россия вступила в полосу кризиса всего феодального строя. Разложение феодализма достигло той стадии, на которой существовавшие феодальные общественные отношения ( и прежде всего крепостное право ) мешали дальнейшему развитию производительных сил, тормозили развитие промышленности, сельского хозяйства, культуры. На смену феодальной формации шел более прогрессивный общественный строй — капитализм.
Развитие промышленности. В первой половине XIX в. господствующими формами развития промышленности в России являлись мелкотоварное производство и мануфактура, но возникали уже и фабрики. Ремесло продолжало развиваться как в городе, так и особенно в деревне.
Село Иваново и г.Шуя Владимирской губернии выросли в крупные центры хлопчатобумажной промышленности, жители села Кимры Тверской губернии специализировались на сапожном ремесле, село Павлово Нижегородской губернии славилось металлическими изделиями, ремесленники-кустари Костромской и Ярославской губерний ткали полотна.
Ремесленное производство было важной предпосылкой для развития промышленных предприятий. Среди кустарей происходило имущественное расслоение: с одной стороны, выделялись богачи, которые заводили крупные предприятия, с другой — масса кустарей беднела, теряла свою независимость, становилась наемными рабочими.
Основной формой крупного промышленного производства в России была в это время мануфактура. В первой половине века продолжала существовать помещичья мануфактура, основанная на крепостном труде, однако ее развитие в отличие от предшествующего времени резко сократилось. Более быстро развивались предприятия, основанные на наемном труде, — капиталистические мануфактуры. Общее количество промышленных предприятий значительно увеличивалось. Если в 1800 г. насчитывалось 1200 крупных промышленных предприятий и на них было занято 225 тыс. рабочих, то в 1850 г. было уже 2800 предприятий с числом рабочих свыше 700 тыс. Преимущественно росли передовые в техническом отношении предприятия, основанные на наемном труде. К 1860 г. в обрабатывающей промышленности вольнонаемные составляли уже свыше 80% общей численности рабочих, а во всех отраслях промышленности — 65%. Количество вотчинных и посессионных мануфактур неуклонно сокращалось. Горная промышленность Урала, основанная на крепостном труде, переживала застой и не давала сколько-нибудь значительного прироста продукции. Это происходило потому, что крепостной подневольный труд был мало производительным и в условиях XIX в. не отвечал потребностям производства: крестьяне работали из-под палки, технических навыков, необходимых для данного уровня развития промышленности, не имели. Крепостные рабочие работали главным образом зимой, а летом обрабатывали землю, так как основным источником жизни для таких рабочих по-прежнему оставалась земля, ведение своего хозяйства.
В 1840 г. хозяева посессионных предприятий добились издания закона, по которому они получали право отпускать на волю прикрепленных к этим предприятиям рабочих. К 1860 г. посессионных рабочих почти не стало.
Развитие мелкотоварного производства и мануфактуры было необходимой предпосылкой для перехода к фабричному, машинному производству.
Начало промышленного переворота. Применение машин в русской промышленности началось еще в первые десятилетия XIX в. Однако станков и машин было тогда еще немного, и их применение носило эпизодический характер. Только с 30-х годов началось более широкое внедрение машин в промышленное производство. Мануфактура с ее ручным трудом превращалась в капиталистическую фабрику, основанную на применении машин. В России вызревали предпосылки промышленного переворота.
Особенно важное значение имело внедрение в промышленность паровых двигателей, которые пришли на смену примитивной конной тяге и водяным двигателям. Применение этих сложных машин сразу же намного увеличило мощность и производительность самих предприятий. Оно влекло за собой расширение промышленного производства и улучшение его технической оснащенности. Самыми передовыми в техническом отношении были хлопчатобумажное производство и другие отрасли текстильной промышленности, которые быстро оснащались машинами. К началу 60-х годов в России уже насчитывалось несколько тысяч механических ткацких станков и около 2 млн. механических прядильных веретен. Новый метод обработки свеклы с помощью особых аппаратов, приводимых в движение паровой машиной, привел к быстрому развитию свеклосахарной промышленности.
Изменялся внешний облик предприятий: вместо маленьких разбросанных мастерских стали вырастать крупные фабричные корпуса, а старые центры кустарной промышленности приобретают облик городов.
Первоначально машины привозили из-за границы, но уже в конце 40-х годов началось строительство отечественных машиностроительных заводов, главным образом в Петербурге и Москве. В Сормове ( близ Нижнего Новгорода ) был построен большой пароходостроительный завод. Внедрение машин способствовало увеличению производительности труда в десятки и сотни раз.
Но промышленный переворот кроме технической стороны имел еще и общественную. Технический переворот, т.е. внедрение машин, повлек за собой глубокие социальные изменения: машина требовала нового типа предпринимателя и нового типа работника. Процесс формирования классов буржуазного общества — промышленной буржуазии и пролетариата — пошел значительно быстрее.
Пролетариат формировался из разорившихся кустарей и оторвавшихся от земледелия крестьян.
Однако экономическое развитие России значительно отставало от экономического развития передовых капиталистических стран. Промышленный переворот шел медленно и растянулся на несколько десятилетий: начавшись в 30-х годах XIX в., он завершился уже после ликвидации крепостного права ( в 80-х годах ). Крепостной строй тормозил развитие промышленности. Капиталов для заведения машинного производства было еще недостаточно. Купцы по-прежнему предпочитали вкладывать свои деньги в торговлю, а разбогатевшие крестьяне могли открывать свои предприятия лишь на имя помещика, который присваивал значительную часть дохода. Свободного рынка рабочей силы, необходимого для капиталистической промышленности, еще не было. Некрепостных, вольных рабочих было мало. Рабочими в большинстве случаев нанимались крепостные крестьяне, отпущенные помещиком на заработки. Значительную часть своего заработка они вынуждены были отдавать помещику в виде оброка. Помещик мог в любое время вернуть их в деревню, что приводило к текучести рабочей силы и отрицательно сказывалось на производстве. Внутренний рынок для промышленных товаров был узок, так как покупательная способность населения была очень низкой. Народ был не только нищим, но и все его хозяйство носило еще в значительной степени натуральный характер: крестьяне потребляли то, что производили в своем хозяйстве.
Рост внутренней и внешней торговли. Однако натуральность хозяйства, характерная для феодализма, неуклонно разрушалась. В первой половине XIX в. продолжал развиваться всероссийский рынок.
За полстолетия удельный вес городского населения вырос вдвое. В середине XIX в. горожане составляли уже около 8% всего населения России ( в конце XVIII в. — 4% ). Рост городов и углубление хозяйственной специализации отдельных районов страны, начавшиеся еще в XVIII столетии, ускорили развитие внутренней торговли. Так, промышленный центр России с его крупными городами, фабриками и заводами, количество которых непрерывно росло, обменивался товарами с земледельческими районами юга и юго-востока страны. В городах появлялось все больше и больше магазинов и лавок, которые становились основной формой торговли. На окраинах, в провинциальных городах вырастали крупные ярмарки. Нижегородская ярмарка с ее миллионными оборотами производила грандиозное впечатление на современников. Сюда приезжали купцы со всей России и из-за границы. Большую роль играли также Ирбитская, Ростовкая, Харьковская, Контрактовая ( в Киеве ) и Коренная ( в 30 км от Курска ) ярмарки. Во многих городах Украины, Сибири и Закавказья возникли новые ярмарки местного значения.
Торговля и купеческая прибыль оставались главной сферой формирования крупных капиталов России, на базе которых создавались предприятия капиталистического типа.
Активизация процессов первоначального накопления капитала шла в этот период не только за счет естественного процесса расслоения товаропроизводителей, но и за счет усиления ростовщичества и особенно за счет так называемых «винных откупов». Казенные поставки и винные откупа оказались золотым дном для купечества. На закупку вина откупщикам выдавалось ежегодно до 35 млн рублей. В 1857-1858 гг. его сбыт оценивался в 180-200 млн рублей. По официальным данным чистая прибыль была значительно больше.
В 1806 г. правительство России выпустило первый внутренний государственный заем. выплата процентов способствовала обогащению прежде всего привилегированного дворянского сословия и определенной части купечества.
Неуклонно росла внешняя торговля. Вывозились из России преимущественно сельскохозяйственные товары: лен, пенька, сало, хлеб. Промышленные товары, главным образом текстиль и изделия металлообрабатывающей промышленности, русские купцы поставляли лишь в еще более отсталые страны: в Среднюю Азию, Иран, Турцию. Ввозились в Россию в основном промышленные изделия: машины, шерстяные и шелковые ткани, краски, а также сахар и чай.
Торговая политика оставалась протекционистской, хотя и непоследовательной. Тариф 1816 г. был «фритредерским», а с 1823 г. опять протекционистским. В 1808 г. был разрешен беспошлинный ввоз оборудования, а с 1811 г. — сырья, не производимого в России.
Внешняя торговля за тридцать лет увеличилась примерно в 2,5 раза. Рост торговли способствовал обогащению нарождавшейся русской буржуазии.
Однако уровень развития торговли и ее формы были еще отсталыми. Постоянно действующая магазинная и лавочная торговля была развита слабо, да и то только в крупных городах. В деревне регулярной торговли не было. Здесь действовали офени — мелкие торговцы галантереей и мануфактурой. Небогатые офени ( коробейники, ходебщики ) носили весь свой товар на руках ( в коробе ), более состоятельные имели подводы.
Тормозило развитие торговли и отсутствие хороших путей сообщения. Основными видами дорог были шоссейные и грунтовые, да и тех было немного, а главным видом транспорта была подвода.
Однако и в развитии путей сообщения в первой половине XIX в. происходили заметные сдвиги. Развивался речной транспорт, правда преимущественно с ручной тягой ( с помощью бурлаков ), в начале века была расширена сеть каналов, увеличилась длина шоссейных дорог.
Важное значение в развитии торговли имело возникновение речного пароходства. Первый пароход появился Неве в 1815 г., но лишь в 40-50-е годы пароходы стали регулярно ходить по Неве, Волге, Днепру и другим рекам. К 1850 г. в России было около 100 пароходов.
В 30-х годах началось железнодорожное строительство. В начале 30-х годов замечательные изобретатели крепостные мастера отец и сын Е.А. и М.Е.Черепановы построили первую железную дорогу ( с паровой тягой ) на Нижнетагильском заводе. В 1837 г. была построена железная дорога протяженностью 25 верст от Петербурга до Царского Села, а в 1843 г. началось строительство железной дороги между Петербургом и Москвой. Оно продолжалось до 1852 г. и обошлось очень дорого. Затем началось строительство дороги Москва-Нижний Новгород и других направлений. К 1861 году общая протяженность построенных дорог составила полторы тысячи верст, что в 15 раз меньше, чем в Англии. Многим российским промышленникам были выданы большие правительственные заказы на шпалы, рельсы, паровозы, технические масла, стройматериалы, металлоконструкции для мостов, станционное оборудование, средства связи и так далее. Это, как супермультипликатор и акселератор, вызывало по цепочке промышленный спрос на продукцию строительной, легкой, пищевой промышленности, на сельхозпродукцию. Были созданы дополнительные рабочие места в строительстве, обслуживании и снабжении железных дорог.
Изменения в сельском хозяйстве. Сельское хозяйство, в котором господствовали помещичье землевладение и крепостническая эксплуатация, развивалось крайне медленно. Однако и здесь происходили перемены. Значительно расширилась посевная площадь как в европейской части России, так и в Сибири: распахивались нетронутая целина, луга, под пашни выкорчевывались лесные участки и кустарники. Особенно успешно расширение посевных площадей шло на колонизируемом юге страны — на Северном Кавказе, на Дону, в южных украинских губерниях.
Ни помещики, ни крестьяне не могли уже обойтись без промышленных товаров. Чтобы купить их они должны были продавать свою продукцию на рынке. Между тем доходность помещичьих имений при господстве крепостного труда, отсталой технике и низкой агрономической культуре была небольшой. Некоторые помещики пытались повысить доходность своего хозяйства путем его рационализации. Они выписывали машины из-за границы, вводили многопольный севооборот, разводили породистый скот. Производство наиболее распространенных в помещичьем хозяйстве машин — молотилок и веялок — было налажено в России.
Передовые хозяйства стали вводить новые сельскохозяйственные культуры — свеклу, табак, подсолнечник, виноград. Значительно расширилось разведение картофеля. В южных губерниях помещики начали прибегать к вольнонаемному труду, так как крепостных здесь не хватало.
Под влиянием развития товарно-денежных отношений в деревне происходило расслоение крестьянства. Рядом с массой нищих и обездоленных семей рос слой зажиточных крестьян, которые занимались торговлей, ростовщичеством, вкладывали свои деньги в промышленные предприятия. Из их среды выходили крупные предприниматели, которые выкупались за большие деньги на волю и заводили свои фабрики. Такими были Савва Морозов, Прохоровы, Гарелины и другие. Однако в целом сельское хозяйство России в первой половине XIX в. находилось еще на крайне низком уровне. Прогрессивные методы ведения сельского хозяйства были несовместимы с крепостничеством — попытки рационализации, как правило, кончались крахом.
Большинство помещиков вело хозяйство по старинке и пыталось увеличить свои доходы путем усиления феодальной эксплуатации крестьян. Они увеличивали барщину, расширяя свою запашку за счет крестьянской земли. В черноземных губерниях барщина доходила до 4-6 дней в неделю, некоторые помещики переводили крестьян на месячину, т.е. отбирали надел и заставляли крестьян все время работать на барской земле за ничтожный месячный паек ( отсюда и название «месячина» ). Разорение крестьянина, лишение его земли подрывало один из основных признаков феодализма — наделение крестьян средствами производства, и прежде всего землей.
Положение крестьян, находившихся на оброке, также ухудшалось.
Оброк вырос с 7 руб. в конце XVIII в. до 17-28 руб. в середине XIX в. Это приводило к обнищанию оброчных крестьян, снижению сельскохозяйственного производства. В поисках заработка для уплаты оброка крестьяне иногда вынуждены были с разрешения помещика уходить в город, что разрушало другой важный признак феодализма — прикрепление крестьян к земле.
Крепостничество — тормоз развития экономики страны. Таким образом, экономическое развитие страны разрушало социальную структуру феодальной России. Но крепостное право тормозило развитие промышленности, торговли и транспорта: не было свободных рабочих рук, так как народ был в крепостной неволе; внутренний рынок был еще узкий, так как крестьяне жили в нищете и потребляли то, что производило их натуральное хозяйство; не было свободных капиталов, так как помещикам не хватало доходов на то, чтобы покупать предметы роскоши, и их долги постоянно росли; предприниматели из купцов предпочитали вкладывать свои капиталы в торговлю, а не в промышленность, ибо не могли нанять необходимого количества рабочих. Особенно трудным было положение крепостных предпринимателей. Все их имущество считалось собственностью помещика, который мог отобрать его в любое время. И помещики широко пользовались этим правом. За выкуп на волю эти предприниматели должны были платить огромные деньги, что вело к сокращению их предприятий.
Крепостные предприниматели вынуждены были хитрить, скрывать свои капиталы, прятать их в «кубышку», вместо того чтобы вкладывать в производство.
Все это вело к тому, что экономика страны развивалась медленно.
Для сельского хозяйства были характерны рутинное состояние техники, низкая урожайность, приводившая к периодическим голодам, крайне низкий уровень агрономической культуры. Доходность помещичьих имений падала, а крестьянство разорялось и нищало.
Эти явления означали, что феодальное хозяйство изжило себя и тормозило процесс дальнейшего развития страны.
Подводя итоги сказанному, можно сказать что, хотя в России в начале XIX в. продолжал формироваться капиталистический уклад, она оставалась аграрной страной. Наиболее дальновидные политики России начинали понимать, что задержка в экономическом развитии и все возраставшее отставание страны от Запада не способствует росту ее международного влияния и осложнит решение многих внутренних проблем.

Список литературы:
1. И.А.Федосов «История СССР» М.,1992.
2. Н.Н.Хмелевский «История экономических учений. Экономическая история России» М.,1995.
3. «История Отечества» под ред. Г.З.Иоффе, В.И.Додонова М.,1992.
4. «История России» под ред. Ш.М.Мунчаева М.,1993.
5. Н.А.Троицкий «Лекции по русской истории XIX века» Саратов,1994.
6. «Краткое пособие по истории» под ред. А.П.Корелина М.,1992.

ИСТОРИЯ ИНСТИТУТОВ ПУБЛИЧНОГО ПРАВА.

ПЕРИОД ЦАРЕЙ

План

1. Италики, латины и зарождение Рима

2. Древнейший общественный строй

3. Древнейший государственный строй. Царь, сенат, народное собрание

4. Сакральный строй

5. Экономические отношения

6. Источники права

7. Уголовное право и уголовный суд

8. Гражданский процесс

9. Реформа Сервия Туллия и падение царской власти

1. ИТАЛИКИ, ЛАТИНЫ И ЗАРОЖДЕНИЕ РИМА

Согласно известной римской традиции, Рим был основан Ромулом, который построил город, разделил между первыми его гражданами землю, обеспечил им возможность семейной жизни, – одним словом, дал вновь возникающему государству необходимое политическое и общественное устройство. Следующий царь Нума создал устройство религиозное.

Новейшая историческая критика (Нибур, Моммзен, Швеглер и др.) обнаружила полную несостоятельность этой легенды. Вся эта римская история, как она излагается нам древними писателями, есть не что иное, как народное предание, образовавшееся в самом Риме довольно поздно, полное внутренних противоречий и исторических несообразностей.

При таких условиях о древнейшей эпохе Рима мы можем составить себе только скудные и очень общие представления.

Современная наука (главным образом, сравнительное языковедение) обнаружила неоспоримое родство между главными народами Европы и некоторыми Азии – народами, составляющими, так называемую арийскую группу. Это родство (в языке, верованиях и т. д.) объясняется тем, что все они в какое-то отдаленное время выделились из одного общего корня, из одного общего пранарода, вышли из одной общей прародины. Где находилась эта прародина арийцев, спорно: большинство исследователей считает прародиной Среднюю Азию; некоторые, однако, указывают на обширную равнину от Каспийского моря до Карпат; есть и такие, которые относят первоначальное местожительство арийцев на побережья Балтийского моря и даже в Скандинавию.

Как бы то ни было, но уже там, на своей прародине, до своего разделения, арийцы достигли известной степени культурности и общественности, так что история европейских народов начинается далеко за пределами их позднейших европейских поселений и корнями своими уходит в непроницаемую для нашего глаза глубину времен.

Не могли пройти бесследно и годы (вернее, века) странствований, когда народам приходилось бороться со всевозможными внешними препятствиями. Понятно поэтому, что на места своего позднейшего поселения в Европе они приходили далеко не в состоянии примитивной дикости, а с известным багажом культуры и права.

В общей массе арийцев, влившихся в Европу, различают пять основных групп: греки, италики, кельты, германцы, славяне. Наиболее ранними пришельцами являются, по-видимому, греки (время их появления в Европе Эд. Мейер относит к третьему тысячелетию до Р. Х.); несколько позже приходят италики и кельты. Взаимная близость этих трех групп спорна: если раньше греков и италиков сближали в одну греко-италийскую группу, то теперь скорее сближают италиков с кельтами и находят более правильным говорить о кельто-италийской группе.

Возможно (Италия принадлежит к числу тех мест, где найдены следы очень древнего пребывания человека), что при своем появлении на Аппенинском полуострове италики натолкнулись на каких-либо аборигенов. Однако, сколько-нибудь доказанных следов этого элемента в составе древнейших италийских общин не имеется.

Во всяком случае, на заре исторической эпохи италики отнюдь не являются единственными обитателями полуострова; напротив, [с.27] они окружены многочисленными и разнородными соседями. Главнейшими из них являются: лигуры на северо-востоке, япиги на юге и этруски на северо-западе. Все эти племена проникли в Италию, по-видимому, раньше италиков, и некоторые из них, быть может, не с севера, а с юга – путем Средиземного моря.

Из указанных соседей в древнейшей истории Рима наибольшее значение имели этруски. Этот народ, происхождение которого до сих пор остается загадочным, выступает перед нами уже в самую отдаленную эпоху с высокой культурой и с развитым, своеобразным гражданским укладом. Уже в древнейшее время он организован в крепко сплоченный «союз 12 народов» (duodecim populi) под властью одного общего царя. Многие косвенные данные свидетельствуют о том, что этруски играли большую роль в древнейшей жизни Рима. Некоторые из современных ученых предполагают целый период, когда Рим находился под владычеством этрусков; есть даже и такие, которые считают древнейший Рим прямо одним из этрусских поселков. Как бы то ни было, нельзя отрицать, что древнейшая история италиков после их поселения на полуострове находилась в сильной зависимости от этих соседей.

Сами италики не представляли единой, сплоченной массы. Они распадались на множество мелких племен, из которых слагают две группы: латинов и умбро-сабеллов (умбры, сабиняне, вольски и т. д.). Латины, по-видимому, пришли раньше умбро-сабеллов и заняли более удобную часть средней Италии – равнину Лациума.

Здесь, в этой равнине, они остались небольшими общинами (civitates). Civitates эти и по территории, и по количеству населения были невелики: достаточно указать, что на пространстве Лациума (35 кв. миль) насчитывается до 30 подобных общин.

Каждая civitas имеет укрепленный пункт – arx, куда население укрывается на случай вражеского набега и где находится общинная святыня. Мало-помалу здесь же начинают строить и постоянные жилища; так возникает город, urbs, который делается средоточием всей жизни общины («государство-город»).

Каждая из латинских общин была совершенно самостоятельна (автономна) как в своих внутренних, так и во внешних отношениях; тем не менее, общность национального происхождения, языка и религиозных верований связывала все civitates latinae в некоторое единство под общим именем nomen Latinum. Кроме общелатинских религиозных празднеств, внешним выражением этого единства была взаимность правовой охраны [с.28] («Rechtsgemeinschaft»). В то время как, например, для древнего римлянина всякий иностранец считался принципиально врагом, и потому существом бесправным (hostis), житель всякой латинской общины пользовался в Риме защитой закона как в своих личных, так и в имущественных отношениях. Немалую роль играли и происходившие по поводу религиозных празднеств общелатинские народные собрания: здесь естественно обсуждались общие для всех латинских civitates вопросы, как например, о защите от общих врагов, об основании общелатинских колоний и т. д. Решения, принятые на этих собраниях, хотя и не были юридически обязательными для каждой отдельной civitas, тем не менее имели, конечно, большое фактическое значение и по большей части облекались затем в форму постановления каждой отдельной общины. Возможно, что в известные моменты все латины объединялись для какого-нибудь совместного действия (похода и т. д.) и под одной временной общей властью: есть указания на общелатинских предводителей (диктаторов).

Одной из описанных латинских общин и был Рим. Подробности его древнейшей истории, как было указано выше, теперь составлены быть не могут; римское предание лишено исторической достоверности. Есть, однако, в этом предании один элемент, который имеет под собой некоторое историческое основание. По преданию, Ромул разделил первоначальное население Рима на 3 трибы, и действительно в составе древнейшего римского общества мы находим три элемента, из которых каждый имеет особое имя — Ramnes, Tities и Luceres. Но что это за элементы, вопрос чрезвычайно спорный. По мнению некоторых ученых (например, А. Биндер19, Г. де Санктис), трибы – это естественное соединение семейств и родов для лучшей защиты своих прав и интересов, наподобие греческих фил. Однако, это мнение опровергается тем, что, по крайней мере, две первые трибы – Ramnes и Tities – имеют несомненный национальный отпечаток: Ramnes – это латины, а Tities – сабиняне. Ввиду этого наиболее вероятным представляется мнение Моммзена: Ramnes и Tities первоначально были двумя совершенно самостоятельными общинами, обитавшими на двух [с.29] соседних холмах; они долго враждовали между собой (об этой вражде с сабинами повествует и предание), но кончили тем, что слились в одну единую общину. Несколько позже в состав той же общины вошла и третья – Luceres, национальный характер которой неясен (некоторые думают даже, что это были выходцы из Этрурии).

Слияние это, с одной стороны, конечно, увеличило материальную силу соединенной общины и ее значение среди соседей, а с другой стороны, должно было отозваться некоторым усложнением государственной, то есть общинной, организации. Но и при всем том Рим на заре своей истории не представлял ничего грандиозного: не более 5 кв. миль и не более 10 тысяч жителей.

По мнению некоторых из тех ученых, которые в указанных трех трибах усматривают различные национальные элементы, слияние этих разнохарактерных элементов должно было оказать благотворное влияние и на развитие самого духа римского народа: Ramnes внесли присущий латинянам дух свободы и прогресса, Tities – сабиняне – стойкость религиозных воззрений и консерватизм. Из своеобразного сочетания этих черт и развилась та римская способность, которую мы наблюдаем затем в дальнейшей истории, – способность идти вперед, не ломая старых форм, а лишь приспособляя их (иногда искусственно) к новым потребностям времени. Это воззрение, однако, едва ли имеет под собой прочную почву: сильной противоположности между латинянами и сабинянами не могло быть, так как и те и другие принадлежали к одной ветви народов (италики) и, конечно, не так уж резко различались между собой, как по своим нравам и своей культуре, так и по своему характеру.

В состав Латинского союза в эпоху более раннюю Рим занимает положение одной из рядовых civitates; общиной первенствующей был не он, а, по-видимому, Alba Longa (по мнению Ю. Белоха и В. Бонфанте – Aricia). Мало-помалу, однако, значение Рима начинает возрастать; возможно, что этому способствовало как самое географическое положение Рима (на границе Лациума с Этрурией, в низовьях Тибра, вблизи от моря), так и указанное выше слияние трех соседних общин в одну. Между Римом и Alba Longa возникает соперничество за гегемонию в союзе, и борьба на этой почве, украшенная римской традицией различными легендами, заканчивается полной победой Рима.

Эта победа, впрочем, не разрушает Латинского союза и не [с.30] делает Рима обладателем всей союзной территории. Он лишь вступает на место Alba Longa. Продолжают существовать общелатинские празднества и общелатинские народные собрания; сохраняется и принципиальная независимость отдельных civitates. Мало-помалу, однако, постепенно увеличиваясь, Рим накладывает свою руку на эту независимость; значение общелатинских собраний постепенно падает: Рим приобретает привычку навязывать союзникам свои решения. В таком положении мы и находим Латинский союз к концу первого периода Римской истории.

2. ДРЕВНЕЙШИЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ СТРОЙ.

GENTES, CURIAE. – ПАТРИЦИИ, КЛИЕНТЫ, ПЛЕБЕИ

Древнейший исторически известный общественный строй у всех арийцев покоится на родовом принципе. В своем теоретически чистом виде родовой принцип заключается в том, что род, то есть естественно разросшийся союз семейств, происшедший в более или менее отдаленном прошлом от одного общего родоначальника, является ни от какой власти не зависящим, самодовлеющим и самоуправляющимся (суверенным) целым. В процессе исторической эволюции, однако, уже очень рано возникает и организация надродовая. Путем ли добровольного соединения нескольких родов для лучшей защиты или путем подчинения одних родов другими, – во всяком случае, роды оказываются включенными в некоторый более обширный союз, стоящий над ними. Так возникает примитивное государство, сначала еще очень непрочное и слабое, но потом все более и более крепнущее и усиливающееся. По мере же того, как государственная организация крепнет и расширяется, значение родов и родовой связи мало-помалу ослабляется и сводится к едва заметным переживаниям.

Что касается Рима, то уже в древнейшую эпоху его истории мы не находим в нем чистого родового строя, то есть строя, в котором [с.31] роды были бы суверенны, независимы от какой бы то ни было высшей организации. Уже на пороге своей истории Рим является общиной – civitas – и даже, как мы видели, сложной общиной. Тем не менее, следы недавнего родового строя еще очень многочисленны.

Менее всего этих следов в области политических отношений. Правда, римская традиция повествует, что все римское общество того времени делилось на 3 трибы, 30 курий и 300 родов (gentes). Это математически правильное деление в связи с известием, что число сенаторов равнялось также 300, могло навести на мысль, что род (gens) представляет в этой системе уже союз не естественно сложившийся, а искусственный и политический (такова мысль Нибура). Эта мысль, однако, в настоящее время отвергается: род как таковой в политической жизни никакой роли не играет. Единственное, что можно с большею или меньшею степенью вероятности вывести из приведенного предания, это то, что древнейший сенат представлял из себя совет родовых старейшин, что в состав его входили сами собой представители всех коренных родов Рима.

Напротив, в других отношениях значение рода еще велико. Так, прежде всего, род сохраняет все свое значение как союз религиозный: члены рода – gentiles – связаны единством религиозного культа (sacra gentilicia). В связи с этим находится моральный контроль рода над своими сочленами: род блюдет за чистотой нравов, может издавать относящиеся сюда постановления (decreta gentilicia), налагать на провинившихся сочленов те или другие наказания вплоть до полного отлучения и т. д.

В области гражданских, имущественных отношений в более древнее время, по-видимому, существовала родовая общность имуществ, по крайней мере, недвижимых, общность землевладения. В историческую эпоху, однако, этой общости в чистом виде мы уже не находим. Она уже разложилась на собственность семейную (собственность отдельных семейств), оставив лишь следы своего прежнего существования в праве родового наследования и праве родовой опеки. По законам XII таблиц, если умерший не [с.32] оставил родственников, индивидуальное родство которых можно доказать, – так называемых агнатов, – то наследство и опека переходят в род, к gentiles, то есть к лицам, принадлежащим к одному роду с покойным и носящим общее с ним nomen gentilicium.

Таким образом, возникнувшее государство, охватив отдельные, дотоле независимые роды своей высшей организации, ослабляет значение родовых связей, разлагает роды на составляющие их элементы. Такими элементами являются семьи – familiae. Этот элемент еще крепок перед лицом государства. Древнеримская familia далеко не то, что наша нынешняя семья. В нашей современной семье каждый отдельный ее член представляет в глазах государства и права отдельную самостоятельную личность; каждый может иметь самостоятельное имущество, искать и отвечать на суде и т. д. Римская семья этой эпохи, напротив, представляет из себя замкнутый, тесно сплоченный круг лиц и имуществ, нечто для государства почти непроницаемое. Отдельных индивидов государство еще не знает; во внутренние отношения семьи оно не вмешивается; оно имеет дело только с главою семьи, paterfamilias, который закрывает собою всю семью для внешнего гражданского мира. Он отвечает за нее, но зато пользуется всеми правами внутри нее; de jure он здесь неограниченный владыка. «С точки зрения наших современных представлений, римская семья являла собой маленькую монархию – с тем только отличием, что могла не иметь территории, а была чисто личным союзом». В состав этого замкнутого семейного круга, этой маленькой монархии, входит жена домовладыки (которая юридически находится на положении дочери – filiae loco), его дети, внуки и т. д. (хотя бы и совершеннолетние), рабы и все недвижимое и движимое имущество. Familia, таким образом, есть все, что находится под властью paterfamilias, вся сфера его частного обладания и господства. Здесь, внутри этой сферы, paterfamilias владычествует над всем безразлично: имеет над всем и всеми право жизни и смерти, право продажи и т. д. Члены семьи не имеют юридических сношений с внешним миром, они не могут от себя вступать в договоры, выступать стороною в процессе и т. д.; во [с.33] всем они являются только орудием домовладыки. Только в политическом отношении взрослые члены семьи, способные носить оружие, являются самостоятельными: они участвуют в народном собрании наравне со своими домовладыками и, следовательно, обладают всеми известными тогда правами гражданина.

Кроме рассмотренных триб и родов, в древнейшей организации римского общества известную роль играют курии (curiae): согласно преданию, они являются некоторым посредствующим звеном между трибами и родами: в каждой трибе 10 курий (всего, таким образом, 30), в каждой курии 10 родов. Но что такое курия и каково ее происхождение, вопрос также чрезвычайно спорный. Одни усматривают в куриях союзы prima facie религиозные – нечто вроде приходов; другие – союзы семейств для лучшей защиты, наподобие греческих фратрий, и т. д.

По-видимому, деление на курии не является учреждением исключительно римским; оно встречается у других латинских племен, хотя значение курий у этих последних не может быть выяснено. Что же касается Рима, то обращает на себя внимание то обстоятельство, что в то время, как трибы и роды в политической организации Рима никакой роли не играют, курии являются единственным делением, имеющим политическое значение: древнейшие народные собрания организованы и вотируют по куриям (comitia curiata). Это наводит на мысль, что курия была делением, созданным искусственно именно для этой политической роли. Однако, если мы примем во внимание, что у древних народов обыкновенно народное собрание есть не что иное, как все народное ополчение, построенное в боевом порядке по отрядам («Volk im Waffen» – R. von Mayr), то более правдоподобным явится предположение, что и римская курия была по основному своему значению прежде всего древнейшей боевой единицей римлян.

В силу совпадения войска и народного собрания, курия в то же время играет роль единицы политической; а в силу того, что общие интересы могли вызывать и необходимость общих жертвопринишений, курия приобрела характер и единицы сакральной. Однако, находилось ли общее число курий (30) в том цифровом соотношении к трибам и родам, о каком нам повествует предание, – это должно быть признано сомнительным. Вероятнее, что оно [с.34] представляет собою позднейшее измышление, попытку соединить в одном объяснении числа 3 (трибы), 30 (курий) и 300 (древнейшее исторически известное число сенаторов, которые в древности мыслились как представители родов).

Familiae, gentes, curiae являются, таким образом, основными, краеугольными камнями римского общественного строя древнейшего периода. Весь гражданский и политический механизм рассчитан только на граждан, входящих в состав того или другого из родов и зачисленных в ту или другую курию. Вне принадлежности к одному из родов нельзя было быть гражданином полноправным. Поэтому-то такие полноправные граждане называются патрициями, то есть теми, qui patrem ciere possunt, кто может указать своего отца, свой род. Следовательно, патриции, по первоначальной идее своей, отнюдь не являются классом богачей или аристократов; это имя обозначает только коренных и потому полноправных обитателей Рима.

Рядом с этими полноправными гражданами мы находим, однако, и обитателей неполноправных. Таковы клиенты и плебеи, юридическое положение которых различно.

Клиент находится в личной зависимости от какого-нибудь патрона из патрициев. Он входит в состав семьи последнего, обязан следовать за ним на войну, оказывать ему материальную поддержку и нематериальный пиетет. С другой стороны, патрон обязан защищать клиента перед третьими лицами, ибо клиент гражданской правоспособности не имеет: он может приобретать имущества, вступать в договоры и т. д., но осуществлять свои права судебным порядком он не может. Юридическую защиту он получает только через посредство патрона.

Совершенно иным представляется положение плебея. Плебей, не принадлежа ни к одному из патрицианских семейств, является, тем не менее, юридически самостоятельным, хотя и неполноправным. Он признается самостоятельным членом гражданского общества, и в области гражданских прав (по имуществу) он равен патрицию (имеет так называемое jus commercii); только браки между патрициями и плебеями признаются незаконными (плебеи не имеют так называемого jus connubii). Частые жалобы плебеев на то, что долговые обязательства патрициям гнетут их, показывают, что между патрициями и плебеями могли существовать юридические отношения и что плебеи могли самостоятельно, в своем лице, искать и отвечать на суде. Это последнее различие в особенности существенно.

Являясь в области частных гражданских отношений правоспособными, плебеи не имеют никаких прав в области отношений политических. Находясь вне патрицианской родовой организации (плебеи «gentes non habent»), они не участвуют в народных собраниях и потому остаются чуждыми политической жизни общины.

Таково юридическое положение клиентов и плебеев. Спрашивается теперь, каково же их историческое происхождение?

Вопрос этот чрезвычайно спорен. Есть группа ученых, которые отождествляют оба эти элемента. Так, по мнению Моммзена, плебеи – это те же клиенты, только мало-помалу «выросшие из своих оков», то есть утратившие личную зависимость от патрона. По мнению В. Ине, плебеи-клиенты представляют покоренное население, сидящее на земле и платящее патрициям земельный оброк. С учением Ине сходно учение Неймана, который видит в плебеях-клиентах крепостное крестьянство. Но все эти учения, в большей или меньшей степени отождествляющие плебеев и клиентов, находят себе непреодолимое препятствие в отмеченном выше коренном различии между клиентами и плебеями с точки зрения их юридического положения: одни и те же лица не могут одновременно быть бесправными (как клиенты) и обладать гражданской правоспособностью (как плебеи).

Другие ученые, различая оба эти элемента, пытаются найти и различные исторические источники каждого. Наиболее согласия мы находим при этом в вопросе о происхождении клиентов: их почти все считают за чужеплеменников, или насильно переселенных (после покорения), или добровольно переселившихся в Рим. Зато вопрос о происхождении плебеев вызывает чрезвычайное разногласие. Так, по мнению некоторых (Эд. Мейер, Г. де Санктис и др.), причина образования плебейства лежит в условиях экономических: плебеи – это более бедное и потому экономически зависимое население. Из первоначально безразличной массы населения мало-помалу выделяется класс богачей, который захватывает в свои руки руководство политической жизнью страны и замыкается в касту патрициев. Тогда все, что не вошло в эту касту, стало называться общим именем plebs. Но эта «экономическая» теория предполагает [с.36] уже в столь раннее время такую дифференциацию классов, которой мы в действительности не находим. Она привносит, далее, в понятие патрициата идею аристократизма и богатства, чего в действительности, как мы видим, в нем нет.

Целый ряд других ученых выводит плебеев из покоренного населения; но кто это покоренное население, на этот вопрос отвечают различно. Одни (так называемая «археологическая школа» – итальянцы Бони, Г. Оберцинер) думают, что плебеи это покоренные латинянами аборигены страны. Другие (так. называемая «этрусская школа» – Н.И. Куно, Хольцапфель и др.34), считая патрициев потомками покорителей – этрусков, отводят покоренным латинянам роль плебеев. Третьи (H. М. Цёллер, Биндер35) думают, что патриции – это потомки покорителей сабинян, а плебеи – потомки коренных латинян. Но все эти последние теории исходят из таких предположений (покорение латинян этрусками или сабинянами, наличность аборигенов), которые сами по себе, как исторические события, остаются далеко не доказанными.

Ввиду этого наиболее правильным должно быть признано следующее объяснение, которое в общих чертах может быть названо и господствующим. Оно в основе дано было уже Нибуром и разделяется такими учеными, как Беккер, Швеглер, Линче, Мэдвиг, Герцог и т. д.

Институт клиентела встречается у многих народов, и везде он обязан своим происхождением тому общему древнему воззрению, в силу которого суд и право каждого народа существуют только для защиты членов данного общества; иностранец принципиально считается врагом, и потому существом бесправным. Вследствие этого для того, чтобы обеспечить себе какую-нибудь охрану внутри чужого племени, иностранец должен запастись покровительством какого-нибудь туземца; тогда личность и имя последнего защищает чужеплеменника. Такое же общее воззрение на чужеплеменников мы находим и в древнем Риме: всякий чужестранец рассматривается, как hostis. Если кому-нибудь из этих hostes оказывается необходимым прибыть в Рим, а тем более поселиться здесь на [с.37] продолжительное жительство (например, беглецы), то ему ничего другого не остается, как прибегнуть к гостеприимству и покровительству кого-нибудь из коренных и полноправных римлян (hospitium privatum).

Этим объясняется и указанная личная зависимость клиента от патрона, и принадлежность его к семье последнего, и особый характер отношений между ними. Как совершенно справедливо отмечает Претерштайн, вступление в клиенты представляло собой акт частной deditio in fidem. Вследствие этого нарушение патроном своих обязанностей к клиенту навлекает на него не светское, а религиозное наказание: «patronus si clienti fraudem fecerit sacer esto», говорят законы XII таблиц. Этим же объясняется и отсутствие у клиента гражданской правоспособности: он, как чужестранец, не имел его и раньше.

Происхождение плебеев также вернее всего может быть отгадано на основании их юридического положения. Это были тоже переселенцы в Рим, но, очевидно, из таких общин и племен, которые пользовались гражданско-правовой взаимностью. А таковыми, как мы знаем, являлись общины Латинского Союза. Латины не считались за hostes; они и в Риме могли приобретать имущество, заключать с гражданами сделки и выступать от своего имени на суде, – имели полное jus commercii. Поэтому латинянин, переселяясь в Рим, не имел нужды в hospitium; но, конечно, не принадлежа ни к одному из родов, входящих в состав курий и триб, он не имел никаких политических прав, словом, сразу становился в то положение, которое является характерным для плебеев. С ростом Рима количество таких переселенцев (иногда и недобровольных) возросло; они оставались жить в Риме из поколения в поколение, и, таким образом, рядом с слоем коренных Римлян и сравнительно немногочисленным классом клиентов постепенно нарастал слой нового населения, который и стал называться плебсом.

3. ДРЕВНЕЙШИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СТРОЙ. ЦАРЬ, СЕНАТ, НАРОДНОЕ СОБРАНИЕ

Основными элементами древнейшего государственного устройства Рима являются царь, сенат и народное собрание.

О том, что периоду республики предшествовал в Риме период царей, кроме римской традиции, свидетельствуют такие переживания среди позднейших учреждений республики, как interregnum, rex sacrificulus, regifugium и т. д.

Царь (rex) является верховным владыкой государства; в его руках сосредоточиваются все функции государственной власти. Он является и верховным полководцем народа, и блюстителем внутреннего порядка, и предстателем за народ перед богами. В качестве полководца он распоряжается военными силами народа, назначает командиров и т. д. В качестве блюстителя внутреннего порядка он имеет право суда и наказания над всеми гражданами (jus coercitionis) вплоть до права жизни и смерти. В качестве верховного жреца он заведовает совершением общенародных жертвоприношений и т. д.

Рим не является, однако, монархией династической. Возможно, что в эпоху доисторическую и Рим знал царскую власть, переходившую по наследству в каком-нибудь роде [Бернгефт находит следы такой наследственности], но, во всяком случае, уже с самого начала исторической эпохи о такой наследственности речи быть не может. Некоторые из современных ученых думают, что царь – наподобие того, как впоследствии диктатор и rex sacrorum – назначался предшественником (Банфанте, Майр). Вероятнее, однако, господствующее мнение, которое считает царскую власть выборной. После смерти царя, в момент междуцарствия (interregnum) верховная власть в государстве переходит к сенату. Сенат выбирает из своей среды 10 человек (interreges), которые по очереди (по 5 дней каждый) управляют государством до тех пор, пока не будет намечен кандидат в цари. Намеченного кандидата очередной interrex предлагает народному собранию, которое и облекает его властью (lex curiata de imperio). Для приобретения права [с.39] сноситься с богами вновь избранному царю необходимо еще особое посвящение – inauguratio. При отправлении своей власти царь может назначать себе помощников; но образовалось ли уже в царский период что-либо вроде постоянных магистратур, трудно сказать. Несомненно, существовали командиры отдельных войсковых частей (tribuni militum, tribunus celerum); возможно, что на время своего отсутствия царь оставлял в городе кого-либо в качестве своего заместителя (praefectus urbi), но постоянные судьи для уголовных дел (duoviri perduellionis и quaestores parricidii), по всей вероятности, относятся уже к эпохе республики.

Рядом с царем стоит сенат (senatus), состоявший в древнейшее время из всех родовых старейшин, которые являлись, таким образом, как представители родов, членами сената ex officio. На это указывает уже упоминавшееся ранее совпадение числа сенаторов с числом родов, по римскому преданию, а также наименование сенаторов «patres». Позже, однако, с постепенным падением значения родов и с усилением царской власти, этот принцип родового представительства отпадает и сенат составляется назначением царя.

Роль сената по отношению к царю является чисто совещательной: сенат обсуждает по предложению царя те или другие вопросы, и его заключения (senatusconsulta) имеют принципиально значение советов, для царя юридически не обязательных, но имеющих, конечно, огромную фактическую силу. По отношению к народу сенат играет роль опекуна. Эта роль сказывается уже в описанном выше interregnum. Но и сверх того, всякий новый закон, принятый в народном собрании, нуждается еще для своей действительности в утверждении сената (так называемый auctoritas patrum, которую Моммзен справедливо сближает с auctoritas tutoris).

Третьим элементов государственного устройства является народное собрание, то есть собрание всех взрослых (способных носить оружие) полноправных граждан (то есть патрициев). В основу организации этих народных собраний положено описанное выше деление на курии, почему и самое собрание называется comitia curiata, или (по способу своего вызова, через глашатаев) comitia calata. Народное собрание созывается по инициативе царя, [с.40] который и вносит туда свои предложения. Предложения эти в собрании не дебатируются, а лишь просто принимаются или отвергаются открытою устною подачей голосов (простым «да» или «нет»). Большинство голосов в данной курии давало голос курии, а большинство голосов этих последних давало решение народного собрания. Предметы ведомства народных собраний едва ли могут быть определены с достаточной ясностью. А priori можно предположить, что в санкции народных собраний нуждались все новые законы, затрагивавшие более или менее существенно правовой строй общества. В народном собрании, далее, происходит принятие кого-либо в состав патрициев (cooptatio in patriciis), а также некоторые важнейшие акты частно-правовой жизни – усыновление (arrogatio) и завещание (testamentum). Наконец, вероятно, в собраниях же решались и важнейшие вопросы текущей внутренней и внешней политики – например, вопрос об объявлении войны, о заключении мира и т. п. Но, вообще, передать или не передать тот или иной вопрос на решение народного собрания зависело всецело от воли царя, ибо и самое собрание без его воли состояться не могло.

Патриархальный характер древнеримского государственного строя устраняет мысль о каких бы то ни было юридических (конституционных) правах народных собраний по отношению к царю. Фактически, конечно, царь во всех важнейших случаях должен был искать опоры в народе, но юридически его личная воля, его верховная власть (imperium) ничем не была связана. Вместо того, чтобы вносить свои предложения в comitia, царь мог и самостоятельно повелеть (imperare) то, что находил нужным, и такое начальственное предписание было для граждан так же обязательно, как и закон, – с тем разве только различием, что закон, принятый в народном собрании (lex), есть jussus populi, обязательный навсегда (до отмены в таком же порядке); меж тем как личное предписание царя имеет силу лишь до тех пор, пока этот царь находится у власти, и, следовательно, со смертью его eo ipso перестает быть обязательным.

Ввиду наличности всех трех описанных элементов, общий характер римского государственного устройства этого периода представляется спорным. Ввиду того, что рядом с царем стоят сенат и народное собрание, государственное устройство может показаться [с.41] монархией конституционной; с другой стороны, ввиду отсутствия каких-либо юридических ограничений царской власти, оно может быть понято как монархия абсолютная; наконец, принимая во внимание выборный характер царской власти и сравнительную полноту полномочий позднейших республиканских магистратов, в особенности диктаторов и консулов, можно и древнейший Рим счесть за республику, только с диктатором пожизненным. Равным образом, спорен и внутренний характер этого устройства: одни выдвигают в царской власти на первый план элемент военный (например, Г. де Санктис), другие – элемент религиозный, теократический (например, Фюстель-де-Куланж) и т. д.

Все эти споры находят себе объяснение в том, что в гос. устройстве этого периода заключены еще все эти элементы вместе и что к не сложившемуся еще строю нельзя прилагать наших нынешних теоретических категорий. И если уж желательно дать этому строю какое-либо общее определение, то наиболее верным будет «патриархальный». Царь является патриархальным владыкой своего народа и стоит к последнему в таком же отношении, как paterfamilias к своей семье. Как в руках paterfamilias сосредоточивались все функции семейной власти, так в руках царя сосредоточивалось начальство над народом во всех сторонах его существования; как paterfamilias не ограничен ничем, кроме религии и общественного мнения, так не ограничен и царь в своем управлении народом.

4. САКРАЛЬНЫЙ СТРОЙ

Религиозные верования и религиозная организация народа никогда не остаются без влияния на его жизнь и его правовые учреждения, и чем древнее эпоха, тем значительнее, по общему [с.42] правилу, это влияние. У одних народов влияние религии сильнее, у других слабее; у индусов или египтян, например, оно было настолько сильно, что всему их государственному строю придавало характер теократии. Такого значения у древних римлян религия уже не имеет (хотя, например, Фюстель-де-Куланж держится иного мнения). Римляне уже очень рано стали отделять право светское, человеческое (jus humanum) от права божеского (jus divinum). Но при всем том и у римлян религия не оставалась без значительного влияния, причем это влияние было многообразно и проникало в жизнь различными путями. Укажем здесь лишь важнейшие из явлений этого рода.

Даже дойдя до принципиального признания всей отдельности jus divinum от jus humanum, нелегко in concreto провести между их областями точную демаркационную линию, определить, что подлежит санкции светского права и что – санкции права сакрального. С другой стороны, при неразвитости и неполноте древнего светского права многие отношения, подлежавшие впоследствии светской юрисдикции, в древнейшее время находили себе защиту только в религии.

Многие деяния, безразличные для права, считались нарушающими предписания религии и по приговору сакрального суда навлекали на виновника то или другое, иногда очень существенное, наказание. Таким образом, рядом с светским уголовным правом существовало очень сложное уголовное сакральное право. Так, например, выше было уже упомянуто, что отношения клиента к патрону стояли исключительно под защитой религии: неисполнение патроном своих обязанностей по отношению к клиенту влекло за собой для вероломного патрона высшее наказание – «sacer esto» («patronus si clienti fraudem fecerit sacer esto»): он объявлялся обреченным мщению богов и потому поставленным вне общения людей и вне всякой защиты закона. Религиозным преступлением считалось и нарушение клятвы, присяги: виновник подлежал большей или меньшей, личной или имущественной, каре с целью очищения перед оскорбленными богами (expiatio). Присяга же играла в примитивной жизни древнего Рима чрезвычайно важную роль: ею подкреплялись сплошь и рядом разнообразные договорные обещания, которые в глазах светского права еще не имели никакой юридической силы; неисполнение такого обещания являлось [с.43] уже нарушением присяги и влекло за собой духовный суд и expiatio. Как увидим далее, присяга имела огромное значение и в древнеримском гражданском процессе.

Примешивались вопросы религии, далее, к различным вопросам семейных и наследственных отношений. В сфере семьи вмешательство жрецов и жреческой юрисдикции вызывала религиозная форма брака — confarreatio, одна из древнейших форм его заключения. В сфере наследования большое значение имел институт семейных sacra. Каждая семья имела свой особый культ, культ своих предков, души которых, по верованиям римлян, продолжали витать около домашнего очага и которые для своего загробного покоя нуждались в известных жертвоприношениях. Эти жертвоприношения никогда не должны были прекращаться, в противном случае память предков будет оскорблена; души предков превратятся из добрых гениев в злых и притом – не только для ближайших членов семьи, но и для всего римского народа. Ввиду этого вопрос о том, к кому в случае смерти данного paterfamilias перейдут право и обязанность поддерживать далее семейные sacra, – этот религиозный вопрос примешивался к вопросу о наследовании и, таким образом, открывал дорогу для воздействия сакрального права на светское.

Большое значение в гражданской жизни имели, затем так называемые dies nefasti, дни праздничные, в течение которых нельзя было совершать известных гражданских или публичных актов. Определение же dies fasti и dies nefasti, равно как и все установление календаря, находилось в руках жрецов.

Приведенным далеко не исчерпывается круг отношений, так или иначе затрагивающих вопросы религии и сакрального права, и чем дальше в истории назад, тем этот круг шире и значительнее.

Понятно, что при такой сложности jus sacrum его познание и толкование требовало немалых специальных теологических и юридических сведений. Эти сведения и концентрировались в различных жреческих коллегиях.

Для всех только что перечисленных вопросов и отношений имела центральное значение коллегия понтификов (pontifices). Первоначальное назначение этой коллегии, как и ее название (почему – «мостостроители»?) темно, но несомненно, что в историческую [с.44] эпоху в этой коллегии сосредоточивалось знание и хранение сакрального права (jus pontificium). В этой коллегии вырабатываются правила и приемы толкования, ведутся даже записи юридических прецедентов, записи, носящие название commentarii pontificum; только у понтификов можно получить и надлежащий юридический совет. Таким образом, по всей справедливости понтифики считаются первыми римскими юристами, положившими начало развитию римского гражданского права.

Но и область публичного права, область дел политических, не была свободна от разнообразных сакральных влияний. Наибольшее значение имел здесь институт auspicia, то есть религиозные гадания. Перед началом всякого сколько-нибудь значительного акта, как каждый отдельный гражданин, так и все государство в лице своих властей предварительно старались узнать волю богов: благоприятствует ли она предполагаемому предприятию (созываемому народному собранию и т. п.) или нет. Средствами для познания этой воли богов были небесные знамения, поведение священных птиц и т. д. Но толкование этих признаков требовало опять-таки известных специальных знаний, и эти знания сохранялись и поддерживались в другой жреческой коллегии – авгуров. Подобно тому, как понтифики имели большое значение для вопросов гражданского права, так коллегия авгуров имела большой вес в области публичного права и в вопросах политики: объявив наблюдаемые предзнаменования неблагоприятными, авгуры могли затормозить любое государственное начинание. Неудивительно поэтому, что патриции впоследствии в своей борьбе с плебеями очень дорожили этой коллегией и дольше всего противились вторжению в нее этих последних.

Наконец, и международные отношения находились в зависимости от норм сакрального права. Учреждением, компетентным в этой области, являлась третья значительная коллегия – фециалов. Перед объявлением войны фециалы в качестве послов отправлялись для переговоров к неприятелю и, в случае безуспешности их, уходя, бросали с пограничной черты с особыми обрядами в неприятельскую землю копье. Они же скрепляли мир клятвами и жертвоприношениями.

Кроме указанных, существовало еще немало других жрецов (единичных и коллегий – например, фламины, весталки, haruspices и т. д.), но они уже не имели для юридической жизни такого значения, как первые три коллегии.

Таким образом, влияние сакрального права, особенно в древнейший период римской истории, было весьма значительно. Это влияние уменьшается впоследствии, особенно с установлением республики, для которой характеристичным является строго проведенное отделение жреческих должностей от светских магистратур. Это отделение, говорит Моммзен, является, быть может, одним из самых существенных элементов республиканской реформы; благодаря этому отделению создался тот перевес государственной власти, который дал затем Риму в течение последующих столетий гегемонию в античной цивилизации.

5. ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ

Если вообще в вопросах древнейшей римской истории мы наталкиваемся на массу затруднений, то в области экономических отношений наши сведения по преимуществу оказываются скудными и неуверенными.

Основой всей экономической жизни древнего Рима являлось, бесспорно, земледелие. По справедливому замечанию Г.Ф. Гушке, весь римский календарь, расположение праздников и т. д., указывает на земледельческий уклад обыденной жизни. Еще в эпоху несколько более позднюю, в законах XII таблиц, земледельческие преступления занимают, по сравнению с другими, весьма видное место.

Но на каких юридических основах покоилось это земледелие? Другими словами, каков был строй древнеримского землевладения? На этот счет мы имеем весьма неопределенные и противоречивые данные, разобраться в которых в высшей степени затруднительно.

Позднейшее римское гражданское право всей своей структурой, [с.46] прямолинейным и часто до крайности последовательным проведением начала частной, индивидуальной собственности, отрицательным отношением ко всякого рода имущественным общностям и т. д. как будто свидетельствует о том, что институт частной, личной собственности присущ самому римскому духу и является исконным институтом римского права. Это подтверждается на первый взгляд и сообщением некоторых римских писателей (Варрона и Плиния) о том, что Ромул при самом основании города разделил между гражданами землю на участки по 2 югера, с тем, чтобы эти участки переходили по наследству, почему они и назывались heredia (heredium от слова heres, наследник).

Однако целый ряд других данных противоречит такому заключению. Уже выше было упомянуто о том, что известное древнему Риму право родового наследования и родовой опеки свидетельствует о некоторой родовой общности имуществ. С другой стороны, как справедливо указал Моммзен, 2 югера, равные на наш счет около полудесятины земли, не могли быть достаточными для прокормления даже самой средней земледельческой семьи. Наконец, история многих других народов показывает, что институт частной собственности развивается сравнительно поздно и что ему обыкновенно предшествуют такие или иные формы коллективного землевладения.

Народ (или племя), осаживаясь на какой-нибудь территории, занимая ее, смотрит, конечно, на нее, как на свою, и будет всеми силами защищать ее от вторжения чужеплеменников. Занятая таким образом земля есть земля всего народа, всего племени: внутри народа на первых порах еще не существует каких-либо частных, исключительных прав на тот или другой участок. Народ расселяется, однако, различными более мелкими союзами, из которых он слагается, – общинами, родами и т. п. По мере все большего и большего развития оседлости эти общины или роды привыкают смотреть на занимаемый ими участок общей земли, как на свой участок, в противоположность чужим общинам или чужим родам. Так возникает чувство общинной или [с.47] родовой принадлежности, а вместе с тем и право общинной или родовой собственности. Община и род, в свою очередь, распадаются на отдельные семьи (дворы), являющиеся основными хозяйственными единицами. Каждая из этих семей сидит на известном участке общинной или родовой земли, обрабатывает его и пользуется его плодами для своего продовольствия. С развитием некоторой интенсивности сельскохозяйственной культуры развивается на этой почве постепенно чувство семейной принадлежности данного участка, а вместе и право семейной собственности. Представление о том, что земля принадлежит всему народу, постепенно отходит на второй план, превращаясь мало-помалу в так называемое право верховной собственности государства (dominium eminens) на государственную территорию. Так же понемногу ослабляется и сознание прав общины или рода; об этих правах вспоминают только тогда, когда та или другая семья вымирает: вместе с ней отпадает пользователь известной части общинной или родовой земли, вследствие чего эта часть возвращается теперь к своему первоисточнику. В этом процессе постепенного разложения общинной или родовой собственности, естественно, впереди идут те земли, в которые вкладывается больше труда и капитала. Прежде всего усвояются неотъемлемо отдельным семьям земли усадебные, затем обрабатываемые, пахотные; леса и луга дольше других остаются в общем пользовании, но затем и для них наступает черед.

Едва ли может подлежать сомнению, что в общих чертах тот же исторический процесс совершился в свое время и в Риме. Об этом свидетельствуют следы, оставленные каждой из отдельных составных стадий в этом процессе.

Так, в течение всей своей дальнейшей истории, при каждом новом захвате завоеванной земли, Рим неукоснительно признает захваченную территорию за ager publicus, за землю всего римского народа, как такового. Этот принцип применяется не только к отдельным частям захваченной территории, но и к целым огромным провинциям. Как будет поступлено затем с этим ager publicus, это другой вопрос; во всяком случае, prima facie63 захваченная территория есть dominium populi Romani.

Но, как мы знаем, римская civitas состояла из известного количества родов (gentes). Каждый род занимал известную часть территории, которую и обрабатывал. На то обстоятельство, что и римляне сидели на земле родами, указывают родовые названия древнейших сельских триб уже после того, как трибы стали делением чисто территориальным (tribus Aemilia, Camilia, Claudia, Cornelia и т. д.). Право родового наследования и родовой опеки [с.48] свидетельствует о том, что мы имеем здесь дело не с простым территориальным соседством юридически разрозненных семейств, а с историческим остатком прежнего родового землевладения.

Наконец, в свете общего исторического процесса получает надлежащее объяснение и римское предание о heredium. Heredium представляет собою, по всей видимости, не что иное, как лишь усадебное место. В источниках слово heredium сближается со словом hortus, а это последнее употребляется часто вместо villa. И впоследствии, при основании колоний, поселяющимся колонистам отводилось также по 2 югера, но лишь как место для усадьбы; остальная же необходимая земля отмежевывалась в одной общей черте. Ввиду всего этого вероятно, что предание о heredium есть лишь воспоминание о той поре, когда усадебные земли стали окончательно считаться неотъемлемой собственностью семьи, изъятой от таких или иных возможных распоряжений рода или общины (например, какого-либо передела).

Несмотря на далеко продвинувшийся процесс разложения общинной (civitas) и родовой собственности, долго еще в Риме сохраняется представление о том, что тот или иной участок, принадлежащий данной семье, есть только доля этой семьи в общей земле. Макс Вебер правильно указывает, что первоначальная «квиритская собственность» (dominium ex jure Quiritium) обозначала только право на известный «жребий» в общинной земле, на некоторую «quota» ее, что слово fundus обозначало более «надел», чем реальную площадь земли.

Принадлежность того или другого участка семье носит еще долго характер не личной, а семейной собственности: участок, на котором сидит и которым живет семья, рассматривается не как вещь, принадлежащая лично домовладыке, а как общее достояние [с.49] и хозяйственный фундамент целой семьи. Еще впоследствии сохраняется представление, что все члены семьи суть как бы сособственники на эту землю даже при жизни paterfamilias («quodammodo domini» – у Гая). Земля, принадлежащая семье, входит в состав familia и этим именем часто обозначается. Ввиду этого и право распоряжения ею было в древнейшее время в руках paterfamilias далеко не таким полным, как впоследствии: остатком древнейших ограничений свободы домовладыки является, например, так называемое формальное необходимое наследование сыновей, о котором будет речь впоследствии. И лишь постепенно эти ограничения отпадают, права paterfamilias усиливаются, и то, что раньше считалось общим наделом семьи, начинает рассматриваться как личная собственность paterfamilias. И только с этого момента можно говорить об окончательном установлении в римском праве института частной, индивидуальной собственности. К какому времени приурочивается этот момент, трудно сказать; обыкновенно думают, что ко времени законов XII таблиц частная собственность уже окончательно сложилась.

Было бы в высокой степени важно составить себе хотя бы самое общее представление о количественном распределении земли между отдельными семейными хозяйствами в древнейшее время, но, разумеется, никакого статистического материала у нас нет. Некоторые указания, однако, быть может, дает нам распределение граждан по имущественным классам в так называемой реформе Сервия Туллия. Как известно и как об этом будет сказано далее, в основу разделения граждан было положено количество принадлежащей каждому земли. При этом в первый зачислялись граждане, имевшие свыше 20 югеров земли, во 2-й от 15 до 20, в 3-й от 10 до 15, в 4-й от 5 до 10 и в 5-й от 2 до 5 югеров. Если мы вспомним, что один югер равняется приблизительно 1/4 нашей десятины, то мы увидим, что граждане первого, высшего класса, суть не что иное, как лица, имеющие более, чем 5 десятин, то есть не что иное, как средние, достаточные крестьяне. Если мы примем, далее, во внимание, что эти граждане первого класса составляли 98 центурий (80 пеших и 18 всаднических) из общего числа 193 центурий, то (при предположении, что центурия есть по численности более или менее одинаковая боевая единица), окажется, что в [с.50] момент реформы в общем составе римского населения таких полноземельных крестьян было более половины. Наконец, обращает на себя внимание слабая прогрессия земельных норм: от 2 до 5, от 5 до 10 и т. д. югеров; она указывает на то, что большой хозяйственной дифференциации еще не существовало, что о каких-либо особенно крупных хозяйствах еще и речи быть не может. Если бы класс крупных помещиков-землевладельцев к тому времени успел уже образоваться, если бы он занимал уже, сколько-нибудь заметное место в хозяйственной жизни страны, это неизбежно сказалось бы и на самом построении классов. Вот почему все теории, строящие ту или иную гипотезу (например, относительно происхождения плебеев) на предполагаемом экономическом расслоении древнейшего римского населения, оказываются лишенными фундамента: резкого расслоения еще не существовало.

Кроме земледелия, без сомнения, были уже известны и другие источники дохода в качестве подсобных. Наибольшее значение из них имело скотоводство с выпасом на общественных выгонах. Как известно, еще впоследствии, в период республики, значительные части ager publicus предоставлялись для этой цели. В общем бюджете семьи продукты скотоводства – pecus – играли роль оборотного капитала: ими путем обмена удовлетворялись текущие нужды семьи. В древнейшее время в Риме скот играл роль денег; об этом свидетельствует самое название последних pecunia (от pecus); кроме того, по свидетельству источников, еще в начале периода республики имущественные штрафы назначались в виде известного количества скота (например, Lex Aternia Tarpeia определяет законный maximum штрафа, за пределы которого не должен переступать магистрат, в 30 быков и 2 овцы).

Были известны, конечно, и ремесла. Предание рассказывает нам даже о том, что еще Нума организовал ремесленников в цехи. Рассказ о Нуме может быть легендой, но несомненно, что некоторые корпорации ремесленников очень стары. Отдельные виды мастеров, имеющих значение в военном деле, занимают особое место и в рядах сервиановских центурий (центурии плотников и слесарей – tignarii и ferrarii и две центурии военных музыкантов – cornicines и tibicines).

Наконец, зарождалась и торговля. Некоторые из современных [с.51] ученых думают даже, что уже в начале своей исторической эпохи Рим был крупным торговым центром, жил торговлей – даже заморской. В подтверждение ссылаются на предание о торговом договоре с Карфагеном 508 г. до Р. Х. (Эд. Мейер и др.). Такое мнение, однако, решительно опровергается всем тем, что мы знаем об экономическом укладе древнего Рима. Мы знаем уже, что вся экономическая жизнь этого времени базируется на земледельческом и притом натуральном хозяйстве. Еще законы XII таблиц рисуют нам картину крайне несложного хозяйственного быта. Развитая и даже заморская торговля привела бы к гораздо большему расслоению общества по имуществу, чем то мы в действительности наблюдаем. Но самое решительное опровержение указанного мнения дает состояние средств обмена, то есть характер древних римских денег.

Как было указано выше, римляне долго еще в качестве средства обмена, в качестве товара-посредника и платежного средства, употребляют скот, pecus. Позже они начинают употреблять металл и именно медь, aes, откуда позднейшие выражения – aestimatio и т. д. Но медь фигурирует в обороте в слитках (aes rude, raudusculum), вследствие чего при всякой сделке необходимо было удостоверяться, во-первых, в чистоте предлагаемого слитка, а во-вторых, в его весе. Первое удостоверялось звуком, издаваемым слитком при ударе о какой-нибудь другой предмет; второе взвешиванием (отсюда dependere, expendere и т. д.). Из этих первоначально вполне реальных потребностей оборота сложилось много действий, впоследствии уже чисто символических, вроде того, например, что при сделке должен был присутствовать (ненужный уже) весодержатель с весами, что дающий деньги ударял монетой по весам и т. д. (так называемая negotia per aes et libram, сделка при посредстве меди и весов).

И лишь значительно позже появляется монета. По мнению одних, ее начали чеканить при Сервии Туллии; по мнению других, при Сервии Тулиии государство стало только своим клеймом гарантировать чистоту слитка (так сказать, накладывать пробу – pecunia forma publica signata);чеканка же монеты установилась лишь при [с.52] демцемвирах; по мнению третьих – и того позже. Во всяком случае, первой чеканной монетой был as libralis – acc, равный 1 фунту меди.

Такая «монетная система» сама по себе свидетельствует, что о сколько-нибудь развитой торговле в то время и речи быть не может: с такой малоценной и тяжеловесной монетой может мириться только довольно примитивный хозяйственный быть, в котором редко и мало покупают и продают, удовлетворяя свои несложные потребности, главным образом, средствами своего же хозяйства.

6. ИСТОЧНИКИ ПРАВА

Право, как совокупность общеобязательных норм или правил поведения, может найти себе выражение в двух основных формах, которые и называют поэтому источниками права; это именно обычай и закон. Обычай – это непосредственное проявление народного правосознания, норма, свидетельствующая о своем существовании самим фактом своего неуклонного применения. Закон – это сознательное и ясно формулированное повеление уполномоченной на это власти.

Из этих двух форм в истории всякого народа древнейшей является обычай, и долгое время все право имеет характер обычного права. Конечно, в течение значительного промежутка времени обычаи меняются, меняются часто при помощи судебных решений, которые затем делаются прецедентами, но все эти перемены старых обычаев, даже если в них есть элемент сознательности, не выходят за пределы конкретных случаев, конкретных отношений. И лишь тогда, когда в среде того и другого народа или иной автономной группы, быть может, на основании конкретных наблюдений, назревает мысль сознательно установить на будущее время известную норму, как общее правило поведения, – лишь тогда появляется закон. Появление закона, таким образом, в истории каждого народа представляет весьма важный момент пробуждения [с.53] социальной мысли, вступления на путь сознательного и планомерного социального строительства.

Древнейший период римской истории обнаруживает в этом отношении еще только первые, очень робкие шаги.

Как было указано выше, римляне начинают свою историю не без некоторых, и притом уже довольно значительных, культурных и правовых основ, вынесенных ими еще из арийской прародины и видоизмененных в период переселений. Ближайшим корнем, из которого выросло римское право, было, конечно, право общелатинское, так как Рим был только одной из латинских общин, членом единого nomen latinum. Но, выросши из этого корня, римское право затем обособляется, развивается уже как нечто самостоятельное.

Первоначальным источником права, первоначальной формой его образования и существования был и в Риме обычай – так называемые mores majorum, обычаи предков. Так же, как и везде, эти обычаи предков на первых порах не отделялись от религиозных обрядов и правил нравственности. Но выше было указано, что римляне относительно рано начали уже принципиально отделять светское право, jus, от правил религии, fas: «fas ad religionem, jura pertinent ad homines», «fas lex divina, jus lex humana est». Не вполне еще ясное в период царей, это различие к началу республики уже окончательно выразилось в упомянутом выше отделении светских магистратур от сакральных.

Но был ли обычай единственной формой права в период царей, или уже в течение этого периода Рим, рядом с обычаем, знает и некоторые, хотя бы отдельные, попытки законодательства?

Некоторые данные, как будто, говорят в пользу этого. Так, Дионисий Галикарнасский сообщает, что Сервий Туллий собрал 50 законов, отчасти Ромула и Нумы, отчасти своих собственных, предложил их народному собранию и получил утверждение этого последнего. Если бы это сообщение было верно, тогда мы имели бы действительно уже в течение царского периода то, что носит [с.54] впоследствии наименование lex rogata, то есть подлинное законодательство по предложению царя, с участием народных собраний. Однако, сообщение это в современной литературе считается недостоверным; и действительно, если бы эти 50 законов существовали, плебеи не имели бы оснований жаловаться на отсутствие писанных законов и требовать, как это было вскоре после установления республики, издания кодекса, получившего название XII таблиц.

Другой факт, как будто свидетельствующий о существовании так называемых «царских» законов, или leges regiae, заключается в следующем. В конце республики (время Цезаря) в Риме циркулирует сборник таких законов, приписываемый некоему Папирию и потому получивший название jus Papirianum. Циркулирует он с комментариями, написанными Гранием Флакком. Странно, однако, что ни Цицерон, ни Варрон ни одним словом не упоминают об этом сборнике. Предполагают поэтому, что он в их время еще не был известен и что он составлен не тотчас после изгнания царей, как повествует об этом предание, а значительно позже. Что касается содержания Jus Papirianum, то отдельные постановления, передаваемые нам из него римскими юристами, несомненно, очень стары; но одни из них касаются сакрального права и жреческого ритуала, в чем народные собрания не были компетентны; другие, хотя и заключают нормы гражданского или уголовного права, но являются, несомненно, не законами, изданными царями, а исконными римскими обычаями: предание только приписало их тому или другому царю для придания им большей авторитетности, Таким образом, и этот сборник не доказывает существования leges regiae, и вопрос остается открытым.

Тем не менее, несмотря на отсутствие прямых доказательств, едва ли можно думать, что в Риме вплоть до установления республики законодательство не было известно. Уже вся так называемая реформа Сервия Туллия, если вообще не относить ее к периоду республики, мыслима лишь как планомерное законодательное создание. Едва ли можно думать, что в период царей не чувствовалось потребности регулировать те или другие отношения, почему либо обострившиеся, прямым установлением нормы. Но дело в том, что в силу принадлежащей царю власти он во многих случаях мог установить такую норму путем своего личного приказа – наподобие того, как это делали впоследствии республиканские магистраты в виде своих эдиктов. Такие царские распоряжения (их можно было бы назвать leges dictae), как было указано выше, принципиально [с.55] имели силу только до тех пор, пока издавший их царь оставался у власти, но, вероятно, многие таким путем установленные нормы прочно вростали затем в жизнь и делались неотличимыми от обычая. Независимо от этого, в тех случаях, когда царь желал особенно опереться на мнение народа, он, вероятно, обращался и к народному собранию, и тогда устанавливаемая норма получала характер lex rogata. Но, конечно, такие leges regiae (как в одном, так и в другом виде) гораздо чаще встречались в области государственного управления, то есть в области публичного права, чем в области отношений частно-правовых, гражданских. При общей примитивности граждански-правовой жизни возможно, что в этой сфере все еще находилось под действием неписанных mores majorum и лишь отдельные конкретные отступления от обычного порядка (усыновление, завещание) нуждались в санкции народа.

7. УГОЛОВНОЕ ПРАВО И УГОЛОВНЫЙ СУД

Охраняя общественный порядок, государство запрещает те или другие деяния, признаваемые им в этом отношении вредными, угрожая за совершение их такими или иными наказаниями. Система норм, определяющих, какие именно деяния признаются преступными и каким наказаниям подвергается преступник, составляет область уголовного права. В случае совершения кем-либо одного из таких запрещенных деяний государство в лице своих органов (судебных и полицейских властей) производит расследование, судит и соответственно приговору осуществляет наказание. Система норм, определяющих весь этот порядок производства, носит название уголовного процесса.

Круг деяний, признаваемых для всего общественного порядка вредными, чрезвычайно обширен: сюда входят не только деяния, затрагивающие общественный интерес прямо и непосредственно (например, измена, бунт, подделка монеты и т. д.), но и такие деяния, которые prima facie наносят вред какому-нибудь отдельному лицу, но в то же время (посредственно) угрожают и интересам всего общества – например, убийство, грабеж, воровство и т. д. [с.56] Разумеется, этот круг преступных деяний не есть что-либо всегда – во все времена и у всех народов – одинаковое: деяние, признаваемое преступным в одну эпоху и у одного народа, может быть совершенно дозволенным в другую эпоху и у другого народа.

Примитивные народы уголовного права и уголовного суда в нашем, только что описанном, смысле не знают: неразвившаяся и неокрепнувшая государственная власть преследование преступлений еще не считает в числе своих задач. Деяния, возмущающие общее чувство всего народа, вызывают неорганизованную расправу, «самосуд» толпы над виновником («суд Линча»); деяния, направленные против тех или других отдельных лиц, вызывают месть самого потерпевшего или его близких. Государственная власть при этом ни во что не вмешивается.

Расправа и месть при известных условиях (меньшей остроте раздражения) заменяются выкупом по соглашению между преступником, с одной стороны, и потерпевшим или его близкими – с другой; такие соглашения носят название частных композиций.

Обычай частной мести в высокой степени, конечно, способствует накоплению в обществе обостренных отношений; он сеет иногда долговременную, переходящую из поколения в поколение и охватывающую широкие круги лиц (семьи, роды), ссору и вражду между стороною обидчика и стороной потерпевшего. Происходящие отсюда внутренние смуты могут порою значительно ослаблять силу народа, столь необходимую, особенно в ту отдаленную и беспокойную эпоху, для защиты от внешних врагов. Это обстоятельство и заставляет затем крепнущую постепенно государственную власть взять на себя регламентацию уголовного суда и наказаний. Но первые шаги государства в этом направлении еще робки и нерешительны. Пример такого переходного состояния представляет и Рим не только в период царей, но еще и в первые времена республики, как об этом свидетельствуют законы XII таблиц.

Преступления, непосредственно затрагивающие интерес всего общества (так называемые delicta publica), уже подлежат в принципе суду государственной власти, то есть царя: неорганизованная расправа народа уже не считается явлением правомерным. По преданию, одной из старейших римских магистратур являются duoviri perduellionis, помощники царя для расследования дел о государственной измене в широком смысле слова. Существование этих [с.57] должностных лиц в эпоху царей может быть спорным, но едва ли может быть спорным то, что этого рода дела в принципе уже подлежат суду царя. Царь имеет неограниченное право наказания – coлrcitio; он не связан при этом ни родом преступления, ни мерой наказания: он может привлечь к ответственности за всякое деяние, которое найдет преступным, и может наложить всякое наказание, какое найдет нужным. Уголовного права в настоящем смысле еще не существует: нет еще точных определений ни того, что преступно, ни того, что может быть наложено, как наказание. Какого-либо уголовного кодекса, хотя бы и несовершенного, еще нет; принцип современного права «nullum crimen, nula poena sine lege»80 еще не действует; все заключено еще в безграничной coercitio высшего представителя государственной власти, то есть царя.

Царь судит и решает, как первая, но в то же время и как высшая, окончательная инстанция; какой-либо апелляции на его решения не допускается. Царь может, конечно, предоставить окончательное решение дела народному собранию, но это для него отнюдь не обязательно.

Преступления против частных лиц, по общему правилу, еще рассматриваются как дело чисто частное самого потерпевшего, как delicta privata. Лишь немногие из них влекут за собой уголовное наказание, налагаемое по инициативе государственной власти, и, таким образом, переводятся в разряд delicta publica. Таково, например, убийство – parricidium; для дел об убийстве существовали, по преданию, особые quaestores parricidii, но о них нужно сказать то же самое, что было только что сказано о duoviri perduellionis; наказание за убийство – смертная казнь.

По законам XII таблиц уголовное наказание, и именно в виде смертной казни, влекут еще и некоторые другие преступления. Так, например, за умышленный поджог преступник, как сообщает Гай, «vinctus verberatus igni necari jubetur», то есть подвергается телесному наказанию и затем сжигается. Строго – тою же смертной казнью, poena capitalis, – караются, далее, преступления земледельческие: умышленное нарушение межевых знаков (termini motio; здесь примешивается еще сакральный мотив, ибо межи считались под охраной богов; вследствие этого, по римскому преданию, еще Нума установил: «eum, qui terminum exarasset, et [с.58] ipsum et boves sacros esse», то есть что и виновник, и быки, при помощи которых было совершено преступление, делаются обреченными каре богов, то есть последствиям «sacer esto»), похищение и истребление посевов («suspensum Cereri necari jubebant»), а равно их заколдование («qui fruges excantassit» и «qui alienam segetam pellexarit». Наконец, poena capitalis влекло за собой и сочинение пасквилей83 («si quis occentavisset sive carmen condidisset, quod infamiam faceret flagitiumve alteri»). В какой мере, однако, эти последние деликты могут быть отнесены еще к эпохе до законов XII таблиц, сказать трудно.

За этими немногими и бессистемными исключениями все остальное сохраняет еще всецело частный характер. Так, например, членовредительство еще по законам XII таблиц предоставляется частной мести по правилу «око за око, зуб за зуб» – «si membrum rupsit, ni cum eo pacit (то есть если не состоится мировая сделка), talio esto» – принцип талиона. За преступления менее важные частная месть уже, однако, запрещается; потерпевшему предоставляется только право требовать в свою пользу известный штраф. Этот штраф не есть штраф в смысле нашего уголовного права; он не взыскивается государственной властью для себя (не идет в казну), а рассматривается, как частный долг потерпевшему, который этот последний может взыскать, но может и не взыскивать. Он является заменой прежних добровольных соглашений; он уже таксирован государством, но и только: все остальное решается по началам частного, гражданского права, и потому об этих частных обязательствах из деликтов будет идти речь в истории гражданского права.

Таким образом, нормы законов XII таблиц представляют еще архаическую смесь разнородных начал. С одной стороны, в случаях более тяжких преступлений еще царствует личная месть; с другой стороны, государство уже начинает вмешиваться в отношения [с.59] между сторонами, заменяя мщение частными штрафами. Государство как будто решается на такое вторжение, но лишь в случаях более легких, не рискуя затрагивать частных отношений там, где оно может натолкнуться на большее личное раздражение потерпевших. Но если таково положение дел в эпоху XII таблиц, то есть в начале республики, то для периода царей мы должны предположить состояние еще более примитивное: еще менее государственной регламентации и еще больше элементов мести.

8. ГРАЖДАНСКИЙ ПРОЦЕСС

В понятие гражданского права (права собственности на определенную вещь, права требования к известному лицу и т. д.), по нашим нынешним представлениям, как необходимый элемент, входит и представление о защите государством: мы не считали бы права правом, если бы не были уверены, что, в случае его нарушения кем-либо, мы можем потребовать для нашей защиты государственную власть со всем ее моральным авторитетом и внешнею силой. Мы предъявляем иск, то есть обращаемся к органам государственной власти с требованием о защите нашего нарушенного права; государственная власть, в лице своих судебных органов, разбирает нашу претензию и, в случае признания ее основательной, восстановляет наше право тем или другим способом. Порядок деятельности истца и ответчика, равным образом порядок деятельности судебных властей, определяется более или менее точно законом и составляет область так называемого гражданского процесса.

Что касается древнего Рима, то каких-либо прямых указаний на то, как обстояло дело в этой области в эпоху царей, мы не имеем. Ввиду этого приходится и здесь взять время несколько более позднее, но более нам известное (например, тех же законов XII таблиц), и затем, установив общее направление исторической эволюции, делать обратные заключения относительно эпохи предшествовавшей.

Главным источником (хотя и неполным) наших сведений о древнем гражданском процессе в Риме является римский юрист II века по Р. Х. Гай, который касается этого вопроса в четвертой книге своего дошедшего до нас сочинения «Institutiones» (10-29).

Гай сообщает, прежде всего, что древнейшей формой гражданского процесса были в Риме так называемые leges actiones. Почему процесс этого периода называется legis actio, на этот вопрос Гай дает двойственный ответ: или потому, говорит он, что эти формы процесса были созданы законом («vel ideo quod legibus proditae erant»), или потому, что в них претензии спорящих сторон должны быть выражены словами того закона, на который они опираются («vel ideo ipsarum legum verbis accommdatae erant»); так, например, предъявляя иск о порубке ветвей, нельзя было говорить «vites», а надо было употребить слово «arbores», ибо относящийся сюда закон XII таблиц говорил только de arboribus succisis. Несоблюдение надлежащей формулы влекло за собой полную потерю процесса.

Однако, ни то ни другое объяснение Гая не может быть принято, ибо в то время, к которому относится зарождение этих форм суда, мы не можем предположить существования такого большого количества законов, leges, которые регулировали бы и ход производства, и самое гражданское право с надлежащими подробностями. Вероятно, «lege agere» в древнейшее время обозначало просто – действовать, осуществлять право законным образом в противоположность незакономерному насилию.

Существовало, продолжает затем Гай, пять основных форм legis actio: sacramento, per judicis postulationem, per condictionem, per manus injectionem и per pignoris capionem. Вслед за тем он приступает к описанию этих форм, но значительная часть этого описания для нас в манускрипте потеряна, вследствие чего недостающее приходится восполнять другими, по большей части очень отрывочными сообщениями.

Но прежде, нежели мы приступим к общему описанию указанных форм, необходимо указать, что для начала процесса непременно необходимо личное присутствие как истца, так и ответчика. При этом существенным вопросом является, конечно, [с.61] как заставить ответчика явиться в суд, иначе своим уклонением он мог бы парализовать самую возможность процесса. Характерной чертой древнеримского права служит то, что государственная власть сама не вызывает ответчика и не принуждает его в случае упорства к такой явке; доставить ответчика на суд – это дело самого истца. С этой целью истцу дается своеобразное средство, носящее название in jus vocatio88; ему посвящены первые постановления законов XII таблиц, но конечно, это средство не создано законами XII таблиц, быть может, только точнее регламентировано.

Законы XII таблиц говорят: «Si in jus vocat ito; ni it, antestamino; igitur em capito. Si calvitur pedemve struit, manum endo jacito».

Согласно этому постановлению, истец может потребовать от ответчика явки в суд там, где он его встретит (однако, вторгаться в дом истец не должен), причем ответчик обязан немедленно подчиниться этому требованию («ito»). В случае отказа истец должен опротестовать этот отказ перед свидетелями («antestamino») и задержать ответчика силой («igitur em capito»); в случае сопротивления или попытки к бегству, ответчик подлежит manus injectio (см. ниже), то есть eo ipso делается как бы приговоренным по суду в полное распоряжение истца.

Если для ответчика следовать сейчас же в суд неудобно, то он может дать истцу обещание явиться в какой-нибудь другой день, подкрепив это обещание поручительством какого-либо другого лица. Такой поручитель называется vas, а самое поручительство vadimonium. Равным образом, к vadimonium прибегают и тогда, если во время производства дела окажется необходимым отложить его до другого дня.

Когда стороны явились в суд, то есть в эпоху царей – к царю, то ход дела будет различным в зависимости от указанных выше modi agendi90, то есть форм legis actio.

1) Первая форма, legis actio sacramento (или sacramenti, или per sacramentum), есть, в описании Гая, по существу, процесс-пари. Стороны высказывают в торжественных формулах свои претензии и [с.62] назначают в залог своей правоты известную денежную сумму, которая и называется sacramentum, откуда название самой формы. Суд формально решает затем вопрос о том, чей залог проигран – «utrius sacramentum justum sit, utrius injustum»: сторона правая получает свой залог обратно, сторона неправая теряет его в пользу казны. Но, само собой разумеется, решая этот формальный вопрос, суд implicite91 решает вопрос и о самой претензии истца по существу.

Legis actio sacramento, по свидетельству Гая, есть общая форма процесса; в этой форме могут быть ведены всякие иски, для которых не установлено какой-либо иной формы. Но эта общая форма приобретает известные модификации в зависимости от того, идет ли спор о принадлежности какой-либо вещи (actio in rem) или же о долге ответчика истцу (actio in personam).

а) Первый случай: истец и ответчик спорят о вещи (actio in rem). Помимо указанной выше необходимости личной явки обеих сторон, для того, чтобы процесс в этом случае мог начаться, необходима еще и наличность самой спорной вещи. Если спор идет о вещи движимой, то она должна быть принесена, приведена или привезена на суд; если вещь такова, что доставка ее затруднительна, то приносит какую-либо часть ее: кусок от спорной колонны, овцу или козу из спорного стада и т. д. Если предмет спора вещь недвижимая (участок земли), то стороны с особыми обрядами отправляются на спорный участок, берут оттуда кусок земли, приносят его (вся эта процедура носит название manum consertio), и затем этот кусок фигурирует на суде, как самый участок.

Процесс открывается тем, что истец, держа в руках особую палку (vindicta или festuca), произносит формулу, заключающую в себе утверждение его, истца, права на вещь: «hanc еgo rem ex jure Quiritium meam esse aio; sicut dixi, ecce tibi vindictam imposui», и одновременно накладывает на вещь свою vindicta. Этот акт истца носит техническое название vindicatio. На этот акт истца следует ответный акт ответчика – так наз. contravindicatio: ответчик с своей стороны говорит то же самое и также накладывает на вещь свою vindicta. Тогда вступает в действие магистрат, перед которым все это совершилось, и приказывает: «оставьте оба вещь» – «mittite ambo rem». Стороны снимают палки, и затем истец [с.63] обращается к ответчику с вопросом: Postulo anne dicas, qua ex causa vindicaveris? – то есть не скажешь ли, на каком основании ты виндицируешь? Ответчик на это, вероятно, мог дать объяснение, но мог и не дать, заявить просто: «таково мое право» – «jus feci, sicut vindictam imposui». В таком случае истец обращается к ответчику с предложением установить залог – sacramentum: «Quando tu injuria vindicavisti, quingenti aeris sacramento te provoco», на что ответчик отвечал аналогичным предложением по адресу истца: «et ego te». Сумма залога в XII таблицах была таксирована: если спорная вещь была дороже 1000 ассов, то sacramentum должно было равняться 500 ассов, если дешевле, то 50. Эта сумма полагалась первоначально ad pontem, то есть в кассу понтификов, позже в aerarium, то есть в общую государственную казну. Первоначально залог давался сторонами реально и в самом начале процесса, то есть тотчас же после provocatio sacramento; позже стороны только давали обещание уплатить залог, если процесс будет проигран.

После установления sacramentum магистрат регулирует владение спорной вещью на время процесса: он может пока что отдать ее либо истцу, либо ответчику, что технически называется «vindicias dicere secundum actorem» или «secundum reum». Сторона, получившая вещь, должна, однако, дать магистрату поручителей – так называемых praedes litis et vindiciarum – в том, что если вещь впоследствии будет присуждена противнику, то как самая вещь (lis), так и все ее доходы (vindiciae) будут выданы последнему.

Когда, наконец, и этот вопрос покончен, наступает торжественный момент – litiscontestatio: стороны обращаются к заранее приглашенным свидетелям с торжественным воззванием: «testes estote!» — то есть «будьте свидетелями всего здесь происшедшего».

Моментом litiscontestatio заканчивается первая стадия производства – так называемое производство in jure, совершающееся перед магистратом. Как видим, оно не заключает в себе ни разбора дела, ни приговора; для всего этого процесс должен перейти во вторую стадию – in judicium. После litiscontestatio первоначально тотчас же стороны, при участии магистрата, выбирают себе сами судью из [с.64] частных лиц – judex, который затем разберет спор и произнесет приговор уже без всякого участия государственной власти. Для производства в этой второй стадии не существует уже ни форм, ни обрядов заявления сторон, приведение доказательств и т. д. – все это совершается просто и свободно.

b) Если спор шел о каком-либо обязательстве (долг – actio in personam), то полного описания ритуала для этого случая мы не имеем. Вероятно, однако, что истец начинал с утверждения: «Aio te mihi centum dare oportere», то есть «я утверждаю, что ты должен уплатить мне 100»; ответчик отрицал: «nego me tibi centum dare oportere», и затем процесс шел указанным выше порядком: provocatio sacramento, litiscontestatio и переход дела in judicium.

2) Вторая форма legis actio есть legis actio per manus injectionem или manus injectio просто. Она применяется только к известным искам из обязательств. Порядок производства при этом состоит в следующем.

Истец приводит ответчика в суд (перед трибунал магистрата) и здесь, произнося формулу «quod tu mihi damnatus es sestertium X milia, quandoc non solvisti, ob eam rem ego tibi manum inicio», накладывает на него руку. Если ответчик здесь же, немедленно, не уплатит (что, по общему правилу, и бывает, ибо, если бы ответчик мог уплатить, он уплатил бы ранее), то истец уводит должника к себе, может заключить его в оковы. В продолжении 60 дней истец держит должника у себя, но в течение 3 рыночных дней он должен выводить должника на рынок и здесь объявлять сумму его долга – в предположении, что, может быть, найдутся лица, которые пожелают его выкупить. По истечении 60 дней должник предоставляется на полную волю кредитора: он может его или убить, или продать в рабство trans Tiberim. «Tertiis nundinis capite poenas dabant aut trans Tiberim pеregre venum ibant» – говорит Авл Геллий. Если окажется несколько кредитов, то, постановляют законы XII таблиц, они могут рассечь несостоятельного должника на части [с.65] пропорционально размерам своих требований, но если кто-либо из них (по ошибке) отсечет больше или меньше, то это ему не ставится в вину: «Tertiis nundinis partis secanto. Si plus minusve secuerunt, se fraude esto». Некоторые из современных ученых думали избежать такого буквального понимания этого положения тем, что относили слова о рассечении не к телу должника, а к его имуществу. Но такое толкование не может быть принято: если уже дело доходило до продажи должника в рабство, стало быть, у него никакого имущества нет. Правило это отражает в себе ту древнейшую эпоху обязательственных отношений, когда обязательство давало кредитору право на самую личность должника и взыскание по долгу легко переходило в месть за неплатеж (ср. приведенные выше слова Авла Геллия, «capite poenas dabant»).

Если бы ответчик, подвергнувшийся manus injectio, захотел оспаривать существование долга, захотел «сбросить с себя руку», то сам он этого уже сделать не может: ему не позволяется «manum sibi depellere et pro se lege agere». За него должно выступить какое-либо другое лицо – так называемый vindex, который, отстранив руку истца, освободит этим самым ответчика окончательно, но примет весь спор уже на себя и, в случае неосновательности своего вмешательства, платит вдвое (отвечает in duplum).

3) Третья форма — legis actio per pignoris capionem или pignoris capio просто. Сущность этой формы состоит в том, что лицо, имеющее известное требование к другому, в случае неплатежа, произнося какие-то, до нас не дошедшие «определенные и торжественные слова» («certa et solemnia verba»), берет себе какую-нибудь вещь неисправного должника; это и называлось pignoris capio. Совершает он это без участия представителя государственной власти и даже, может быть, в отсутствие самого должника. В этом последнем обстоятельстве заключается существенное отличие pignoris capio от остальных ligis actiones, и это отличие заставляло уже некоторых из римских юристов не признавать pignoris capio за legis actio. Применялась эта форма лишь к некоторым требованиям особого религиозного или публичного характера: так, например, pignoris capio имеет продавец животного, предназначенного для [с.66] жертвоприношения, против его покупщика по поводу покупной цены, а также отдавший в наем свое животное против нанявшего, если наемная плата была предназначена для жертвоприношения; равным образом pignoris capio имели воины против tribunus aerarius за неплатеж им жалованья, и некотор. др.

4) Относительно четвертой формы — legis actio per judicis postulationem – мы имеем чрезвычайно скудные сведения: соответствующее место Институций Гая для нас потеряно. Сохранилась только формула обращения к магистрату у грамматика Валерия Проба: «te, praetor, judicem arbitrumve postulo uti des». Предполагают, что особенность этой формы заключалась в том, что после обычных заявлений сторон перед магистратом (in jure) спорящие обращались не с provocatio sacramento друг к другу, а с просьбой к магистрату назначить им судью для разбора их претензий (judicis postulatio). Затем следовала litiscontestatio и дело переходило in judicium. – Область применения этой формы также неясна: по мнению одних, она употребляется в таких исках, где дело идет более о посреднической деятельности судьи, – например, в исках о разделе общего имущества и т. п.; по мнению других, это более поздняя форма legis actio и притом форма факультативная для всяких исков из обязательств: для того, чтобы избежать риска потерять sacramentum, стороны, по взаимному соглашению, могли прибегнуть к простой judicis postulatio. Впрочем, того, что эта форма возникла позже перечисленных ранее, не отрицают и представители первого мнения (например, Н. Жирар), причем сомнительным представляется даже, существовала ли она в эпоху XII таблиц.

5) Наконец, последняя, пятая форма – legis actio per condictionem. Но и относительно этой формы мы имеем отрывочные сведения: из рассказа Гая о ней мы можем прочесть только несколько строк. В этих строках Гай говорит, прежде всего, о том, что название этой формы происходит от слова «condicere», а condicere значит denuntiare: истец condicit ответчику, чтобы тот явился через 30 дней для получения судьи. На основании этого предполагают, что эта legis actio состояла из следующих актов: заявление претензий перед магистратом («aio te mihi 100 dare oportere» – «nego me tibi 100 dare oportere»), затем указанная condictio – denuntiatio и litiscontestatio. По прошествии 30 дней стороны снова [с.67] являются для выбора судьи, и дело переходит in judicium. Затем Гай недоумевает, зачем понадобилась эта форма, когда для исков из обязательств можно было пользоваться как legis actio per sacramentum, так и legis actio per judicis postulationem. Наконец, он сообщает, что эта форма была введена двумя законами – lex Silia для исков о certa pecunia и lex Calpurnia для исков de alia certa re. Таким образом, legis actio per condictionem является уже самой поздней формой и принадлежит довольно далеко продвинувшемуся республиканскому периоду.

Таковы пять форм древнего римского гражданского процесса в таком виде, как он действовал в первую половину республиканского периода и как он описан нам Гаем, который уже сам имел о них далеко не полные сведения. Что из описанного и в каком виде действовало в эпоху древнейшую – до республики, определить, конечно, в высшей степени затруднительно; но несомненно во всяком случае, что система legis actionis является пред нами в этом описании далеко не в своем первоначальном виде: многие странные черточки этого процесса переносят нас во времена очень отдаленные.

Странною, но вместе и характерною, чертой описанного древнеримского процесса является, прежде всего, разделение его на две стадии – на jus и judicium. Магистрат, перед которым дело начинается, не сам его решает, а передает на разбор и решение другому, и притом частному, лицу (judex privatus). Казалось бы, можно было обойтись или без первого (jus), или без второго (judicium). Надлежащее объяснение этого явления вызывает большие затруднения.

Спорно, прежде всего, время возникновения этого деления: есть ли оно исконное явление римского процесса или же представляет собою установление какого-либо более позднего исторического времени? Многие полагают, что оно было постоянным свойством римского процесса, возникнувшим еще во времена доисторические, что уже в период царей судебное разбирательство делилось на эти две стадии. Другие, напротив, думают, что в царский период деления не было: царь сам разбирал и сам постановлял свой приговор; деление же на jus и judicium возникло лишь в эпоху республики.

Не менее спорен и самый смысл этого деления. Из какой идеи оно вытекает и каким целям оно служит? Наиболее распространено мнение, что оно имело, так сказать, конституционное [с.68] назначение: передача разбора по существу в руки особого присяжного судьи должна была гарантировать спорящих против пристрастных приговоров магистратов; с этой точки зрения, деление процесса должно было возникнуть не ранее установления республики.

Быть может, подобная идея гарантии способствовала сохранению этого деления в течение более позднего времени, но едва ли она вызвала его к жизни. Некоторые другие столь же характерные черты legis actiones указывают, как нам кажется, на совершенно иное происхождение, как этого деления, так и всего строения древнеримского процесса. Чтобы найти ключ к его пониманию, мы должны заглянуть далеко назад – в сумрак того времени, когда государство далеко еще не было всем в зарождающемся обществе.

Подобно тому, как в области уголовного права государственная власть в древнейшие времена не вмешивалась в отношения между частными лицами, предоставляя самим потерпевшим ведаться с преступником, – так же точно и в области гражданских отношений древнейшим способом осуществления и защиты прав было самоуправство: кто-либо завладел моею вещью, не заплатил мне долга, – мне ничего другого не остается, как самому, собственною силою, взять вещь назад или заставить должника уплатить долг.

Не что иное, как именно такое самоуправство и представляют собою две из описанных legis actiones – pignoris capio и manus injectio. Pignoris capio совершается даже без участия магистрата; здесь нет ни jus, ни judicium, и единственное, что придавало этой форме характер процесса, это те «certa et solemnia verba», которые при захвате вещи произносились; это был знак, что совершается не грабеж, а осуществление обязательства. Конечно, тот, кто злоупотребил бы этими торжественными словами, подлежал бы ответственности как вор и грабитель, а, может быть, сверх того, уголовной или сакральной каре. – В Риме эта форма сохранилась лишь для некоторых особо привилегированных требований, но у многих других народов захват вещей должника является нормальным способом осуществления обязательств: такова, например, aussergerichtliche Pfandung древнегерманского права.

Manus injectio, захват самой личности должника, представляет другой, столь же естественный по древним понятиям, способ такого [с.69] же осуществления: обязательство в то время связывало и подчиняло самую личность должника, как бы закладывало его самого кредитору. В случае неплатежа долга кредитор наклыдывает на него свою руку и уводит к себе, то есть делает как раз то, что составляет содержание manus injectio. Но по законам XII таблиц manus injectio совершается уже перед лицом государственной власти («in jus ducito»). При нормальном положении дел магистрат присутствует лишь в качестве пассивного зрителя (так наз. addictio должника кредитору есть явление более позднего времени: и законы XII таблиц, и Гай говорят о простой ductio кредитора). Но должник может оказать кредитору сопротивление, кредитор может не обратить внимания на протест vindex’a, – и тогда участие и помощь магистрата могут понадобиться. Государственная власть, таким образом, уже присутствует при осуществлении прав, но не в целях разбора и суда, а в целях охраны порядка, то есть в известном смысле с точки зрения полицейской.

Если дело шло не о долге, а о вещи, если кто-либо завладевал чужою вещью, то лицо, у которого она была незаконно отнята, в древнейшее время должно было собственною силой возвратить ее себе. Но, конечно, в большинстве случаев оно наталкивалось на сопротивление, и тогда спор могла решить только реальная, физическая борьба сторон. Неверность исхода этой борьбы заставляла иногда спорящих идти или на мировую сделку, или обращаться к третейскому суду (совершенно так же, как в области уголовного права), но и то, и другое зависит от доброй воли обеих сторон, и потому, несмотря, быть может, на свою общую распространенность в жизни, является исходом необязательным.

Когда упрочившаяся и окрепнувшая государственная власть начинает обращать большее внимание на внутреннее устроение государства, распри частных лиц, их семей и родов по поводу всяких (уголовных и гражданских) обид начинают признаваться ею явлением нежелательным. И вот тогда то на место прежнего неорганизованного порядка охраны прав устанавливается новый.

При этом, однако, мыслимы различные дороги. Большинство известных нам народов, запрещая месть и самоуправство, создают постепенно особые судебные органы, которые и решают споры от имени государства, выводя свою компетентность и силу не из какого-либо соглашения сторон, а из понятия государства и власти. Говоря иначе, государственная власть, запрещая самоуправство, сама берет на себя решение споров и защиту попранных прав.

Римский народ, однако, избрал себе иной путь – не путь создания государственных судов, а путь усвоения и обобщения института третейских судов. Древнейшая римская государственная власть лишь прекращает физическую борьбу сторон и затем заставляет спорящих так или иначе прийти к соглашению о третейском суде, который затем и разберет спор по существу.

Все это и отражается, как в драматической картине, в описанном выше ритуале legis actio sacramento. Прежде всего, государственная власть не вызывает ответчика; она появится только тогда, как стороны сошлись сами. В акте vindicatio и contravindicatio стороны обращаются отнюдь не к магистрату со своими заявлениями, а исключительно друг к другу; каждая из сторон готова от слов перейти к делу: каждая накладывает на вещь свою vindicta, которая является символом копья; обе готовы вступить в реальную борьбу за вещь. Но в этот моменте вмешивается государственная власть своим приказом: «mittite ambo rem!». Борьба прекращена, и сторонам ничего другого не остается, как вступить на тот путь, который, как сказано, был и без того уже частым, – на путь соглашения о третейском суде. Это соглашение и создается посредством provocatio sacramento и окончательно заключается в торжественном акте litiscontestatio. Собственный разбор и приговор произойдет уже у третейского судьи (judex privatus), in judicio; производство же in jure является историческим отложением того времени, когда государственная власть ставила своей задачей только предотвратить возможную борьбу сторон и перевести спор на путь мирного разрешения. Вместе с тем опять-таки выясняется административно-полицейская цель начальственного участия магистрата.

Если pignoris capio и manus injectio возникли как формы для осуществления долговых претензий, то, напротив, несомненно древнейшей сферой legis actio sacramento были именно споры о вещи, то есть о праве собственности. Перенесение этой формы на иски из обязательств явилось продуктом уже дальнейшего развития.

В историческое время судьями in judicio являлись светские частные лица. Однако, название процессуального залога sacramentum и известие о том, что он шел первоначально в кассу понтификов, а также то обстоятельство, что в более позднее время словом sacramentum обозначается присяга солдат, – все это заставляет предполагать, что в эпоху доисторическую legis actio sacramento имела [с.71] иной характер. Sacramentum и здесь, вероятно, представляло присягу сторон: остановленные властью в начале борьбы, стороны подтверждали свои претензии присягой, и тогда естественно возникал вопрос, кто из них присягнул ложно, а это подлежало, как указано выше, суду понтификов. Признанный присягнувшим ложно должен был уплатить известный штраф, как сумму expiatio. По мере прогрессировавшей эмансипации светского права от сакрального эмансипировался и гражд. процесс: исчезла присяга, а прежний сакральный штраф превратился в денежный процессуальный залог; вместо понтификов судить in judicio стали светские judices privati.

Рассмотренные три формы legis actio являются древнейшими; своими корнями они уходят далеко вглубь доисторических времен. Напротив, две последние формы принадлежат уже к новейшим историческим наслоениям. Legis actio per judicis postulationem есть упрощенная форма, при помощи которой можно добиться приговора без риска для той или другой стороны потерять сумму процессуального залога, и именно этому обстоятельству она, вероятно, обязана своим происхождением. Legis actio per condictionem является уже бесспорным созданием республиканской эпохи.

Изложенный анализ древнеримских процессуальных форм показывает нам и в этой области переходную стадию: с одной стороны – сильны еще переживания времен примитивного самоуправства, с другой стороны – государственная власть уже начинает проявлять свою деятельность в смысле регламентирования частных отношений. Во всех областях мы присутствуем при зарождении правового порядка, при его первых, еще нерешительных шагах.

9. ТАК НАЗЫВАЕМАЯ РЕФОРМА СЕРВИЯ ТУЛЛИЯ И ПАДЕНИЕ ЦАРСКОЙ ВЛАСТИ

Эпоха, которую мы охватываем общими скобками под именем царского периода, отнюдь не является временем какой-либо неподвижности; на протяжении этого периода происходили, конечно, разнообразные изменения в общественной жизни и в правовом [с.72] строе. Однако, наступило время, когда жизнь стала в радикальное противоречие с самыми основами этого строя и потребовала радикальных реформ. И действительно, римское предание сообщает нам о таких реформах, приписывая их предпоследнему царю – Сервию Туллию. Так же, как и многое другое, это предание современными историками, однако, подвергается критике и сомнению.

Некоторые из ученых относят эти реформы уже к республиканскому периоду; думают даже, что они являются не продуктом единого законодательного акта, а суммой многих частичных изменений. Но если а priori можно предположить, что римское предание изображает нам ход реформ не совсем так, как было в действительности, то, с другой стороны, и предлагаемые взамен гипотезы современных ученых нередко очень рискованны и мало убедительны.

Как было указано выше, древнеримский общественный и государственный строй был всецело рассчитан на коренных, изначальных жителей общины, опирался на их родовую организацию. Позднейшие переселенцы, плебеи, стоя вне патрицианских родовых связей, стояли и вне политической жизни: они не принимали участия в решении общественных дел, но зато не несли и общегражданских повинностей – военной, податной и т. д. Это были своего рода «захребетники», «Hintersassen» общины, для которых de jure Рим оставался чужбиной.

Такое положение дел могло не возбуждать внимания лишь в те времена, когда подавляющим элементом населения были патриции, а класс пришельцев-плебеев был немногочислен. Когда же этот последний класс значительно разросся и пустил прочные корни в Риме, его изолированное положение делалось все более и более общественной аномалией. С одной стороны, сами патриции мало-помалу привыкают смотреть на плебеев, как на постоянную составную часть римского населения; с другой стороны, плебеи, для которых интересы их новой отчизны, Рима, делаются все более и более небезразличными, начинают обнаруживать стремление к участию в общинных делах.

Существует предание, что уже Тарквиний Приск имел мысль составить из плебеев новую (четвертую) трибу на равных правах с прежними, но его попытка разбилась о сопротивление жрецов. Пришлось остановиться на компромиссе: из среды плебеев были выбраны некоторые familiae и включены под именем gentes minores в состав прежних трех триб. Насколько достоверно это предание, трудно сказать. Gentes minores действительно существуют впоследствии среди патрицианских родов, но таково ли их происхождение, как говорит римское предание, неизвестно. Как бы то ни было, если даже реформа Тарквиния Приска подлинная историческая правда и если она действительно имела в виду плебеев, – она не изменила основных принципов государственного строя, а только пополнила старые организации новыми лицами.

Гораздо более серьезное и принципиальное значение имела реформа, приписываемая Сервию Туллию. Пусть и автор и время ее сомнительны, но общие основы ее, дошедшие до времен более достоверных неизменными, более или менее ясны.

Было бы, конечно, неправильно думать, что эта реформа была задумана и проведена, как реформа политическая, прежде всего, как это представляли себе позднейшие римляне. Наиболее важной практически и наиболее вразумительной для патрициев стороной отмеченной выше общественной аномалии было то обстоятельство, что одни патриции несли на себе всю имущественную и личную тяготу воинской повинности. Целый значительный класс населения оставался в этом последнем отношении совершенно неиспользованным. Вследствие этого возникало полное несоответствие между действительным населением Рима и количеством выставляемого им войска. А между тем потребности обороны и растущие завоевательные стремления Рима требуют все большего и большего напряжения всех его личных сил. Представлялось поэтому желательным прежде всего как-нибудь привлечь всю массу плебеев к участию (личному и имущественному) в несении воинской повинности. И действительно, вся так называемая реформа Сервия Туллия есть по основной идее своей реформа воинская и податная. Достигнуть указанной цели можно было только радикальным изменением самого основного фундамента этих повинностей, заменив принцип происхождения вместе с его родовой и куриальной организацией народа и войска принципом имущественной состоятельности каждого.

Главным же мерилом имущественной состоятельности в ту эпоху являлось количество обрабатываемой каждой семьей земли. Поэтому, прежде всего, представлялось необходимым установить надлежащий способ для учета поземельных владений. С этой целью вся римская территория была разделена на известное количество округов, которые называются также трибами (tribus), но которые не имеют ничего общего со старыми племенными трибами Ramnes, Tities и Luceres. Какое количество округов было образовано первоначально, мы не знаем. В начале республики мы находим 3 городские трибы в самом Риме (tribus Palatina, Collina, Esquilina и Suburana) и 16 или 17 сельских триб (tribus rusticae; большинство из них носит еще родовые названия – см. выше) вне его; но появились ли все они сразу или же первоначально существовали только tribus urbanae, вопрос спорный. Являясь, таким образом, известною «земской» единицей, триба избирала себе особого «старосту» – tribunus aerarius, на обязанности которого лежало участие в определении имущественной состоятельности граждан, собирание податей и уплата жалованья.

На основании, таким образом, выясненного имущественного положения каждого, все граждане, то есть как патриции, так и плебеи, распределялись затем на пять классов, которые являлись в то же время и различными по степени вооружения разрядами войск: более состоятельные должны были являться и с более полным собственным вооружением. Имущественные нормы, служившие основанием для распределения по классам, переданы нам позднейшими римскими историками в виде известных денежных норм: первый класс от 100 тысяч ассов, второй от 75 до 100 тысяч и т. д. Более вероятным, однако, представляется, что вначале это были нормы землевладения. К первому классу причислялись граждане, владевшие свыше 20 югеров земли, ко второму от 15 до 20, к третьему от 10 до 15, к четвертому от 5 до 10 и к пятому лица, владевшие менее 5 югеров. О значении этих земельных норм было сказано выше. Граждане, являвшиеся землевладельцами и потому состоявшие в той или другой трибе – tribules – и вошедшие в тот или другой класс, назывались adsidui и classici.

Каждый из классов выставлял известное количество военных отрядов, центурий: первый класс 80, второй, третий и четвертый по 20 и пятый 30. Все эти центурии разделялись на centuriae juniorum и centuriae seniorum, в каждом классе по равному числу. В centuriae juniorum входили лица в возрасте от 17 до 46 лет, в [с.75] centuriae seniorum лица от 46 до 60 лет; первые составляли основную боевую линию, вторые – резерв. Кроме этих классных центурий, в состав армии входили 18 центурий всадников, набиравшихся из граждан первого класса, 2 центурии мастеров (fabri tignarii и fabri ferrarii), 2 центурии музыкантов (cornicines и tubicines) и, наконец, 1 центурия из лиц, не входивших в классы, не землевладельцев, так называемые proletarii или capite censi. Таким образом, общее число центурий было 193.

В этом разделении на центурии возбуждает прежде всего внимание неравное количество их в классах. Можно было бы думать, что центурии были неравны и что бoльшее количество их в первом классе, чем в остальных, объясняется желанием дать преобладание богатым над бедными; это предположение было бы не лишенным основания, если бы было доказано, что вся эта реформа имела в виду прежде всего цели политические, а именно это представляется неправдоподобным. Вероятнее, поэтому, другое объяснение: центурии, как известные военные отряды, были приблизительно одинаковой численности; если же в первом классе их более, чем в остальных, то потому, что и в действительности большинство тогдашнего римского населения состояло из граждан, владевших не менее 20 югеров земли. При таком предположении распределение центурий по классам может служить картиной землевладения.

Несколько иначе стоит вопрос о разделении на centuriae juniorum и seniorum: статистика показывает, что во всяком обществе лиц от 17 до 46 лет гораздо больше, чем лиц старше 46 лет. Остается, поэтому, предположить, что резервные центурии стариков по своей численности были менее центурий молодых.

Раз основой для распределения повинностей было поставлено имущественное состояние каждого, то очевидно, что оценка и составление списков должны были возобновляться периодически. Эта оценка (census) производилась приблизительно через каждые 5 лет и заканчивалась особыми религиозными обрядами (lustratio, отчего и пятилетний период называется lustrum).

Каждый гражданин должен был, таким образом, являться со своим оружием; для других надобностей народной обороны каждый, опять-таки сообразно своему имущественному положению, должен был платить подать, которая называлась tributus или [с.76] tributum. Она, впрочем, не имела характера регулярной подати, а назначалась в случае надобности царем (rex imperat tributum), при счастливом исходе войны (большая военная добыча) возвращалась плательщикам и, таким образом, имела скорее характер принудительного займа на время. Всадники получали, по общему правилу, лошадь от государства (equites equo publico), содержание же ее оплачивалось лицами, не подлежавшими воинской повинности (вдовы и самостоятельные несовершеннолетние); они платили особую подать – aes equestre и aes hordearium (hordeum – ячмень). Взимание податей и уплата содержания самим государством не производились: всадник должен был обратить свое взыскание непосредственно или к tribunus aerarius или к тем лицам, которые были для него, как плательщики, назначены.

Описанная реформа имела громадное и принципиальное и практическое значение для дальнейшей римской истории. Несмотря на то, что она не уничтожала старого патрицианского строя с его comitia curiata, несмотря на то, что она имела в виду prima facie цели воинские, – она создала форму, в которую вошла затем незаметно и крупная реформа политическая.

Благодаря ей образовался, прежде всего, новый вид общенародной организации – comitia centuriata. Первоначально, конечно, это было не что иное, как только собрание войска, расположенного боевым строем на Марсовом поле. Однако, мало-помалу, в силу фактических условий жизни, comitia centuriata стали новым органом, при посредстве которого весь римский народ (с плебеями включительно) мог выражать свою волю. Первоначально, вероятно, голос такого собрания, то есть войска, имел значение только для вопросов войны и военного дела, но затем, вследствие более или менее тесной связи с ними и других вопросов политики, компетенция (поскольку вообще для того времени можно говорить о компетенции) comitia centuriata постепенно расширялась в ущерб старым comitia curiata.

Вместе с тем существенно изменилось и положение плебеев: участвуя в войске, они приобрели теперь возможность участвовать и в народном собрании. Правда, первое время они не могли фактически играть в нем влиятельной роли: граждане первого класса, в большинстве состоявшие, конечно, еще из патрициев, как [с.77] сказано, давали 98 центурий и, следовательно, обладали 98 голосами из общего числа 193; они, таким образом, при единогласии в своей среде всегда имели перевес. Важно, однако, уже то, что патриции преобладают уже не как патриции, а лишь как более состоятельные землевладельцы. Попасть же в число последних и плебеям дорога не закрыта. Плебеи вышли, таким образом, из своего прежнего изолированного положения, втянулись в общенародную организацию.

Да и для самих патрициев эта реформа не могла пройти бесследно: она должна была прежде всего отразиться в дальнейшем умалении значения родов и в дальнейшем разложении патриархального строя. Государственный принцип сделал новый и крупный шаг вперед.

Традиционная римская история вскоре за реформами Сервия Туллия ставит и самое падение царской власти. Какие события, какие потрясения сопровождали это падение; было ли это падение революционным низвержением, как повествует традиция и как думают некоторые из новых (например, Майр), или же оно явилось результатом простого и постепенного ослабления царской власти, как думают другие (например, де Санктис, Низе), был ли переход к республике реакцией аристократии против демократической политики последних царей или же, наоборот, новой победой демократии, – все это вопросы, которые при нынешнем состоянии наших знаний едва ли могут быть разрешены окончательно.

Можно только сказать, что аналогичный процесс реорганизации государственного устройства совершился приблизительно в то же время и в других соседних (латинских и нелатинских) civitates. На смену прежней царской власти в них возникли разнообразные годичные магистратуры (dictatores, praetores, meddices, marones и т. д.). Следовательно, история Рима не представляет в этом отношении ничего исключительного.

Как бы то ни было, но в ней начинается новый период – период республики.

Содержание

№ стр.

1. Введение.

2

2. Предреформенная Россия.

2.1 Образование и просвещение.

5

2.2 Успехи научной мысли.

9

2.3 Общественно-политическая мысль

10

2.4 Художественная культура

14

3. Вывод

21

Список литературы

23

1. Введение.

Всю историю российской культуры XIX века можно поделить на первую половину века (предреформенная Россия) и вторую половину века( пореформенная Россия).

На общественно — культурную жизнь России первой половины XIX в. огромное влияние оказали два события в истории страны — Отечественная война
1812 г. и движения декабристов. Они сыграли определяющую роль в развитии общественного сознания, повлияли на политику правительства в сфере культуры. Эти события не прошли бесследно для многих областей художественной культуры.

Эпоха 1812 г. — важный этап в развитии национального самосознания.
Общая идейная атмосфера предвоенных лет и периода Отечественной войны вызвала небывалый патриотический подъем в стране. Успешное завершение в войне воспринималось современниками как, национальная победа, предотвратившая иноземное порабощение. “Война 1812 г. пробудила народ русский к жизни и составляет важный период в политическом его существовании.”[1] “1812 г. — эпоха, с которой начиналась новая жизнь для
России и дело не только во внешнем величии и блеске, но прежде всего во внутреннем развитии в обществе гражданственности и образования, которые были результатом этой эпохи”.[2]

С ростом национального самосознания связан интерес к собственной истории, особенно возросший в это время. Фактом огромного культурного значения стала “История государства Российского” Н. М. Карамзина, первые 8 томов которой увидели свет в 1818 г. Карамзин стал первым историком, которого стада читать публика.

Эпоха 1812 г. породила также довольно широкое распространение религиозных исканий среди части светских и духовных деятелей в России.
Правительство в лице Александра I придерживалось в это время в своей конфессиональной политике принципа веротерпимости ко всем религиям наравне с православием.

Еще при Павле I была разрешена деятельность Ордена иезуитов, стремившихся к распространению католицизма в России. Александр I покровительствовал миссионерской деятельности Британского библейского общества, занимавшегося распространением Библии. В декабре 1812 г. была разрешена деятельность петербургского Библейского общества. В это время
Библия издавалась на русском, французском языках, языках народов России
(прежде тексты Библии существовали только на церковнославянском языке).

Однако претензии Библейского общества выступать в роли верховного арбитра в вопросах религии, вмешаться вдела православной церкви вызывали недовольство и протест со стороны и церковных иерархов, и некоторых политических деятелей (А. А. Аракчеева, архимандрита Фотия, А. С. Шишкова и др.). В изменившейся ситуации, в 1826 г., Библейское общество прекратило свое существование.1 Несколькими годами ранее была запрещена деятельность иезуитов в России (1820), по распоряжению правительства закрыты масонские ложи (1822).

Выступление дворянских революционеров в декабре 1825 г. было, несомненно, важной вехой в общественно- культурной жизни страны.
“Декабристы пробудили душу у нового поколения”.2 Стремление осмыслить и понять идеи дворянских революционеров, принять или отвергнуть их способствовало активизации духовной жизни интеллектуальных слоев русского общества, появлению новых ориентиров в официальной идеологии.

Для общественной мысли XVIII — начала XIX вв. принадлежность России к
Западной Европе была фактом очевидным. Теперь, после событий 14 декабря
1825 г., осознание этой духовно- интеллектуальной связи стало восприниматься резко критически со стороны официальных властей. В правительственных документах (Манифест 13 июля 1826 г., “Донесение следственной комиссии”) декабризм объявлялся “заразой, принесенной извне”, а противопоставление России Западной Европе возводилось в принцип официальной идеологии. Мысль о превосходстве самодержавной, православной
России над “гниющим” Западом стала одной из составных частей теории официальной народности. В социально — экономической жизни страны во второй четверти XIX в. все более определенно обозначались процессы, свидетельствовавшие о кризисе феодально — крепостнической системы, дальнейшем развитии капиталистического уклада, углублении социальной дифференциации.

Массовое применение техники, связанное с промышленным переворотом, т.е. переходом мануфактуры в фабрику, было качественно новым моментом в развитии производительных сил. К этому времени относится зарождение отечественного машиностроения. На заводах изготовлялись паровые двигатели, рабочие машины и механизмы, главным образом для технических предприятий. В
1831 г. В России возникло первое механическое заведение для производства сельскохозяйственных машин.

Паровые двигатели стали использоваться на транспорте. В1815 году на
Неве появился первый пароход. С конца 30-х годов началось железнодорожное строительство. Открытое в 1851 г. железнодорожное сообщение между Москвой и
Петербургом имело большое значение для развития внутренних экономических связей.

Но все же в первой половине XIX в. основным видом транспорта оставался гужевой и водный, а главными путями сообщений — грунтовые дороги и реки.
Железнодорожных путей в России к 1861 г. насчитывалось всего около 1,5 тыс. верст, что для огромных пространств страны было очень незначительно.

Идеи национальной самобытности, используемые официальной идеологией, стали применяться в культурной политике правительства, прежде всего по отношению к системе образования и просвещения. Для ограждения России от потрясений Западной Европы и их последствий предполагалось “умножать, где только можно, число умственных плотин”. Так считал министр народного просвещения С. С. Уваров в начале 30-х годов.

Уже в последнее десятилетие царствования Александра I в школьном образовании усилилось влияние церкви и религии. В 1817 г. было создано
Министерство духовных дел и народного просвещения во главе с С.Н.
Голицыным — председателем петербургского Библейского общества. В 1819 г. во всех российских университетах учреждались кафедры “ богопознания и христианского учения” и вводился курс богословия. В XVIII в. отсутствие богословия в учебном плане Московского университета отличало его от других европейских университетов. В начальных школах было запрещено изучение книги
“О должностях человека и гражданина”, из курса уездных училищ исключены начала естественной истории и технологии, сократились курсы географии и истории. “Науки, изощряющие ум, не составляют без веры и безнравственности благоденствия народного, обучать грамоте весь народ принесло бы более вреда, чем пользы, науки полезны только тогда, когда как соль употребляются в меру, смотря по состоянию (т. е. сословию) людей”1 В этих словах был сформулирован принцип сословности образования, ставший главным в политике правительства Николая I по отношению к школе.

Одним из средств борьбы с распространением в обществе прогрессивных идей становилась цензура. Изданный в 1826 г. цензурный устав получил у современников название “чугунного”. Цензор мог по своему усмотрению сокращать текст, заменять слова и выражения. С этого времени вплоть до конца николаевского царствования усиливалось открытое гонение на передовую литературу и журналистику, а годы, последовавшие за революционными событиями 1848 г. в Западной Европе, получили печально известное название
“эпохи цензурного террора”. Запрещалось к изданию все, что в малейшей степени, по мнению властей, могло повредить существовавшим в России порядкам, “ослабить должное к власти почтение”. В цензурных циркулярах 50-х годов указывалось, что “в книгах для простого народа” нельзя допускать критики правительства, церкви, описывать “бедствия крепостного крестьянства”, следовало “избегать говорить о народной воле, о требованиях к нуждам рабочих классов”.

2. Предреформенная Россия

(Первая половина XIX века.)

2.1. Образование и просвещение.

В 20-50-е годы изменилось отношение правительства к задачам, которые должна была решать школа в системе просвещения. Если в начале XIX в. приоритетным было общее образование, то теперь школа прежде всего способствовала восприятию нравственности, основанной на религиозных чувствах. В утвержденном в 1828 г. Уставе учебных заведений целью обучения считалось “при нравственном образовании доставлять юношеству средства к приобретению нужнейших по состоянию каждого познаний”.

В этот период усиливается сословность в системе образования, нарушается преемственность обучения в общеобразовательной школе, что прежде декларировать в правительственных постановлениях.

Типы школ сохранялись, но каждый из них становился сословно- обособленным. Приходские одноклассные училища предназначались для детей
“самых низших сословий”, в них обучали закону божьему, грамоте и арифметике. Уездные трехклассные училища создавались для детей “купцов, ремесленников и других городских обывателей”, в их программе были русский язык, арифметика, начала геометрии, история и география. В гимназиях, которые имели семь классов, получали образование главным образом дети дворян, чиновников, богатых купцов. Рескрипт правительства 19 августа 1827 г. еще раз подтверждал, что крепостные крестьяне не должны допускаться в гимназии и университеты, они могут обучаться только в школах, где “предметы не выше тех, кои преподаются в училищах уездных” 1 . Все эти меры правительства были направленны на укрепление сословных различий. В одном из циркуляров попечителям учебных округов министр народного просвещения С. С.
Уваров подчеркивал, что “при возрастающем повсюду стремлении к образованию наступило время пещись о том, чтобы чрезмерным стремлением к высшим предметам учения не поколебать некоторым образом порядок гражданских сословий” 2 . Однако помимо идеологической направленности, в деятельности
Министерства народного просвещения было немало сделано для улучшения системы образования: увеличилась численность училищ и гимназий, проведена университетская реформа (1835).

Жизнь вносила коррективы в принципы сословности образования. С развитием экономики, увеличением сфер жизни, требующих грамотных, образованных людей, возрастал авторитет знания и необходимость их приобретения. В 30-е годы появилось много ведомственных школ ( Министерства финансов, Государственных имуществ, Военного, Духовного ведомств и др.). В
40-50-е годы было создано около 3 тыс. волостных училищ Министерства государственных имуществ. Это была наиболее многочисленная сельская школа в дореформенной России.

К первой половине XIX в. относятся попытки участия общественности в распространении образования. В 1819 г. было создано “Общество учреждения училищ по методу взаимного обучения”, которое стремилось организовать систему ланкастерских школ. Первоначально правительство поддерживало эту инициативу общественности. Но после того , как ланкастерские школы стали использоваться декабристами ( М.Ф.Орлов, Н.Н.Раевский ) для целей революционной пропаганды, они были закрыты.

Общественной организацией был Комитет грамотности, созданный в
1845 г. при Московском обществе сельского хозяйства. Задачей его было всестороннее распространение грамотности на религиозно-православной основе среди сельского населения.

В целом следует отметить известный рост начальной школы. Так, если в начале XIX в. в стране существовало 158 училищ ( 32 гимназии и 126 уездных училищ ), то к середине 50-х годов в каждой губернии было в среднем около
130 начальных школ. Однако подавляющее большинство училищ было сосредоточено в городах. Дореформенная школа была явлением городской культуры.

К середине XIX в. в начальных училищах обучалось примерно 0,7 %; в столицах, в некоторых губернских городах — 3-5 % всех жителей. Правда, эта общая картина состояния грамотности может быть несколько скорректирована с учетом различных общественных форм обучения ( школы, содержавшиеся на общественные капиталы, частные пансионы, школы грамотности, в том числе среди крестьян-старообрядцев ). Однако принципиально изменить средний показатель грамотности в дореформенной России эти данные не могут.

Университеты, число которых было прежним, продолжали оставаться основной формой высшей школы в России. Помимо университетов существовали и другие высшие учебные заведения: Медико-хирургическая академия и Главный педагогический институт в Петербурге, Лазаревский институт восточных языков в Москве, духовные, военные, технические училища и академии, многие из которых носили характер закрытых учебных заведений.

Во второй четверти XIX в. возникли старейшие в нашей стране технические заведения: Петербургский практический технологический институт
(1828 г., ныне — Технологический институт им. Ленсовета), Московское ремесленное училище (1830 г., в настоящее время- Московский государственный технический университет 1 им. Н.Э.Баумана). С 30-х годов при гимназиях и уездных училищах открывались реальные классы для изучения технических и коммерческих наук, появились фабричные школы при некоторых текстильных мануфактурах и фабриках, в университетах фабрикантам читались публичные лекции по технической химии, технология производства и т. д. В 1822 г. по инициативе Московского общества сельского хозяйства в России была открыта
Земледельческая школа — первое в стране сельскохозяйственное учебное заведение.

В дореформенной России подготовка учителей для гимназий и университетов осуществлялось только в одном специальном учебном заведении —
Главном педагогическом институте в Петербурге. Он возник в 1804 г. на основе учительской семинарии XVIII в. Преобразованный в 1819 г. в университет Главный педагогический институт был вновь восстановлен в 1829 г. На протяжении первой половины XIX в. значение центров по подготовке преподавателей для гимназий, средних и высших учебных заведений сохраняли университеты. Специальных учебных заведений для подготовки учителей начальной школы в России не было.

Просвещение охватывает широкий круг проблем, связанных и с интересом к книге и ее распространением, и с формированием системы культурно- просветительных учреждений. В дореформенной России интерес к книге несомненно увеличивался, продолжала расширяться и сама читательская среда.
Происходил рост книжных изданий (в конце 50-х годов печаталось около 2 тысяч книг), появились крупные отечественные книгоиздатели (братья И.И. и
К.И. Глазуновы, С.И. Селивановский, В.А. Плавильщиков, А.Ф. Смирдин н др.).
Расширялась книжная торговля. В 30-х годах XIX в. в России насчитывалось более 100 книжных лавок. Число периодических изданий за полвека также увеличилось более чем в 3,5 раза (с 64 до 230 наименований), издавались общественно-литерарурные, научные, ведомственные журналы. В 20-е годы начал распространяться новый тип изданий — литературно-художественный альманах. С
1837 г. стала выходить газета “ Губернские ведомости” (до1917 г.).

Спрос на книгу, газету, журнал усилился особенно в разночинской среде.
В одном официальном документе конца 40-х годов подчеркивалось, что “газеты читаются всеми мелкими чиновниками и на Гостином дворе, и в трактирах, и в лакейских, рассыпаясь таким образом между сотнями тысяч читателей”.1

В 40-е годы широкую известность получила издательская деятельность
А.Ф.Смирдина (1795-1857). Он выпустил в свет более 70 собраний сочинений русских писателей , среди них А.С.Пушкина , Н.В.Гоголя , В.А.Жуковского ,
М.Ю.Лермонтова , И.А.Крылова . Упрощая оформление , увеличивая тираж ,
Смердин снижал розничные цены , делал книги доступными “для небогатых людей
“ и тем способствовал их распространению. Смердин впервые ввел в практику книгоиздательского дела писательские гонорары; до этого сочинительство считалось развлечением и почти не оплачивалось. Его заслугой было издание журнала “Библиотека для чтения” (с 1834 г.), который продавался в основном в провинции. Тираж журнала — 5-6 тыс. — был довольно большим для того времени.

Современники подчеркивали большую роль журналов в общественно- культурной жизни. “Они вбирают в себя все умственное движение страны, — писал Герцен, — ни в одной стране, исключая Англию, влияние журналов не было так велико”.1 Для журналистики 30-40-х годов характерна более четко выраженная общественная позиция, в целом совпадающая с определенным направлением в общественной мысли. Консервативно-охранительной, официозной журналистике (“Москвитянин”, Северная пчела”) противостояло демократическое направление, выразителем которого в 20-е — первой половине 30-х годов были
“Московский телеграф” и “Телескоп”, а в последующий период — “Современник” и “ Отечественные записки”.

Развитие библиотечного дела в этот период было связано с открытием публичных библиотек в некоторых губернских и уездных городах. Эти библиотеки, как правило, возникали благодаря усилиям местной общественности, без поддержки правительства. В середине 50-х годов примерно из 40 публичных библиотек, открытых в 30-е годы, продолжали действовать немногим более 10. И все же, несмотря на неблагоприятные условия, публичные библиотеки содействовали распространению книг и журналов. Во многих провинциальных городах они стали важными культурными центрами.

Одной из форм распространения книг, периодических изданий становится почта. В середине 40-х годов было положено начало городской почте; наряду с письмами стала осуществлятся пересылка газет. В 1857 г. в России выпущены первые почтовые марки (первая почтовая марка в Западной Европе появилась в
Англии в 1840 г. ).2

В этот период продолжает формироваться система культурно- просветительных учреждений. В атмосфере патриотического подъема, вызванного событиями Отечественной войны 1812 г., возникла идея создания в России национального музея, который должен был вести просветительную работу. Этот проект был реализован только с созданием Исторического музея в Москве уже в пореформенное время. В 1852 г. был открыт для публики Эрмитаж, существовавший со второй половины XVIII в. как дворцовый музей. По широте и ценности художественных коллекций Эрмитаж является одним из крупнейших музеев мира. С 1856 г. начал собирать произведения русской живописи
П.М.Третьяков (1832-1898).

Достаточно широкое развитие получили художественные выставки. Помимо академических выставок, начало которых относится ко второй половине
XVIII в., с 20-х годов XIX в. стали проводится выставки Общества поощрения художеств В Петербурге, с 30-х годов — Московского училища живописи, ваяния и зодчества.

С 1829 г. в Петербурге и Москве устраивались всероссийские промышленные выставки, в1846 г. была организована первая сельскохозяйственная выставка. Эти выставки освещались в печати и вызывали интерес. НО эти выставки проводились только в столицах.

2.2 Успехи научной мысли.

Общие социально- экономические процессы предреформенного времени оказывали благоприятное влияние на научную мысль. В результате экспедиций русских путешественников были сделаны важнейшие географические открытия. В
1819-1821 гг. в ходе научной экспедиции М.П.Лазарева и Ф.Ф.Беллингаузена была открыта Антарктида. Русские ученые исследовали острова Тихого,
Ледовитого океанов, Аляску, нижнее течение Амура. В 1845 г. было создано
Русское географическое общество, одно из старейших географических обществ мира. Оно внесло крупный вклад в изучение географии России и других стран.

Настоящий переворот в научных представлениях о природе пространства совершил профессор Казанского университета И.И.Лобачевский, открыв новую геометрическую систему, получившую название неевклидовой геометрии (1826).
Это открытие ученого создавало предпосылки для обоснования математических концепций современной физики.

Развитию технической мысли способствовал рост промышленности. В области электротехники физик, академик Петербургской Академии наук
В.В.Петров (1761-1834), демонстрировавший в 1802 г. явление вольтовой дуги, выдвинул идею о ее практическом применении для сварки и плавлений металлов.
П.Л.Шиллинг (1786-1837) сконструировал и осуществил в1832 г. в Петербурге первую линию электромагнитного телеграфа. Б.С.Якоби (1801-1874) успешно работал в области создания электродвигателя и основ гальванотехники.
Практический опыт, накопленный русской металлургией, послужил основой для появления в этой области крупных специалистов. Выдающимся металлургом был
П.П.Аносов (1799-1851). Сделанные им открытия положили начало металлургии высококачественной литой стали. Он раскрыл утерянный в середине века секрет изготовления булатной стали. В 30-е годы на Нижнетагильском металлургическом заводе крепостными механиками Е.А и М.Е. Черепановыми
(отец с сыном), была построена паровая железная дорога. Быстрое развитие текстильной, в первую очередь хлопчатобумажной, промышленности содействовало успехам в химии. С именами профессоров Казанского университета Н.Н.Зинина (1812-1880), А.М.Бутлерова (1828-1886) связано создание химической школы, давшей науке много талантливых исследователей.

Русская наука первой половины XIX в. имела значительные успехи в развитии медицины, в частности в хирургии. Н.И.Пирогов (1810-1881), профессор Медико-хирургической академии, стал основоположником военно- полевой хирургии, анатомо-эксперементального направления в этой области медицины. В период Крымской войны он впервые применил наркоз при операции на поле боя, неподвижную гипсовую повязку. Четырехтомный атлас Н.И.Пирогова
“ Типографическая анатомия” получил мировую известность.

Общественные науки в первой половине XIX в., несмотря на зависимость от официальной идеологии и политики, отразили в своем развитии социально- экономические противоречия предреформенного времени. Это нашло выражение в обращении экономической науки к конкретному исследованию процессов, происходивших в экономике России. Интерес к отечественной истории, усиливавшийся в это время, был закономерным явлением национального самосознания. “ Никогда изучение русской истории не имело такого серьезного характера, какой приняло оно в последнее время, — писал В.Г.Белинский. — Мы вопрошаем и допрашиваем прошедшее, чтобы оно объяснило нам наше настоящее и намекнуло нам о нашем будущем”. 1

Событием не только в исторической науке, но и общественно-культурной жизни России в целом стали первые восемь томов “Истории государства
Российского” Н.М.Карамзина (1766-1826), вышедших в свет в 1818 г. Герцен впоследствии писал, что эта книга “весьма содействовала обращению умов к изучению отечества”. 2 К первой половине XIX в. относится научная деятельность крупнейшего ученого- медиевиста3 Т.Н.Грановского (1813-1855).
В это время начинает свою исследовательскую работу в области российской истории С.М.Соловьев (1820-1879), научные труды которого связаны с развитием одной из ведущих школ отечественной историографии — государственной школой.

С 1832 г. в Академии наук присуждались Демидовские премии за научные изобретения, фундаментальные работы в различных областях знаний. Это было значительной материальной поддержкой и моральным вознаграждением нелегкого труда ученых. Фонд этой премии, существовавший до 1865 г., был учрежден одним из крупнейших русских промышленников П.Н.Демидовым.

2.3 Общественно-политическая мысль.

XIX век- время серьезных изменений в сознании людей, развития общественно- политической мысли. Ускорение темпа жизни, внутренние и внешнеполитические события несомненно влияли на этот процесс.
Отечественная война 1812 г. усилила идейное размежевание в русском обществе, привела к росту настроений против существовавших в России порядков, при которых русский народ, отстоявший независимость страны, продолжал оставаться в крепостной зависимости. “Для того ль освободили мы
Европу, чтобы наложить цепи на себя? Для того ль дали конституцию Франции, чтобы не сметь говорить о ней, и купили первенство между народами, чтобы нас унижали дома?” — эти слова декабриста А.А.Бестужева выражали мысли многих прогрессивных людей России.1

Отношение к крепостничеству и самодержавию было стержневым вопросом идейной борьбы первой половины XIX века. В общественном сознании мысль о самодержавии как наиболее приемлемой форме политической власти в России была очень распространенной. Попытки М.М.Сперанского высказать идею об ограничении самодержавной власти (“План государственных преобразований”
1809 г.) оказались безуспешными. Н.М. Карамзин в “Записке о древней и новой
Руси” (1811) писал, что “самодержавие — есть палладиум России”, оно
“основало и воскресило страну и всегда было главным условием ее политического существования”. Один из деятелей декабристского движения
Г.С.Батенков, человек широко образованный, автор проектов политического переустройства, писал, что “не дозрели люди до республики, по обширности государства, по опыту тысячи лет и по нравам нашим республиканское правление нам не свойственно, по крайней мере — для перехода нужна монархия”. 2

Декабристы первыми предприняли попытку свергнуть крепостничество и самодержавие в России революционным путем. Большая роль в их общественных воззрениях отводилось просвещению как силе, способствующей общественному прогрессу. Но в отличие от просветителей XVIII в. они считали прогресс несовместимым с крепостным правом.

Вторая четверть XIX в. — время осмысления политических и социальных вопросов, поднятых декабристами, а также поисков путей их решения.

Общественная мысль стремилась к выработке понимания таких проблем как роль народа в общественном движении, Россия — Запад и отношение к западноевропейскому политическому и социальному устройству. Наряду с главным вопросом — отношением к крепостничеству и самодержавию — решение этих проблем вело к появлению различных течений общественной мысли и их размежеванию.

С осмыслением важнейших социально — политических вопросов связан повышенный интерес в России к немецкой классической философии. Диалектика, идея развития, становилась знамением антифеодальных сил. В 30-40-е годы произведения Фихте, Шиллинга Гегеля были широко известны в среде интеллектуальной молодежи, изучались в университетских кружках.

“Брожение умов” заставило правительство искать пути усиления идеологического влияния на умственную, идейную жизнь общества. В середине
30-х годов вырабатываются “коренные начала” официальной идеологии — самодержавие, православие, народность, — которые должны были сохранить политическую и социальную стабильность, составить нравственную основу воспитания в обществе и стать “последним якорем спасения” России. Это было также “решение” вопроса о крепостничестве и самодержавии с точки зрения правительства. Положение теории “официальной народности” пропагандировались в учебниках, лекциях профессоров, в публицистике, литературе. Однако безраздельно господствовать в умах, на что рассчитывали сторонники этой теории, она уже не могла.

П.Я.Чаадаев (1794-1856) одним из первых подверг официальную идеологию уничтожающей критике. Его “Философическое письмо”, опубликованное в 1836 г. в журнале “Телескоп”, было, по словам Герцена, подобно “выстрелу, раздавшемуся в темную ночь”, оно “потрясло всю мыслящую Россию”. Чаадаев пытался по-своему решить “проклятые вопросы” эпохи, поставленные декабристами, смог пробудить общественное мнение о судьбах России. Но в отличие от официальных политиков и идеологов (А.Х.Бенкендорф, С.С.Уваров)
Чаадаев нигилистически оценивал историю России, пессимистически смотрел на ее настоящее, а будущее видел только в приобщении к европейской цивилизации на основе католической религии. Именно тезис — только через католицизм возможен путь к социальному и культурному возрождению — был отвергнут фактически всем мыслящим русским обществом.

Однако “Письмо” Чаадаева стало катализатором умственного движения, заставляло задумываться над вопросами, которые он поставил. Чаадаев создал философскую концепцию русской истории, и его идеи восприняли и пытались интерпретировать многие из последующих русских мыслителей.

Мысль о необходимости социально- политических преобразований прочно входит в общественное сознание, формирующиеся в 30-40-е годы течения общественной мысли — западничество, славянофильство, утопический социализм,
— различаясь по степени радикализма, философской основе, исходили из неизбежности социальных преобразований для дальнейшего движения общества вперед.

40-е годы XIX в. явились ”замечательным десятилетием” в развитии общественной мысли и духовной культуры в целом. Из тайных организаций обсуждение животрепещущих вопросов переносилось в более широкую среду интеллигенции, университетского студенчества, на страницы журналов. Одним из “условий общественной жизни”, как писал “Современник”, становились публичные лекции в университетах; своеобразным общественно — культурными центрами были литературные салоны в столичных и некоторых провинциальных городах. В одном из таких широко известных салонов- в доме А.П.Елагиной в
Москве происходили знаменитые споры славянофилов и западников о путях развития России.

Западничество и славянофильство были течениями раннего русского либерализма и знаменовали собой формирование либерально — буржуазной идеологии в России. К западничеству (признается известная условность этого понятия) принадлежали историки и правоведы Т.Н.Грановский и С.М.Соловьев,
Б.Н.Чичерин и К.Д.Кавелин, публицисты В.П.Боткин, П.В.Анненков и др. Вместе с западниками в идейных спорах со славянофилами выступали В.Г.Белинский и
А.И.Герцен, выработавшие в этих дискуссиях свою революционную концепцию.
Западники были сторонниками конституционной монархии, буржуазных преобразований в России, которые могли осуществится, по их мнению, путем реформ.

Славянофилы (А.С.Хомяков, К.С. и И.С.Аксаковы, П.В. и И.В. Киреевские,
Ю.Ф.Самарин и др.) выступали, в отличие от западников, за принципиально иной путь развития России, нежели западноевропейский. В основе его лежали самобытные нравственно — религиозные начала допетровской Руси, к возрождению которых призывали славянофилы. Они были убежденными противниками революции, но, как и западники, отстаивали мирный путь социальных преобразований, прежде всего отмены крепостного права. В период подготовки реформы 1861 г. западники и славянофилы составили единый либеральный лагерь.

Существенно важным для развития национального самосознания были идеи славянофилов о национальном характере культуры, некритическом отношении к иностранным влияниям (А.С.Хомяков. “О возможности русской художественной школы”. 1847 г.) .

К 30-м годам относится развитие идей утопического социализма. В России он распространялся в форме крестьянского или общинного социализма
(А.И.Герцен), его особенностью было признание приоритета революционных методов борьбы. Именно здесь шел поиск путей по преодолению ограниченности дворянской революционности (борьба для народа, но без народа) и просветительских идей всеобщего благоденствия. В 40-50-е годы XIX в. формируется революционный демократизм. Оставаясь в рамках утопического социализма, он являлся идеологией, выражавшей интересы крестьянства.

В общественном сознании продолжали жить взгляды на просвещение как средство обновления и улучшения жизни. Декабрист Н.А.Крюков показал на следствие: “Чувствуя вполне бедственное состояние рабства и невежества, более и более убеждался в том, что одно лишь общее просвещение может сделать государство благополучным”. Белинский в конце 40-х годов XIX в. в своем знаменитом письме к Гоголю продолжал утверждать, что “Россия видит свое спасение в успехах цивилизации, просвещения, гуманности”.1

Многие защитники идеи просвещения народа отнюдь не выступали за коренные преобразования в России. Московское общество сельского хозяйства, например, тоже ставило вопрос о необходимости предоставления крестьянам элементарного сельскохозяйственного образования, по его инициативе в 1845 г. был создан Комитет грамотности. Но его члены не были сторонниками ни политических, ни социальных изменений. Революционные демократы общественные преобразования считали необходимыми, а путь их видели не только в просвещении, но и в революционном свержении существующего общественного строя.

2.4. Художественная культура

Для художественной культуры первой половины XIX в. были характерны быстрая смена идейно — художественных направлений по сравнению с предшествующим временем, одновременное сосуществование разных художественных стилей.

В художественном сознании первых десятилетий XIX в. происходил постепенный отход от нормативности просветительской идеологии, лежавшей в основе эстетики классицизма, когда мотивами действий героя были прежде всего гражданский долг и общественное служение. Усиливается внимание к человеку, его внутреннему миру; чувство, а не долг, становится побудительным источником его поступков.

Основное направление в художественной культуре первых десятилетий XIX в. — романтизм. В России он возник в переломную эпоху Отечественной войны
1812 г. Сутью романтического искусства было стремление противопоставить реальной действительности обобщенный идеальный образ. Русский романтизм неотделим от общеевропейского, но его особенностью был ярко выраженный интерес к национальной самобытности, отечественной истории, утверждение сильной, свободной личности.

Внимание к отечественной истории было характерно для художественной культуры в целом. К исторической тематике обращались многие писатели, поэты, композиторы. Отечественная история была предметом раздумий
А.С.Пушкина, особенно в последний период его творчества(“Борис Годунов”,
“Капитанская дочка”, “Медный всадник”, “Арап Петра Великого”, “История пугачевского бунта”). С осмыслением исторического прошлого России связаны споры вокруг “Философского письма” П.Я.Чаадаева. Пушкин был одним из тех, кто не принял нигилистическую оценку Чаадаева отечественной истории. В письме к нему поэт писал: “Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться … Я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя … но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал”1 .

В русской литературе возникновение романтизма связано с именем
В.А.Жуковского (1783-1852). Его баллады (“Людмила”, “ Светлана” и др.), исполненные гуманности и высокого человеческого достоинства, дали русской поэзии “душу и сердце, составили целый период нравственного развития нашего общества. Воздействие Жуковского на читающую публику было безмерно велико и безмерно благодетельно”, как писал В.Г.Белинский. 2 Развитие лирики от элегически мечтательной до глубоко гражданской, проникнутой чувством борьбы
”за угнетенную свободу человека”, бело характерной чертой романтической поэзии.

К.Ф.Рылеев (1795-1826), осуждавший Жуковского за мистицизм,
“мечтательность, неопределенность в какую-то туманность”, сам являлся ярчайшим представителем гражданского романтизма. Его лирика пронизана идеями высокого служения и насыщена политическими ассоциациями (“Думы”, поэмы “Войнаровский”, “Наливайко”). Призывая собратьев по перу употребить все усилия, чтобы “осуществить в своих писаниях идеалы высоких чувств, мыслей и вечных истин”, Рылеев показывал пример служения обществу своим творчеством и готовность пожертвовать жизнью ”для пробуждения спящих россиян”. Имея в виду себя и своих единомышленников — декабристов, поэт устами руководителя крестьянско-казацкого восстания конца XVI в. Северина
Наливайко восклицал:

“Известно мне: погибель ждет

Того, кто первый восстает

На утеснителей народа;

Судьба меня уж обрекла.

Но где, скажи, когда была

Без жертв искуплена свобода ?”1

В русле романтического движения закладывались основы русского исторического романа (А.А.Бестужев-Марлинский, М.Н.Загоскин), формировалось понимание национальной самобытности и народности литературы. Поэты- романтики много сделали для художественного перевода. По существу, они впервые познакомили русского читателя с произведениями современных западноевропейских и античных писателей. В.А.Жуковский был талантливым переводчиком произведений Гомера, Байрона, Шиллера. До сих пор мы читаем
“Илиаду” в переводе Н.И.Гнедича.

Важнейшая проблема национальной культуры, в частности литературы, — народность художественных произведений, эволюция самого этого понятия.
Поиск сущности народности первоначально связывался с растущим интересом к отечественной истории. По мнению Н.М.Карамзина, ключ к пониманию самобытности русской литературы надо искать в истории, что и определило широкое развитие исторического жанра в искусстве романтизма. Народность в этот период отождествлялась с национальной самобытностью, т.е. с особенностями уклада народной жизни, быта, костюма и т.д.

Идейные искания 30-40-х годов все более находили отражение в глубоком осмыслении понятия “народность”. Если официальная народность исходила из
“беспредельной преданности и повиновения самодержавию”, то в понимании передовых деятелей культуры народность означала “верность изображения картин русской жизни”

Развивая и углубляя понятие народности литературы, классики русской критики в качестве необходимого ее условия считали соответствие изображаемого писателем в своих произведениях жизненной праве. По мнению
В.Г.Белинского, истинно народное произведение то, которое отвечает объективным интересам народа. Отражая реальную, тяжелую жизнь простых людей, художественное произведение должно призывать к борьбе за ее изменение. Этот тезис стал одним из главных положений революционно — демократической эстетики.

В последние предреформенные десятилетия развитие художественной культуры характеризовалось движением от романизма к реализму. В литературе этого движение связанно с именами Пушкина, Лермонтова, Гоголя.

В развитии русской национальной литературы и культуры в целом роль
А.С.Пушкина (1799-1837) огромна. Прекрасно выразил это Гоголь: “При имени
Пушкина тотчас осеняет мысль о русском национальном поэте… Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет”. 1

Как человек и художник Пушкин формировался в переломную эпоху русской истории, в период становления дворянской революционности (первое стихотворение Пушкина “К другу стихотворцу” было напечатано в1814 г.). Его творчество — закономерный итог в художественном осмыслении жизненных проблем, стоявших перед Россией со времени Петра I до декабристов. С
Пушкина началось последующее развитие русской литературы. С его творчеством связаны утверждение современного литературного языка, начало реализма в литературе как художественного направления. “Евгений Онегин” Пушкина был первым русским реалистическим романом, “в высшей степени народным произведением” (В.Г.Белинский). Впервые отдельным изданием роман был опубликован в 1833 г. Универсализм Пушкина проявился не только в литературе, он был самобытным мыслителем и вдумчивым историком (“Руслан и
Людмила”, 1817-20; “Цыганы”, 1824-25; “Борис Годунов”, 1824-25; “История пугачевского бунта”, 1833-34 и др.)

Важной вехой на пути от романтизма к реализму было творчество
М.Ю.Лермонтова (1814-1841), отразившее трудное время — погибшие надежды и наступившее после событий 14 декабря 1825 г. разочарование. Неприятие поэтом окружающей действительности приобретало ярко выраженный социальный характер. его роман “Герой нашего времени” (1841), сохраняя романтические черты, явился одним из первых произведений литературы критического реализма. В творчестве поэта переплетались личные, гражданские, философские мотивы (стихотворения “Бородино”, 1837; “Родина”, 1841; поэма “Мцыри”,
1840; “Демон”, 1829-41; драма “Маскарад”, 1835-56 и др.).

Огромна роль Н.В.Гоголя (1809-1852) в русской литературе. “Мертвы души” (№-й том вышел в 1842 г.) — одно из ярких реалистических изображений русской жизни того времени. В.Г.Белинский оценил его так “творение чисто русское, национальное, выхваченное из тайников народной жизни”. Загадочный
Гоголь — писатель — фантаст, близкий Гофману, причем не только в ранних романтических произведениях (“Вечера на хуторе близ Диканьки”), но и более зрелых (Петербургские повести). Роднят произведения Гоголя с творчеством выдающегося немецкого писателя — романтика причудливая фантазия, порой доходящая до мистического гротеска, тонкая ирония и, конечно, сатира на российскую действительность. Суть его трагедии в религиозных исканиях и в мучительном осмыслении проблемы “Церковь и культура”.

Оставаясь глубоко гуманистической, литература все более приобретает характер учительства и сострадательности. Социальность русской литературы, ее сопричастность общественной жизни — общепризнанная особенность и характерная черта. Одним из открытий писателей “натуральной школы” (ранние произведения И.А.Гончарова, Н.А.Некрасова, И.С.Тургенева Ф.М.Достоевского и др.) был “маленький человек” с его нелегкой житейской судьбой.

Предметом пристального внимания русской литературы становилась судьба крепостного крестьянина (повести Д.В.Григоровича, очерки из крестьянской жизни В.И.Даля, цикл рассказов “Записки охотника” И.С.Тургенева). Новый, невиданный ранее мир русского купечества открыл читателю и зрителю
А.Н.Островский.

Художественная литература как одна из форм общественного сознания завоевала в духовной жизни общества преобладающее влияние, заменяя частично в условиях самодержавной России открытые публицистические выступления. Ее социально действительный характер, воздействие “на понятия и нравы общества” отмечали многие современники.

В первой половине XIX в. активизируется собирательская и исследовательская деятельность в области русского фольклора. Много занимались этим славянофилы. Собрание народных песен П.В.Киреевского, составившее 11 томов, является наиболее полным сводом русского фольклора.

Состояние театрально — сценического искусства было показателем
“общественного просвещения и духа времени”. Несмотря на монополию императорских театров, начало которой было положено в 1803 г., драматическую цензуру, влиявшую на репертуар, театр играл все более заметную роль в общественно- культурной жизни.

Центром театральной культуры в Москве был Малый театр. В 1824 г. произошло окончательное разделение труппы бывшего Перовского театра на драматическую и балетную. Драматические спектакли были перенесены в здание, построенное архитектором О.И.Бове и получившее название Малый театр.
Большой театр с 1825 г. предназначался только для оперных и балетных спектаклей. В Петербурге имелось несколько театров, наиболее известный из них — Александрийский (архитектор К.И.Росси), открытый в 1832 г. исторической драмой М.В.Крюковского “Князь Пожарский”. В отличие от московского Малого театра, где были сильны демократические традиции, театр северной столицы Российской империи носил официально- парадный характер.
Театры существовали также во многих губернских городах.

Расцвет романтизма на сцене связан с творчеством замечательного русского актера П.С.Молчалова (1800-1848), прославившегося игрой в пьесах
Шиллера и Шекспира. Вершиной его творчества стала роль Гамлета. Успех
Молчалова в этой области объяснялся современным прочтением пьесы. Герой
Молчалова воспринимался зрителями как русский Гамлет 30-40-х годов XIX в.

Драматургия А.С.Грибоедова, Н.В.Гоголя, особенно А.Н.Островского способствовала утверждению реалистической драмы в театральном репертуаре.

Реформатором актерского искусства, основоположником реализма на русской сцене был великий актер М.С.Щепкин (1788-1863). “Он создал правду на русской сцене,- писал о нем Герцен, он первым стал не театрален на театре”. 1 Метод игры Щепкина явился основной сценичной школой актерского искусства в течение многих последующих десятилетий.

Театр первой половины XIX в. воспитал плеяду замечательных русских актеров, которыми и доныне по праву гордится русская сцена (Е.С.Семенова,
В.А.Каратыгин, П.С.Мочалов, М.С.Щепкин, А.Е.Мартынов). В этот период начинается становление режиссуры, искусства оформления спектакля.

Музыка этого времени, опираясь на лучшие традиции народности и демократизма, испытала на себе сильное воздействие эпохи 1812 года.
Композиторы стали чаще обращаться к героико- патриотическим, национальным сюжетам (опера К.А.Кавоса “Иван Сусанин”. 1815). Видным представителем романтизма в музыке был А.Н.Верстовский (1799-1862). Постановка наиболее известной его оперы “Аскольдова могила”, созданной из либретто
М.Н.Загоскина, состоялась в 1835 г.

В обществе усилился интерес к камерным и публичным концертам. Внимание многих композиторов, писателей, художников привлекали музыкальные вечера у
А.А.Дельвига, В.Ф.Одоевского, в литературном салоне З.А.Волконской.
Огромным успехом пользовались летние концертные сезоны в Павловске, которые стали устраиваться с 1838 г., когда сюда была проведена железная дорога из
Петербурга. Неоднократно в этих концертах выступал австрийский композитор и дирижер, знаменитый “король вальсов” И.Штраус.

В истории русского музыкального искусства особая роль принадлежит
М.И.Глинке (1804-1857). С его именем связано возникновение русской музыкальной классики, национальной школы в музыке. Событием в культурной жизни России была постановка оперы Глинка “Жизнь за царя” (1836).Оперу довольно сухо встретила высокосветская публика, “кучерская музыка” не вызвала ее симпатий. Но многие передовые люди России восторженно приветствовали спектакль. В числе поклонников оперы были Пушкин, Гоголь,
Белинский, Одоевский. Хомяков.

Глинка — родоначальник основных жанров отечественной профессиональной музыки. Он “создал национальную русскую оперу, национальную инструментальную музыку…. русский национальный романс”,- писал о нем
В.В,Стасов. 1 Глинка — композитор, для которого высшими принципами искусства были идейность и народность. “Создает музыку народ,- говорил он
А.Н.Серову (композитор и музыкальный критик),- а мы, художники, только ее аранжируем”. 2

Для творчества А.С.Даргомыжского (1813-1869) наряду с принципами реализма и народности становится характерным большая социальная, драматическая напряженность, горячее сочувствие “ маленькому человеку”
(опера “Русалка”, 1856). Даргомыжский выступил новатором в музыке, привнеся в нее новые приемы и средства музыкальной выразительности (мелодичный речитатив в опере “Каменный гость”).

Изобразительное искусство не представляло единства в идейно- художественном отношении.

Блестящих успехов достигла архитектура русского ампира. В первой трети
XIX в. она продолжала традиции классицизма и была связана с именами
А.Д.Захарова (1761-1811), одного первых зачинателей русского ампира,
А.Н.Воронихина (1759-1814), К.И.Росси (1775-1849). Для зодчих этого времени становится характерным синтез архитектуры и скульптуры. В это время создаются монументальные ансамбли Петербурга, формируются площади северной столицы — Дворцовая, Сенатская, Стрелка Васильевского острова.

В Москве стиль русского ампира имел некоторую особенность: более мягкий, интимный характер, что свойственно зданиям и ансамблям, созданным
О.И.Бове (1784-1834), Д.И.Жилярди (1785-1845).

В 30-е годы в связи с признаками распада художественной системы классицизма архитектура все более приобретала функционально- утилитарный характер. Начавшееся строительство доходных домов постепенно стало вытеснять дворянские особняки, которые сохранили стилевое единство.

В это время получает распространение “русско-византийский” стиль.
Одним из ведуших архитекторов этого стиля был К.А.Тон (1794-1881) — автор проектов Храма Христа Спасителя, Большого Кремлевского дворца, Оружейной палаты.

Освобождение от идейно- эстетических установок классицизма в живописи было связано с растущим интересом к человеческой личности, к жизни простых людей. Новое понимание человека, его внутреннего мира получило наибольшее выражение в романтическом портрете. Одним из ярких представителей романтизма был замечательный портретист начала XIX в. О.А.Кипренский (1782-
1836). Художник утверждает новый взгляд на человека как на внутренне независимую личность (портрет П.А.Оленина, 1813), подчеркивает романтические черты русской женщины (портрет Хвостовой, 1814). Кипренский создал прекрасный портрет А.С.Пушкина (1827).

Развитие романтизма, а затем и реализма в изобразительном искусстве означало серьезные перемены в академической живописи. В 30-50-е годы идейные каноны академизма, основанные на иерархической ценности жанров, все более устаревали. Сохранялся приоритет исторической живописи; бытовой жанр как полноправный еще не признавался. Идейно-художественные установки академизма вступали в противоречие с требованиями жизни и общественными задачами искусства.

Наиболее ярким представителем классицизма был К.П.Брюллов (1799-1852).
Но он принес в живопись новые романтические черты. Национальным своеобразием русского романтизма в исторической живописи был некоторый
“трагический палет”. В картине Брюллова “Последний день Помпеи” впервые в качестве героя на широком историческом фоне представлен народ, хотя и в идеализированном виде. Брюллов — блестящий мастер парадных портретов
(“Всадница”, 1832). В последний период своего творчества он достиг в портретах большого психологизма (“Автопортрет”, 1848).

А.А.Иванов (1806-1858) — крупнейший художник XIX в., в творчестве которого было сильное философское, религиозно-нравстенное начало. Художник верил в высокое предназначение просвещения, способного указать народу путь к усовершенствованию и социальному обновлению. Главным делом всей его жизни стало монументальное полотно “Явление Христа народу”, над которым он работал 20 лет (1837-1857). Художник стремился выразить веру в духовное возрождение человечества; каждый образ на картине по-своему индивидуален и неповторим.

Новые реалистические тенденции в живописи развивались наиболее плодотворно вне стен Академии. Рождение бытового жанра связано с творчеством А.Г.Венецианова (1780-1847). Его картины были открытием в русской живописи 20-х годов (“На пашне. Весна”, “На жатве. Лето”, “Захарка” и др.): художник изображал повседневную жизнь крестьян, показывал их человеческое достоинство и красоту труда. Венецианов создал свою школу в русской живописи, которая стала значительным явлением в художественной культуре 20-40-х годов и способствовала распространению бытового жанра. У
Венецианова было много учеников, получивших специальное образование в училище, открытом им в имении Сафонково (Тверская губерния).

В первой половине XIX в. в г. Арзамасе возникла первая в России частная художественная школа, основанная А.В.Ступиным. Арзамасская школа
(1802-1862) способствовала развитию демократической жанровой живописи.

Центром художественной жизни Москвы стало открытое в 1832 г. Училище живописи, ваяния и зодчества, сыгравшее важную роль в утверждении принципов реализма в русском искусстве. (В 1918 г. училище было реорганизовано во 2- ые Свободные художественные мастерские, позднее преобразованные в
Московский художественный институт им. Сурикова и Московский архитектурный институт).

Родоначальником критического реализма в русском изобразительном искусстве был П.А.Федотов (1815-1852). Появление маленьких жанровых картин
Федотова на академической выставке 1849 г. произвело настоящую сенсацию.
Его творчество тесно связано с литературой и идейным движением 40-х годов
XIX в. В частных, на первый взгляд, событиях мастер сумел выразить большие социальные проблемы. Впервые в русской жанровой живописи появились картины, где критиковались отдельные стороны общественной жизни (“Свежий кавалер”,
1846; “Сватовства майора”, 1848). Драматизм, метафоричность, свойственная художественной манере Федотова, особенно проявились в его последней картине
“Анкор, еще анкор!”(1851-1852). П.А.Федотов завершил эволюцию русской живописи первой половины XIX в. и наметил пути ее дальнейшего развития.

3. Вывод.

К середине XIX в., в канун буржуазных реформ, в России завершился один из внутренних этапов в историко-культурном процессе (XVIII- первая половина
XIX вв.). Основным его содержанием было развитие национальной культуры, когда в полную силу выявились ее характерные черты и особенности: гуманизм и сопричастность общественной жизни, гражданственность и интерес к
“маленькому человеку”.

В рассматриваемый период произошло становление современного литературного языка, определилась более тесная связь художественной культуры с идейными исканиями и общественно-политической мыслью.

Одной из особенностей русской национальной культуры была ее открытость, способность к усвоению элементов культуры других народов, но при этом сохранились национальная самобытность и цельность. Этому несомненно способствовало длительное, многовековое хозяйственное и культурное общение русского народа с другими народами, входившими в состав
Российской империи.

Особенностью России как многонационального государства было отсутствие границ, которые отделяли бы центр от окраин и обособляли отдельные национальные регионы. Хозяйственные и культурные связи русского и других народов существовали длительно и постепенно.

Через взаимные культурные контакты происходил процесс овладения русским языком национальной интеллигенцией, приобщение народов России к духовным богатствам русской культуры. Одновременно обогащался и идейно- художественный мир русских писателей, художников, композиторов благодаря познанию культуры других народов.

В рассматриваемый период культурный потенциал был сосредоточен в дворянском сословии. Дворянство было основным носителем профессиональной культуры. Высоко оценивая интеллектуальный уровень дворянской культуры 30-
50-х годов, Н.А.Бердяев связывал с именами Чаадаева, братьев И. и П.
Киреевских, Хомякова, Грановского, Герцена, Пушкина, Лермонтова, Гоголя развитие русской философии, гуманитарных, исторических знаний, искусства и литературы.

Вместе с тем к концу крепостной эпохи в общественно-культурной жизни
России все более отчетливо проявилось несоответствие между уровнем духовной культуры и возможностями овладения культурными ценностями. В обществе были весьма ограничены средства широкого распространения просвещения, народного образования.

В первой половине XIX в. общественно-культурная жизнь наиболее разнообразной и полнокровной была лишь в столицах. Провинция, по мнению одного из современных исследователей, “еще находилась в состоянии глубокой умственной спячки”1 .

Список литературы.

1. Культура России IX-XX в. — В.С.Шульгин, Л.В.Кошман, Москва 1995 г.

2. История русской культуры — Т.И.Балакина, Москва 1995 г.

3. Пособие по истории Отечества — А.С.Орлов А.Ю.Полунов, Москва 1994 г.

4. Организация науки в России в первой половине XIX века- Г.Е.Павлова,
Москва 1990 г.

5. Очерки русской культуры первой половины XIX века — В.В.Познанский,
Москва 1970 г.

6. Литературно-общественное движение в русской провинции —
О.Г.Ласунский, Воронеж 1985 г.
7. Советский энциклопедический словарь, Москва 1982 г.

————————
[1] И. Д. Якушкин — В. С. Шульгин “Культура России IX-XX вв.” М.96 стр.
157
[2] В. Г. Белинский — В. С. Шульгин “Культура России IX-XX вв.” М.96 стр.
157

1 В 1863 г. общество было восстановлено под названием “Общество для распространения Священного писания в России”. Существовало до 20-х годов XX в. — В. С. Шульгин “Культура России IX-XX вв.” М.96 стр. 180
2 А. И. Герцен — В. С. Шульгин “Культура России IX-XX вв. М.96 стр. 158
1 А. С. Шишков — министр народного просвещения ( доклад царю 1824 г. ) —
В. В. Познанский “Очерки русской культуры первой половины XIX века” М.70 стр.
1 В. С. Шульгин “Культура России IX-XX вв”. М.96 стр. 160
2 В. В. Познанский “Очерки русской культуры первой половины XIX века” М.70 стр.

1 1917-1989 гг. — Московское высшее технологическое училище им.
Н.Э.Баумана. — В. С. Шульгин “Культура России IX-XX вв.” М.96 стр 162.
1 Т.И. Балакина- “История русской культуры”М95 стр.166

1 В. С. Шульгин “Культура России IX-XX вв.” М.96 стр. 164
2 Советск. энциклопедический. словарь — М 82 стр. 1045

1 В. С. Шульгин “Культура России IX-XX вв.” М.96 стр.166
2 В. С. Шульгин “Культура России IX-XX вв.” М.96 стр.167
3 медиевистика — раздел исторической науки, изучающий историю Европы в средние века ( сер. V-XVI) — Советск. энциклопедический. словарь — М 82 стр.776

1 В. С. Шульгин “Культура России IX-XX вв.” М.96 стр.168
2 В.В.Познанский “Очерки русской культуры первой половины XIX века”, М.,
1970 стр. 34

1 В. С. Шульгин “Культура России IX-XX вв.” М.96 стр.171
1 В. С. Шульгин “Культура России IX-XX вв.” М.96 стр.172
2 Т.И.Балакина, “История русской культуры”, М95, стр.173
1 Т.И.Балакина, “История русской культуры”, М95, стр.174
1 В. С. Шульгин “Культура России IX-XX вв.” М.96 стр.173
1 В. С. Шульгин “Культура России IX-XX вв.” М.96 стр.175
1 В. С. Шульгин “Культура России IX-XX вв.” М.96 стр.176
2 В. С. Шульгин “Культура России IX-XX вв.” М.96 стр.176
1 Ласунский О.Г. — Литературно-общественное движение в русской провинции.
Воронеж, 1985. стр. 13.

Природные аномальные явления в описании Тита Ливия

Оглавление

Введение

Глава первая. Характеристика природных аномальных явлений

Глава вторая. Обряды, церемонии и действия римлян направленные на предотвращение аномальных явлений

Заключение

Список используемой литературы

Введение

Актуальность данной темы обуславливается тем, что проблема природных аномальных явлений характерна и для нашего времени. В наше время явления природных аномалий встречаются очень часто. Различные цунами, ураганы, землетрясения стали частыми явлениями на нашей планете. От природных аномальных явлений погибает большое количество людей и поэтому современные ученые пытаются найти причины этих явлений и по возможности меры по их предотвращению. В древнем мире люди так же пытались понять причины природных аномалий, искали способы и методы их предупреждения, потому что очень сильно их боялись. В древнем мире люди списывали все аномальные явления на гнев богов, современные же люди знают, что это реакция природы на негативное на нее влияние человека, часто приводящая к разрушениям и жертвам.

Хронологические рамки: начало истории Древнего Рима 754/753 гг. до н.э.- традиционная дата основания Города Ромулом и Ремом. Изложение событий Ливием заканчивается со смертью Друза — пасынка Августа (9г. до н. э.)

Объектом моего исследования являются природные аномальные явления в Древнем Риме. Предмет моего исследования — это проявление природных аномальных явлений и попытки древних римлян как то их предотвратить.

Природные аномальные явления являются очень известной темой, но источников по ним очень мало. Основным источником своей работы я считаю произведение одного из самых известных римских историков Тит Ливия, автора чаще всего цитируемой «Истории от основания города» («Ab urbe condita»), несохранившихся историко-философских диалогов и риторического произведения эпистолярной формы к сыну.

Тит Ливий (Titus Livius) (родился 59 до н. э., Патавий, ныне Падуя — умер в 17 году, там же), римский историк, автор «Римской истории от основания города» (142 книги: сохранилось 35 — о событиях периода до 293 до н. э. и 218-168 до н. э). Родился в пору наивысшего процветания города – как экономического, так и культурного. Детство и юность Ливия совпали со временем стремительного продвижения Юлия Цезаря к власти и прошли под знаком его галльских походов и последовавших за ними гражданских войн, завершившихся установлением империи под властью Августа. Данные о жизни Тита Ливия скудны. Он родился в семье зажиточных граждан Патавии. Для понимания творчества Ливия важно, что происхождение из этого города ассоциировалось в Риме с нравственной чистотой (Плиний Мл. Письма I, 14, 6; Марциал IХ,16, 8), старинной солидарностью гражданского коллектива, с верностью традициям республиканской свободы. Нет оснований думать, что в Патавии воспитание и образование Ливия строилось по-иному, нежели в других римских семьях того же круга: до 7 лет — домашнее воспитание под присмотром матери или раба-«педагога»; с 7 до 14 — посещение школы, где основой образования было чтение и толкование текстов классических латинских и греческих авторов, знакомство с патриотическими традициями и историческими фигурами Рима; в 14 лет совершался обряд облачения подростка в мужскую тогу, знаменовавший его совершеннолетие; около 20 лет обычно женились. Кто была жена Ливия, мы не знаем, но у него было по крайней мере два сына — один умер в детстве, другой известен как автор сочинений по географии; засвидетельствован также зять, муж дочери Ливия (Сенека. Контроверсии X, предисловие, 2). В молодости Ливий писал философские диалоги, которые до нас не дошли. Около 38 года до нашей эры Ливий переезжает в Рим и примерно с 27 лет погружается целиком в работу над историей Рима от легендарных его начал до своего времени. Авторское заглавие ее не сохранилось; по традиции она называется «[История Рима] от основания Города» (Ab urbe condita). Тит Ливий стал основоположником так называемой альтернативной истории, описав возможную борьбу Рима с Александром Македонским, если последний прожил бы дольше. Образцами совершенного стиля Ливий называл Демосфена и Цицерона. По умонастроению Ливий был склонен к романтизму, и потому в предисловии к Истории он говорит, что целью историка является содействие нравственности. Работа поглощала Ливия целиком — ни о каких магистратурах, которые бы он занимал, ни о какой деятельности на общественном поприще, столь характерных для авторов исторических сочинений в Риме, ничего не слышно; он был первым в истории римской литературы профессиональным историком.

В 14 году н. э. он вернулся в родной Патавий, продолжал работать до последнего вздоха, написал еще 22 раздела своего труда (в Риме они назывались «книгами», libri) и скончался в четвертый год правления императора Тиберия (т. е. в 17 г. н. э.) в возрасте 76 лет. Труд Тита Ливия изначально состоял из 142 книг и охватывал события в Риме и на фронтах бесчисленных войн, начиная со времен легендарных, предшествовавших основанию города (согласно традиции — в 753), и до 9 года н. э. Свое повествование автор публиковал по мере написания отдельными выпусками, в виде «пенктад» или «декад», т. е. по группам, соответственно, из пяти или десяти книг. До наших дней сохранились три полных декады — первая, третья, четвертая, и первая пенктада пятой (книги 40-45). В сумме они охватывают события «от основания Города» до 293 и с 218 по 167. Содержание других книг известно по кратким изложениям более поздних писателей, по извлечениям и по обзору содержания отдельных глав. Есть возможность, однако, судить и о содержании остальных книг, так как почти к каждой из них (за исключением книг 136 и 137) была сделана еще в древности так называемая «периоха» — аннотация, вкратце освещавшая не только основные факты, но и авторскую их оценку.1 От некоторых не дошедших книг сохранились также более или менее протяженные фрагменты (в русские переводные издания обычно не включаемые). Сочинение Ливия переписывались (чаще всего по декадам) в древности вплоть до 5 века. К копиям именно этого столетия восходят и основные рукописи; они датируются 11 веком. Первоиздание появилось в Риме около 1469 года без книг 33 и 41-45. В своей работе он проповедовал нравственные ценности. В них он видел залог возрождения Рима. В то же время, разделяя взгляды стоиков, Тит Ливий верил в фатум. В сохранившихся книгах помещено около 40 речей исторических и полулегендарных фигур.

Язык Ливия богат, изящен, в высшей степени красочен, Ливий – художник до мозга костей. Он прекрасно обрисовывает своих персонажей, так что его книга – это галерея ярких, запоминающихся портретов. Ливий великолепный рассказчик, на страницах его книги читатель найдет множество знакомых с детства историй. Здесь и пересказанная Т. Маколеем в стихах легенда о том, как Гораций Коклит в одиночку удержал мост при нападении этрусского царя Порсенны, и повесть о захвате Рима галлами во главе с Бренном, и трагедия Тарквиния и Лукреции, послужившая сюжетом для одной из ранних поэм Шекспира, и рассказ о Бруте-освободителе и о том, как перешла через Альпы армия Ганнибала. Свои сюжеты Ливий излагает немногословно, добиваясь мощного драматического звучания. Ливию свойственна широта, он воздает должное даже врагам Рима. Как и прочие римские авторы, он замалчивает длительный период этрусского господства, но вполне признает величие Ганнибала, самого опасного из врагов Рима. Тем восхищением, которое мы и поныне испытываем к этому великому полководцу, мы обязаны почти исключительно Ливию.2

Передавая событийный материал, Тит Ливий опирается на традицию понтификального летописания. Жрецы-понтифики вели в Риме особые календари, в которых кратко записывали основные события, происшедшие в тот или иной день, или тексты государственных документов, в данный день обнародованных. Постепенно эти записи образовали своеобразную хронику государственной и религиозной жизни Города, так называемую Великую летопись, которая была впервые опубликована целиком в 80 книгах в 123 году.

Свои записи понтифики вели строго хронологически, только называли события, не описывая их, скрупулезно фиксировали списки магистратов, а основное внимание обращали на природные явления, которые можно было истолковать как предсказания воли богов. Именно такими сведениями Ливий, как правило, открывает и завершает почти каждую из сохранившихся книг его труда. Они создают надежную канву римской истории, подтвержденную впоследствии многочисленными данными археологии, нумизматики, лингвистики. Совокупность событий сама по себе не складывалась в образ «государства великого, благочестивого и богатого добрыми примерами».

Для достижения этой второй своей цели Ливий ведет повествование таким образом, чтобы все проявления социальной розни, столетиями раздиравшей римскую общину, представали каждый раз преодоленными, отступившими на задний план перед гражданской солидарностью — главным, по его мнению, источником непобедимости и величия Рима. Примерами могут служить рассказ о героической защите Рима когортой, составленной из выпущенных на время узников долговых тюрем (2, 24), итог бурных конфликтов при обсуждении закона о допущении плебеев к жреческим должностям: «закон был принят при всеобщем одобрении» (10, 9, 2), описание празднеств после победоносного окончания Второй Пунической войны (31,4,6) или народного единения при избрании в курульные эдилы в 214 году до н. э. Корнелия Сципиона (25,2). 3

Той же цели служат речи, которые Ливий вкладывает в уста своих персонажей. Такого рода речи были обязательны в сочинениях римских историков. В науке нового времени они долго рассматривались как фиктивные. В настоящее время доказано, что в очень многих случаях они восходили к подлинным речам, и роль историка заключалась в стилистической обработке и расстановке акцентов. Это давало Ливию возможность широко использовать их для придания повествованию нужного ему колорита. В сохранившихся 35 книгах содержится 407 речей, во всех 142 книгах их должно было быть, следовательно, примерно 1650, т.е. около 12% текста. В большой степени именно они порождали то впечатление возвышенной обобщенно идеализованной реальности, которое Ливий стремился создать. В качестве примеров можно назвать речь народного трибуна Канулея о допущении браков между патрициями и плебеями (4, 2-5), Фурия Камилла к народу о недопустимости переноса столицы из Рима в Вейи (5, 51-4) или Фабия Максима в сенате против стратегического плана Корнелия Сципиона (28, 40-42).

При чтении книги древнеримского историка Тита Ливия, которая по традиции называется «История Рима от основания Города», а тем более после чтения, при обдумывании прочитанного, неизбежно возникает множество вопросов. Прежде всего, на каком основании мы можем рассматривать как историческое сочинение – и к тому же, как великое историческое сочинение, сохранившее свою славу на протяжении долгих столетий, – книгу, явно не удовлетворяющую требованиям, предъявляемым к любому серьезному исследованию в области истории? Смысл любого серьезного исследования в области истории, как известно, состоит в том, чтобы, сопоставляя и анализируя факты и события прошлого, обнаружить закономерности, их объединяющие, – экономические, социальные, политические, и на этом основании, в конечном счете, установить то особое место, которое данное общество в данную эпоху занимает в общем развитии человечества. Вполне естественно, что обнаруживаемые таким образом закономерности будут тем лучше характеризовать общество, чем полнее они отражают исходный, глубинный пласт человеческого бытия – самовоспроизводство в процессе труда, отношения, из него возникающие, и условия, в которых оно реализуется. Ничего этого в книге Ливия нет – ни условий жизни народа, ни труда, которым он живет, ни эволюции социальной структуры под влиянием изменений в этих условиях и в этом труде; нет вообще стремления увидеть в описываемых событиях отражение объективных закономерностей, выявить специфику Рима путем сопоставления его истории с историей окружавших его народов и государств.4

Объяснить такое положение привычной ссылкой на донаучный характер исторического мышления той отдаленной эпохи не удается. Именно в ту отдаленную эпоху Марк Порций Катон (или, как часто называли его в Риме, Катон Цензорий) написал исторический труд, где развитие Рима рассматривалось на фоне развития других народностей Италии и в связи с ним; Полибий прослеживал, как в судьбе Рима проявлялись самые общие закономерности общественного развития, – труд его, посвященный прежде всего Риму, не случайно назывался «Всемирная история»; Варрон и Плиний Старший создали энциклопедии римской жизни, где существование народа описывалось на всех уровнях и со всех сторон, от приемов повседневного труда до сохранившихся с незапамятных времен и пронизывавших быт архаических обычаев и верований; Тацит считал главной целью своих исторических сочинений «узнать не только внешнее течение событий, которое по большей части зависит от случая, но также их смысл и причины» (История, I, 4, 1). Ничего этого Ливий не стал делать не потому, что не мог, а потому, что ни к чему подобному не стремился; он написал такую книгу, которую хотел написать, и рассказал такую историю Рима, которая была, по его убеждению, историей в самом прямом и значительном, в единственно подлинном смысле слова. Можно ли оправдать его понимание истории с точки зрения современного научного на нее взгляда, которому это понимание столь явно противоречит?

Пусть труд Ливия несовершенен в методологическом и научно-исследовательском отношении, можно ли, по крайней мере, опираться на него в том, что касается достоверности излагаемых фактов, полноты в освещении исторических обстоятельств, компетентности в их трактовке? Может ли, другими словами, сочинение Ливия играть роль надежного исторического источника? Ответ на этот вопрос неоднозначен. «Основным нашим источником по истории Рима республиканского периода являются фундаментальные анналы Тита Ливия, условно называемые „Историей Рима от основания Города”, – пишет Кнабе Георгий Степанович, и правота этого суждения бесспорна. Общий ход и основные события римской истории от легендарных начал Города до середины II в. до н.э. известны нам главным образом из Тита Ливия, и сведения, им сообщаемые, чаще всего находят себе подтверждение в других источниках. Труд Ливия дошел до нас не полностью; утрачены все его части, относившиеся к событиям второй половины II в. до н.э., к предсмертному кризису Республики, гражданским войнам и становлению принципата. Представим себе на минуту, что сохранившиеся части разделили судьбу последующих, трудно даже вообразить, какой скудной и отрывочной предстала бы перед нашими глазами история Рима эпохи Ранней и Средней республики. Нет, Ливий – важный источник. Но источник совсем особого рода.

Для каждого историка аксиома, что в основе его работы должны лежать факты, что соответственно первая его обязанность – сличить сочинения предшественников и объяснить противоречия между ними; восходя от них все дальше к свидетельствам современников анализируемых событий, очертить круг первичных источников, обнаружить максимум объективных данных, сопоставить их, отобрать наиболее надежные и затем выявить связь между ними без предвзятости и произвола, ибо, как писал один из патриархов исторической науки нового времени, «когда серьезно, с искренней преданностью истине, по возможности полно обследованы первичные источники, позднейший анализ может уточнить отдельные частности, но исходные данные неизменно найдут в нем свое подтверждение, поскольку истина всегда одна».

Вся эта система аксиом для Ливия как бы не существует. В сохранившейся части «Истории Рима от основания Города» названы двенадцать авторов, чьими сочинениями он пользовался, но задачу свою наш историк видит не в сопоставительном анализе этих сочинений с целью реконструкции подлинного или во всяком случае самого вероятного хода событий, а в изложении разного рода мнений самом по себе. Сказав, например, что сенат в 204 г. решил направить для встречи доставленного в Рим изображения богини Кибелы самого добродетельного гражданина и избрал для этой цели Публия Сципиона, Ливий считает необходимым добавить: «Какие его достоинства побудили сенат принять это решение? Я охотно бы передал потомству мнение писателей, близких по времени тем событиям, но не хочу прерывать повествование собственными догадками о том, что осталось скрытым в глубине древности» (XXIX, 14, 9). В другом месте (IV, 23, 1) Ливий говорит о едином первичном источнике, которым пользовались два его предшественника, сформулировавших на этой общей основе две разные версии одного и того же события; первичный источник этот Ливию известен, но самостоятельно интерпретировать его для определения более вероятной версии он отказывается. Мысль о том, что «истина всегда одна», ему явно чужда.5

Подобная установка определяет и метод работы Ливия. Он состоит в компилировании сочинений предшественников подчас даже без стремления зачистить швы между ними и расположить свои выписки в продуманном порядке. Так, рассказывая в XXXVI кн. о войне, которую римляне вели в Малой Азии и Греции против царя Антиоха в 191 г., Ливий следует Полибию. В гл. 21 он отступает от Полибия и вводит другой источник – по всему судя, римского историка Валерия Антиата, на которого вскоре ссылается (гл. 36, 38 и др.), – заимствуя из его сочинения впечатляющее описание маршрута, который Катон, будущий консул, цензор и один из главных героев римской истории, проделал из Греции в Рим, дабы рассказать сенату о римских победах над Антиохом. Но, начав пересказывать Антиата, Ливий не останавливается после нужного ему эпизода, а продолжает еще некоторое время следовать этому источнику. Так, в текст той же гл. 21 попадают упоминания о Луции Корнелии Сципионе, который в эти же дни вернулся из Испании и явился в сенат, когда Катон уже выступал, а потом вместе с Катоном отчитывался на сходке, – упоминание, весьма косвенно связанное с основной линией повествования, и тут же – фраза, не имеющая ни к Антиоховой войне, ни к Катону, ни даже к Сципиону уж никакого отношения, об «овации» бывшего претора Марка Фульвия Нобилиора, который двумя годами раньше захватил множество трофеев в Испании и теперь торжественно вступал с ними в Рим. Кончив выписку, Ливий возвращается к основной линии своего повествования и… через несколько страниц (в гл. 39) снова рассказывает теми же словами об «овации» Фульвия Нобилиора, теперь только оказавшейся на своем месте.

Ливия, как видим, не слишком заботит ни надежность используемых сочинений, ни логическая стройность повествования. Но и этого мало – он, как ни странно, игнорирует подчас факты и документы, казалось бы, вполне ему доступные и для его повествования необходимые. Древний договор Рима с Карфагеном открывает целую эпоху в неизменно важной для обоих государств борьбе за господство в Западном Средиземноморье; Полибий, прекрасно известный Ливию и широко им используемый, приводит текст этого документа (III, 22) – наш историк его как бы не замечает. Краеугольное значение для истории отношений римлян с италийцами, для выработки принципов римского гражданства, а тем самым для понимания всего механизма романизации имел договор с латинскими городами, заключенный консулом Спурием Кассием в 493 г. Ливий его знает, знает даже, что он выбит на медной колонне (II, 33, 9), но не только не передает его текст, а и вообще упоминает о нем между прочим, явно не придавая ему никакой важности. Такие примеры можно умножить.

Подобное отношение исторических писателей Древнего Рима к фактическому материалу давно уже было отмечено учеными. Один из них хорошо сформулировал его причины: «Подход римских историков к материалу направлен не на изображение фактов, с тем чтобы основать на них познание общих и частных процессов, а, напротив того, на выведение фактов из господствующей идеи, которая определит их подбор и форму <…> Факт сам по себе лишен доказательного смысла. Современное требование верности фактам было бы римским писателям совершенно непонятным». Это в общем вполне правильное объяснение не устраняет тем не менее многих вопросов. Как согласовать описанное отношение к фактам с той ролью важнейшего исторического источника, которую сочинение Ливия бесспорно играет? И если все дело состояло в том, чтобы подбирать факты без критической их проверки, лишь для подтверждения априорной идеи, то чем же были заполнены десятилетия упорного повседневного труда Ливия, чем вызывалось чувство изнеможения, почти отчаяния, от непосильности взятого на себя бремени, о котором Ливий пишет порой с такой искренностью (XXXI, 1), на что оказалась потраченной вся его долгая жизнь – жизнь единственного в Риме классической поры профессионального историка?

Наконец, ряд вопросов возникает в связи с противоречиями в оценке Ливия последующими поколениями. Большинство римских писателей первого столетия принципата оценивали его исторический труд очень высоко, особенно отмечая присущие автору яркость изложения и непредвзятость оценок. В рецепциях эпохи Возрождения и классицизма, вплоть до начала прошлого столетия, царит тот же тон. Данте был убежден, что Ливий вообще никогда и ни в чем не ошибался, а Петрарка и Макиавелли, Корнель и Жак-Луи Давид, якобинцы и декабристы видели в его труде историческое сочинение высшего порядка, поскольку оно характеризовало не частности и отдельные события истории Рима, а ее общий дух и нравственно-патриотический смысл. Парадоксальным на первый взгляд образом именно этот характер рассказанной Ливием эпопеи, вызывавший в течение нескольких веков восторг поэтов, мыслителей и революционеров, обусловил прямо противоположную ее оценку учеными-исследователями прошлого века. «Историческим сочинением в подлинном смысле слова, – писал Теодор Моммзен, – летопись Тита Ливия не является». Такой проникновенный знаток римской литературы, как В.И. Модестов, во многих отношениях бывший принципиальным противником Моммзена, в оценке Тита Ливия оказался полностью солидарен со своим антагонистом. Мысль своих предшественников подтверждает исследователь следующего поколения: «Ливий не исторический исследователь, а исторический писатель». Подобное восприятие Тита Ливия и его сочинения преобладает и в наши дни.6

Проблемой природных аномальных явлений ни кем еще до меня специально не изучалась. Тит Ливий не исследует эту проблему, а всего лишь описывает природные аномальные явления их в своем труде.

аномальный природный тит ливий

Глава 1. Аномальные явления природного характера

Кн.1 .31. (1) После победы над сабинянами, когда и царь Тулл, и все римское государство были в великой славе и великой силе, царю и отцам донесли, что на Альбанской горе шел каменный дождь. (2) Так как этому почти невозможно было поверить, послали людей взглянуть на небывалое знамение, и на их глазах, совсем как гонимый ветрами на землю град, без счета сыпались с неба камни. (3) Посланные будто бы услышали даже громовой голос с самой вершины горы – из рощи, повелевавший, чтобы альбанцы, по отеческому обычаю, совершали жертвоприношения, о которых они забыли (как будто боги были брошены вместе с отечеством), и либо усвоили римские обряды, либо – как это часто бывает, – разгневавшись на судьбу, вовсе бросили почитать богов.

Кн.1 .45.( 4) Рассказывают, что в земле сабинян в хозяйстве какого-то отца семейства родилась телка удивительной величины и вида; ее рога, висевшие много веков в преддверии храма Дианы, оставались памятником этого дива. (5) Такое событие сочли – как оно и было в действительности – чудесным предзнаменованием, и прорицатели возвестили, что за тем городом, чей гражданин принесет эту телку в жертву Диане, и будет превосходство.

Кн.2. 62. (1) В тот же год консул Валерий с войском выступил против эквов и, поскольку не мог выманить врагов на бой, приступил к осаде их лагеря. Помешала ему страшная буря, градом и громом навалившаяся с неба. (2) Это было тем удивительнее, что при сигнале к отступлению возвратилась спокойная ясная погода, так что богобоязненность не допустила второй раз подступиться к лагерю, как будто охраняемому какой-то божественной силой. Вся ярость войны обратилась на разорение полей.

Кн.3. 5. (14) По возвращении войска в Риме возобновилось судопроизводство. На небе было видение – множество пылающих огней; и другие пугающие явления можно было либо наблюдать воочию, либо рисовать со страху в собственном воображении.

Кн3. 6. (2) Время было тяжелое: как раз в тот год на Город и окрестности напал мор, поразивший равно и людей, и скот; мор усиливался оттого, что из страха перед опустошительными набегами поселяне и их стада были размещены в городе. (3) При таком скоплении всякого рода живых существ горожане испытывали мучения из-за непривычной вони, поселяне – из-за того, что ютились в тесных помещениях, где духота не давала заснуть, а уход за больными и просто общение с ними распространяли заразу. (4) И вдруг в Город, едва сносивший эту гибельную напасть, явились послы от герников, сообщавшие о том, что вольски и эквы расположились в их землях лагерем, откуда все войско совершало опустошительные набеги на владения герников. (5) И не только сама малочисленность сената показала послам от союзников, что силы римского государства подорваны мором, но также и переданный им удручающий ответ, что пусть, мол, герники с латинами защищаются самостоятельно: из-за внезапного гнева богов болезнь опустошает Рим, но, если беда хоть немного отступит, римляне, как и в прошлом году и как всегда, окажут союзникам помощь. (8) Римский консул Эбуций умер, а в его сотоварище Сервилии жизнь еле теплилась, не оставляя надежд на выздоровление. Болезнь поразила большинство знатных людей, большую часть сенаторов и почти всех, кто по возрасту подлежал призыву на военную службу, так что не только для походов, столь необходимых при нынешних обстоятельствах, но даже для караульной службы сил не хватало. (9) Стражу несли сами сенаторы, насколько позволяли им возраст и здоровье, а обходом сторожевых постов занимались плебейские эдилы: к ним теперь перешли и верховная власть, и консульское величие.

Кн.3. 10. (6) В тот год [461 г.] в небе стояло зарево, а земля сотрясалась страшными толчками. Говорящая корова, в которую в прошлом году никто не верил, теперь не вызывала сомнений. Среди прочих знамений упоминают о падавших с неба кусках мяса и об огромной стае птиц, которые на лету склевывали этот дождь, а то, что упало и рассыпалось по земле, не протухло и по прошествии нескольких дней.

Кн.3. 32. (1) Этот год прошел без войн, а следующий [453 г.], когда консулами стали Публий Куриаций и Секст Квинктилий, прошел бы еще спокойнее, ибо трибуны, ожидая возвращения из Афин отправленного за чужеземными законами посольства, голоса не поднимали, (2) если бы вдруг не обрушились сразу два несчастья – голод и мор, беда для человека, пагуба для скота. В запустении лежали поля, все новые смерти опустошали Город, многие славные семейства предавались скорби. (3) Умерли фламин Квирина Сервий Корнелий, авгур Гай Гораций Пульвилл (на его место авгуры с тем большей охотою избрали Гая Ветурия, что тот был осужден плебеями). (4) Умерли консул Квинктилий и четыре народных трибуна. Оскверненный столькими смертями, этот год, однако, обошелся без войны.

Кн.4. 21. (5) Больше всего тревожили набиравшая силу чума и устрашающие знамения, особенно вести о том, что от непрерывных землетрясений рушатся сельские строения.

Кн.4. 21. (6) В следующем году [435 г.], при консулах Гае Юлии (во второй раз) и Луции Вергинии, чума была еще страшней и так опустошила Город и окрестности, что не только римляне не совершили ни одной вылазки за добычей и ни плебеи, ни патриции не вспоминали о выступлении в поход.

25. (1) Неотступно противодействуя созыву собрания для избрания консулов, народные трибуны все же сумели, когда дело едва не дошло до междуцарствия, добиться того, что избраны были военные трибуны с консульской властью. (2) Но желанной награды за победу – избрания человека из плебейского сословия – они не получили: избрали патрициев – Марка Фабия Вибулана, Марка Фолия, Луция Сергия Фидената. Чума в тот год [433 г.] отвлекла от других забот. (4) Великий урон нанесен был и селеньям, и Городу, где погибали без разбору – и скотина, и люди. Из страха перед голодом – чума охватила и селения – в Этрурию, и в помптинские села, и в Кумы, и, наконец, на Сицилию послано было за хлебом. Ни о каком избрании консулов даже не вспоминали, а (5) военными трибунами с консульской властью были избраны только патриции – Луций Пинарий Мамерк, Луций Фурий Медуллин и Спурий Постумий Альб.

Кн.4. 30. (7) В тот год случилась сильная засуха, воды недостало не только с неба, но и земля, оскудевшая природною влагой, едва питала большие реки. (8) Отсутствие воды в других местах привело к падежу домашних животных, подыхавших от жажды возле пересохших родников и ручьев; часть скота пала от чесотки, и зараза распространилась на людей. Поначалу она бушевала в селах и среди рабов, а затем перекинулась в город.

Кн.4. 52. (1) По прошествии этого, спокойного благодаря сдержанности трибунов, года – в консульство Квинта Фабия Амбуста и Гая Фурия Пацила [412 г.] – народным трибуном стал Луций Ицилий. (2) Словно оправдывая свое родовое имя, Ицилий тотчас по вступлении в должность начал сеять смуту, ратуя за принятие закона о разделе земли. (3) Но тут разразилась чума; она, правда, больше нагнала страху, чем унесла жертв, но принудила людей, забросив споры о государственных делах, печься о здравии и пропитании близких: по общему мнению, мор был не так пагубен, как угрожавшая Городу смута. (4) Консулами стали Марк Папирий Атратин и Гай Навтий Рутил [411 г.], когда в Рим, отделавшийся от болезни, которая поразила очень многих, но немногих унесла в могилу, на смену чумному году, как всегда оставившему невозделанными поля, пришел голодный.

Кн.5. 14. (1) Вот что произошло в течение этого года. Уже приближались выборы военных трибунов, и за их исход патриции беспокоились куда больше, чем за исход войны. Их страшило, что высшую власть придется делить с плебеями; мало этого – простой народ мог и совсем завладеть ею. (2) И вот к соискательству должностей начинают заранее готовиться славнейшие мужи, обойти которых, по расчетам патрициев, побоялись бы из почтения. При этом и остальные патриции, как если бы все они домогались должностей, усердно взывали не только к людям, но и к богам, объявляя кощунственными результаты выборов последних двух лет. (3) Страшная зима прошлого года, твердили они, как видно, была божественным предзнаменованием, а недавно были явлены уже не только знамения, но и их исход (4) в виде обрушившегося на поля и на Город мора; тогда уже не приходилось сомневаться, что боги гневаются, и обратились к книгам судеб, и они велели для обуздания мора умилостивить богов.

Кн.5. 15. (1) Между тем было объявлено о многих знамениях, из коих большинству не поверили и ими пренебрегли, ибо, во-первых, каждое из них было явлено всего одному свидетелю и, во-вторых, из-за враждебности этрусков не нашлось гаруспиков, которые знали бы, как отвести беду. (2) Только одно из них привлекло внимание: вода в озере из священной Альбанской рощи, в отсутствие дождей или по другой причине, которая развеяла бы чудо, вдруг поднялась на небывалую высоту.

Кн.5. 31. (5) В том же году началась новая война – с вольсинийцами. Отправить туда войско не было возможности, ибо вследствие чрезвычайной засухи и жары в римской земле разразился голод и мор. Оттого вольсинийцы исполнились самоуверенности и безнаказанно совершили набег на римские поля, присоединив к себе еще и саппинатов. (6) Тогда обоим народам была объявлена война.

Кн.6. 33.(7) В следующее консульство [365 г.] при Луции Генуции и Квинте Сервилии, когда ни раздоров, ни войн не было, то, словно чтобы не дать людям забыть о страхе и опасностях, открылось моровое поветрие.

(8) Как передают, умерли цензор, курульный эдил, три народных трибуна; тем более многочисленны были жертвы среди остальных жителей. Но более всего памятен этот мор кончиною Марка Фурия – не безвременной и все же печальной. (9) Поистине то был муж великий во всякой доле: до изгнания первый на войне и в мире, а в изгнании – еще славней от тоски сограждан, из плена воззвавших к изгнаннику о помощи, и от собственного счастья: восстановленный в отечестве, он сам стал восстановителем отечества; (10) окруженный славой столь великого подвига и во всем достойный ее, прожил он после этого еще двадцать пять лет, заслужив прозвание второго после Ромула основателя Рима.

2. (1) И в этот, и в следующий [364 г.] год, когда консулами стали Гай Сульпиций Петик и Гай Лициний Столон, мор не прекращался. (2) Ничего достопамятного за это время не произошло, если не считать лектистерния, устроенного для умиротворения богов в третий раз со времени основания Города.

Аномальные явления неизвестного характера

Кн.1. 16. (1) По свершении бессмертных этих трудов, когда Ромул, созвав сходку на поле у Козьего болота, производил смотр войску, внезапно с громом и грохотом поднялась буря, которая окутала царя густым облаком, скрыв его от глаз сходки, и с той поры не было Ромула на земле. (2) Когда же непроглядная мгла вновь сменилась мирным сиянием дня и общий ужас наконец улегся, все римляне увидели царское кресло пустым; хотя они и поверили отцам, ближайшим очевидцам, что царь был унесен вихрем, все же, будто пораженные страхом сиротства, хранили скорбное молчание. (3) Потом сперва немногие, а за ними все разом возглашают хвалу Ромулу, богу, богом рожденному, царю и отцу города Рима, молят его о мире, о том, чтобы, благой и милостивый, всегда хранил он свое потомство.

Кн1. 39. (1) В это время в царском доме случилось чудо, дивное и по виду, и по последствиям. На глазах у многих, гласит предание, пылала голова спящего мальчика по имени Сервий Туллий. (2) Многоголосый крик, вызванный столь изумительным зрелищем, привлек и царя с царицей, а когда кто-то из домашних принес воды, чтобы залить огонь, царица остановила его. Прекратила она и шум, запретив тревожить мальчика, покуда тот сам не проснется. (3) Вскоре вместе со сном исчезло и пламя. Тогда, отведя мужа в сторону, Танаквиль говорит: «Видишь этого мальчика, которому мы даем столь низкое воспитание? Можно догадаться, что когда-нибудь, в неверных обстоятельствах, он будет нашим светочем, оплотом униженного царского дома. Давай же того, кто послужит к великой славе и государства, и нашей, вскормим со всею заботливостью, на какую способны».

Кн.1.56. (1) Стремясь завершить строительство храма, для чего были призваны мастера со всей Этрурии, царь пользовался не только государственной казной, но и трудом рабочих из простого люда. Хотя этот труд, и сам по себе нелегкий, добавлялся к военной службе, все же простолюдины меньше тяготились тем, что своими руками сооружали храмы богов. (4) Среди этих занятий явилось страшное знаменье: из деревянной колонны выползла змея. В испуге забегали люди по царскому дому, а самого царя зловещая примета не то чтобы поразила ужасом, но скорее вселила в него беспокойство.

Кн.2. 7. (1) Хотя битва закончилась так, Тарквиния и этрусков вдруг охватил ужас, столь сильный, что, оставив затею как тщетную, оба войска, тарквинийцев и вейян, ночью разошлись по домам. (2) О битве этой рассказывают и чудеса: будто в ночной тишине из Арсийского леса раздался громовой голос, который сочли за голос Сильвана; он произнес: «У этрусков одним павшим больше: (3) победа у римлян!» Как бы то ни было римляне оттуда ушли победителями, этруски – побежденными, ибо, когда рассвело и ни одного врага не было видно вокруг, консул Публий Валерий собрал с павших доспехи и с триумфом вернулся в Рим.

Кн.5. 32. (6) Тогда же некий Марк Цедиций, родом из плебеев, объявил трибунам, будто он слышал в ночной тиши голос, громче человеческого, и будто этот голос велел ему сообщить должностным лицам, что грядут галлы. Случилось это якобы на Новой улице, там теперь часовня, повыше храма Весты. (7). Но знамением пренебрегли, во-первых, как нередко бывает, из-за низкого происхождения рассказчика, а во-вторых, из-за того, что племя это представлялось далеким и потому неведомым. . Однако над Римом тяготел рок: не только предупреждением богов пренебрегли, но даже Марка Фурия, единственного смертного, который мог отвратить беду, удалили из города. (8) Народный трибун Луций Апулей вызвал его в суд из-за вейской добычи, и как раз в это время он потерял юного сына.

Кн.6. 33. (4) Гнев и ярость латинов, которые не могли ни донять римлян войной, ни удержать вольсков под оружием, нашли выход в том, что они выжгли огнем город Сатрик, свое первое прибежище после несчастной для них битвы; они бросали факелы и в жилые, и в священные строения, пока ни одного здания не осталось в городе, кроме храма Матери Матуты. (5) И даже здесь, говорят, удержало их не собственное благочестие, не богобоязненность, но раздавшийся из храма устрашающий голос, грозивший ужасными бедами, коль приблизят богопротивный огонь к святилищу.

Эта глава показывает, что в древнем Риме было много аномальных явлений, люди боялись их, но и пытались как то предотвратить.

Глава 2. Обряды, церемонии и действия римлян направленные на предотвращение аномальных явлений

Кн.1. 31.(4) Римляне из-за этого знамения тоже устроили девятидневное общественное священнослуженье – то ли, как передают иные, вняв небесному гласу с Альбанской горы, то ли по совету гаруспиков; во всяком случае, и до сих пор всякий раз, как донесут о таком знамении, устанавливаются девять праздничных дней. Это были действия римлян, во время выпадения каменного дождя.

Кн.1. 45.(5) Это предсказанье дошло до слуха жреца храма Дианы, (6) а сабинянин в первый же день, какой он счел подходящим для жертвоприношения, привел телку к храму Дианы и поставил перед алтарем. Тут жрец-римлянин, опознав по размерам это жертвенное животное, о котором было столько разговоров, и держа в памяти слова предсказателей, обращается к сабинянину с такими словами: «Что же ты, чужеземец, нечистым собираешься принести жертву Диане? Неужели ты сперва не омоешься в проточной воде? На дне долины протекает Тибр». (7) Чужеземец, смущенный сомнением, желая исполнить все, как положено, чтобы исход дела отвечал предзнаменованию, тут же спустился к Тибру. Тем временем римлянин принес телку в жертву Диане. Этим он весьма угодил и царю, и согражданам.

Кн.3. 5. (14) Чтобы прогнать страхи, было назначено трехдневное празднество, когда толпы мужчин и женщин наполняли храмы, моля богов о мире. Эта церемония была проведена для того чтобы избавится от пылающих огней в небе.

Кн.3. 7. (1) В этом всеобщем запустении обезглавленному и обессиленному Городу пришли на помощь боги и покровительница Рима – Фортуна, внушившая эквам и вольскам мысль заняться не войной, а разбоем. (2) Они сочли безнадежным делом не то что взять, но даже приблизиться к стенам Рима, и, еще издалека завидев крыши Города на холмах, отказались от этого намерения, (3) а по всему лагерю прокатился ропот, что-де не стоит попусту тратить время в этой опустошенной и брошенной стране, среди падали и трупов, тогда как можно двинуться в безопасные места, например в богатые добычей окрестности Тускула; и вот, внезапно снявшись с места, они прошли стороной, пересекли лабиканские земли и взошли на Тускуланские холмы. Римляне посчитали что их молитвы послужили отходу вражеских войск.

Кн.3. 10.(7) Через дуумвиров по священным делам обратились к Сивиллиным книгам: предсказано было, что угроза исходит от собравшихся вместе чужеземцев, которые могут напасть на Город и погубить его; было дано также предостережение не затевать смут. Эти предсказания появились после того, как с неба начали падать куски мяса.

Кн.4. 21. (5) И тогда, ведомые дуумвирами, совершили всенародное молебствие. Это молебствие было совершено чтобы унять землятресение и мор.

Кн.4. 25.(2)Аполлону обещали посвятить храм. (3) Из-за чумы дуумвиры корпели над толкованием Сивиллиных книг, дабы унять гнев богов и отвести его от людей. Такие действия были совершены чтобы унять мор.

Кн.4. 30. (9) Не только тела подвержены были заразе, но и души были охвачены разнообразными и по большей части чужеземными суевериями. Стараньями тех, кто наживался на людском легковерии, в домах устанавливался новый порядок жертвоприношений, (10) до тех пор пока знатнейшие граждане не осознали, сколь позорно для всего общества, что на каждом углу и в каждом святилище милость богов вымаливают принесением жертв по непривычному и чуждому обычаю: (11) эдилам было поручено проследить за тем, чтоб никакими иными способами, кроме принятых в отечестве, и никаким иным богам, кроме римских, не поклонялись. Это были действия совершаемые для унятия засухи.

Кн.4. 52. (5) Голод делался уже страшней чумы, когда ко всем народам, населяющие берега Тибра и Этрусскогоморя, были отправлены послы, чтобы закупками пополнить запасы зерна. Из за чумы пришлось покупать зерно.

Кн.5. 14. (4)Богам возмутительно, что на освященном ими народном собрании почести достаются кому попало и нарушаются естественные различия между людьми. (5) И вот, пораженные не только достоинством претендентов, но и доводами благочестия, римляне избрали военными трибунами с консульской властью одних лишь патрициев, правда самых заслуженных: Луция Валерия Потита в пятый раз, Марка Валерия Максима, Марка Фурия Камилла во второй раз, Луция Фурия Медуллина в третий, Квинта Сервилия Фидената во второй, Квинта Сульпиция Камерина во второй [398 г.]. (6) При этих трибунах под Вейями не произошло почти ничего достойного упоминания, все силы тратились на грабежи. Так пытались объяснить римляне мор.

Кн.5. 15.(3) Были отправлены послы к дельфийскому оракулу, дабы вопросить, что пророчат боги этим знамением. (4) Но толкователь судеб объявился не столь далеко – то был некий старик вейянин. Римские часовые и этрусские караульные осыпали его насмешками, а он, распевая подобно кудеснику, возвестил, что римлянам не овладеть Вейями, покуда не уйдет вся вода из озера Альбанского. (5) Сначала на это не обратили внимания, как на нелепую выходку, но вскоре начали обсуждать повсюду, и однажды какой-то римский часовой окликнул одного из горожан, проходившего неподалеку, и спросил, кто был этот старик, что столь околичио вещал об Альбанском озере (из-за продолжительности войны осаждающие стали вступать в разговоры с осажденными). (6) Услышав от вейянина, что то был гаруспик, богобоязненный воин попросил позвать прорицателя, ссылаясь на то, что хочет, если тому будет угодно, посоветоваться об искуплении за какое-то ему одному явленное знамение. (7) И вот, когда оба без оружия и без страха отошли от своих укреплений на довольно большое расстояние, римский юноша, превосходивший силой немощного старца, схватил его на глазах у всех и при смятении этрусков потащил к своим. (8) Он был доставлен к полководцу, а потом отослан в Рим, к сенату. Когда у него принялись допытываться, что он говорил насчет Альбанского озера, старик ответил: (9) уж верно, разгневались боги на вейян в тот день, когда внушили прорицателю разгласить роковую тайну погибели отечества. (10) Итак, он не в силах отречься от того, что напророчил по божественному наитию, – ведь умолчать о том, что богам угодно открыть, пожалуй, столь же нечестиво, как разболтать сокровенное. (11) Вот что заповедано в пророческих книгах, вот что говорит этрусская ученость: если разольются воды альбанские, даруется римлянину над Вейями победа. Пусть он, обряды сотворив, спустит воду; пока же этого не произойдет, не оставят боги стен вейских. Дальше объяснялось, в чем состоит ритуал опускания вод. (12) Но сенаторы сочли старика болтуном, не заслуживающим доверия в столь важном деле, и решили дождаться послов с ответом пифийского оракула.

16. (1) Прежде чем послы вернулись из Дельф и стало известно, каковы должны быть искупления на альбанское чудо, в должность вступили новые военные трибуны с консульской властью: Луций Юлий Юл, Луций Фурий Медуллин в четвертый раз, Луций Сергий Фиденат, Авл Постумий Регилльский, Публий Корнелий Малугинский, Авл Манлий [397 г.].

16. (8) Исход остальных войн, в первую очередь с Вейями, оставался по-прежнему неясен. (8) Римляне уже изверились в человеческих усилиях и уповали лишь на судьбу и богов, когда вернулись послы из Дельф. Привезенный ими ответ оракула полностью совпадал с пророчеством пленного предсказателя: (9) «Римлянин! Остерегись воду альбанскую в озере держать, остерегись и в море ее спускать. Да растечется она по полям, да оросит их, да исчерпается, по рекам разлившись. (10) Тогда и воюй стены вражьи, да помни: прорицание своей победы ты получил из того самого города, который столько лет осаждаешь, ныне этот оракул лишь подтвердился. (11) По свершении рати пусть победитель принесет в мой храм богатые дары и восстановит обычайные отеческие священнодейства, что ныне небрежны».

17. (1) С этого момента пленный прорицатель удостоился большого уважения, а военные трибуны Корнелий и Постумий стали вместе с ним совершать искупительные жертвы по случаю альбанского знамения, чтобы надлежащим образом умилостивить богов. (2) Только тогда обнаружилось, где именно допущено нерадение о священных обрядах и нарушен порядок торжества, на что указывали боги. Как оказалось, дело было лишь в том, что должностные лица избраны были огрешно и о Латинских торжествах и жертвоприношении на Альбанской горе возвещено было не надлежащим образом. (3) Искупить все это можно было лишь отставкой военных трибунов, проведением ауспиций, назначением интеррекса.

Кн.6.2 (3) Но поскольку ни человеческое разумение, ни божественное вспоможение не смягчали беспощадного мора, то суеверие возобладало в душах и тогда-то, как говорят, в поисках способов умилостивить гнев небес были учреждены сценические игры– дело для воинского народа небывалое, ибо до тех пор единственным зрелищем были бега в цирке.

(4) Впрочем, как почти всегда бывает вначале, предприятие это было скромное, да к тому же иноземного происхождения. Игрецы, приглашенные из Этрурии, безо всяких песен и без действий, воспроизводящих их содержание, плясали под звуки флейты и на этрусский лад выделывали довольно красивые коленца. (5) Вскоре молодые люди стали подражать им, перебрасываясь при этом шутками в виде нескладных виршей и согласовывая свои телодвижения с пением.

3. (1) Однако игры эти, впервые учрежденные тогда богобоязни ради, не избавили души людей от суеверного страха, а тела – от недуга. (2) Мало того: когда Тибр, выйдя из берегов, затопил цирк и прервал игры в самом их разгаре, это как будто ясно показывало, что боги окончательно отвернулись от людей и гнушаются их умилостивлениями – а такое всем, конечно, внушило неодолимый ужас. (3) И вот в консульство Гнея Генуция и (вторично) Луция Эмилия Мамерка, когда не столько тела терзала болезнь, сколько умы – изыскивание средств к искуплению, со слов стариков, говорят, стали припоминать, будто некогда такой мор прекратился от того, что диктатор вбил гвоздь. (4) Движимый этою богобоязнью, сенат распорядился назначить диктатора для вбития гвоздя. Назначен был Луций Манлий Империоз, а начальником конницы он объявил Луция Пинария.

(5) Есть древний закон, начертанный старинными буквами и в старинных выражениях, он гласит: в сентябрьские иды верховный предводитель да вбивает гвоздь. Закон этот был некогда прибит с правой стороны храма Юпитера Всеблагого Величайшего, обращенной к святилищу Минервы. (6) Считается, что в те времена, когда письменность была еще редкостью, таким гвоздем обозначали число лет; (7) а посвящен в святилище Минервы закон был потому, что число – Минервино изобретение. (Цинций, прилежный исследователь подобных памятников, утверждает, что и в Вольсиниях можно видеть обозначающие число лет гвозди, вбитые в храме этрусской богини Норции.) (8) По этому самому закону Марк Гораций, консул, освятил храм Юпитера Всеблагого Величайшего на следующий год после изгнания царей; а впоследствии торжественное вбитие гвоздя перешло от консулов к диктаторам, чья власть выше. И хотя со временем обычай забылся, дело сочли достаточно важным, чтобы для исполнения его был назначен диктатор.

Эти действия и обряд были совершены римлянами для избавления от мора.

Кн.2. 56. (5) Для истолкованья общественных знамений призывались только этрусские прорицатели, но это предвестье как будто бы относилось лишь к царскому дому, и встревоженный Тарквиний решился послать в Дельфы к самому прославленному на свете оракулу. (6) Не смея доверить таблички с ответами никому другому, царь отправил в Грецию, через незнакомые в те времена земли и того менее знакомые моря, двоих своих сыновей. То был Тит и Аррунт. (7) В спутники им был дан Луций Юний Брут, сын царской сестры Тарквинии. Эти действия были совершены после того как из колонны выползла змея.

Заключение

В своей работе я попытался найти и исследовать природные аномальные явления в древнем Риме, их виды и характеристику аномальных явлений. Так же я рассмотрел обряды и церемонии, которые римляне совершали чтобы избавится от аномальных явлений, то есть, как они считали задобрить богов, ведь все ритуалы и церемонии были посвящены именно им. Эта тема лично для меня очень интересна и как я считаю, она актуальна и в наше время, ведь природные аномальные явления часто стали происходить в наши дни. Я думаю, что я неплохо справился со своей работой, так как я все рассмотрел и разобрал. Выполнил все задачи, поставленные передо мною.

Список используемой литературы

1. Источники: Тит Ливий. История Рима от основания города. Том I. Изд-во «Наука» М., 1989.

2. Историография: Машкин Н.А. История Древнего Рима.: М., 1947.

Кнабе Г.С. Рим Тита Ливия — образ, миф и история // Тит Ливий. История Рима от основания Города т. 3, М., 1994.

1 Машкин Н. А. История Древнего Рима.: М., 1947.

2 Кнабе Г.С. Рим Тита Ливия — образ, миф и история // Тит Ливий. История Рима от основания Города. т. 3, М., 1994.

3 Кнабе Г.С. Рим Тита Ливия — образ, миф и история // Тит Ливий. История Рима от основания Города. т. 3, М., 1994.

4 Кнабе Г.С. Рим Тита Ливия — образ, миф и история // Тит Ливий. История Рима от основания Города. т. 3, М., 1994.

5 Кнабе Г.С. Рим Тита Ливия — образ, миф и история // Тит Ливий. История Рима от основания Города. т. 3, М., 1994.

6 Кнабе Г.С. Рим Тита Ливия — образ, миф и история // Тит Ливий. История Рима от основания Города. т. 3, М., 1994.

1. Введение

2. Основная часть

А. Смоленщина накануне вторжения армии Наполеона

Б. Деятельность смоленского ополчения и партизанских отрядов.

В. Смоленское сражение 4-5 августа 1812 г.

Г. Крах агрессора

Заключение

Список цитат

Литература

Приложение

«Достойные смоленские жители, любезные соотечествен­ники! С живейшим восторгом извещаюсь я отовсюду о беспри­мерных опытах в верности и преданности вашей к любезней­шему Отечеству. В самых лютейших бедствиях своих показы­ваете вы непоколебимость своего духа. Вы исторгнуты из жи­лищ ваших, но верою и верностию твердые сердца ваши связа­ны с нами священными, крепчайшими узами единоверия, род­ства и единого племени. Враг мог разрушить стены ваши, обра­тить в развалины и пепел имущество, наложить на вас тяжелые оковы, но не мог и не возможет победить и покорить сердец ваших. Таковы Россияне!»

Обращение М.И. Кутузова к смолянам. Август 1812г.

Введение

Тема героического прошлого нашего народа всегда бы­ла и будет актуальна для всех поколений. Яркой страницей истории явилась Отечественная война 1812 года, о которой мне, как жителю Смоленска, хотелось узнать больше. Это желание глубже изучить эту героическую стра­ницу истории, чтобы осмыслить и понять то, как жили в те далекие годы люди, какие духовные ценности у них были, что ставили они превыше всего. Выбор данной темы реферата заключается в возможности еще раз обра­титься к героическому прошлому моего народа, к корням патриотизма и безза­ветному служению Родины, обратить внимание сегодняшнего поколения на те аспекты, которые начинают утрачиваться.

Актуальность темы — обращение к теме войны. Не смотря на уроки прошлого, на кровопролитные войны, бесчисленные человеческие жертвы, до сих пор на нашей земле вспыхивают «горячие» точки войн и вооруженных конфликтов. С одной стороны война всегда захватническая, с другой — обо­ронительная, но непобедим тот народ, который мобилизовал все свои силы для отпора агрессору.

В июне 2004 этого года исполняется 192 года с начала войны с французами в 1812 году. Хотя такой большой промежуток времени отделяет нас от героической страницы, вписанной в историю России, однозначных отве­тов на ряд вопросов до сих пор не найдено.

Немаловажным остается вопрос об историческом значении Смоленского сражения, которое по праву можно назвать предвестником победы русской армии на Бородинском поле. Не случаен тот факт, что одно из крупных сраже­ний данное Наполеону на Смоленской земле в августе 1812 года, было не по­следним, и в ноябре того же года, на той же Смоленской земле «Великая ар­мия» перестала существовать, бесславно закончив поход на Россию.

Цель и задача моего реферата — по доступным мне историческим первоисточникам попытаться раскрыть ис­торическое значение Смоленского сражения, проследить героическую борьбу смолян с захватчиками.

В своем реферате я использовал литературу, которая отражала различ­ные точки зрения на возможность и целесообразность генерального сражения под Смоленском.

В своей книге «Отечественная война 1812 года» П.А. Жилин дает оценку действиям генерала Барклая — де — Толли в том, что генерал выполнил стратегический замысел, разработанный к весне 1812 года русским командованием. Этот замысел основывался на идеи о необ­ходимости уклоняться от генерального сражения, отступая в глубь страны с арьергардными боями. Это привело бы к распылению сил «Великой армии», растягиванию его коммуникаций, удалению от складов и баз. Затем предпола­галось перейти в контрнаступление.

Авторы хрестоматии по русской военной истории более склонны к точке зрения генерала Багратиона, который был не согласен со стратегической лини­ей Барклая — де — Толли и открыто высказывался за переход русской армии к ак­тивным наступательным действиям.

В одном точки зрения авторов сходились — это историческое значение Смоленского сражения и его роль в Отечественной войне 1812 года.

В книге «Бородино. 1812 г.» авторский коллектив значительное место отводит

«малой войне», в результате которой земля горела под ногами у завоевателей.

Рассматривая военные действия на территории Смоленщины и вклад смолян в дело разгрома завоевателей, можно с уверенностью сказать, что на территории нашей области было положено начало конца «Великой армии» Наполеона.

Смоленск накануне вторжения армии Наполеона.

Смоленск стоит на пути всех тех, кто хотел бы молниеносно захватить наше Отечество. Не случайно он носит название – ключ-город. Рассматривая роль тех или иных сражений в ходе войны в 1812 году можно отметить, что наш город вошёл в военную и политическую историю как город, где было положено начало конца «Великой армии» Наполеона, как область, которая одна из первых оказала материальную поддержку и содействие воюющей регулярной армии. На её территории было сформировано первое народное ополчение и созданы партизанские отряды.

Если проиллюстрировать Смоленск до и после войны, зрителю предстанет страшная картина разрушения цветущего края. Ценой свой жизни и потери того, что накапливалось годами, смоляне внесли достойный вклад в дело разгрома завоевателей.

Накануне войны смоленская губерния представляла собой многонаселённую сельскохозяйственную область, в которую входили 12 городов, 454 села, 8219 деревень. По численности населения самыми крупными городами губернии был Смоленск — 12 тысяч человек, а так же Вязьма, где проживало 15 тысяч жителей. Шла активная застройка городов и их благоустройство. В Смоленской губернии было до 4,5 тысяч дворянских усадеб, некоторые из них представляли собой обширные архитектурно-парковые ансамбли.

В губернском центре в пределах крепостной стены помимо казённых зданий,

где размещались губернское правление, казённая палата, палата суда и расправы, провиантское депо, дворянское собрание и другие административные сооружения, было 784 частновладельческих дома, 55 лавок, семинария. В предместье было 11 каменных и 1675 деревянных домов, около тысячи садов, в том числе Казённый «государев».

К началу ХIХ века в губернии производили на продажу не только продукты сельского хозяйства, но и продукцию неземледельческих промыслов крестьян. Крестьяне изготавливали самопрялки, игрушки, глиняную посуду, столярные изделия, кружева, плетёную мебель. Торговали на ярмарках в крупных городах и в сёлах: в Карманово, в Пречистом, в Хиславичах и др.

Несмотря на то, что Смоленская губерния была сельскохозяйственной, к началу ХIХ века здесь насчитывалось 79 мануфактур. На некоторых из них работало до 400 человек, как, например, на парусиновой мануфактуре гжатского купца Самбурова. К крупным мануфактурам на Смоленщине относился стекольно-хрустальный завод дорогобужских купцов Немчиновых, где трудилось до 250 работников; полотняная мануфактура помещика Щепочкина, суконная мануфактура Олонкиных.

В Смоленске было большое количество ремесленников: золотых и часовых дел мастеров, резчиков, столяров, портных, переплётчиков, слесарей, кузнецов и других. Насчитывалось 53 кожевенных, 2 мыльных, 4 солодовенных и 4 кирпичных завода. Смоленск сохранял роль важного торгового центра. «Купцы и мещане производят торг … сукнами, чаем, кофе, сахаром, разными виноградными винами, … хрустальной и фарфоровой посудой … и другими товарами, из коих некоторые получают из городов Риги и Санкт — Петербурга, а другие из – Москвы…»1 Торговыми центрами были Гжатская пристань, откуда товар поступал в Петербург, пристани в Поречье, откуда товар через реку Каспля, соединяющуюся с Двиной, поступал в Ригу.

Кратко характеризуя социально-экономическое развитие края накануне войны с французами необходимо отметить, что, несмотря на процветание многих помещичьих усадеб, торговли и ремесла, во время нашествия Наполеона в крае наблюдался патриотический подъём, стирающий сословные различия.

Деятельность смоленского ополчения и партизанских отрядов.

Шестого июля Александр I подписал Манифест о созыве Народного ополчения, в котором призвал Россию дать достойный отпор врагу: «Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, … в каждом гражданине Минина». К этому времени смоленское дворянство уже выразило готовность создать ополчение для участия в войне с Наполеоном, о чём и было отправлено ходатайство. Девятого и десятого июля 1812 года Александр I посещал Смоленск по пути из Полоцка в Москву. Царь выразил «благоволение» и уверенность, что «все сие в скором времени приведётся в исполнение и что в снабжении ратников оружием употреблено будет всякое старание и деятельность». Девятого июля он вручил губернатору в присутствии губернского предводителя дворянства собственноручную записку, кого брать в ополчение: лесничих, умеющих стрелять, на конях (они должны составить конных егерей, а к ним «можно присоединить господских егерей, умеющих ездить верхом», «из псарей, конюших, конюхов составить казаков, вооружать пиками», «из умеющих стрелять, но пеших составить пешее войско, распределяя для обучения по резервным батальонам, собирающимся в Смоленске».

В рескрипте на имя епископа Смоленского и Дорогобужского Иринея он писал: «Хочу вызвать народ мой на истребление врагов всеми средствами, как на деле, которое предписывает нам самая вера, и надеюсь, мы окажем столько же твёрдости, сколько её оказали её Испанцы.»

Смоляне были первыми, кто обратился к правительству с просьбой о разрешении сформировать ополчение. С 3 по 7 июля было сформировано ополчение, насчитывающее 12143 ратника. Со временем в ополчении насчитывалось 14 тысяч человек. Центрами дислокации были Смоленск и Дорогобуж. Ополчение содержалось в основном за счёт средств, собранных с населения. Смоленское ополчение возводило укрепление, несло разведывательную службу, истребляло мелкие неприятельские отряды. Около десяти тысяч ратников Смоленского ополчения по приказу Кутузова было распределено по отдельным частям действующей армии. Командовал Смоленским ополчением отставной генерал-лейтенант Н.П. Лебедев /после его смерти в декабре 1812г. генерал-майор С.С. Вестицкий/.

Смоляне оказывали помощь действующей армии. Продовольствия и снаряжения они собрали на сумму более 10 млн. рублей. Жители сельских местностей жертвовали разнообразные сельскохозяйственные продукты. Так население Сычёвского уезда собрало: сухарей – 6370 пудов, ржи – 5805 четвертей, овса – 854 четверти.

В центре Смоленска, на площади имени В.И.Смирнова, стоит большой современный жилой дом. А в прошлом на этом месте размещались Молоховские ворота крепостной стены, где в 1812 году был расстрелян французами русский подполковник П.И.Энгельгардт, о чем гласит надпись на мемориальной доске. Энгельгардт — один из зачинателей партизанского движения на Смоленщине, со своими людьми нападал на французов, уничтожая их обозы. По доносу предателя он был схвачен и доставлен в Смоленск, где враги пытались узнать от него место расположения партизан, но подполковник молчал. Тогда французы предложили ему поступить на службу в наполеоновскую армию в чине полковника, но Энгельгардт с негодованием отверг это условие. Подлой измене русский офицер предпочел героическую смерть. 15 октября 1812 года его привели на место казни к Молоховским воротам. Он отказался выслушивать приговор, решительно заявив, что не признает себя виновным и что ему «много приятнее» умереть, нежели видеть врагами угнетаемых соотечественников. Энгельгардт не дал завязать себе глаза, сказав, что со «спокойным духом» будет смотреть в лицо смерти, и сам громко скомандовал французам: «Стреляйте!». Сначала ему отстрелили ногу. Призывали одуматься. Но русский патриот был непоколебим. И его расстреляли. Примеров подобной стойкости и героизма смолян в борьбе против иноземных захватчиков в Отечественной войне 1812 года было немало.

На захваченной Смоленской земле с первых дней войны стало разгораться пламя партизанской войны. Смоленщина стала родиной могучего партизанского движения. «Война народная, — свидетельствовал Ф.Н.Глинка, — час от часу является в новом блеске. Кажется, сгорающие возжигают огонь мщения в жилах. Тысячи поселян, укрываясь в лесах и превратив серп и косу в оружие оборонительное, без искусства, одним мужеством отражают злодеев. Даже женщины сражаются».

Наполеон тщательно готовился к войне с Россией, казалось, он всё учёл. Не учёл одного: что придётся воевать не только с русской армией, но и с русским народом. Барклай-де-Толли обратился к жителям Псковской, Смоленской и Калужской губернии с воззванием, в котором призвал жителей развернуть вооружённую борьбу против врага. В партизанском движении отряды формировались кадровыми военными по назначению, такие как Д.В. Давыдов, А.С. Фигнер и другие. А так же вследствие ранения и вынужденного пребывания в тылу врага, или помещиками и крестьянами.

Первый отряд народных мстителей появился в Духовщинском уезде. Его организовал Александр Дмитриевич Лесли, помещик деревеньки Станьково, расположенное в 35 вёрстах от Смоленска по Ельнинскому почтовому тракту. При содействии родных братьев Петра, Григория, Егора и благославлении отца, генерал-майора Дмитрия Егоровича Лесли, проживающего в имении Капыревщина, он сформировал отряд из крепостных и дворовых. В июле конный отряд из крепостных крестьян насчитывал 60 человек. По мере же усиления натиска на оккупантов его авторитет рос, и численность достигла 200 человек. Передвигаясь лесными тропами вдоль дорог Духовщина – Красный—

Гусино, они нападали на вражеский транспорт, отбили десяток повозок с провиантом и оружием, взяли в плен около 100 французов.

Первый армейский партизанский отряд был создан под командованием генерала Ф.Ф. Винценгерод. Барклай-де-Толли выделил ему один драгунский и 4 казачьих полка /всего 1300 человек/ для активных действий на коммуникациях противника.

В числе первых возник партизанский отряд сельского старосты одной из деревень Краснинского уезда Семёна Архипова, партизаны которого нападали на небольшие партии неприятеля, уничтожали их и брали в плен. Семён Архипов и два его товарища были схвачены французами с оружием в руках и по приказанию Наполеона расстреляны.

Художник Верещагин В.В., узнавший об этом партизане от местных старожилов, запечатлел его образ в картине «С оружием в руках? — Расстрелять!» Жители селений, расположенных в зоне военных действий,

отказывались снабжать французскую армию продовольствием, ловили её фуражиров, уничтожали съестные припасы, а сами уходили в леса, организуя партизанские отряды. Создавались отряды охраны родных мест.

В городе Сычёвка для этой цели было организовано городское ополчение;

ратники, входившие в его состав, несли ночные и дневные караулы, конвоировали пленных. В каждом селении Гжатского, Сычёвского и Вяземского уездов ворота были заперты; при них стоял и стар и млад с вилами, кольями, топорами. Городские и сельские жители объединились не только для охраны своей местности, но и для активных боевых действий против французов. В Поречском уезде партизан возглавил горожанин Никита Минченков. Однажды поречские партизаны взяли в плен французского курьера, который вёз важные документы. В другой раз недалеко от города Орши они отбили знамя французского полка.

В Сычёвском уезде партизанский отряд организовал отставной майор суворовской армии, выходец из крестьян Семён Емельянов.

В его отряде были настоящая военная дисциплина и порядок. Старостиха Василиса Кожина, крестьянка хутора Горшкова, организовала отряд из подростков и крестьянок, вооружённых косами и вилами. За отказ дать продовольствие французы расстреляли её мужа. Партизаны заманивали неприятеля в засаду, потом окружали и брали в плен, а тех, кто сопротивлялся уничтожали.

Известны имена отважных юных партизан – Фёдора Колычева, Сергея Никольского, Ильи Носова, Василия Лаврова, Тимофея Коноплина, Ивана Лебедева. Вскоре после окончания войны Василиса Кожина была награждена медалью и денежной премией.

Параллельно с отрядом Кожиной в Сычёвском уезде громили оккупантов партизанские отряды Агапа Иванова, Сергея Миронова, Максима Васильева, Андрея Степанова, Антона Фёдорова, Василия Никитина. Не забыто предание и о «сычёвском Геркулесе» — старосте села Левшино на реке Вазуза. Этот человек, обладавший исполинской физической силой, пристукнул более десятка врагов. В борьбе, хотя был изранен, своим могучим телом припёр дверь дома, где они пировали, и не выпустил оставшихся там, около двадцати живых французов, пока не подоспели односельчане с топорами и рогатинами, которыми и прикончили их. Степан Ерёменко был ранен в бою под Смоленском. Оправившись от раны, Степан Ерёменко не смог попасть в свою часть и, собрав вокруг себя 300 крестьян, начал бороться против французов.

В Гжатском уезде громил врага отряд Ермолая Четвертакова. Он родился в семье крепостного крестьянина села Мефедовка Черниговской губернии. В 1804 г. помещик отдал его в солдаты. В составе Киевского драгунского полка он принимал участие в войнах 1805-1807 и 1809гг. С первых дней Отечественной войны 1812г. он – участник раъергардных боёв. Около Царёво-Займища Четвертаков попал в плен, но уже на четвёртый день бежал. В сёлах Зибково и Басманы Смоленской губернии он организовал отряд численностью 300 человек. Партизаны Четвертакова контролировали территорию более 40 км., вывели из строя около 1 тысячи солдат и офицеров противника, захватили 4 орудия, 18 фургонов с продовольствием и боеприпасами.

В Рославльском уезде купцы и мещане за свой счёт вооружили и содержали разъезды по-своему и соседним уездам, преследовали мародеров. Из сельского населения уездов /главным образом из крепостных/ был создан отряд самообороны, которым командовал князь Тенишев. История сохранила имя крестьянина деревни Новосёлки Духовщинского уезда Семёна Силаева, повторившего подвиг Ивана Сусанина. Отряд врага, примерно 3 тысячи человек, вышел из Духовщины на Белый. Командир заставлял Семёна Силаева провести их к городу Белый. Семён стал утверждать , что дороги непроходимы, что через болота невозможно пройти, а в самом городе много русских войск. И хотя неприятельский отряд не решился идти на Белый, мужественный крестьянин был расстрелян. Адъютант Наполеона Коленкур признавал: «Мы не встречали нигде ни одного крестьянина, никого, кто мог бы служить нам проводником».

Партизанскую войну назвали «малой войной», которую Кутузов решил сочетать действия армейских партизан с борьбой крестьянских партизанских отрядов и народного ополчения. По приказанию Кутузова было создано и направлено в тыл врага более десяти армейских партизанских отрядов. В сентябре – начале октября между Смоленском и Гжатском действовал отряд Д.В. Давыдова.

В нача­ле сентября он внезапно обрушился в Царево-Займище на французский обоз с боеприпасами. В руки партизан попали одиннадцать повозок с провиантом и оружием, сто двадцать пленных. Затем отряд совершил нападение на вражеский транспорт у Вязьмы. «Успех превзошел все мои ожидания», — вспоми­нал Давыдов. В плен было взято около трехсот французов и захвачено два­дцать провиантских и двенадцать артиллерийских повозок. Слух о действиях этого неуловимого отряда распространился по всей округе.

Французы решили расправиться с партизанами, для чего был сформиро­ван специальный двухтысячный карательный отряд. Начальнику отряда был дан приказ доставить Давыдова живым или мертвым. «О таковой неучтивости — писал Давыдов,— я извещен был еще 13 сентября…» Стремясь запутать след, он скрытно отвел свой отряд к селу Покровскому, где получил новые сведения о том, то в соседнее село Юрнево прибыло три французских батальо­на. Давыдов нанес по ним стремительный удар, захватив в плен более ста французов и несколько повозок. Партизаны также внезапно напали и на дви­гавшийся к Москве большой французский транспорт с продовольствием и за­хватили его.

Возвратясь к Покровскому, Давыдов получил сведения о подходе фран­цузского транспорта с русскими пленными и напал на него. «Совершенный ус­пех увенчал мое пред приятие», — докладывал Давыдов в штаб Кутузову. В атаку пошел весь отряд. Пленные помогали атакующим, и прикрытие в 170 человек оказалось обезоруженным. За время этой операции партизаны взяли в плен более девятисот солдат и пятнадцать офицеров противника, около соро­ка артиллерийских повозок и столько же провиантских фур. А четыреста отби­тых русских пленных были зачислены в партизанский отряд.

Вскоре Давыдов получил известие о подходе к его лагерю еще одного карательного отряда. Желая его перехитрить, партизаны двинулись к Вязьме, а затем неожиданно для карателей перешли против них в решительное наступ­ление. Сначала был разгромлен транспорт и захвачено более пятисот французов и около сорока их повозок. Затем были пленены еще четыреста солдат и офицеров противника. В таких дерзких схватках с наполеоновскими захватчи­ками на смоленской земле росла слава Давыдова. Д.В. Давыдов, писал в своём дневнике: « … Я на опыте узнал, что в Народной войне должно говорить языком простого Народа, но и приноравливаться к нему и в обычаях и в одежде. Я надел мужичий кафтан, стал отпускать бороду…». 6 Обозлённый действиями партизан Давыдова, французский губернатор Смоленской губернии генерал Бараге-де-Илье разослал по своим войскам циркуляр, в котором, описав приметы Давыдова, приказал немедленно поймать и расстрелять его. Французы решили расправиться с партизанами, для чего был сформиро­ван специальный двухтысячный карательный отряд.

Начальнику отряда был дан приказ доставить Давыдова живым или мертвым. «О таковой неучтивости—писал Давыдов,— я извещен был еще 13 сентября…» Стремясь запутать след, он скрытно отвел свой отряд к селу Покровскому, где получил новые сведения о том, то в соседнее село Юрнево прибыло три французских батальо­на. Давыдов нанес по ним стремительный удар, захватив в плен более ста французов и несколько повозок. Партизаны также внезапно напали и на дви­гавшийся к Москве большой французский транспорт с продовольствием и за­хватили его.

Возвратясь к Покровскому, Давыдов получил сведения о подходе фран­цузского транспорта с русскими пленными и напал на него. «Совершенный ус­пех увенчал мое предприятие», — докладывал Давыдов в штаб Кутузову. В атаку пошел весь отряд. Пленные помогали атакующим, и прикрытие в 170 человек оказалось обезоруженным. За время этой операции партизаны взяли в плен более девятисот солдат и пятнадцать офицеров противника, около соро­ка артиллерийских повозок и столько же провиантских фур. А четыреста отби­тых русских пленных были зачислены в партизанский отряд.

А всего на Смоленщине ак­тивно действовали десятки крупных партизанских отрядов. Они истребили 80 тысяч французских оккупантов. Между Гжатском и Можайском отряд генерала – майора И.С.Дорохова. Таким образом, во главе отрядов стояли энергичные и талантливые военачальники русской армии.

Наполеон не нашёл социальной поддержки в России. Народная война сыграла важную роль и в период борьбы русской армии за стратегическую инициативу. В период контрнаступления М.И.Кутузова поставил перед войсковыми партизанами новые задачи— стремительно нападать на отступавшие колонны вражеских войск, разрушать на путях их движения переправы, уничтожать продовольствие и фураж, вести постоянную разведку. По отступавшим французским войскам наносили беспрерывные удары крестьянские партизанские отряды. Ф.Н.Глинка, смолянин, участник войны 1812г., так описывал действия крестьян в «Письмах русского офицера»: «Большими ватагами разъезжают они с оружием по лесам и дорогам, нападают на обозы и сражаются с толпами мародёров … »

Первый отряд самообороны сложился в Рославле. В нём состояло 400 бойцов. Они с оружием в руках несли охранную вахту, не допускали французов в город.

А когда случилось, что крупный неприятельский отряд всё же ворвался в Рославль, то на помощь самооборонцам, поспешили из окрестных лесов партизанские когорты Ивана Голикова, Саввы Морозова и Ивана Тенишева. И оккупанты были изгнаны из города и больше не совали в него свой нос. Небывалый размах сопротивления врагу на Смоленщине дал основание Л. Н. Толстому сделать вывод: «Дубина народной войны поднималась со всей своей грозной и величественной силой и, не спрашивая ничьих вкусов и правил, не разбирая ничего, подымалась, опускалась и гвоздила французов».

Славную память оставил о себе командир гжатского партизанского отряда Фёдор Потапов, который с достоинством именовал себя Самусем /знаменитый украинский борец против агрессоров/. Его отряд был самый многочисленный — 2 тысячи человек. Они имели немало удачных столкновений с наполеоновскими войсками , наносили им крупный урон, пленили сотни солдат и офицеров. Доблестно сражались с французами дорогобужские партизаны, которыми командовал Ермолай Васильев. Его отряд насчитывал 600 беззаветных бойцов. Многие из них были заядлыми охотниками. И их опыт организации засад на диких зверей весьма пригодился в партизанской борьбе с оккупантами. Из скрытых мест они яростно налетали на них , поливали их ружейным огнём, уничтожали в коротких рукопашных схватках, брали в плен, обращали в бегство.

Всего на Смоленщине действовало 40 крестьянских партизанских отрядов. Они истребили свыше 10 тысяч вражеских солдат и офицеров.

М.И Кутузов в своём обращении к смолянам писал: «Достойные смоленские жители – любезные соотечественники! С живейшими восторгом извещаюсь я отовсюду о беспримерных опытах и верности и преданности вашей любезнейшему Отечеству. В самых лютейших бедствиях своих показываете вы непоколебимость своего духа… Враг мог разрушить стены ваши, обратить в развалины и пепел имущество, наложить на вас тяжёлые оковы, но не мог и не возможет победить и покорить сердец ваших».

Армейские и крестьянские партизанские отряды, ополченские формирования оказали регулярной армии огромную помощь и внесли весомый вклад в разгром наполеоновских полчищ. Их ратные подвиги служат ярким примером патриотизма и боевого содружества. Лондонская газета писала: «В России воюет вся нация… Таким образом, Россия дала Наполеону почувствовать, что значит воевать с народным мужеством и единодушным!»

Велико и политическое значение участия народа в борьбе с наполеоновским нашествием. Эпопея 1812г. по словам В.Г.Белинского, возбудила «народное сознание и народную гордость». Защитив свою Отчизну от внешнего врага,

народные массы надеялись избавиться от крепостного гнёта.

Смоленское сражение 4-5 августа 1812 г.

Начиная захватническую войну, французский император Наполеон двинул на Россию так называемую «Великую армию», в которой числилось 600 тысяч человек и 1372 орудия. Русские же смогли противопоставить французам, считавшимся в Европе непобедимыми, лишь около 240 тысяч человек при 934 орудиях. Эти силы входили в состав трех армий. 1-я армия генерала М. Б. Барклая-де-Толли (127 тысяч человек) была развернута на петербургском направлении, 2-я армия генерала П. И. Багратиона (39 тысяч человек) располагалась на московском направлении, 3-я армия генерала А. П. Тормасова (45 — 48 тысяч человек) прикрывала киевское направление. Отдельный корпус (18,5 тысячи человек) располагался в районе Риги и два резервных корпуса в районах Торопца и Мозыря.

Наполеон рассчитывал быстро разгромить русские армии поодиночке. Но этот стратегический замысел был сорван, 1-я и 2-я Западные армии во главе с генералами М. Б. Барклаем-де Толли и П. И. Багратионом, искусно ма­неврируя, ведя упорные арьергардные бои, истощавшие силы противника.

Длительное отступление всегда угнетающе действует на войска, чем бы оно ни вызывалось: стратегическими или иными соображениями. Оставлять родную землю при всех обстоятельствах тяжело. Так было и в войне 1812 года. В ходе отступательного марша к Смоленску солдаты устали физически и морально. Русские воины знали, что здесь, как повсюду на своей земле, они получат помощь и поддержку жителей города. В воззвании Барклая-де-Толли говорилось: «Смоляне всегда были храбры и тверди в вере… Я надеюсь на их усердие» . Как показали дальнейшие события, жители города и на этот раз подтвердили свою славу достойных сынов отечества.

Когда обе русские армии соединились в Смоленске то, прежде всего войсками овладело чувство радости, так как все понимали, что теперь силы их значительно возросли. Желание всех было единодушным: прекратить даль­нейшее отступление. Из рапорта князя Багратиона военному министру генера­лу Барклаю-де-Толли 22 июля 1812 года из Смоленска, № 349:

«…наконец соединением обеих армий совершили мы желание России и достигли предназначенной нам государем императором цели. Собрав столь знатное количество войск, получили мы над неприятелем ту поверхность, ко­торую имел над разделенными нашими армиями; наше дело пользоваться сей минутой и с превосходными силами напасть на центр его и разбить его войска в то время, когда он, был рассеян форсированными маршами и отделен ото всех своих способов, не успел еще собраться,— идти на него теперь; полагаю я идти почти, наверное. Вся армия и вся Россия сего требуют, и так, приняв все ремеслу нашему предосторожности, я покорнейше прошу ваше превосходи­тельство, невзирая на пустые движения неприятеля, идти решительно на центр, где мы найдем, конечно, самые большие его силы, но зато ударом сим разрешим судьбу нашу, которая частыми движениями на левый и правый его фланг тем менее может быть разрешена, что он после неудачи имеет всегда пункт, куда собрать рассеянные свои войска.

Представляя вашему высокопре­восходительству распорядиться всем для лучшего успеха, я сам берусь, нежели вам угодно идти на неприятеля, имея армию, вам вверенную в подкрепление, но, во всяком случае, нужно скоро решиться, тем более, что недостаток в про­довольствии не позволяет нам здесь долго оставаться и долговременная с на­шей стороны остановка даст время неприятелю, собравшись, выступить противу нас в превосходных силах.»

На военном совете 25 июля решался один вопрос: что делать дальше? Полковник К.Ф.Толь еще до начала заседания военного совета подал записку М.Б. Барклаю-де-Толли, в которой предлагал незамедлительно перейти к ре­шительным наступательным действиям в направлении Рудня—Витебск, ра­зобщить французскую армию и разбить ее порознь.

За переход армии в наступление высказались все участники заседания. Их доводы были просты и ясны:

во-первых, нужно было напасть на противника, пока он еще не сосредо­точил всех своих сил на одном направлении;

во-вторых, необходимо задержать противника и дать возможность подтянуть войска, формировавшиеся внутри страны, и с их помощью разгромить агрессора;

в-третьих, нельзя отдавать врагу Смоленск — один из древнейших го­родов России, город, являющийся как бы воротами в Москву.

Барклай-де-Толли хотя и высказался за наступление, но в действитель­ности занял двойственную, нерешительную позицию. В своем распоряжении о

наступлении он сделал оговорку, чтобы войска не отдалялись от Смоленска более чем на три перехода. Из журнала Барклая-де-Толли (освещение военных действий 1-й армии): «Я согласился на сие решение потому, что оно принято было общим мнением, но с условием, отнюдь не отходить от Смоленска более трех переходов, ибо быстрыми наступательными движениями армия была бы приведена в затруднительнейшее положение, все выгоды, полученные столь великим трудом, ис­чезли бы для нас. Я при сем заметил, что мы имели дело с предприимчивым полководцем, который не упустил бы случая обойти своего противника и тем самым исторгнуть победу.»

Понятно, что такое распоряжение обрекало наступление на неудачу, наступавшим все время нужно было оглядываться назад. В то время как русская армия находилась в районе Смоленска, о чем пи­шет генерал-квартирмейстр полковник Толь в 1812 году: «…июля 22 – 2-я Западная армия присоединилась к 1-й и расположилась лагерем по левому бе­регу Днепра, при самом городе Смоленске, отделя 23-го числа 5-тысячный корпус под командою генерал-майора Неверовского по большой дороге к го­роду Красному, французские войска располагались на довольно обширной территории: кавалерия Мюрата — в Рудне; позади нее, у Лиозно, стоял 3-й пе­хотный корпус Нея; в районе Велижа и Суража — 4-й пехотный корпус; меж­ду Витебском и Бабиновичами — две дивизии корпуса Даву; в Витебске –гвардия и одна из дивизий 1-го пехотного корпуса…», Наполеон концентриро­вал свои силы в районе Любавичей, Расасна, Ляды, намереваясь совершить фланговое движение, переправить войска через Днепр и затем ударом с юга овладеть Смоленском и отрезать русским войскам путь отступления к Москве. Этот план проводился Наполеоном настойчиво.

В своем журнале полковник Толь пишет: «июля 26. Соединенные ар­мии сделали наступательное движение тремя колоннами в направлении к местечку Рудня, дабы разбить по частям неприятеля, расположившегося следующим образом:

вице-король Италианский с 4-м корпусом – в Сураже, занимая от­рядами Велиж, Поречье и Усвят.

Маршал Ней с 3-м корпусом – при Лиозне.

Маршал Даву с 1-м корпусом – при Орше и Шклове.

Князь Понятовский с 5-м корпусом – в Могилеве.

Император Наполеон с гвардией — в Витебске.

Король Неаполитанский с 1-м, 2-м и 3-м кавалерийскими корпуса­ми — в Рудне. 4-й кавалерийский корпус и одна пехотная диви­зия под командою Лагур-Мобура – перед Бобруйском и Мозырём. Марш наших колонн был в следующем порядке: 2-й, 3-й и 4-й корпуса и 1-й и 2-й кавалерийский шли через Жукове к селу Ковалевскому, 6-й и 5-й корпу­са и 3-й кавалерийский через Шаломец к Приказу Выдре. Вся 2-я армия, перейдя на правый берег Днепра, следовала на село Катань. Генерал-майор Неверовский — при городе Красном. Главная квартира в Приказе Выдре. Генерал-майор Тучков 4-й — при Каспле с отрядом, из пехоты, кавалерии и артиллерии состоящим».

Из-под Смоленска русские армии двинулись навстречу французам, а для прикрытия Смоленска Багратион направил 27-ю пехотную дивизию генерала Д.П. Неверовского. Именно этой семитысячной дивизии выпал тяжелый и славный жребий героически сдерживать наступление сильнейшей группиров­ки французов. Пока русские армии, не имея точных сведений о движении про­тивника, маневрировали между Рудней и Поречьем, Наполеон, выступив из Витебска, обошел Рудню, переправил на левый берег Днепра кавалерию Мюрата, гвардию, пехотные корпуса Даву и Нея, что составляло около 190 тысяч человек, и двинулся через Ляды и Красный на Смоленск. Он рассчитывал с хо­ду захватить город, отрезать путь русским для отхода к Москве и нанести им неожиданный удар с тыла.

Но под Красным, где французы и не предполагали встретить сопротив­ление, они вдруг натолкнулись на дивизию Неверовского, которая приняла на себя стремительный удар вражеской конницы. “Русские всадники, — писал француз- очевидец, — казались, со своими лошадьми, вкопанными в землю». Упорный бой продолжался до позднего вечера. Молодые, недостаточно обу­ченные солдаты Неверовского дрались самоотверженно. Но небольшой отряд не мог, естественно, оказать длительное сопротивление. Он сумел лишь на время задержать противника. Неверовский отступал, как лев, свидетельствует генерал Сегюр. Потери отряда Неверовского составили 1500 человек, в том числе 800 пленных. Самого Неверовского считали погибшим до тех пор, пока Раевский, выступавший 3 августа со своим корпусом из Смоленска, не встре­тил его с остатками отряда по дороге к Красному.

Силы французов в десятки раз превосходили отряд Неверовского. Хотя Мюрат и вводил в бой все новые и новые полки, обрушивая на дивизию не­прерывные кавалерийские атаки, но расстроить ряды оборонявшихся ему не удалось. Русский отряд, отразив на протяжении дня свыше 40 атак француз­ской конницы, помешал ей внезапно обрушиться на Смоленск. Этот подвиг 27-й дивизии Багратион в своем донесении характеризовал такими словами: «Нельзя довольно похвалить храбрости и твердости, с какою дивизия, совер­шенно новая, дралась против чрезмерно превосходящих сил неприятельских. Можно даже сказать, что примера такой храбрости ни в какой армии показать нельзя».15

Только ценою больших усилий и жертв, французской коннице Мюрата удалось оттеснить остатки дивизии Неверовского к Смоленску.

ИЗ ЗАПИСКИ ГЕНЕРАЛА ПАСКЕВИЧА О ДЕЙСТВИЯХ 27-Й ДИВИЗИИ ПОД ГОРОДАМИ КРАСНЫМ И СМОЛЕНСКОМ 4 (16) АВГУСТА 1812 г.

«…У неприятеля было 15 тысяч кавалерии. Она обошла Неверов­ского и атаковала его левый фланг. Харьковский драгунский полк, видя атаку, сам бросился вперед, но был опрокинут, и преследуем 12 верст. За­тем батарея осталась без прикрытия. Неприятель на нее кинулся, опроки­нул и захватил пять орудий, остальные семь ушли по Смоленской дороге.

Казаки также не выдержали. Итак, Неверовский с самого начала сражения остался без артиллерии, без кавалерии, с одною пехотою.

Неприятель окружил его со всех сторон своею конницею. Пехота атаковала с фронта. Наши выдержали, отбили нападение и начали отхо­дить. Неприятель, увидев отступление, удвоил кавалерийские атаки. Неве­ровский сомкнул свою пехоту в каре и заслонился деревьями, которыми обсажена дорога. Французская кавалерия, повторяя непрерывно атаки во фланги и в тыл генерала Неверовского, предложила, наконец, ему сдаться. Он отказался. Люди Полтавского полка, бывшего у него в этот день, кри­чали, что они умрут, но не сдадутся. Неприятель был так близко, что мог переговариваться с нашими солдатами. На пятой версте отступления был самый большой натиск французов; но деревья и рвы дороги мешали им врезаться в наши колонны.

Стойкость нашей пехоты уничтожала пыл­кость их нападения. Неприятель беспрестанно, вводил новые полки в дело, и все они были отбиты. Наши без различия полков смешались в одну ко­лонну и отступали, отстреливаясь и отражая атаки неприятельской кава­лерии.

Таким образом, Неверовский отошел еще семь верст. В одном месте деревня едва не расстроила его отступление, ибо здесь прекращались бе­резы и рвы дороги. Чтобы не быть совершенно уничтоженным, Неверов­ский принужден был оставить тут часть войск, которая, и была отрезана. Прочие отступили сражаясь. Неприятель захватывал тыл колонны и шел вместе с нею. К счастью, у него немного было артиллерии, и потому он не мог истребить эту горсть пехоты. Неверовский приближался уже к речке, и когда был он за версту, то из двух орудий, посланных им прежде, открыли огонь. Неприятель, думая, что тут ожидало русских сильное под­крепление, очистил тыл, и наши благополучно переправились за речку. Здесь они держались до вечера.»16

Барклай-де-Толли и Багратион попали в тяжелое положение. На возвра­щение их армий к Смоленску требовалось не менее суток, а грозная наполео­новская сила стремительно надвигалась на город. Кто мог удержать Смоленск до подхода основных сил русских армий? Такие герои нашлись. То, что каза­лось невозможным, сделал пятнадцатитысячный пехотный корпус генерала Н. Н. Раевского, который находился недалеко от Смоленска и по приказу Баг­ратиона немедленно возвратился в город. Раевский, писал впоследствии один из участников Смоленского сражения, решился здесь умереть или оградить наши сообщения.

Смоленск расположен по обе стороны Днепра и был обнесен мощной стеной с 17 башнями и бойницами для оружейной стрельбы. Позади стены были сделаны устройства для орудий. Следует напомнить, что стена из камня и кирпича — для того времени довольно сильное укрепление. Вначале Раев­ский предполагал расположить войска впереди города. Но, посоветовавшись с генералами, выслушав мнение Паскевича, уже имевшего дело с французами, решил обороняться в самом городе, используя для этого крепостные стены и городские здания. Раевский умело использовал крепостную стену для обороны города, сосредоточив в ней главные силы.

В ночь на 4 августа русские воины были расставлены на стене и башнях, а на земляных бастионах, окружавших ее, установлена большая часть артил­лерии. Часть войск расположилась на западной и южной окраинах города, от­куда ожидалось нападение неприятеля. В ту тревожную ночь, писал впослед­ствии Раевский, «я не мог сомкнуть глаз — столько озабочивала меня важ­ность моего поста, от сохранения коего столь много, или, лучше сказать, вся война

зависела «.

На корпус Раевского выпала исключительно сложная задача обороны Смоленска. Готовились к сражению и французы. 4 августа, в день рождения Наполеона, французским маршалам хотелось преподнести своему императо­ру подарок — взять в этот день Смоленск. Но сюрприза не получилось. Кре­пость выдержала удар. Ее войскам довелось в течение суток сдерживать на­тиск основных сил наполеоновской армии.

Главная часть города находилась на левом берегу Днепра. Здесь были Краснинское, Мстиславское, Рославльское и Никольское предместья.

Утром 4 августа к Смоленску с юга подошли войска Мюрата, Нея и Даву. Сюда прибыл и Наполеон. Противник обложил город и приступил к бом­бардировке. Артиллерийский огонь обрушился на храбрых защитников города. Но сломить сопротивление русских воинов не удалось. В атаку устремилась французская конница. Она потеснила русскую конницу, вынудив ее отойти в Краснинское предместье, но большого успеха добиться не могла. Тогда в атаку была брошена пехота. Она двинулась тремя мощными колоннами, нанося главный удар по Королевскому бастиону. Правая колонна устремилась на Всесвятское кладбище перед Рославльским предместьем, левая наступала вдоль Днепра на Краснинское предместье.

Оборону Королевского бастиона по приказу Раевского возглавил коман­дир 26-й пехотной дивизии генерал Паскевич, уже не раз, участвовавший в бо­ях с французами. На бастионе было установлено 18 орудий. Когда неприятель­ская пехота начала атаку, артиллеристы открыли дружный огонь, но французы с большими для них потерями все-таки ворвались на кронверк перед Королевским бастионом. Закипела рукопашная схватка. Генерал Паскевич личным примером и бесстрашием вдохновлял солдат на решительную борьбу. Один из батальонов во главе с ним нанес сокрушительный штыковой удар по францу­зам, уничтожив большую их часть, а остальных обратил в бегство. Они само­отверженно отражали атаки наседавшего противника, 4 августа было перелом­ным днем обороны Смоленска. Город оборонялся лишь одним 7-м пехотным корпусом Раевского и ослабленной дивизией Неверовского против 180- тысяч­ной армии Наполеона (войска 1-й и 2-й армий лишь поздно вечером стали при­бывать к Смоленску). Ней снова бросил свою пехоту в бой. На этот раз фран­цузы были остановлены на подступах к бастиону у крепостного рва и штыко­вой контратакой Орловского, Ладожского и Нижегородского полков вновь и

вновь отброшены от крепости. Не имели успеха атаки французов на Краснинское и Рославльское предместья, поэтому Наполеон был вынужден отдать рас­поряжение ждать подхода главных сил, предварительно открыв по крепости

артиллерийский огонь. Но это не испугало русских воинов, они продолжали стойко обороняться. Непонятно, почему Наполеон не воспользовался этим случаем. Возможно, Наполеон хотел начать сражение со всей русской армией, но и тогда он мог легко перекрыть дорогу на Москву, переправить через Днепр часть своих войск у Прудищево и закрыть пути отступления русской армии.

В ночь на 5 августа русские армии подошли к Смоленску и усилили оборону города. Утомленных солдат Раевского сменили части корпуса генера­ла Д.С. Дохтурова, дивизия генерала П.П. Коновницына. Героическое сопро­тивление продолжалось.

Наполеон, встретив мощный отпор, решил, что под Смоленском пройдет генеральное сражение, к которому он тогда настойчиво стремился. Его воен­ная мощь многократно превосходила силы русских, и он хотел одним ударом сокрушить их. К утру 5 августа основная часть французской армии была под­тянута к городу. Три дивизии Нея нацелились на Королевский бастион и Свирское предместье. В центре — против Рославльского предместья и Молохов-ских ворот — встали пять дивизий Даву. У Рачевского предместья и Николь­ских ворот расположилась дивизия Понятовского, на левом берегу Днепра –три кавалерийских корпуса Мюрата. В резерве находилась гвардия.

В целом под стенами Смоленска собралась 180-тысячная французская армия, и ей противостоял всего лишь 30-тысячный корпус Дохтурова. В Свирском предместье и на Королевском бастионе оборонялась дивизия Лихачева, в Рославльском предместье — дивизия Канцевича, в Рачевском — егерский полк Полицина, в северной части крепости расположились три драгунских полка под командованием генерала Скалона.

Никольские ворота оборонял отряд Ци­бульского. Дивизия Коновницына находилась в резерве у Молоховских ворот.

5 августа стало самым кровавым днем в истории Смоленска. Утром про­тивник начал обстрел и штурм города. Особенно жестокие схватки происходи­ли у Молоховских ворот, через которые французы стремились ворваться в го­род, но русские всякий раз отбрасывали их. Воинам помогали местные жители. Они ходили в атаки, подносили ядра к орудиям, вывозили раненых с поля боя. В одной из схваток героически погиб генерал А. А. Скалой. Мужественно вел себя и командующий корпусом генерал Д. С. Дохтуров. Несмотря на болезнь, он продолжал умело и четко руководить сражением. «Если умереть мне, так лучше умереть на поле чести, нежели бесславно — на кровати’, — говорил он.

Сражение длилось до позднего вечера. Противник штурмовал и Николь­ские ворота, и Королевский бастион, и другие участки крепости, но все его атаки были отбиты. Крепость стояла, как могучий утес. Под Смоленском французы потеряли убитыми 20 тысяч солдат.

БОЙ ЗА СМОЛЕНСК. Описание боя приводится по воспоминаниям участника, майора Пяткина, исполнявшего должность дежурного штаб-офицера 7-го пехотного корпуса.

«Генерал Раевский вполне чувствовал опасность своего положения, ибо обе наши армии находились тогда от Смоленска в 40 верстах, и прежде следующей ночи нам нельзя было ожидать подкрепления. Он отправил к главнокомандующим курьеров с донесением о силах неприятеля, располо­жившихся перед его корпусом; к князю же Багратиону присовокупил, что спасение наших армий зависит от упорной защиты Смоленска вверенным ему отрядом.

Перед рассветом Раевским была получена от князя Багратиона сле­дующего содержания записка: «Друг мой! Я не иду, а бегу; желал бы иметь крылья, чтоб поскорее соединиться с тобою. Держись! Бог тебе по­мощник».

Около седьмого часу вечера прибыли к нам на подкрепление четыре полка гренадеров, которые и помещены, были позади предместья в резерве. Подкрепление сие ободрило генерала Раевского чрезвычайно. Прежде еще сего подошла кирасирская дивизия, полк драгунов и полк уланов, из коих первая, по приказанию Раевского, оставлена по ненадобности на правом берегу Днепра, а последние два полка присоединены были на левом фланге нашей пехоты.

4-го числа с утренней зарею завязалась перестрелка между обеими линиями. Неприятель повел главные атаки на наш правый фланг, примы­кающий к левому берегу Днепра, в том, конечно, предположении, чтобы уничтожить наше правое крыло, захватить Днепровский мост и отрезать наше отступление по оному! Но судьбы всевышнего неисповедимы. Все атаки неприятеля отражены были с неимоверным присутствием духа и ги­бельною для него потерею, в особенности же в оврагах, которые они стре­мились перейти, с тем, чтобы завладеть крепостными бастионами, примы­кающими к берегу Днепра.

Артиллерия наша наносила им ужасное пораже­ние, а батальоны Орловского пехотного и прочих полков, по распоряже­нию генерала Паскевича, опрокидывали неприятельские колонны обратно в стремнины, ими проходимые, которые под конец завалены, были непри­ятельскими трупами. Но, несмотря, однако ж на сие убийственное пораже­ние, неприятель с невероятным стремлением усиливался и возобновлял свои атаки, с тем чтобы достигнуть своей цели, ибо армии наши не подо­шли еще к Смоленску; но, утомясь и понеся в рядах своих неожиданную потерю, к вечеру прекратил свои действия. Войска наши появлялись уже на высотах правого берега Днепра, и генерал Дохтуров сменил нас в пол­ночь своим корпусом.

Генерал Раевский, видя, что неприятельские колонны, прекратив огонь, начали располагаться на ночлег, подъехал к победоносным войскам генерала Паскевича и, обняв сего последнего, сказал ему, сколько я могу припомнить, следующие достопамятные слова. «Иван Федорович! Сей по­бедоносный день принадлежит к блестящей нашей истории. Воспользуясь предусмотрительными вашими советами, мы, при помощи всевышнего, спасли не только что Смоленск, но гораздо более и драгоценнее — обе наши армии и дражайшее отечество!» После благодарил все войска, со­стоящие у него под командою, генералитет, штаб- и обер-офицеров».18

Взбешенный упорством защитников города, Наполеон отдал распоря­жение применить тяжелые гаубицы, зажигательные и разрывные снаряды. На Смоленскую крепость обрушился огонь 150 французских орудий. «Тучи бомб, гранат и чиновных ядер полетели на дома, башни, магазины, церкви. И дома, церкви и башни обнялись пламенем -и все, что может гореть,— запылало!»- сообщает очевидец событий той ночи писатель Ф. Н. Глинка в известной книге «Письма русского офицера».

Ночью Наполеон, смотря на город, охваченный пламенем, воскликнул: «Это извержение Везувия! Не правда ли, красивое зрелище, господин оберштабмейстер?

— Ужасное, государь, — ответил Коленкур.

— Ба! возразил император.— Вспомните, господа, изречение одного из римских императоров: труп врага пахнет всегда хорошо».

Эти слова ошеломили даже его приближенных. Смоленск пылал.

Ни огонь вражеской артиллерии, ни атаки пехоты, ни пожар не в силах были сломить сопротивления защитников Смоленска, однако, учитывая невы­годное соотношение сил и возможность обхода Смоленска французами, Барклай-де-Толли решил оставить город и отойти на восток.

Свой приказ он прокомментировал так: «Цель наша при защищении раз­валин смоленских стен состояла в том, чтобы, занимая тем неприятеля, приос­тановить намерения его достигнуть Ельни и Дорогобужа и тем представить князю Багратиону нужное время прибыть беспрепятственно в Дорогобуж. Дальнейшее удержание Смоленска никакой не может иметь пользы, напротив того, могло бы повлечь за собой напрасное жертвование храбрых солдат. По­чему решил я после удачного отражения штурма приступа неприятельского, ночью с 5 на 6 августа оставить Смоленск…»

Пламя пожара освещало путь русским войскам, оставлявшим город. Вместе с войсками покидали город его жители. Старики, женщины, дети на подводах и пешком потянулись вслед за армией. За два часа до рассвета 6 ав­густа, уничтожив мост через Днепр, Покинул город корпус Дохтурова. Диви­зия Коновницына оставила город последней.

Наполеон на всю жизнь запомнил невиданную стойкость защитников города. Много лет спустя, уже находясь в ссылке на острове Святой Елены, он вспоминал: «Русскому отряду, случайно находящемуся в Смоленске, выпала честь защищать сей город в продолжение суток, что дало Барклаю-де-Толли время прибыть на следующий день. Если бы французская армия успела врасплох овладеть Смоленском, то она переправилась бы там через Днепр и атаковала бы в тыл русскую армию, в то время разделенную и шедшую в беспрядке. Сего решительного удара совершить не удалось»

В течение 6 августа войска 2-й армии, выставив сильный арьергард у Прудищева, отступали по Московской дороге. Войска первой армии, отойдя по Петербургской дороге к северу от Смоленска, совершили затем фланговый ма­невр. По проселочным путям они вышли на Московскую дорогу и присоеди­нились ко 2-й армии.

Утром 6 августа французы вступили в горящий и почти безлюдный го­род. «Это был,—писал историк Жомини – спектакль без зрителей, победа без плодов, кровавая слава, дым которой окружал нас, был, казалось, единст­венным нашим приобретением». « Единственными свидетелями нашего вступления в опустошённый Смоленск являются дымящиеся развалины домов… ни разу, с самого начала военных действий, мы ещё не видели таких картин; мы ими глубоко потрясены». /Ц. Ложье/23

В Смоленск Наполеон въехал на белом коне через Никольские ворота. За два дня боев французы потеряли убитыми и ранеными не менее 20 тыс. чело­век (потери русских были вдвое меньше). Полуразрушенный город был пуст. Никто из русских не встретил его, не пришел к нему на поклон, не принес ключей от города. Жители ушли вместе с армией. Отступая, смоляне сожгли мост через Днепр. Это поразило Наполеона. Всюду его встречали как триум­фатора, здесь же царило гробовое молчание, которое таило грозное предзна­менование жестокой

борьбы. «В городе остались,— пишет Коленкур, лишь не­сколько старух, несколько мужчин из простонародья, один священник и один ремесленник» 24 Продовольствия и фуража в городе не оказалось. Голодные солдаты рыскали по пустым домам, тащили из них оставленные жителями ве­щи и продукты.

В плохом настроении находился в Смоленске Наполеон. Он понимал, что русская армия хотя и отступает, но силы ее сохранены. Кроме того, на­встречу французам спешил с войсками Милорадович, появились первые полки ополченцев. Партизаны устраивали засады на дорогах, совершали налеты на обозы и гарнизоны. Уже нельзя было посылать фуражиров без вооруженной охраны. «Оставшиеся жители, — вспоминает Коленкур,— все вооружа­лись»25. Они вооружались, дополняет русский мемуарист С. Н. Глинка, чем кто мог, и спешили за войсками .

Овладение Смоленском сулило Наполеону большие стратегические вы­годы. Во-первых, русские лишались важного оборонительного рубежа, каким был Смоленск и вся Смоленская гряда; во-вторых, Наполеон приобретал крупную базу, на которую он мог опираться в ходе войны, так как именно здесь, в Смоленске, скрещивались основные дороги, идущие с Запада.

Но этими выгодами нужно было умело воспользоваться. Бертье и Колен­кур, близко стоявшие к Наполеону, настоятельно рекомендовали ему не увле­каться преследованием уходящих в глубь страны русских, не гнаться за дале­кими перспективами, остановиться в Смоленске на Днепровском рубеже, ук­репить армию, привести в порядок тылы, решить административные вопросы в захваченных областях.

В Смоленске Наполеон пытался возложить управление городом на муниципалитет, созданный им в составе мэра и членов муниципального совета.

Мэром города Смоленска назначался титулярный советник Васька Ярославцев.

В течение пятидневного пребывания Наполеона в Смоленске был какой-то момент, когда он всерьез задумывался над состоянием армии и ее устройст­вом. Наполеон даже высказывал мысль об оставлении армии в Смоленске на зимние квартиры, о создании продовольственных запасов, строительстве лаза­ретов и дорог. Он приказал устроить госпитали для раненых, поставить 24 пе­карни, соорудить через Днепр прочный мост на сваях, привести в порядок зда­ния города. Одним словом, Наполеон намеревался надолго обосноваться в Смоленске. Он говорил тогда Коленкуру: «Я укреплю свои позиции. Мы от­дохнем, опираясь на этот пункт, организуем страну и тогда посмотрим, каково будет Александру… Я поставлю под ружье Польшу, а потом решу, если будет нужно, идти ли на Москву или на Петербург»26

Конечно, для подобного рода намерений имелись основания. Армия на пути к Смоленску понесла большой урон в живой силе и материальных сред­ствах, снизилась ее боеспособность, она нуждалась в отдыхе, в доукомплекто­вании, следовало привести в порядок службу тыла, организовать медицинское обслуживание и т. д.

Но какова была гарантия, что длительная пауза, остановка на зиму в Смоленске приведет к желаемой цели -к победе в большом сражении, овла­дению Москвой и подписанию мирного договора? Такой гарантии не было. Более того, в России и Европе расценили бы эту паузу как поражение Наполе­она, она потребовала бы колоссальных расходов, усилилось бы недовольство во Франции, да еще при отсутствии императора в Париже. Все это могло соз­дать невыгодную политическую и военную обстановку. Надо было искать сражения.

Участник тех событий, впоследствии известный военный теоретик и ис­торик А. Жомини, так излагает общий ход мыслей Наполеона: «Вынудить рус­ских к сражению и продиктовать мир — это единственно безопасный путь из оставшихся в настоящее время… Но что требовалось предпринять, чтобы до­биться этого сражения?

Конечно же, не сидеть в Смоленске без продовольст­венных и других ресурсов. Мы должны были либо наступать на Москву, либо отойти к Неману, третьего пути не существовало… Опыт десяти кампаний по­могает мне видеть решающий пункт, и я не сомневаюсь, что удар, нанесенный в сердце русской империи, мгновенно покончит с разрозненным сопротивлением.» 27

Наполеон поделился своим решением с Коленкуром. «Не пройдет и ме­сяца,— сказал он,— как мы будем в Москве: через шесть недель мы будем иметь мир»Но то была лишь очередная иллюзия. Время же и реальность со­бытий диктовали свои расчеты.

Все эти планы так же быстро исчезли, как и появились. Достаточно было Наполеону получить хотя бы небольшой тактический успех, как у него вновь возникла надежда на возможность большого сражения и достижения в нем решительной победы.

Заключительным актом Смоленского сражения явился бой 7 августа в 10 километрах от города, у Валутинской горы. Наполеон сделал здесь еще одну попытку втянуть русские войска в генеральное сражение.

Обстоятельства, при которых возникло неожиданное столкновение рус­ских и французов у деревни Лубино, таковы. Войска 1-й Западной армии двигались проселочными дорогами с Поречской на Московскую столбовую дорогу двумя колоннами. Одна из них шла че­рез Крахоткино, Жабино, Кошаево и выходила к Лубино и Бредихину другая — через Зыколино и Сущево к Прудище. В авангарде первой колонны шел от­ряд под командованием генерал-майора П. А. Тучкова 3-го, который вечером 6 августа выступил с Поречской дороге и к утру следующего дня вышел на Московскую дорогу у Лубино. Дальше отряд должен был двигаться на восток к Бредихину, но Тучков, желая надежно прикрыть движение основных сил, повернул свой отряд на запад и направил его по дороге к Смоленску. Двигаясь по дороге, отряд уже миновал реку Страгань. В это время корпус Жюно пере­правившийся через Днепр по наведенному мосту у Прудищево двигался по Московской дороге к деревне Лубино. Генерал Тучков вместе с прибывшим к нему генерал-квартермейстером К.Ф. Толем установили, что впереди войск 2-ой армии, кроме трех казачьих полков генерала А. Карпова, никого нет. В тоже время к полудню стали приходить сюда и войска корпуса Нея, направленные Наполеоном на Московскую дорогу.

Тучков, отлично понимая, что от действий его отряда зависит успех ма­невра, совершаемого 1-ой армией, решил задержать движение войск против­ника, расположив свои войска на удобной позиции за рекой Строгань. На до­рогу была выдвинута артиллерийская батарея, которая открыла огонь по подходившим войскам корпуса Нея. Завязалась перестрелка, все более усиливав­шаяся по мере подхода войск противника.

Само собой разумеется, что 3000-му отряду Тучкова было трудно долго удерживать позиции. Кроме того, сюда в обход левого фланга подходили пе­хотинцы Жюно и кавалерия Мюрата.

К действиям отряда Тучкова было при­ковано внимание русского командования, оно направляло сюда все новые и новые подкрепления. К 3 часам дня на позиции за рекой Страгань было уже до 8000 человек. Вскоре сюда прибыли Барклай-де-Толли и А.П. Ермолов.

Бой на московской дороге приобретал все более упорный характер. Ней стремился опрокинуть отряд Тучкова и прибывшие сюда войска Коновницына, стремительным броском овладеть деревней Лубино и тем самым закрыть дорогу для войск 1-й Западной армии. Кавалерия Мюрата тоже рвалась на Московскую дорогу в обход левого фланга русских. Но на встречу был выдвинут1-й кавалерийский корпус генерала В.В. Орлова — Денисова, который, умело, используя местность (непроходимые болота), затормозил движение конницы Мюрата. Конница Мюрата могла бы принести большой урон войскам 1-й армии, если бы пехота Жюно поддержала ее. Но Жюно, встретив па пути топкое бо­лото, решительно отказался вести войска вперед. Не согласился он и на обход­ные пути. Настойчивые просьбы Мюрата остались безрезультатными. Наполе­он, находившийся I это время в Смоленске, узнав о поведении Жюно, в гневе воскликнул: «Жюно упустил русских. Из-за него я теряю кампанию»28

Войска Нея усиливали нажим па позиции русских и на отдельных ее участках добились временных успехов. Вокруг Московской дороги не ослабе­вала борьба. Тут находились и Барклай, и Ермолов, и Тучков, и Коновницын, здесь сосредоточивались усилия обеих сторон. Бой продолжался до позднего вечера. В 9 часов, когда стало темно, французская 3-я пехотная дивизия из корпуса Даву, подойдя по лощине к позициям русских, атаковала их. Генерал Тучков 3-й повел навстречу противнику Екатеринославский гренадерский полк. Но в ходе жаркой схватки под ним была убита лошадь, а затем и сам Тучков, раненный в грудь и голову, был взят в плен и в тяжелом состоянии доставлен к Мюрату.

— Есть ли у вас какая-либо просьба? Я охотно выполню ее,— были пер­вые слова Мюрата.

— Не забудьте наградить офицера, который представил меня к вам. Он действовал очень храбро против меня,— сказал Тучков.

На другой день офицер получил орден Почетного легиона».

Бой при Дубине (или, как его иногда называют, при Валутиной горе) хо­тя и имел самостоятельное значение, но в то же время явился своего рода заключительным актом Смоленского сражения. Это была еще одна попытка Наполеона втянуть русскую армию в генеральное сражение в невыгодной для нее обстановке. Но и эта попытка закончилась для него неудачно.

Потери французской армии были значительны. Из 32 000 участвовавших в бою убитых и раненых было около 8800 человек. Русские тоже много поте­ряли. Из 17 000 человек, принимавших участие в бою, потери составили около 5000 человек.

После столь энергичной схватки русские войска, измученные и устав­шие, продолжали отступать на восток. К вечеру 8 августа главные силы 1-й Западной армии переправились через Днепр у Соловьевой переправы.

На пра­вом берегу Днепра оставались лишь казаки Платова, составлявшие арьергард армии. Войска 2-й армии 9 августа были уже в Дорогобуже, а войска 1-й армии заняли позицию у Умолья (8 верст не доходя Дорогобужа). Кавалерия Мюрата, корпуса Даву, Нея, а за ними войска Жюно, Понятовского и вице-короля дви­гались как по столбовой, так и проселочными дорогами к Днепру. Они неот­ступно преследовали русскую армию.

Теперь и у Барклая-де-Толли переменился взгляд на дальнейший харак­тер вооруженной борьбы. Видимо, и он понял, что должен быть предел для отступления. Чувствовал он и недовольство армии; среди народа поговаривали, что Барклай как бы ведет Наполеона к Москве. Если раньше до Смоленска и даже в Смоленске Барклай уклонялся от решительного сражения, то теперь он стал ярым сторонником его. Сразу же после переправы 1-й и 2-й Западных армий через Днепр Барклай-де-Толли поручил Толю и другим штабным офицерам найти подходящую позицию для генерального сражения. Сначала было намечено поле в районе Умолья. Сюда была стянута из Дорогобужа 2-я армия, примкнувшая к левому крылу 1-й армии, проведена рекогносцировка местно­сти. И лишь невыгоды левого фланга, который легко можно было обойти, да угроза наседавшего противника заставили Барклая отказаться от этой идеи и отвести войска в ночь на 12 августа к Дорогобужу. А в следующую ночь вой­ска получили новый приказ: выступить тремя колоннами к Вязьме.

Однако мысль о сражении не оставляла Барклая. К Вязьме и далее были посланы офицеры во главе генерал квартирмейстером Толем и начальником инженеров Труссоном для выбора и укрепления позиции, опираясь на которую можно было бы остановить противника и перейти в наступление. Из Семлева Барклай доносил Александру I: «Кажется, теперь настала минута, где война может принять благоприятный вид… наши войска подкрепляются резервом, который Милорадович ведет к Вязьме. Теперь мое намерение поставить у это­го города в позиции 20 или 25 000 человек, и так ее укрепить, чтобы этот кор­пус был в состоянии удерживать превосходящего неприятеля, чтобы с боль­шею уверенностью можно было действовать наступательно»29.

Итак, настал момент, когда оба полководца — и Наполеон, и Барклай-де-Толли — готовили свои армии к решительной схватке. Русская армия, плано­мерно отступая, выбирала удобную позицию, французская же следовала за ней по пятам, готовясь в любое время вступить в сражение.

Правда, положение во французской армии теперь было иное, чем в на­чале войны или даже месяц назад. Длительными переходами и боями она была сильно ослаблена. Если при вторжении в Россию в корпусах Даву, Нея, Богарне, Понятовского, Жюно и императорской гвардии, т. е. тех войсках, которые действовали на московском направлении, насчитывалось около 280 тыс. чело­век, то перед Смоленским их было 200 тыс. человек, а спустя две недели -лишь 135 тыс. человек. Таким образом, главные силы французской армии за два с половиной месяца уменьшились вдвое.

Еще хуже обстояло дело во французской армии с лошадьми. Большое напряжение, которое испытывала кавалерия в боях и походах, постоянный недостаток фуража привели к гибели большого числа лошадей. Коленкур утвер­ждает, что еще до Смоленска «в строю оставалось никак не больше половины того числа лошадей, которые были налицо в начале кампании»30. Оставшиеся же лошади были чрезвычайно изнурены, многие из них еле тащились. Фуражиры, отправлявшиеся в поисках продовольствия и фуража, как правило, по­падали в руки партизан.

В письменных французских источниках того времени много говорится о трудностях, которые испытывала армия, В сообщениях военного министра де Фельтра из Славково от 15 августа, донесении командира резервного корпуса генерала Латур-Мобура из Рычкова от 19 августа встречаются заявления о том, что дороги и мосты разрушаются русскими. Чтобы задержать продвижение французов, все деревни пустынны, и невозможно найти ни провианта людям, ни фуража лошадям, стоит невыносимая жара, целый месяц не было дождей, по дорогам много отставших солдат разных полков и корпусов.

Жители городов и сел встречали наполеоновскую армию враждебно.

Большинство населения оставляло свои жилища, угоняло скот, уничтожало посевы. Люди отступали вместе с армией, уходили в леса, объединялись в партизанские отряды, устраивали засады и нападали на колонны противника. «Мы испытывали, — пишет Коленкур, — столько нужд, столько лишений, мы были так истомлены, Россия показалась нам такой неприступной страной, что тер­мометр чувств, мнений и размышлений очень многих людей надо было искать в их желудке» .

Наполеон хорошо сознавал трудности, связанные со снабжением армии продовольствием и фуражом. Чтобы преодолеть их, он шел на крайние меры. Так, 8 (20) августа им был издан указ о реквизиции зерна, скота, сена, соломы у жителей семи губерний, а именно: Вильненской, Гродненской, Минской, Белостокской, Могилевской, Витебской и Смоленской. «Мы, Наполеон, импера­тор Франции, король Италии, протектор конфедерации Рейна, арбитр конфе­дерации Швейцарии, постановили и повелеваем осуществить реквизицию в количестве:

кг.):

— один миллион двести тысяч квинталов зерна (1 квинтал равняется 50

— шестьдесят тысяч голов скота,

— двенадцать миллионов буасо овса (1 буасо равняется 10,4 кг.),

— сто тысяч квинталов сена,

— сто тысяч квинталов соломы».31

Реквизицию зерна, овса, сена и соломы предлагалось провести в течение трех месяцев, а скота — в шестимесячный срок. Начальнику штаба, военному министру, генеральному интенданту предписывалось использовать все средст­ва для проведения этой реквизиции. Однако и такие меры не давали желаемых результатов.

Наполеон, его маршалы, генералы и офицеры чувствовали и понимали всю сложность обстановки. И, естественно, они искали выход в крупном сра­жении, которое, по их мнению, могло вывести французскую армию из кризиса. Но теперь, когда русские армии соединились, пополнились резервами, включая и все большую помощь от населения, становилось очевидным, что не так легко будет добиться победы.

Мыслился еще один выход: заключение мира. Наполеон долго доказывал генералу Тучкову, попавшему в плен, необходимость заключения мирного договора, не доводя дело до кровопролитного сражения: «Я ничего более не желаю, как заключить мир. Мы уже довольно сожгли пороху и пролили крови… За что мы деремся? Я против России вражды не имею… Зачем нам далее проливать кровь по-пустому? Не лучше ли вступить в переговоры о мире до потери сражения, чем после? Да и какие последствия должно иметь для вас проигранное сражение? Я займу Москву, и какие бы я ни принял меры для избавления ее от разорения, ничто не поможет. Занятая неприятелем столица похожа на женщину, потерявшую честь: что ни делай после, но чести возвратить уже невозможно» 32

В этом же духе Наполеон написал письмо Барклаю-де-Толли с просьбой передать его Александру I. Но ответа не получил.

Не только армия, но и вся Россия готовилась к самоотверженной борьбе с врагом, хотя войска все еще отступали, хотя они вынуждены были оставить Вязьму и идти к Царево-Займищу, где готовились позиции для сражения.

Расчеты Наполеона добиться быстрой победы потерпели крах. Хотя русской армии пришлось отступить под ударом грозного противника, она не была разгромлена и сохранила боеспособность. Начальник французского обоза Гизо констатировал: «Смоленск был куплен нами дорогой ценой… Отступление русских войск было произведено в полном порядке»33 Бои за Смоленск ослабили французов, что сказалось во время сражения на Бородинском поле.

После переправы через Днепр, начиная от Дорогобужа, французская армия двигалась одной колонной. Можно указать на два обстоятельства, заставившие французскую армию держаться столбовой дороги. Во-первых, нельзя было отставать от русских войск. Мюрат должен был все время следить за казаками Платова, составлявшими арьергард русской армии. Во-вторых, не так уж безопасно было двигаться по лесным и проселочным до­рогам Смоленщины, где уже делали свое дело крестьянские партизанские отряды. Кроме того, близлежащие к дороге деревни не представляли большого интереса для французов, так как были пусты. Крестьяне ушли в пар­тизаны или ополчение, а фураж, продовольствие, скот все отдавалось русской армии.

Наполеон в ночь на 13 августа выехал из Смоленска и догнал армию в Дорогобуже. Он был мрачен и молчалив. Уставшая и голодная армия шла по пустынной дороге. 15 августа Наполеон ночевал в Славкове, а 16-го был уже в Вязьме. Впереди была Москва. До нее оставалось не более 200 верст. Наполеон пытался установить, где же остановится русская армия? Будет ли защищать она свою древнюю столицу?

В Смоленском сражении среди отличившихся воинов была первая женщина-офицер, русская писательница Надежда Андреевна Дурова. Она родилась в семье гусарского ротмистра. Когда девочке исполнилось двенадцать

лет, отец подарил ей верховую лошадь, которая стала затем на многие годы ее верным другом и боевым товарищем. «Седло, — писала Дурова в «Записках кавалерист-девицы», — было моей первой колыбелью, лошадь, оружие, а пол­ковая музыка — первыми детскими игрушками и забавами.»34 Гусарское воспи­тание пустило в ее душе глубокие кони, убежав из дому, она под именем Александра Васильевича Соколова вступила в конный уланский полк, где вскоре была произведена в корнеты, в боях проявила незаурядную храбрость и первой из женщин была награждена Георгиевским крестом. Обладая поистине мужественным сердцем, Дурова вместе с мужчинами выдержала ожесто­ченные схватки с врагом под Смоленском.

Смоленское сражение явилось этапом пересмотра позиций главноко­мандующих армий на ведение военных действий, а именно изыскание возможности дать генеральное сражение после оставления Смоленска.

Оно стало переломным пунктом в общественной жизни России — на­значении главнокомандующего русскими армиями генерала от инфантерии князя Кутузова, который был воспроизведен в эту должность, подписанным Александром I, указом: » Нашему генералу от инфантерии князю Кутузов) всемилостивейше повелеваем быть главнокомандующим над всеми армия­ми нашими». Это назначение весьма положительно сказалось на дальней­шем ходе войны. Это была не простая административная мера. Вступление Кутузова в командование армией непосредственно связано с применением совершенно иной, чем до него, стратегической линии: значительно расши­рялось участие народных масс в войне. Назначение Кутузова разрядило то крайнее напряжение в армии, которое возрастало с каждым шагом ее отсту­пления. Кутузов вселил в войска веру в победу и поднял их боевой дух.

Крах агрессора.

После оставления Москвы Кутузов готовил силы для решительного наступления. Наполеон, убедившись, что мира он не дождется, вынужден был принять решение об отступлении из русской столицы. Он намеревался отходить по новой дороге, которая не была разорена французским нашествием. Но Кутузов не дал ему такой возможности, преградив путь французским войскам и заставив их отступить по разоренной ими старой Смоленской дороге, по пе­пелищам сожженных городов и селений, где не было заготовлено никаких за­пасов, и где их ожидал голод. Это было гибельное для наполеоновской армии отступление.

14(26) октября Наполеон отдал приказ начать отступление по разорённой Смоленской дороге.

«Нам, — говорил он,— должно было более всего стараться избегнуть неприятеля и как можно скорее перейти разорённый нами край».35 Когда стало известно об отступлении французской армии, Кутузов приказал начать её преследование. С переходом русской армии к преследованию противника возрастала роль партизан. «…главный предмет действий ваших должен состоять в том, чтобы нападать на неприятельские малые отряды, транспорты, по Смоленской дороге идущие , истреблять учреждённые на сём пути неприятельские магазейны, истреблять по…селениям фураж…продовольствие»- писал М.И. Кутузов. Французское командование решило удерживать Вязьму. В сражении за Вязьму неприятель потерял более 6 тыс. человек убитыми и ранеными, 2.5 тыс. пленными.

Вся дорога от Вязьмы до Смоленска представляла собой беспрерывное кладбище французов. На этой самой дороге, по которой всего два месяца назад гордо шли в Москву никем дотоле не побежденные наполеоновские полки, теперь тысячами лежали их солдаты, мертвые или умирающие, ползали: по пепелищам сожженных ими селений, по конским и человеческим трупам. Голод, стужа и обуявший после Вяземского сражения страх ежеминутного нападения начали помрачать рассудок французских солдат. Как отмечали очевидцы тех событий, многие французы даже теряли дар речи, не могли отвечать на вопро­сы, глядела мутными глазами, и обнаруживали признаки жизни только движе­нием рук.

Картина гибели наполеоновской армии становилась очевидной, францу­зы быстро отступали к Смоленску, бросая по дороге обозы с награбленной в Москве добычей. В Смоленск Наполеон прибыл 28 октября, если в августе он въехал в город на белом коне, то сейчас он вошел в него пешком. Плохо подкованные лошади не смогли везти по обледенелой, круто поднимающейся на смоленские холмы дороге карету императора.

В городе он провел четыре дня, произвел реорганизацию армии и прика­зал своим войскам удерживать рубежи на Западной Двине и Днепре. Однако поражение французов под Духовщиной и капитуляция их бригады у Ляхова показали Наполеону, что он не в состоянии создать прочную оборону. «Смо­ленск, — писал Жомини, — не доставил нам мой точки опоры, и все погибло»36.

Французская армия стала отходить на Красный. Совсем потерявший го­лову и бессильный в своем бешенстве, Наполеон отдал приказ взорвать крепо­стную стену. Почти под все башни были заложены ящики с порохом. И 4 но­ября на воздух взлетели Иверская, Богословская, Казанская, Артишевская, Бе­зымянная, Молоховская, Стефановская и Лазаревская башни. Сильно постра­дал от взрыва и Королевский бастион. Такую позорную память оставили не­прошеные гости!

У Красного произошел последний с французами бой на русской земле, завершившийся полным разгромом неприятеля. Корпуса наполеоновских маршалов Нея и Даву перестали существовать.

М. И. Кутузов за успешные военные действия под Красным и на всей Смоленщине указом сената был удостоен титула Смоленский. В своем письме к дочери он сообщал: «Я бы мог гордиться тем, что я первый генерал, перед которым надменный Наполеон бежит».37

Французская армия, созданная Наполеоном для завоевания мира, нашла бесславный конец в России. Разгром французов армией Кутузова явился толчком к подъему национально-освободительной борьбы во всех порабощенных Наполеоном странах. Русский народ своей героической борьбой указал им путь к освобождению от французских захватчиков.

Заключение.

Война — это прежде всего вооруженная борьба, которую необходимо умело организовать. Можно иметь большую армию, обладать достаточными материально-техническими средствами и не добиться победы и даже потер­петь поражение. Для успешного хода и исхода вооруженной борьбы необ­ходимо умелое, искусное использование вооруженных сил.

В войне 1812 года встретились две политики и соответствующие им две различные по своему характеру стратегии. Если стратегические взгляды Наполеона выражали агрессивные интересы крупной французской буржуа­зии, стремившейся захватить чужие страны и поработить их народы, то рус­ское стратегическое искусство отражало освободительные интересы своего

народа, опиралось на сочувствие и поддержку широких народных масс. Гибкость русской стратегии — одна из ее особенностей в борьбе с наполеоновской агрессией. Русское командование, будучи поставлено в первый пе­риод войны в невыгодные условия борьбы, вынуждено было прибегать к стратегической обороне и к отступлению. Такие действия дали повод некоторым теоретикам оценивать русскую стратегию в войне 1812 года как обо­ронительную, пассивную. Такой взгляд был основан на одностороннем подходе, когда на первый план выставлялись действия оборонительного характера, без учета причин, их вызвавших, и без показа тех последствий, к которым они привели. Конечно ,оборонительные действия русской армии в войне 1812 года занимали значительное место и играли важную роль. В пе­риод стратегической обороны применялись и вынужденный отход, и слож­ные маневры. Определяя роль и стратегическое значение оборонительных и наступательных способов борьбы, применявшихся в войнах с Наполеоном, нельзя не указать и на широкое использование маневра с целью создания более выгодных условий для своих войск. Неблагоприятно складывающаяся обстановка заставляла русские войска, прежде чем вступать в решительную борьбу с противником, предпринимать сложные маневры. Так было в начальный период войны, когда в результате успешно осуществленных маневров 1-й и 2-й Западных армий им удалось соединиться в Смоленске.

Само собой разумеется, что применение тех или иных форм и способов борьбы определялось не личными желаниями полководца, в данном случае Барклая-де-Толли, а конкретно складывавшейся обстановкой, объективно действовавшими закономерностями вооруженной борьбы. Заслуга полко­водца в том и состояла, что он умел глубоко разобраться во всей совокупно­сти политической и военной обстановки, правильно оценить все ее положи­тельные и отрицательные стороны, принимать всесторонне обдуманные стратегические решения и настойчиво добиваться их осуществления.

Смоленское сражение 4-5 августа явилось одним из основных ба­талий Отечественной войны 1812 года, измотав силы француз­ской армии, лишив ее возможности пополнить свои запасы, его по праву можно назвать предвестником победы русской армии.

За­падные историки прошлого столетия отмечали, что Наполеон ни­когда еще не сражался с народом, который защищался бы подоб­ным образом, а современники тех событий называли сопротивле­ние русских в борьбе с наполеоновским нашествием беспример­ным в истории.

русская стратегия того времени исходила из широкого спектра ведения вооруженной борьбы и не ставила генеральное сражение как основу достижения победы. В начальный период войны было оправдано ведение отступления и стратегического манев­ра. Именно обдуманные и взвешенные действия Барклая-де-Толли не дали возможности Наполеону втянуть русскую армию, нахо­дившуюся в невыгодном положении, в генеральное сражение под Смоленском, способствовали сохранению армии; Смоленское сражение пробудило силу патриотического духа русского народа, который восстал против наполеоновской агрессии, развернув широкую партизанскую войну, на которую основную ставку сделал затем Кутузов. Оно явилось хорошей школой ведения боевых действий русской армии, научило ее полководцев бесстрашию, стратегическому ис­кусству.

Список литературы:

1. П.А. Жилин. Отечественная война 1812 года //М., Наука. 1988.

2. Хрестоматия по русской военной истории. //М., 1947,

3. Смоляне. //М., 1980

4. Смоленск — город русской славы. //М., 1982,

5. Смоленск — город-герой. //М., Воениздат. 1988

6. Смоленск. Краткая энциклопедия. //Смоленск. 1994.

7. Почко Н.А. Генерал Н.Н. Раевский. //М., 1971.

8. Давыдов Д.В. Сочинения. //М., 1962

9. Вязьма. //Смоленск, 1958

10. Бородино 1812г. //М., «Мысль»1989

11. Певец во стане русских воинов //М., « Детская литература» 1987

12. История Смоленщины //Смоленск 1994

13. Ф.Н. Глинка Письма русского офицера //М., «Правда» 1990

14. Н.А. Дурова Записки кавалерист – девицы// М., 1987