Автор: admin

Содержание

Введение

Глава 1. Колониальная эра

1.1.Индейцы – коренные жители Америки

1.2. Договорный период (1778—1871 гг.)

1.3.Под опекой конгресса

Глава 2.Современное индейское население и их освободительное движение

2.1.Индейцы в Латинской Америке

2.2.Борьба за свои права

Заключение

Литература

Введение

Актуальность работы заключается в том, что одним из злободнев­ных вопросов, как и борьба с терроризмом, сегодня остается вопрос об исторических судьбах американ­ских индейцев — первожителей Нового Света.

Вопрос этот далеко не сугубо научный и в то же вре­мя не относится к разряду волнующих ум загадок древних цивилизаций. Он не имеет ничего общего с экзо­тическими мифами об индейцах, созданными в произве­дениях мировой культуры: от героико-романтических книг Фенимора Купера до голливудских вестернов нашего времени. Для нескольких десятков миллионов людей индейского происхождения в странах Америки вопрос о судьбах потомков Монтесумы и Гайаваты — это их сегодняшние гордость и боль, вобравшие в себя многовековой опыт контактов с европейскими колониза­торами.

Как известно, в результате длительного самобытно­го развития индейские народы Америки создали уни­кальную культуру, внеся тем самым большой вклад в мировую цивилизацию. (Не будем забывать хотя бы то, что картофель, кукуруза, томаты, ставшие важнейшими продуктами в пищевом рационе современных людей, были впервые окультурены аборигенами Америки.) Сами же первожители Нового Света испытали трагедию жестокой колонизации, физическое уничтожение и вы­мирание целых народов, беспощадную капиталисти­ческую эксплуатацию, результатом которых во многих случаях стала социальная и культурная деградация. В то же время история распорядилась так, что уни­кальная культура коренного населения Америки, как бы оторвавшись от трагической судьбы своих создателей и прямых носителей, получила поистине глобальное распространение в качестве экзотического компонента сов­ременной массовой культуры, перешагнув националь­ные, языковые и даже континентальные границы.

Во второй половине XIX в. склады­вается самостоятельная научная дисциплина — индеанистика, изучающая историю, образ жизни и куль­туру индейцев. Один из ее основоположников, Льюис Генри Морган, изучая общественную жизнь индейцев, пришел к выводам фундаментального значения для древней истории человечества.

Уже более ста лет в мировой индеанистике идет процесс накопления знания и его теоретического осмыс­ления. Свой вклад в изучение истории и культуры аборигенов Америки внесли и советские ученые. Однако в нашей литературе современный этап развития осве­щен пока еще крайне недостаточно.

Нельзя не учитывать и то обстоятельство, что в по­следние годы ведется острая общественно-политическая дискуссия о статусе коренного населения Америки в современном мире. В ряде регионов, в развитых капи­талистических странах, особенно в США, ин­дейский вопрос выдвинулся на передний план в целом комплексе нерешенных национальных проблем. Миро­вую общественность глубоко волнуют нынешнее положение американских индейцев, их борьба за свои права и сохранение культурной самобытности.

Цель курсовой работы – рассмотреть этапы и формы борьбы индейцев за свои права.

Для достижения поставленной цели, необходимо решить следующие задачи:

— познакомиться с литературой по данному вопросу;

— выявить основные проблемы индейцев;

— дать определение современному положению индейцев в Америке.

Работа состоит из введения, двух глав, заключения, списка литературы.

Глава 1. Колониальная эра

1.1.Индейцы – коренные жители Америки

Сегодня, говоря о Соединенных Штатах Америки, многие представляют себе современное государство с высоким уровнем жизни населения. Но все ли в порядке в этой стране, имеют ли граждане США моральное право быть третейскими судьями в мировых проблемах и безапелляционно судить о состоянии прав человека в других странах?

Бросив взгляд на историю создания этого государства, претендующего на всеобъемлющее первенство в современном мире, мы сможем убедиться, что все очень непросто с правами человека и в “самой демократической” стране. Со времен Колумба и конкистадоров и до 20-го столетия шло фактическое завоевание земель обширного континента. Выходцы из европейских государств, по различным причинам покинувшие родные земли (главным образом из-за неладов с законом), любители быстрой наживы, авантюристы всех мастей и пр. хлынули на освоение обширных и благодатных земель Америки. Сами европейские государства не оставались в стороне и захватывали огромные куски “свободной” территории. Захватчики устанавливали свои законы и порядки, воевали друг с другом, перенося, политические и военные игры Старого Света на новые земли Нового Света.

На всех этих землях проживали многочисленные племена индейцев, многие столетия бывших истинными хозяевами этих земель. Коренное население Северной Америки – индейцы и эскимосы – заселили этот континент задолго до прихода туда белого человека. Т.е. земли эти были заселены людьми с устоявшимся складом исторического, культурного и экономического развития, со своим языком, традициями, способами хозяйствования и практикой общения. Но по своей “доброй” традиции европейские завоеватели считали себя миссионерами, несущими диким племенам “свет христовой идеи” (в своем понимании), а тех, кто не хотел отдать свои земли, свои права, свой образ жизни – просто уничтожали. В этом преуспели многие страны Европы: Испания, Англия, Франция, Португалия и др., а со стороны Аляски даже Россия поучаствовала в дележе чужих земель.

Итак, “свободные” земли “осваивались”, американская государственность формировалась и крепла, а аборигены-индейцы продолжали путаться под ногами “цивилизованных” бледнолицых завоевателей. Причем, “краснокожие дикари”, поначалу гостеприимно принимавшие “бледнолицых христолюбивых братьев”, в силу своих “диких” обычаев (о добрых нравах индейцев подробно и справедливо писал один из основоположников американской демократии и авторов конституции США — Бенджамин Франклин), затем опомнились, поняв, что их изгоняют с веками принадлежащих им земель, и начали противостоять захватчикам…

Какими прекрасными воинами были индейцы многие могут судить по замечательным романам и рассказам Фенимора Купера.

Массовое физическое уничтожение индейцев – исторический пример неслыханного геноцида, сопоставимого с Холокостом… Белые завоеватели применяли отработанные и проверенные временем приемы: от разделяй и властвуй — до прямого уничтожения. С наивными и неискушенными в маккиавелиевской политике вождями индейских племен, веривших данному слову, бледнолицые заключали договоры о мире и добрососедстве, а затем грубо нарушали эти договоренности, ложью и силой изгоняя индейцев с хороших земель. Зная о межплеменных противоречиях, ловко их используя, европейцы обманом натравливали одни племена на другие, а потом уничтожали и тех и других…

На крови, неправде и грубом попрании прав человека возросло и сформировалось государство, считающее себя эталоном демократии и защиты прав человека.

Конечно же, индейцы не могли противостоять экономической и военной силе, политическим приемам европейских завоевателей. К середине 19-го столетия только некоторые племена индейцев еще пытались предпринимать попытки силового противостояния, но это уже были отдельные партизанские стычки и в историческом плане война была проиграна.

Вот один из примеров – племя навахо:

В середине прошлого века для Соединенных Штатов Америки, укреплявших и раздвигавших свои границы на запад и юг, наступил этап окончательного покорения индейских племен. Навахо не сдавались без боя на милость дяди Сэма и его солдат. Партизанскими налетами индейцы не давали покоя новым белым владыкам Аризоны и Нью-Мексико, хотя за первым договором последовали и второй, и третий, всего – семь. Тогда, разгромив в гражданской войне рабовладельческий юг (лишенные однозначности и идиллии парадоксы истории), с 1863 года Вашингтон взялся за окончательное усмирение воинственных индейцев. Генерал Карлтон решил выкорчевать навахо с их земли, а именно согнать их всех в форт Дифайенс и под конвоем, гуртом отправить в форт Самнер, в штате Нью-Мексико. Не так-то легко было изловить и собрать в одном месте людей, прячущихся в пустыне, горах, каньонах. Был отдан приказ: мужчин, как и овец, убивать, женщин и детей – захватывать, кукурузные поля – сжигать, сады – вырубать. (Современники свидетельствуют о многих случаях, когда навахо,– “как свиней или овец”,– продавали в рабство.) Девять рот добровольцев полковника Кита Карсона и окрестные племена уте, зуни, хопи выполнили приказ. Большинство из оставшихся в живых навахо были изловлены, пленены, доставлены в форт Дифайенс. Потом была “долгая прогулка” под конвоем – длиной в 300 миль, в юго-восточный угол Нью-Мексико, в форт Самнер, прозванный “загоном для навахо”. Туда пригнали семь тысяч индейцев, потеряв чуть ли не половину в дороге. Потом четыре голодных года в загоне, тощий рацион, разграблявшийся на две трети офицерами и чиновниками БИД и восполнявшийся крысами и дикими кореньями, неурожаи и засухи, холодные зимы без топлива и крова, все чужое – даже змеи смертоноснее и коварнее, и тоска по родине.

Эксперимент по выкорчевыванию и пересаживанию был безжалостным и неудачным. Навахо слезно просили “Большого Белого Отца” вернуть их на землю предков, меж четырех гор и четырех рек.

История сохранила протокол переговоров в форте Самнер индейских вождей и представителя американского правительства генерала Шермана. Вождь Барбончито говорил американцу: “Пока я не стар и здоров, дайте мне вернуться туда, где я родился… Если вы отправите нас назад в нашу родную страну, мы будем считать вас нашим отцом и нашей матерью. Я говорю от имени всего племени, от имени всех наших животных – от лошади до собаки, а также от имени еще нерожденных детей”.

Их вернули – по договору 1868 года, восьмому и последнему договору между правительством США и племенем навахо. С крепкими зарубками в памяти и с непонятной бумагой на английском языке, под которой стояли корявые кресты – подписи их вождей. Генерал Шерман доносил в Вашингтон, что по договору навахо получили “небольшую часть их прежней территории, которая максимально далека и от путей белого человека, и от его возможных будущих нужд”. (Между прочим, именно эта максимальная удаленность “от путей белого человека” помогла навахо сохранить свою самобытность и, единственному из индеиских племен, свой язык как главное средство общения внутри племени).

Летом 1924 года, конгресс США принял закон, предоставляющий гражданство страны ее коренным жителям – индейцам. До этого – а Америка к тому времени уже полтора столетия была суверенным государством – стать американскими гражданами индейцы не могли. Исключение делалось разве что для тех из них, кто имел особые заслуги, к примеру, был награжден за отвагу в Первой мировой войне.

Закон 1924 года, однако, не имел ничего общего с торжеством демократии. К примеру, второй его параграф предусматривал, что, вступая в гражданство США, любой индеец должен быть готов к ограничению его имущественных прав. В переводе с языка юридической казуистики на обычный это означало, что собственность у такого индейца могла быть конфискована по решению суда без согласования с советом старейшин его племени. Понятно, что у самих индейцев благодеяние конгресса особых восторгов не встретило. “Как можно быть суверенной нацией, одновременно оставаясь гражданами чужой страны, управляемой чужим правительством?” – вопрошал тогда вождь племени тускарора Клинтон Рикард, основавший позднее Лигу защиты индейцев Америки.

С точки зрения права верховный тускарора был недалек от истины. Ведь и сегодня юридически в Америке насчитывается 542 суверенных нации – по количеству индейских племен. Их численность – 2 миллиона человек, в два раза больше, чем, к примеру, косовских албанцев. Самыми многочисленными племенами являются чироки (свыше 330 тысяч), навахо (220 тысяч), сиу (103 тысячи). Есть и те, что насчитывают всего полсотни человек. Формально за каждым племенем закреплена соответствующая территория (резервация), где индейцы вправе осуществлять местное самоуправление. Так записано в другом законе, принятом в 1934 году. Фактически же полномочия советов племен не простираются далее надзора за залами игральных автоматов и решения простейших конфликтов. Любой индеец, совершивший уголовное преступление, автоматически подпадает под юрисдикцию местного американского суда, а совет племени вправе лишь ходатайствовать о снисхождении или применении к провинившемуся специфически индейских видов наказания. Недавно такую просьбу уважил суд на Аляске, рассматривавший дело двух подростков-эскимосов, которые совершили вооруженное ограбление. По рекомендации старейшин племени тюремное заключение им заменили ссылкой на необитаемый остров, как того требовали древние обычаи.

Юбилей закона 1924 года в Америке широко не отмечают. И в правду, разве это не абсурд, когда страна, считающая себя мировым эталоном в области прав человека, в течение полутора столетий отказывала в гражданстве ее коренным жителям. И что будет с Америкой, если индейцы сегодня потребуют себе таких же прав, как и албанцы в Косово, да еще призовут кого-нибудь на помощь? Юридических оснований у них предостаточно. Ведь в 1389 году, когда произошла битва на Косовом поле между турками-османами и сербами, индейцы владели всем американским континентом. До первого плавания Колумба оставалось еще 103 года…

1.2. Договорный период (1778—1871 гг.)

Появление на континенте независимого американ­ского государства сыграло решающую роль в судьбе ин­дейцев. Основатели государства, верившие в божест­венное предопределение своей нации, изначально пред­полагали территориальное расширение страны. За пер­вые сто лет существования США коренные жители ли­шились почти всех своих земель, потеряли независи­мость. Однако исторически этот процесс развивался отнюдь не так прямолинейно. Политика правитель­ства США в отношении индейцев принимала на различ­ных этапах различные формы.

В первые десятилетия после Войны за независимость произошла ломка традиционного курса Англии и других колониальных держав в индейском вопросе. До этого коренные жители признавались подданными европей­ских монархов. В 1787 г. министр обороны США Г. Нокс предложил рассматривать индейские племена «как за­рубежные нации, не подвластные какому-либо штату, а их право на владение своими землями — законным и не подлежащим сомнению»[5,81]. Эта точка зрения была при­нята конгрессом, издавшим 13 июля 1787 г. так назы­ваемый Северо-западный ордонанс, в котором деклари­ровался независимый статус индейских народов.

Провозглашение подобного принципа делало невоз­можным прямой захват земель коренного населения, требовало заключения с ними договоров. По договорам индейцы, как правило, брали на себя обязательство добровольно уступить федеральному правительству те или иные территории, открываемые для расселения белых, а также сохранять мир и добрые отношения с властями и колонистами. Правительство Соединенных Штатов со своей стороны обещало выплачивать племенам денежную компенсацию за уступленные угодья, со­действовать прогрессу индейцев в области образования и здравоохранения и. наконец, гарантировать коренно­му населению незыблемость границ оставшихся у него земель. Первый договор с племенем делаваров США подписали в 1778 г.; последний — с не-персе — в 1868 г. За это время власти заключили с индейцами 371 дого­вор. в результате которых коренные американцы, вла­девшие в начале XIX в. большей частью континента, сохранили всего около 120 млн акров (48 млн га) зе­мель[8,11].

Провозглашение «независимости» индейских племен проистекало не из принципов гуманности и демократии, а было продиктовано конкретной политической ситуаци­ей на рубеже XVIII—XIX столетий. Пересмотр раннеко-лониальной политики, основывавшейся на праве за­воевания, произошел из-за опасения, что сохранявшие свое присутствие на континенте европейские колониаль­ные державы — Испания и Англия — могли использо­вать в борьбе с США мощное сопротивление индейцев захвату земель американцами. В таких условиях Соеди­ненным Штатам было куда удобнее отказаться от от­крытой конфронтации с коренными жителями в пользу сравнительно мирных средств отчуждения их земель.

Хотя договоры и стали основным средством терри­ториальной экспансии молодого американского государ­ства, это не означало, что правящие круги страны отказались от угрозы применения против индейцев военной силы. В этом плане весьма характерно выска­зывание одного из наиболее демократически настроен­ных американских президентов, Т. Джефферсона, кото­рый в 1803 г. заявил следующее: «Наша сила и слабость индейцев теперь настолько очевидны, что они должны понять: чтобы сокрушить их, нам достаточно прихлоп­нуть их рукой»[3,12]. В начале XIX в. федеральное прави­тельство вело ряд крупных индейских войн: в 1812 г.— с племенным союзом шауни, возглавлявшимся Текумсе, в штате Огайо; в 1815 г.—с конфедерацией криков в Алабаме; в 1816—1818 гг.—с семинолами во Флориде. Эти племена не желали заключать договоры добро­вольно.

Но эти конфликты не шли ни в какое сравнение с тем давлением, которое индейцы стали ощущать во второй трети XIX в., когда началось быстрое развитие амери­канского капитализма «вширь», повлекшее за собой хо­зяйственное освоение огромных территорий. То, что при этом страдали исконные владельцы земель, никого не интересовало. Идейное обоснование экспансии началось десятилетием раньше. В частности, еще в 1823 г. пред­седатель Верховного суда Д. Маршалл провозгласил правомерность отчуждения владений коренных жителей на основании того, что они «дикари, которые кормятся дарами лесов, их основное занятие — война». В 1829 г. в связи с иском чироков к властям штата Джорджия, санкционировавшим захват полей племени, Маршалл принял сторону администрации штата и в оправдание своей позиции предложил считать индейские племена «нациями, зависимыми от США»[8,14].

Пересмотр статуса индейцев подтолкнул новое на­ступление на их территории, совпавшее с президентст­вом Э. Джексона (1829—1837). Его администрация по­лучила особые полномочия для решения индейской проблемы: в 1830 г. конгресс издал закон о переселении индейцев, наделивший президента исключительным правом заключать с ними договоры об уступке земель. Конкретное осуществление индейской политики пере­шло в компетенцию специально созданного для этого в 1834 г. в составе министерства внутренних дел Бюро по делам индейцев (БДИ). В целом за годы правления Джексона и его ближайших преемников США отторгли у коренных жителей без малого 200 млн акров земли.

Договоры с «зависимыми нациями» существенно от­личались от соглашений более раннего периода. Прежде всего ужесточались условия земельных уступок индейцев. Власти страны стали требовать не передачи части владений белым гражданам, а ухода из этих вла­дений навсегда: переселения в отдаленные западные районы Соединенных Штатов, где в пределах нынешних границ штата Оклахома создавалась специальная Ин­дейская территория. Резко уменьшалась величина вы­плачиваемой коренным жителям денежной компенса­ции: хотя оставленные ими земли продавались с аукцио­на по цене не менее 1,25 долл/ за акр, индейцы получали денежные суммы из расчета в среднем по 30 центов за акр! Установлено, что если бы федеральное прави­тельство платило коренным американцам хотя бы по рыночному минимуму, они получили бы астрономическую по тем временам сумму в 553 млн долл., тогда как в дей­ствительности им было выплачено не многим более 30 млн долл.

Договоры второй трети XIX в. серьезно ущемляли автономию племен. Хотя в стенах конгресса не раз раз­давались декларативные заверения в том, что «индей­цы — полные хозяева своих новых территорий и законы США никогда не будут навязаны им силой», договорные условия опровергали эту риторику. Например, право племен отправлять правосудие допускалось лишь тогда, когда и истец, и ответчик были индейцами; если же один из них был белым, слушания проходили в ближай­шем окружном суде. Другими словами, белые американ­цы получали в Индейской территории экстерриториаль­ные права. Межплеменные отношения также попадали теперь под контроль федеральных властей, навязавших принудительный арбитраж в случае конфликтов между какими-либо индейскими народами. Наконец, власти оговорили право иметь в индейских землях военные форты с гарнизонами, находившимися вне контроля племенных органов самоуправления. Все это говорило о том, что одновременно с изгнанием коренного населения из восточных районов страны правящие круги США стремились полностью ликвидировать остатки его само­стоятельности.

В тех случаях, когда индейцы не желали «доброволь­но» переселиться, как и ранее, использовался веский «аргумент» в виде вооруженных сил. Среди наиболее крупных индейских войн прошлого столетия следует упомянуть войну с племенем сак, возглавлявшимся Черным Ястребом, в 1832 г. в Иллинойсе и вторую по счету войну с семинолами 1835—1842 гг. Впрочем, и тогда, когда до военных действий дело не доходило, договоры зачастую подписывались под угрозой приме­нения силы. Достаточно сказать, что меньше половины договоров о переселении было заключено при формаль­ном согласии индейцев. В итоге к началу Гражданской войны 1861—1865 гг. на востоке Соединенных Штатов коренных жителей почти не осталось.

Кровопролитная война между северными и южными штатами не ослабила давления на индейцев. Продвиже­ние белого населения на запад после принятия в мае 1862 г. закона о выделении земельных участков (гомстедов) стало еще более интенсивным. Потоки гомстедеров потекли на территории, отведенные коренным американцам по договорам о переселении. Уже к осени 1862 г. первым это почувствовало сиуанское племя мдеукантон в Миннесоте. Индейцы мдеукантон во главе с вождем Вороненком оказали сильное сопротивление, совершая успешные рейды на поселения белых, но вско­ре были рассеяны регулярной армией. Часть их ушла в Южную Дакоту, но многие остались в Миннесоте, не видя ничего противозаконного в защите своих угодий, принадлежавших им на договорных основаниях. Однако оставшиеся мдеукантон были подвергнуты военно-по­левому суду, который вынес более 300 смертных приго­воров. Только благодаря вмешательству президента Линкольна число казненных было сокращено до 38 че­ловек.

Аналогичные события произошли затем в Колорадо. Жившие там племена чейенов и арапахо пытались раз­решить земельные споры с белыми поселенцами мирным путем. Их представители пытались встретиться с губер­натором штата и выяснить, на каком основании их ли­шают земель, гарантированных договорами. Однако пе­реговоры не состоялись. Вместо этого 28 ноября 1864 г. на мирный лагерь индейцев у Сэнд-Крик, неподалеку от г. Денвер, обрушился кавалерийский отряд полковника Д. Чивингтона, перебивший более 200 человек. Чейены были вынуждены отказаться от своих земель.

Столкновения в Миннесоте и Колорадо, ставшие на­чалом серии индейских войн на Дальнем Западе во второй половине XIX столетия, одновременно послужи­ли толчком к очередной перестройке индейской полити­ки федерального правительства, которому вновь стало необходимо «узаконить» очередной раунд наступления на владения коренных жителей. Хотя было совершенно очевидно, что миграцию белых на запад не задержат никакие заключенные ранее соглашения, столь явное пренебрежение к договорным обязательствам вызывало нежелательный для правительства резонанс. В частно­сти, конгресс США осудил бойню у Сэнд-Крик и назна­чил компенсацию вдовам и сиротам жертв. Поэтому наиболее рьяные сторонники захватов индейских терри­торий вскоре после окончания Гражданской войны по­вели атаку на независимый статус племен, остававший­ся легальным барьером на пути колонизации западных районов. Вот что заявил по этому поводу конгрессмен от Миннесоты И. Донелли: «Предопределение белого человека — владеть всей землей-кормилицей на этом континенте, которая не терпит, чтобы на ней хозяйнича­ли дикари… Мы же вступили с этими дикарями в псевдодоговорные контакты, хотя они беспечны, словно дети, и посему подлежат опеке в соответствии с нашими законами об опеке несовершеннолетних и недееспособ­ных. Величайшая на Земле нация унизилась до установ­ления договорных отношений с жалкими индейцами, не способными даже подписать заключаемые ими догово­ры… Правительство США не нуждается более в предло­ге для захвата их земель: если сто человек могут прокормиться на территории, где прозябает один ди­карь, белый имеет право прийти туда, овладеть этой зем­лей и возделать ее»[8,14]. На гребне подобных настроений в марте 1871 г. конгресс издал закон о лишении индей­ских племен права считаться независимыми нациями, отношения с которыми регулировались на договорной основе. Новый их статус определялся как подопечные Соединенных Штатов, в отношении которых конгресс был вправе издавать любые законы, регулирующие их жизнь и имущество. Договорный период индейской по­литики завершился.

1.3.Под опекой конгресса

Закон 1871 г., ликвидировавший независимое поло­жение индейцев, стал началом наиболее трудного для них периода, который продолжался до 30-х годов наше­го века. Статус подопечных был откровенным наруше­нием не только гражданских, но и человеческих прав коренных американцев. С одной стороны, они находи­лись в полной зависимости от конгресса, а с другой — не имея права голоса, не могли через избирательный механизм влиять на действия правительственных орга­нов. Подобный статус окончательно развязал федераль­ному правительству руки для проведения в отношении индейцев крайне жесткого курса, получившего название политики патернализма. Основная цель этой политики заключалась в «цивилизации диких индейцев», т. е. в «окончательном и бесповоротном решении индейского вопроса путем быстрого включения коренных жителей в экономическую и политическую жизнь государства», с тем чтобы они «в перспективе стали неотъемлемой частью общества не как американские индейцы, но как американцы индейского происхождения»[6,51]. Иными сло­вами, суть патернализма заключалась в насильственном интегрировании индейцев в социально-экономическую структуру США в «подгонке» их традиционной культу­ры под доминировавший евроамериканский стандарт.

Первые десятилетия опеки харак­теризовались еще более энергичным, чем до Граждан­ской войны, наступлением на остатки индейских земель. Причем специфика ситуации заключалась в следующем: индейцев начали переселять в специально создававшие­ся для этого резервации. Если в договорный период независимые индейские народы уступали свои террито­рии правительству США, которое постоянно сдвигало индейскую границу к западу, то за подопечными конг­ресса право на владение свободными землями отрица­лось как таковое. Теперь коренные американцы были обязаны селиться на небольших территориях, отводив­шихся для них властями. Притом не следует думать, будто бы создание резерваций было связано с дефици­том земель в западных районах страны. Главной причиной их создания было желание правящих кру­гов США подчинить индейцев своему контролю. Рассе­ление их малочисленными группами облегчало достиже­ние подобной цели.

Индейцы оказывали отчаянное сопротивление посе­лению в резервациях. В 1870-е годы основным театром индейских войн был Северо-Запад Соединенных Шта­тов. Жившие там оглала, хункапу, тетон, дакота, ман-дан, кроу, блэкфут, хидатса, не-персе и другие племена, во главе которых стояли талантливые военачальники Бешеный Конь, Сидящий Бык, Красное Облако, Две Луны, Джозеф, в каждом сражении бились с амери­канской армией до последнего воина. 25 июня 1876 г. объединенным силам хункапу, оглала и блэкфут на р. Литл-Биг-хорн удалось нанести войскам правитель­ства самое тяжелое поражение за всю историю покоре­ния Запада. Индейцы разгромили 7-й кавалерийский полк, уничтожив в схватке его командира — генерала Д. Кастера и свыше 300 его подчиненных. Но силы сто­рон были не равны, и каждое новое столкновение с армией ослабляло сопротивление. Они пытались найти убежище под покровительством британских властей. Однако, за исключением небольшого отряда Сидящего Быка, такие попытки были неудачными. В последний раз, в 1877 г., это пытались сделать не-пер-се, предводительствуемые Джозефом. Окруженные все­го в 50 км от канадской границы, они сдались на милость победителя и поселились в отведенной им ре­зервации. К концу 70-х годов их примеру последовали другие племена на Северо-Западе США.

После «умиротворения» этого региона американские власти приступили к покорению Юго-Запада, населен­ного племенами апаче, команче, пима, юте и др. 1880-е годы прошли в непрерывных войнах с апаче, ко­торых возглавляли Кочиз, Витторио, Херонимо, и юте, объединившимися вокруг вождя Урая-Стрелы. Особен­но длительное сопротивление войскам Соединенных Штатов оказал Херонимо. Уйдя со своим племенем в 1877 г. в горы Сьерра-Мадре на территории Мексики, он построил там укрепленный лагерь и почти 10 лет — до сентября 1886 г.— наносил удары по американской армии. Лишь после того, как его боевые силы сократи­лись до 100 человек, Херонимо сдался на условиях посе­ления в резервации. Так к концу 80-х годов в основном завершились войны с индейцами. Последние представи­тели свободных племен — остатки ранее многочислен­ного народа хункапу и родственных им миненконноу — были зверски перебиты 29 декабря 1890 г. у поселка Вундед-Ни (Южная Дакота) в тот момент, когда их вожди, осознав невозможность дальнейшего сопротив­ления, решили дать согласие поселиться в резервации. После этого избиения, жертвами которого стали 300 ин­дейцев, министерство внутренних дел США официально объявило о ликвидации индейской границы. Все племе­на были расселены по 160 резервациям площадью около 48 млн га.

Создание резерваций стало лишь начальным шагом на пути приобщения коренного населения к «благам» американской цивилизации. Завершив индейские вой­ны, федеральное правительство приступило к ликвида­ции остатков независимости своих подопечных путем уничтожения традиционной формы их социальной орга­низации — племени.

Впрочем, одними процедурными мерами сокрушить племенную организацию было невозможно, и правящие круги страны решили нанести удар по экономической основе ее функционирования — общинной собствен­ности на землю, внедрив в резервации частнокапита­листическую систему землепользования. «Дав индейцу право собственности на владение индивидуальным уча­стком земли, мы тем самым заставим его трудиться… Он уразумеет, что достичь уровня американской циви­лизации можно, лишь работая в поте лица. Голод и нищета, на одной стороне, и предприимчивый гражда­нин — на другой — вот его альтернатива. И мы как опекуны индейца должны сделать за него этот вы­бор»,— утверждали американские законодатели[6,83]. И вы­бор был сделан: в 1887 г. конгресс издал закон о разделе резервационных земель на индивидуальные участки, названный по фамилии его автора законом Дауэса. Основной его смысл сводился к разделу общинных земель на личные владения — аллоты по 160 акров (64 га) на каждую индейскую семью. Оставшиеся после этого «излишки» территорий резерваций подлежали аукционной продаже среди белых граждан. Одновре­менно закон Дауэса стимулировал и формальное разру­шение индейского племени. В соответствии с его стать­ями каждый коренной американец теперь мог получить гражданство США, оформив легально выход из общи­ны. Правда, условием этого провозглашалось ведение на своем участке «цивилизованного» (т. е. фермерско­го) хозяйства.

После принятия закона Дауэса наступило время наиболее несправедливого отношения к индейцам за всю историю страны. Насильно поселенные в резерва­ции, лишенные даже формального самоуправления, индейские племена оказались полностью во власти тех должностных лиц, которые опекали их. Именно в по­следние десятилетия XIX в. зловещие черты приобрела фигура индейского агента — сотрудника БДИ, назна­чавшегося в каждую резервацию. Вследствие лишения индейцев гражданских и политических прав агент пре­вращался по сути дела в неконтролируемого админи­стратора в своей резервации, имевшего практически неограниченную власть над подопечными.

Увы, осуществлявшееся властями США «инкорпорирование» коренных жителей в евроамериканское обще­ство вылилось в основном в то, что индейцы, в период «дикости» самостоятельно обеспечивавшие свои нужды, перешли на содержание федерального правительства, вынужденного организовать для них систему продо­вольственных поставок, которые, впрочем, из-за их ску­дости уместнее назвать пайками. Хозяйство индейцев на рубеже XIX—XX вв. еще было не готово для интегра­ции в рыночную экономику США, а сами они — к капи­талистической конкуренции с белыми фермерами.

Последствия подобного курса не заставили себя ждать. Открытие границ резерваций по закону Дауэса привело к катастрофическому уменьшению их площади: к 1913 г. индейцы утратили почти 20 млн га своих земель; к 1934 г.— к моменту отмены закона — в руки белых перешло дополнительно около 9 млн га. Вслед­ствие этого в среднем в 1,5—2 раза упали и без того не­высокие урожаи зерновых культур, собиравшиеся ко­ренным населением, и в 8—10 раз—овощей. Правда, упадок земледелия в резервациях в какой-то мере ком­пенсировался определенными успехами в области жи­вотноводства, но они были незначительны и обеспечи­вали в итоге лишь нищенское, полуголодное существо­вание коренных американцев.

Подрыв экономических основ жизни индейцев обу­словил их социальную деградацию. К началу 1930-х го­дов более 90 % их жили в резервациях; доля неграмот­ных составляла около 26%. Состояние здоровья корен­ных американцев было удручающим: смертность от раз­личных причин, и прежде всего от туберкулеза, а также распространение в резервациях различных инфекций превышали общеамериканские показатели в десятки раз. Политика патерналистской опеки индейского насе­ления, таким образом, привела к тому, что оно превра­тилось в изолированное национальное меньшинство Соединенных Штатов, за которым прочно закрепилось место внизу социальной лестницы. Этого положения не изменил и принятый в 1924 г. закон, провозгласивший всех индейцев полноправными американскими гражда­нами и ознаменовавший вместе с тем формальное за­вершение опеки над ними со стороны конгресса.

Так за неполные полтораста лет индейцы США пре­вратились из независимых народов в один из компонентов населения страны. Однако изменение их правового статуса не означало, что индейский вопрос был решен окончательно, как того хотели в свое время сторонники политики патернализма. Проблема коренного населения и по сей день стоит перед американскими властями. Ее корни уходят в экспансионистскую политику, осуществлявшуюся в отношении индейцев на протяже­нии всей истории Соединенных Штатов.

Глава 2.Современное индейское население и их освободительное движение

2.1.Индейцы в Латинской Америке

Подъем индейского движения в Америке следует рас­сматривать как часть всеобщей борьбы коренного населения и дру­гих угнетенных этнических и национальных групп в мире, включая негров США, автохтонных жителей Австралии, а также цветное население Англии, их участия в мировом революционном процессе, особенно интенсивно развивающегося после краха колониальной системы империализма в 50—60-х годах XX в.

С момента открытия Америки европейские завоеватели угнетали, грабили, убивали коренное население — индейцев, прикрывая эти преступные действия разглагольствованиями о своей цивилизатор­ской роли, о пресловутом «бремени белого человека», о духовном благополучии индейцев, что сводилось к их обращению в христиан­скую веру, хотя такое обращение являлось составной частью коло­ниальной системы порабощения.

После известных баталий вокруг этого вопроса в годы конкисты, в центре которых высится гигантская фигура защитника индейцев Бартоломе де Лас Касаса, испанцы выработали систему взаимоотно­шений с ними, которая просуществовала вплоть до 80-х годов XVIII в., до восстания Тупака Амару в южной части американских владений Испании. Эта система основывалась на дифференцирован­ном подходе к разным слоям индейского населения. Часть его была порабощена и работала на шахтах, часть находилась во власти по­мещиков (энкомендерос), часть же жила на положении свободных крестьян. Наряду с этими группами имелись еще индейцы миссий, «дикие» индейцы и т. д. Верхушка индейцев — вожди, индейская «аристократия» — сотрудничала с испанскими властями, от которых получила дворянские права, в том числе право служить в коло­ниальном ополчении, что должно было превратить ее в составную часть колониальной системы угнетения.

Восстание Тупака Амару поломало эту хитроумную систему. Подавив его, испанцы лишили индейцев многих прав и привилегий и тем самым подтолкнули их на активную борьбу за свободу.

В начале войны за независимость испанцам удалось новыми уступками (в Перу, Боливии, Колумбии, Венесуэле) использовать индейцев в своих интересах, однако к концу войны повсеместно индейцы уже поддерживали патриотов, которые освобождали их от налогов, всякого рода поборов, податей, долгов и не скупились на другие обещания.

Буржуазный строй, возникший на развалинах испанской коло­ниальной системы, не только не принес облегчения коренному на­селению, но во многих отношениях еще более осложнил их поло­жение. В этот период основным становится земельный вопрос. Ин­дейцы повсеместно лишаются прав на общинные земли, которые переходят в собственность старых и новых помещиков, спекулянтов земельной собственностью. Сопротивление аборигенов подавляется силой, В самой их среде происходит социальное расслоение, появ­ляется зажиточная верхушка, классовые интересы которой сов­падают с интересами буржуазно-помещичьих господствующих кру­гов.

Новым этапом в движении за облегчение положения индейцев явилась мексиканская буржуазно-демократическая революция (1910—1917), в которой приняли участие индейские массы, в част­ности такие радикальные группировки, как крестьянские армии Эмилиано Сапаты и Панча Вильи. Однако и эта революция не ре­шила индейской проблемы.

Следующий этап связан с победой Кубинской революции в 1959 г. и последующим развитием революционного процесса в стра­нах Латинской Америки. Он характеризуется появлением собствен­но индейских движений, их выходом на международную арену, а также новыми усилиями буржуазных кругов использовать эти движения в своих интересах, более детальной разработкой индей­ской проблематики.

Именно в этот период имели место такие разнородные явления, как действия партизанского отряда Че Гевары, проявлявшего живейший интерес к индейскому вопросу в Боливии, стране с преобла­дающим индейским населением, которое осталось тогда вне влияния партизан и пришло в движение только в наши дни, и конфликт папы Иоанна Павла II во время его пребывания в Бразилии в 1980 г. с представителями индейских племен, которые отказались встретиться с ним в Манаусе, так как они были лишены возмож­ности изложить ему свое бедственное положение. О развитии ин­дейского движения в Бразилии говорят и такие факты: в июне 1982 г. в столице этой страны состоялась первая Национальная ас­самблея индейских племен. В ней участвовали руководители 40 пле­мен, ответственные сотрудники ряда правительственных ведомств, депутаты Национального конгресса. Участники ассамблеи призвали правительство принять действенные меры по обеспечению прав ин­дейского населения страны[5,174]. Другим фактом является выдвиженце на выборах 1982 г. Марио Хуруны, вождя племени шаваитес, кан­дидатом на пост депутата Национального конгресса Бразилии — со­бытие уникальное в истории этой страны[7, 75] .

Съезды индейцев, выдвигающие политические требования, теперь происходят в странах Латинской Америки повсеместно. Так в на­чале марта 1982 г. завершил свою работу I Национальный съезд индейцев Колумбии, проходивший под девизом «Единство, земля, культура, автономия».

Сейчас стало ясно, что для партизанского движения не­обходимо полное участие индейского населения в революции. В среде революционных сил Гватемалы имеются некоторые расхож­дения в отношении этого вопроса, но все они исходят из опыта и важных практических уроков прошлого. Ни одна попытка партизан­ской войны в Гватемале не была возможной без участия индейцев. Еще в 1963 г., когда был организован повстанческий отряд им. Эд­гара Ибарры, часть партизан происходила из индейской группы ачи и их участие имело определяющее значение. Начиная с этого момента, революционеры стали внимательно изучать данный вопрос и, наконец, пришли к заключению, что в партизанской борьбе не­обходимо не только физическое участие индейцев в качестве воен­ного и политического потенциала, способного изменить соотношение сил и нанести поражение врагу, но также необходимо их участие в других аспектах, включая культурный и национальный.

Этническая проблема подверглась внимательному рассмотрению. Первым выводом было то, что Гватемала не является интегрирован­ной в национальном отношении страной. Более 50% ее населения образуют этнические меньшинства, которые по своим историческим корням, по численности и, я бы сказал, благодаря своей слитности с природой являются на самом деле истинными хозяевами страны. Поэтому надо ясно понять, что революция невозможна, пока индеец не принимает в ней участия, причем не просто как движущая сила, механическая, количественная, но как человеческая, культурная, этническая общность, которая внесла бы свои вклад в формирование образа революционной Гватемалы. Революция не абстракция, а то, что совместно творят различные этнические группы, и потому она насыщена особенностями каждой из групп. «Только революционная война.— утверждает далее Роландо Моран,— с ее ускоренной дина­микой и центростремительной силой может обеспечить процесс на­циональной интеграции и придать ему верные измерения. Все дру­гие усилия, предпринимаемые некоторыми организациями, будь то философские, педагогические или культурные, воистину беспо­лезны»[5,175].

В том же заявлении указывается, что предпосылкой сближения революционеров с индейскими этническими группами Гватемалы стало понимание различий между этими группами и знакомство с каждой из них в отдельности. Уважение их особенностей требо­вало, чтобы индейцев из племени иксиль называли «иксиль», а не просто «индеец», какчикеля — «какчикелем». ниче — «киче» и т. д. Когда теперь упоминают эти народности, говорят: «народ кича», «народ ачи», «народ мам», «народ канхобаль», но не говорят обобщенно: «индейцы» или «аборигены». Рево­люционеры. руководители которых, как правило, метисы, ладино, научились уважать то, что вырабатывалось в индейской среде в те­чение сотен лет, что тщательно оберегалось веками,— их язык, при­вычки, обычаи, темперамент, особую социальную организацию и формы экономической жизни. По словам командира ПАБ, уважение по отношению к товарищам, выходцам из этнических меньшинств Гватемалы, стало предварительным условием практического решения этих проблем. Армия, регулярные части образованы индейцами иксиль, мам, канхобаль, киче. некоторые — кекчие, чуй. Однако в них произошло объединение всех индейцев вокруг революционных идей, вокруг идей борьбы за освобождение от угнетения и эксплуатации, так что, не теряя своих черт отличия, они переживают процесс интеграции и уже представляют собой единый организм, сплочен­ный одной целью.

2.2.Борьба за свои права

Индейцы США остаются самой угнетенной частью населения стра­ны. За время пребывания у власти правительства Р. Рейгана по­ложение коренного населения страны катастрофически ухудшилось. Ссылаясь на так называемую советскую угрозу, администрация Рей­гана поставила цель резко увеличить военные расходы за счет средств, отпускаемых на социальное обеспечение. В первую очередь это отразилось на программах помощи коренным американцам, ко­торую сократили более чем на треть, в то время как 30% дохода индейских резерваций накапливается за счет правительственных программ. Поэтому индейцы больше какой-либо другой этнической группы в стране зависят от помощи правительства.

«Правление Рейгана,— говорит один из лидеров резервации Хемес (штат Нью-Мексико) Р. Молино,— это тень генерала Кастера, когда-то безжалостно уничтожавшего мирные индейские поселения. Сегодня администрация уничтожает нас, убийственно сокращая со­циальные программы. Как будто она не знает о том. что более 70% нашего племени только благодаря им и влачит жалкое существова­ние. Людям не на что купить еду, одежду. Бессмысленно отправ­ляться в город на поиски заработка. Под угрозой закрытия местная школа, лечебный центр.»[4,171]. Смысл индейской политики нынешней админи­страции состоит в том, чтобы «покончить с опорой на федеральные платежи»[3,96]. Каждому, кто хотя бы в общих чертах знаком с исто­рией борьбы индейцев за свои права во второй половине текущего столетия, очевидно, что речь идет о завуалированном возобновлении американским правительством политики «терминации», встретившей в 50-х годах XX в. самый резкий отпор со стороны прогрессивной общественности США.

В 1953 г. палата представителей при конгрессе США приняла резолюцию 108, провозгласившую прекращение (терминацию) феде­ральной опеки в отношении резерваций. Это законодательство долж­но было как бы завершить затянувшийся процесс американизации индейцев и разрушить их этническую и культурную обособленность, подорвав основу, на которой она держалась,— неприкосновенность индейских земель. Так, лишенные федеральной опеки за семь лет проведения программы терминации семь племен совер­шенно лишились земель[7,61]. Президент Д. Кеннеди приостановил дей­ствие этой политики, а в июне 1970 г. Р. Никсон заявил об отказе правящих кругов от насильственной терминации .

В 60-е годы XX в. индейцы от мирных требований и петиций перешли к активным выступлениям: Чикагская конференция 210 индейских племен 1961 г.; создание в 1968 г. прогрессивной организации Движение американских индейцев (ДАН); события на Алькатрасе в 1969 г.; многочисленные выступления индейцев за права на пользование землей, на охоту и рыболовство; неоднократ­ные съезды вождей коренных американцев (в Денвере, Альбукерке, Детройте, Биллингсе); поход протеста на Вашингтон «тропой нару­шенных договоров» в 1972 г. и героическое сопротивление индейцев Вундед-Ни в 1973 г., которое возглавили такие мужественные ли­деры, как Р. Мине, Д. Банке и Леонард Пелтиер, характеризуют 60-е — начало 70-х годов, как новый этап в истории североамери­канских индейцев[10,153].

В эти годы более четко определились направления борьбы.

Пожалуй, два фактора отличают индейское движение от движе­ний других национальных меньшинств Соединенных Штатов. Во-первых, наличие земельной собственности у индейцев и, во-вторых, сознание того, что они — коренные обитатели континента, древней­шая часть его населения. Почти все выступления индейцев выдви­гали в основном следующие требования: закрепление права на резервационные земли по договорам, заключенным в XVIII—XIX вв.; сохранение культуры; признание права на самоопределение, воз­можность самим распоряжаться своими делами в пределах резерва­ции. Последнее требование имеет очень важное общественно-поли­тическое значение для коренного населения современных Соединен­ных Штатов.

Еще в конце XVIII и в начале XIX в. правительство, как пра­вило, под угрозой «замирения» индейцев или после него навязы­вало им договоры об «уступке» земли. Сами же коренные жители помещались в резервациях на территориях, считавшихся непригод­ными для жизни, с выплатой единовременной суммы и «вечной» го­довой рентой членам индейской общины. В течение многих десяти­летии эти земли под разными предлогами урезались, несмотря на обещание «опеки» со стороны правительства. С 1842 г. делами по

«замирению» аборигенов занимается Бюро по делам индейцев (БДИ), которое стало посредником между государством и индей­скими резервациями, с его помощью федеральное правительство осу­ществляет свой контроль, сами же коренные жители считаются «не­компетентными» вести своп дела. Чиновники БДИ. в состав которых входит и метисная индейская верхушка, погрязли в коррупции и самоуправстве, занимаются разбазариванием земель и денежных фондов в резервациях.

В 60-х годах появилось значительное число индейских органи­заций, в том числе и контролирующих БДИ. Так, в 1972 г. органи­зация «Учет невыполненных договоров» обнаружила, что БДИ яко­бы расходовало 1 млрд. долларов в год на нужды индейцев. Эту «помощь» коренные американцы назвали «миллиардным оскорбле­нием», так как им доставались лишь жалкие крохи

Тем не менее, несмотря на, казалось бы, такие большие ассиг­нования со стороны правительства, БДИ делает все, чтобы помочь монополиям в сверхэксплуатации земель, природных ресурсов и труда коренных американцев. Миллионеры нефтяной, газовой, лесной, горнорудной промышленности, представители спортивных и туристических компаний входят в клиентуру БДИ.

Не случайно поэтому массовые демонстрации индейцев летом 1979 г. в Нью-Йорке у здания ООН, в Вашингтоне, Миннеаполисе и других городах были направлены против БДИ, в деятельности которого многие видят причину своего обнищания. Правящие круги уже давно стремятся избавиться от своих договорных обязательств, ликвидировать резервационные земли и покончить с индейской проблемой.

Однако закрытие БДИ означает прекращение специального ста­туса индейцев как подопечных, который в свою очередь предпола­гает сохранение за ними резервационных земель, не облагаемых налогом. И хотя в индейской среде существуют различные мнения по поводу БДИ, члены прогрессивно настроенных организаций счи­тают необходимым реорганизовать Бюро из аппарата «колониаль­ного управления» в учреждение, управляемое самими индейцами. При этом сохранятся все специфические права коренных американ­цев, которых они добились в результате своей борьбы.

В наше время резервации индейцев США не являются изоли­рованными экономическими системами: большее число их пол­ностью интегрированы в капиталистическую систему. Поэтому в по­следнее десятилетие борьба индейцев за свои права приобрела анти­монополистический характер. Они отстаивают свое исконное право на угольные залежи в Скалистых горах, на богатые лососем реки северо-запада и на обширные лесные угодья на востоке. Их про­тивники — крупнейшие в мире монополии: «Континентел ойл», «Экссон», АМАКС. «Шелл» и др. Наиболее активной расистской организацией в США, представляющей интересы монополий, яв­ляется Межштатный конгресс за равные права и ответственность (МКРПО), созданный в 1975 г. под предлогом «удержания обще­национального движения профессионально подготовленных индейцев и компетентных групп от овладения обширными ресурсами»[3,85]. МКРПО функционирует уже в 23 штатах и владеет значительными средствами. Штаты Монтана, Вайоминг и Орегон, например, вло­жили по 1 млн. долларов в проводившуюся этой организацией в 1978г. кампанию лоббирования.

Антимонополистическая борьба индейцев получила выражение в ряде значительных выступлений в 70-е годы. Большим событием этих лет стал «самый долгий поход» 1978 г. Он продолжался пять месяцев, его участники, представители всех индейских племен, про­шли тысячи километров через 11 штатов, чтобы предъявить требо­вания о возврате земель и улучшении жизни. «Самый долгий поход», как и «марш тропой нарушенных договоров» 1972 г., носил харак­тер паниндейских выступлений. Это актуальное для американской действительности явление характерно для последнего десятилетия.

Американские этнографы по-разному оценивают паниндеанизм. С. Левин, например, видит в этом движении решающий шаг к пол­ной ассимиляции индейцев в окружающее общество[11,96]. Согласно Р. Томасу, паниндеанизм — это попытка из разноязычных, разобщен­ных племен создать новую этнографическую группу — «группу аме­риканских индейцев»[12,142]. Очевидно, что все индейцы Соединенных Штатов, связанные с определенными племенами, землей в резерва­циях или ведущие образ жизни обыкновенных американских труже­ников города, объединяются общностью исторической судьбы и современного положения. Таким образом, паниндеанизмом можно назвать специфическую реакцию исторически разобщенного корен­ного населения Соединенных Штатов на то многогранное явление, которое называется индейской проблемой.

Истоки современного паниндеанизма восходят к середине XVIII в., когда французы и англичане захватывали североамерикан­ские земли. Мечта об освобождении от белых колонизаторов ни­когда не покидала индейцев. Мотивы, побуждавшие в тот период различные племена к совместным действиям, были одновременно и политическими, и военными, и религиозными. Объединяясь, чтобы оказать англичанам сопротивление, индейцы в то же время верили, что утраченные земли будут возвращены им посредством вмеша­тельства свыше. Пожалуй, первой формой религиозного паниндеа­низма были мессианские движения XIX в. Учение индейского про­рока Тенскватавы. идеи руководителя восстания начала XIX в. Текумсе распространились среди множества племен: от черноногих на севере США до семинолов во Флориде. Проповедь отказа от всего, что принес с собой «белый человек», сочеталась с призывами к борь­бе против колонизаторов. Эти выступления способствовали объеди­нению племен. Но белые колонизаторы всегда побеждали, и для индейцев подобные объединения оказывались только полезными историческими уроками для будущих социальных битв.

В XX в. сосредоточением религиозного паниндеанизма в США стала Туземная американская церковь- Северной Америки с ее куль­том пейотизма. Из всех существующих форм паниндеанизма как движения протеста непотизм привлекает едва ли не наибольшее количество активных участников.

Не случайно «самый долгий поход» 1978 г. носил религиозный оттенок. Духовным лидером его был служитель культа Эрн Петере. Организаторы похода много говорили о его религиозном значении, о принципах верований индейцев. Подобная направленность при­влекла внимание религиозных организаций других национальных меньшинств США (негров, японцев-буддистов и др.), которые тоже присоединились к походу. К сожалению, лидеры движения, вырабатывая стратегию борьбы, часто более всего ориентируются на факты этнической истории того или иного племени. В этом сказывается, как правило, присущий им традиционалистскций уклон. Однако такой односторонний взгляд, препятствует оценке настоящего, реальному планированию будуще­го. Таким образом, магистральной линии движение не получает. Лидеры индейского движения начинают довольствоваться частичны­ми успехами в различных направлениях.

По свидетельству видного деятеля движения американских ин­дейцев В. Делорип, в 70-е годы индейцы применяли следующую естественно развившуюся стратегию. Проблемы ставились во взаимо­связи так, что, если прогресс в области реформ не мог быть достиг­нут в какой-либо определенной области, крушения не наступало, но реформаторские усилия направлялись в какую-нибудь другую область. Таким образом, по некоторым пунктам достигался частич­ный прогресс. Например, проблема, выдвигаемая той или иной паниндеанистской организацией, определялась, скажем, как проблема образования, индейцы же балансировали ее с жилищной проблемой и проблемой экономического развития.

Эта стратегия умеренного реформизма, однако, имеет отрица­тельную сторону. Слишком часто индейцы присоединялись к како­му-либо движению лишь для того, чтобы посмотреть, есть лп воз­можность использовать его ресурсы на благо племени или группы. Часто бывает чрезвычайно трудно определить стоящие перед индей­ской общиной задачи, а паниндеанистские реформистские органи­зации, в частности НКАИ, годами выпускают одни и те же резолю­ции. Например, в течение 14 лет резолюции НКАИ касались поправ­ки к одному из законов.

Именно благодаря деятельности НСИМ на протяжении 60-х го­дов индейское движение стало переходить к активным выступле­ниям — сначала в форме полунасильственного использования тради­ционных прав на рыбную ловлю, затем к захвату пустующих когда-то отнятых у индейцев земель и построенных на них зданий. Одной из первых таких акций был захват индейцами здания пустующей тюрьмы на о-ве Алькатрас в 1969 г. Эта манифестация привлекла внимание широкой общественности к индейской проблеме и стиму­лировала ряд новых выступлений. В одних случаях индейцы пыта­лись вернуть экспроприированные у них земли, в других — изгнать поселившихся в пределах резерваций белых, в третьих — явочным порядком восстановить зафиксированные в договорах права на рыб­ную ловлю, охоту, сбор дикого риса. С появлением подобных крайне левых организаций некоторые реформисты-экстремисты стали тре­бовать выделения отдельных племен и племенных союзов в само­стоятельные государства. Для подобных мероприятий отсутствует не только материальная, но и духовная база, т. к. сегодня смысл паниндеанистскпх требовании сводится главным образом к стрем­лению во всех отношениях достичь уровня благосостояния белых, получить доступ ко всем материальным и культурным ценностям развитого капитализма, сохранив при этом некоторые особенности привычного уклада жизни.

Гау-Уи-Трау видит в проведении в жизнь реформистских на­строений, которые ориентируют только на улучшение материально-правового статуса в рамках существующей общественно-экономиче­ской формации, «слабость всех индейских движений вплоть до на­стоящего времени». «Земельные права важны, существуют и другие несправедливости, с которыми надлежит покончить,— говорит он, обращаясь к индейскому народу,— но неужели вы думаете, что именно этот аспект и есть самый важный? Мы можем потратить все наше время и все наши силы в судах и даже добиться победы, но это будет ложная победа»[9,35].

С точки зрения Картера Кэмпа, реформизм — это анахронизм в индейском движении. «Печально,—пишет он,—что даже некото­рые из наших наиболее выдающихся лидеров до сих пор пребывают в столь сильном заблуждении, что стремятся действовать внутри правительственной системы, очевидно, смертоносной для нашего народа». Реформизм был уместен в свое время, теперь же это на­правление пагубно для будущего индейцев. «Я полагаю, что нам следует отказаться от всей этой риторики о нарушенных договорах, невыполненных обещаниях, загубленных жизнях и зверствах; она сослужила нам службу в период борьбы за права гражданства или когда мы хотели пробудить чувство вины перед коренными амери­канцами и тем повлиять на общественное мнение. Если же мы по-прежнему рассчитываем на реформу внутри самой системы, нам следует объяснить народу Соединенных Штатов незаконность дей­ствий их правительства по отношению к индейцам. Однако, я пола­гаю, теперь со всей очевидностью стало ясно, что система никогда не будет реформирована»[5,80].

С подобными словами обращается к своим соотечественникам Джон Могаук: «Посылая молодых людей учиться в колледжи, пла­нируя индейские образовательные программы, стимулируя функционирование центров по поддержке индейцев, подключая индейцев к избирательным политическим мероприятиям и вводя их в школь­ные комитеты, мы способствуем аккультурации нашего народа, де­лаясь прислужниками этого процесса и укрепляя тем самым поло­жение вещей, при котором нас рассматривают как неполноценных индивидуумов, приспосабливающихся к европейскому образу жиз­ни»[5,93]. Наиболее последовательным папиндеанистам присуще пони­мание и того, что их дело обречено на неудачу, если не будет достигнута солидарность со всеми, кто страдает от гнета американ­ского империализма. Инициатива этой солидарности и первые прак­тические шаги в сторону ее достижения должны исходить от самих индейцев. На них самих лежит ответственность «остановить экспорт капиталистического угнетения во всем мире». «Могучая военная машина, используемая Соединенными Штатами в целях угнетения, создана непосредственно здесь, на землях наших предков. Неужели мы станем в праздности смотреть на то, как она обращается против тех самых людей, чьей интернациональной поддержки мы про­сим?!» — обращается к своему народу Картер Кэмп[9,84]. Ответом на этот вопрос могут послужить слова Руперта Косто, члена Американ­ского индейского исторического общества: «Если борьба и натиск необходимы индейцу для того, чтобы утвердить свои права и достичь своих целей, то нет сомнений, что он обретет свои уникальные и специфические формы борьбы и натиска»[6,51] .

Индейцы США ищут свои «специфические формы борьбы». В по­следние десятилетия появилось большое количество индейских орга­низаций. Наиболее активная и боевая из них — ДАИ, она возродила в индейцах этническое самосознание и гордость, привлекла к себе внимание зарубежной общественности, обращаясь с жалобами в меж­дународные организации. Однако американское правительство по­стоянно предпринимает попытки ликвидировать руководство расту­щего и организованного движения.

Судьба Леонарда Пелтиера — человека, посвятившего свою жизнь борьбе за права индейцев,— яркий и в то же время трагичный при­мер наглого лицемерия правительства США, которое, поучая другие страны «уважению прав человека», обрушивает жестокие репрессии на всех, кто выступает против вопиющей несправедливости, став­шей нормой в «самом демократическом обществе». Будучи одним из руководителей ДАИ, Л. Пелтиер принимал активное участие в борь­бе против проводимой политики лишения индейцев исконных земель и средств к существованию. Власти США жестоко расправились с «бунтовщиком». По сфабрикованному стандартному обвинению в убийстве Л. Пелтиер был осужден сначала на одно, а затем на два пожизненных заключения. Вскрывшиеся за минувшие годы фак­ты полностью подтверждают, что Пелтиер невиновен, что он стал жертвой преднамеренной судебной расправы, что выдвинутые против него обвинения — грубая фабрикация охранки. В частности, единственная «свидетельница», выступившая с показаниями против него на суде, отказалась от них, признав, что они были даны под нажимом ФБР. Адвокат Пелтиера заявил, что ФБР в нарушение всех норм правосудия утаило от следствия и суда данные, свиде­тельствующие о невиновности подсудимого. На более чем сомнитель­ный характер собранных ФБР «улик» указали и более 50 амери­канских законодателей, которые подписали петицию с требованием о пересмотре дела Пелтиера. Совершенно очевидно, что суд над индейским лидером — политическая расправа властен над деятелем, которого они считают особо опасным для существующего в США порядка.

Укрепляясь организационно и идейно, индейские организации сливаются в единый союз для массовых выступлении протеста. В 1974 г. после событий в Вундед-Ни был создан Межнациональный совет по индейским договорам. Базой Межнационального совета является Дви­жение американских индейцев. «Нам нужно быть бдительнее,— го­ворит директор Межнационального совета по индейским договорам Д. Дэрхем,— …необходимо… создать сильную общенациональную ор­ганизацию. подотчетную всему пароду… необходимо заключить стра­тегические союзы с другими меньшинствами, особенно с черными, чиканос и с белыми рабочими»[8,71]. Примером может служить объеди­нение ДАИ, НКАИ и НСИМ в Коалицию коренных жителей. Ви­димо, за такими принципиально новыми союзами будущее индей­ского движения в США.

Заключение

Исторический опыт борьбы коренных американцев дал свои пло­ды. Сегодня характерной чертой политического самосознания ин­дейцев США является их выступление на международных форумах, где все большее внимание уделяется правовым вопросам с тем, что­бы добиться признания договоров с индейцами в качестве междуна­родно-правовых документов, привлечь правительство США к между­народному суду по обвинению в геноциде. С этой целью в сентябре 1982 г. в калифорнийском городе Дэвис под эгидой ДАН был про­веден Первый международный индейский трибунал (экономических последствий внутренней и внешней политики США), который собрал 450 индейских делегатов от 150 племен Северной. Центральной, Южной Америки, включая представителей Филиппин, Японии, Франции, Ирана, стран Африки. На этом форуме были обнародо­ваны документы милитаристской внешней политики Америки.

Сегодня правительство США выделяет достаточно большие средства из бюджета для решения (как понимает это правительство США) проблем “коренного населения Америки” (официальная терминология). Создано БИД — Бюро индейских дел, которое, входя в министерство внутренних дел США, опекает индейцев, решает их проблемы…

И это естественно. Государство должно обеспечивать стабильность и безопасность, а наличие самостоятельных территорий с населением, хотя бы мысленно претендующим на независимость и полный суверенитет, — это бомба замедленного действия… А потому совершенно логичны действия американских властей, направленные на добровольную ассимиляцию индейцев. Нет, никто об этом не говорит вслух, но все это понимают и все условия – от учебы в школе до возможности получения высшего образования и хорошей работы – все это как бы подталкивает молодых обитателей резерваций к личному решению выучиться и уехать из этих мест.

Сложно судить со стороны. Современная цивилизация диктует свои законы, правила, нормы и не факт, что проживание в резервации (как бы ее не называть) лучший вариант для индейцев. В конце концов им самим решать чего они для себя хотят и нет особых ограничений в законодательстве США для сохранения своих обычаев и языка, но никто сейчас не разрешит вернуться к “истокам” в том смысле, что снова племена вернуться на места прежнего обитания и будут независимы и самостоятельны во всем… Это совершенно очевидно, т.к. передел собственности и возврат к прошлому – невозможны! Вот в рамках сегодняшнего общественного и государственного устройства, не мешая никому и ни чему и возможны действия индейцев, направленные на сохранение самобытности, языка, культуры и пр.

Справедливости ради, необходимо отметить, что уровень жизни индейцев в “резервациях”, условия жизни, возможности учебы и работы, медицинская помощь и государственные субсидии – в значительной степени превышают уровень жизни наших российских “коренных народов” Севера и пр.

Сегодня индейцы хорошо организованы и умело пользуются плодами цивилизации. Недавно индейцы Америки объявили о решении открыть собственный сайт в Интернете. Идея сделать электронную страничку была высказана на форуме «Двух Америк», который прошел в Панаме. Об этом сообщил представитель Программы изучения традиций Панамы Онель Ариас.
Пока еще 90% американских индейцев не имеют доступа в интернет. Несмотря на это каждая организация коренного населения Америки будет обязана открыть свою страницу в Сети, сказал Ариас.
В конференции, которая продолжалась неделю, приняли участие представители индейцев Венесуэлы, Гватемалы, Гондураса, Канады, Панамы, Перу и США.

Литература

Бурстин А. Американцы: демократический опыт.- М.: Просвещение 1993.- 254с.

Бурстин А. Американцы: колониальный опыт. М.: Просвещение, 1993.- 301с.

Гаджиев К.С. Американский национализм: национальное самосознание и культура. М., 1990

Индейцы без томагавков/ Под ред.Стингла М. – М.: Прогресс,1978.-

Индейцы Америки/ Под ред.С.А.Токарева – М.: Из – во АН, 1986.- 256с.

Исторические судьбы американских индейцев.- М.: Наука, 1985.-360с.

Кондрашов С. В Аризоне у индейцев. – М .: Знание, 1998- 162с.

Рогов С.М. США на рубеже веков. М.: Наука.- 2000. – 246с.

Стельмах В Г. и др., Тропою слез и надежд: (Книга о современных индейцах)/ В.Г. Стельмах, В. А.Тишков, С.В. Чешко.- м.: Мысль, 1990.- 316с.

Токвиль А. Демократия в Америке. М., 1992

Харц Л. Либеральная традиция в Америки. М., 1992

Шлезингер А. Циклы американской истории. М., 1992

Великая Отечественная война: бои на финском фронте

22 июня русские атаковали с воздуха финские военные корабли, произвели со своей базы Ханко обстрел финской территории и в нескольких местах нарушили русско-финскую границу. В это же аремя немецкие и финские военные корабли минировали Финский залив, а немецкая авиация бомбардировала Ханко. Несмотря на военные приготовления в Финляндии, поводом к началу войны стали советские бомбардировки финских городов и аэродромов 25 июня 1941 года силами около 480 самолетов. На решающем заседании парламента в тот же вечер было заявлено, что война начинается с того же, с чего Зимняя война — с нападения Советского Союза. Зашедшее далеко военное сотрудничество с Германией можно было замалчивать, поскольку депутаты имели о них смутное представление. Группа под руководством Р.Рюти, К.Маннергейма и В.Таннера, руководившая внешней политикой правительства (так называемый «военный кабинет»), пошла на вступление Финляндии в считавшуюся выгодной войну за возвращение Карелии.

С начала войны в Лапландию прибыли четыре немецких дивизии армии «Норвегия»: две по суше из северной Норвегии в район Петсамо, одна -по суше из северной Норвегии в Салла и одна по морю из Германии в Салла. Кроме того, по железной дороге из Осло через Швецию в Ханко должна была быть переброшена 163-я пехотная дивизия Вермахта, чуть более года назад сыгравшая основную роль в захвате нацистами Скандинавии. Однако укрепления Ханко были признаны достаточно мощными, и немецкая 163-я дивизия была передана в резерв К Маннергейма в Карелии (позже она использовалась на Свирско-Олонецком направлении).

За счет дополнительной подготовки финнам удалось увеличить число своих дивизий до 16. Главная ставка располагалась в Миккели. Самая мощная финская группировка (7 дивизий) составила Карельскую армию в районе Иоенсуу. Штаб немецкой группировки в Лапландии расположился в Рованиеми; стык с финской армией был на широте Оулуярви. III финский армейский корпус в Куусамо был передан под командование Вермахта.Независимо от ожидаемого вступления финнов в войну против Советского Союза выдвинувшийся к Киркенесу (Северная Норвегия) горно-стрелковый корпус генерала Дитля, который в 1940 г. защищал Нарвик, имел задачу с началом войны захватить важный в экономическом отношении район никелевых залежей Петсамо (Печенга), находившийся на финской территории, и защащать его от русских. Затем горно-стрелковый корпус должен был захватить Мурманск, единственный незамерзающий порт русских на Северном Ледовитом океане.

Одновременно шесть финских аэродромов (Хельсинки, Утти, Тиккакоски, Рованиеми, Кемиярви, Петсамо) с началом войны передавались в распоряжение немецкого 5-го воздушного флота. Однако осенью военно-морские силы Германии вернулись на свои базы, а силы Люфтваффе в дальнейшем действовали лишь в контролируемой немцами Лапландии.22 июня корпус Дитля перешел норвежско-финскую границу и занял район Печенги, не встретив сопротивления русских. Прежде чем начались боевые действия против Мурманска, произошло до некоторой степени вынужденное вступление Финляндии в войну.В центральную часть Финляндии был переброшен армейский корпус с составе одной дивизии и нескольких частей войск СС. Ему придали несколько небольших финских частей и поставили задачу захватить Саллу и затем продвигаться на Кандалакшу, чтобы перерезать Мурманскую железную дорогу. Оба немецких корпуса подчинялись командующему армией «Норвегия» генерал-полковнику фон Фалькенгорсту, штаб которого уже был переведен в Рованиэми. Ему был также подчинен один финский армейский корпус, развертывавший одну дивизию в Суомуссалми и одну-в Кусамо, чтобы оттуда также продвигаться к Мурманской железной дороге. Основные силы финской армии были сосредоточены двумя группами на юго-востоке страны, с целью вернуть важные районы, захваченные русскими весной 1940 г., и затем, увязывая свои действия с наступлением немецкой группы армий «Север», продвигаться по обе стороны Ладожского озера.

Наступление с финской территории немецкие и финские войска начали в разное время. 29 июня на Крайнем Севере перешел в наступление горнострелковый корпус. В состав наступавшего на Мурманск корпуса входили усиленные 2-я и 3-я горно-стрелковые дивизии. Командовал корпусом генерал горных войск Эдуард Дитль. По плану противника, наступая в общем направлении на Мурманск и Полярный, главный удар нужно было нанести по Титовке и Западной Лице с одновременным захватом полуострова Рыбачий. Вначале корпус быстро продвигался вперед и за несколько дней прошел 30—40 км. Но затем в результате все возрастающего сопротивления 52-й советской дивизии и продвижения по безлюдной каменистой тундре, немецкие войска выдохлись. Наступление было остановлено далеко от реки Западная Литца, к которой должен был выйти корпус Дитля. Русские высадились в тылу горно-стрелкового корпуса, и против них пришлось направить финский пехотный полк. Для захвата сильно укрепленного полуострова Рыбачий у немцев также не хватило сил. Англичане пришли на помощь своему новому союзнику: самолеты, поднявшиеся с авианосца, бомбардировали Петсамо и важный для снабжения немецких войск порт Киркенес. 11 августа к Дитлю приехал заместитель начальника штаба оперативного руководства генерал Варлимонт. Исходя из доклада, фюрер разрешил усилить корпус двумя пехотными полками из Норвегии. 8 сентября корпус Дитля возобновил наступление и достиг Западной Лицы. Но до Мурманска все еще оставалось 50 км по прямой. Очередное наступление на Лице хотя и привело к местному выигрышу пространства для немцев и захвату плацдарма восточнее Лицы, но прорыв советской оборонительной позиции вновь не удался. Более того, свидетельствует историк: «3-я горно-стрелковая дивизия была отведена за Лицу». Правильнее сказать, что эта дивизия была разгромлена, а ее остатки отброшены за реку. Провал многочисленных атак на Лице обусловил в конце концов разрешение Гитлера в его директоре № 36 от 22 сентября 1941 года на прекращение наступления на Мурманск. Пришлось отказаться и от захвата западной части полуострова Рыбачьего. Большие потери в личном составе потребовали немедленной замены обеих измотанных дивизий 6-й горно-стрелковой дивизией, переброшенной и подчиненной горно-стрелковому корпусу. 19 октября 1941 года Гитлер приказал армии «Норвегия» перейти к обороне и переключиться на зимнюю войну ввиду «неблагоприятных оперативных условий в предстоящее время года». Гитлер не хотел признавать бессилие своих войск на Севере в их стремлении пробиться в Мурманску и железной дороге и вынужден был прекращение наступления оправдать погодными и климатическими условиями. К середине октября усиленная 6-я горно-стрелковая дивизия, переброшенная из Греции, сменила 2-ю и 3-ю дивизии, понесшие большие потери и вместе с финскими войсками не выполнившие задачу. 2-я дивизия была отведена на отдых и укомплектование в норвежский город Киркенес. В каком состоянии находилось это соединение, можно узнать из записок офицера Бухнера: «2-я горно-стрелковая дивизия, находившаяся в непрерывных боя в течение двух с половиной месяцев, была полностью разбита, большинство горных егерей истреблено, а оставшиеся крайне измотаны… Наступление на Мурманск пришлось остановить. Было совершенно ясно, что мы сильно недооценивали и местность, и противника». И если эта дивизия осталось в составе корпуса как его резерв, то 3-я дивизия полностью разгромленная и небоеспособная, была переброшена в Южную Лапландию, а затем в Германию.Таким образом, горному корпусу «Норвегия» с июня до конца октября 1941 года в ходе трех наступлений не удалось пробиться к Мурманску и захватить город. Корпус не смог достичь своей цели, а лишь создал плацдарм на Лице на полпути к Мурманску приблизительно в 40 километрах восточнее границы. Немецкий корпус потерял 10,5 тысяч солдат и офицеров из 27,5 тысячного состава.

Не меньшими, чем на Крайнем Севере, были трудности, которые пришлось преодолевать при наступлении на Саллу 36-му немецкому корпусу (169-пд, СС Норд и 6-я фин. пд), еще не освоившемуся с этим театром военных действий. Численность немецкого корпуса без финской дивизии составляла около 56 тысячи человек. Им противостояло 7 тысяч солдат и офицеров советской 122-й стрелковой дивизии, оборонявшейся на границе. Немецкие войска, начавшие здесь наступление 1 июля с целью перерезать Мурманскую железную дорогу в районе Кандалакши, должны были продвигаться через огромный лесной массив с многочисленными озерами и болотами. Такая местность благоприятствовала обороне и заставляла часто прибегать к затруднительным и отнимающим много времени обходам, чтобы сломить сопротивление 122-й советской стрелковой дивизии. 160-й пехотной дивизии (генерал-майор Курт Дитмар), наступавшей на северном фланге корпуса, после перехода границы не удалось первым ударом взять Салла с фронта, так как предназначенная для отвлекающего удара на южном фланге действовавшая дивизия СС «Норд» оказалась неспособной наступать вследствие совершенно недостаточного уровня боевой выучки и значительной слабости руководства со стороны офицеров СС. После первых боев дивизия была даже обращена в бегство, устремилась назад и вследствие этого не могла поддержать 169-ю пехотную дивизию. 6-я финская дивизия должна была выйти в район Аллакурти позади 122-й советской дивизии. Наступление дивизии «Норд» захлебнулось 5 июля. На помошь противнику подошло подкрепление-14-й финский пехотный полк. 7 июля город был атакован пехотными частями при поддержке пикирующих бомбардировщиков и взят. 122-я дивизия, отойдя на 25-й километр на восток, заняла оборону на рубеже озер Куолаярви и Апаярви, тянущихся с севера на юг. Южную часть этого участка заблаговременно заняли два полка 104-й стрелковой дивизии. Начались тяжелые затяжные бои на этом рубеже. Немцы с севера, а финны с юга постоянно пытались обойти фланги наших войск. Советские дивизии оказывали сильное сопротивление, постоянно контратаковали и отбрасывали вражеские подразделения назад. Все же в ходе тяжелых боев в результате медленного, но верного продвижения и осуществления ряда охватов и обходов к концу августа немецкие войска достигли старой русско-финской границы. Советское командование разрешило войскам отойти на очередной рубеж на реку Тумча и занять оборону. В дальнейшем, преодолевая упорное сопротивление использующих выгодные условия местности русских войск, немцы сумели продвинуться еще на 40 км к Кандалакше. Продвижение 169-й пехотной дивизии и 6-й финской дивизии было остановлено у горного массива- высот Лысая и на реке Верме, и им оставалось только перейти к позиционной борьбе. Вполне заслуженно лучшие советские части отмечены высокими наградами. 420-й стрелковый полк 122-й дивизии и 290-й артиллерийский полк 104-й дивизии были награждены орденами Красного Знамени. Вклад жителей Кандалакши в оборону своего города также высоко оценен советским руководством- орденом Отечественной войны 1-й степени.

Не лучше было и положение 3-го финского армейского корпуса, наступавшего на Лоухи и Кемь. В направлении села Кестеньга и станции Лоухи на Кировской железной дороге действовала дивизионная группа «И». На село Ухту и город Кемь на Белом море была нацелена дивизионная группа «Ф». Оба соединения входили в составе 3-го финского армейского корпуса генерала Х.Сииласвуо. Наступление на Кестеньгском направлении началось 1 июля. Дивизионная группа «И» перешла границу, где встретила сильное сопротивление 72-го пограничного отряда. Врагу противостоял здесь 242-й стрелковый полк 104-й стрелковой дивизии, основные силы которой находились на Кандалакшском направлении. Артиллерийское усиление составлял всего один дивизион. В течение месяца эти силы сдерживали натиск врага в предполье, не допуская его к главной полосе обороны. Основной рубеж сопротивления проходил по реке Софьянга между озерами Топозеро и Пяозеро на фронте около 15 километров. По тактическим нормам того времени подобный фронт обороны был под силу стрелковой дивизии. Оказывая сопротивление на промежуточных рубежах, подразделения полка изматывали врага, наносили ему немалые потери. 31 июля врагу удалось преодолеть реку Софьянгу и зацепиться за наш берег. Таким образом, противник прорвал оборону и стал выходить в тыл нашим подразделениям. После трехдневных тяжелых боев полк начал отход, оказывая упорное сопротивление на выгодных промежуточных рубежах. Он также избежал окружения на перешейке между Топозером и Саариярви 5-6 августа на высоте Смерти. Для усиления нашей обороны был переброшен Мурманский стрелковый полк, а затем из Архангельска- 88-я стрелковая дивизия. Ее подразделения по мере прибытия прямо с колес вступали в бой и остановили продвижение немцев и финнов. В середине сентября немцы и финны, не достигнув успеха, вынуждены были перейти к позиционной обороне на Кандалакшском направлении, месяцем позже- на Мурманском. Финны начинали наступление силами более 10 тысяч человек, на 10 сентября осталось около 2 тысяч солдат и офицеров.

30 июня 1941 Маннергейм основал «Карельскую» армию для наступления в северной Карелии. Армия состояла из двух корпусов-шестого и седьмого. Основные силы финских войск под командованием фельдмаршала Маннергейма наступали по обе стороны Ладожского озера. На Карельском перешейке действовали 7 пехотных дивизий, а отдельная «Карельская» армия, которой командовал начальник генерального штаба, в составе пяти пехотных дивизий, двух егерских бригад и одной кавалерийской бригады, должна была продвигаться севернее Ладожского озера к Онежскому озеру с тем, чтобы впоследствии наступать между озерами к реке Свирь и с этого рубежа принять участие в общем наступлении на Ленинград. 163-я немецкая пехотная дивизия находилась в резерве.

«Карельская» армия начала наступление 10 июля и совершила прорыв Советской обороны в районе Корписелькя 5-й дивизией 6-го корпуса. После ожесточенных боев «Карельская» армия к 21 июля достигла своим правым флангом Салми на восточном берегу Ладожского озера, а в последующие дни-старой русско-финской границы. 26 июля ее левый фланг достиг Петрозаводска на западном берегу Онежского озера. Однако крайне желательный для немцев удар на юг для сковывания русских сил не мог быть предпринят, так как русские продолжали упорно удерживать в тылу финских войск район Суоярви, а также еще оборонялись и на правом фланге у озера Янисьярви. Только в начале сентября русские войска оставили эти позиции. 8 августа 1941 был образован 1-й корпус (7-я,19-я и 2-я пд) с целью уничтожения окруженных советских войск в районе берегов Ладоги. 15 августа 1941, 7-я финская дивизия взяла Сортавалу. Советские 198-я и 168-я сд отступили от города и были окружены в конце августа на берегу Ладожского озера. После тяжелых боев они, оставив тяжелое вооружение, эвакуировались в Ленинград.

Очень ожесточенные бои вели русские и на Карельском перешейке, обороняя подступы к Ленинграду. 29 августа после того как 18-я и 12-я финские пехотные дивизии обошли Выборг с востока, а 8-я дивизия пересекла выборгский залив в районе Лиханиеми- основные силы трех Советских дивизий под Выборгом были окружены. Две советские дивизии (43-я и 123-я) понесли тяжелые потери, а их тяжелое оружие осталось в руках у финнов. Русские держались также на северо-западном берегу Ладожского озера, несмотря на то, что Кексгольм (Кякисалми) вскоре был занят финнами и коммуникации русских войск были перерезаны. В конце августа финны захватили район, за который зимой шла такая упорная борьба, с особенно важным для них городом Выборгом.

Государственный комитет обороны, учитывая сложившуюся на Северо-западном направлении обстановку, а именно занятие финнами северного берега Ладожского озера, в связи с чем управление войсками от Ладоги до Мурманска стало невозможным из Ленинграда, 23 августа принимает решение разделить Северный фронт на два — Карельский и Ленинградский, а Северо-западный фронт непосредственно подчинить Верховному Главнокомандованию. В связи с этим 30 августа Военный совет обороны Ленинграда упраздняется, а все его функции передаются военному совету Ленфронта. Эти решения ГКО имели чрезвычайно важное значение и позволили командованию фронтов руководить боевыми действиями войск на более коротком протяжении фронта и тем самым уделять больше внимания боевым операциям отдельных соединений и частей; образовать более чёткую систему руководства обороной Ленинграда.

С северной стороны наступающие финские войска 4 сентября заняли Белоостров, однако на другой день были выбиты из города. 5 сентября неприятель овладел городом Олонец, через 2 дня финны подошли к реке Свирь. После упорных боев им удалось форсировать реку и 12 сентября захватить Подпорожье. Гигантские клещи, охватившие Ленинград, сжимались. Оставалось преодолеть небольшое пространство, чтобы передовые части немецкой армии, наступавшие с юга, соединились с финнами. Близость желанной цели придавала неприятельским войскам силу и упорство для яростных атак на оборонительные линии советских войск.

Вместе с тем, финны стремились контролировать местность перед передним краем обороны в Восточной Карелии, чтобы обезопасить свою восточную границу. После наступления финских войск летом и осенью 1941 года, К.Маннергейм попытался ослабить сотрудничество с немецкой армией, чтобы война Финляндии с СССР осталась обособленной и не растворилась в мировой войне. Финны, например, не согласились участвовать во взятии Ленинграда, о чем официально было заявлено на переговорах с генералом А.Иодлем в Миккели 4 сентября 1941 г. В октябре-ноябре 1941 года К.Маннергейм отказался участвовать в Тихвинской операции и дал понять командующему III армейским корпусом Сийласвуо, что Финляндии не следует терять солдат в планируемой немцами Лоухской операции по захвату Мурманской железной дороги.

Это затухание немецкого наступления было неприятной неожиданностью для «Карельского фронта» финнов, которые 4 сентября, когда немцы приближались с юга к Ленинграду и Шлиссельбургу, начали стремительное продвижение к реке Свирь и достигли ее уже через три дня в районе Лодейного поля. Они надеялись, что вскоре соединятся с немецкими войсками, продвигавшимися южнее Ладожского озера на восток. Вместо этого 26 сентября немецкое командование обратилось к финнам с настоятельной просьбой оказать в районе реки Свирь как можно более сильное давление на русские войска, чтобы облегчить положение корпуса, ведущего ожесточенные бои в районе южнее Ладожского озера. Но финская армия, северный фланг которой под Петрозаводском сам должен был сдерживать сильный натиск противника, была не в состоянии это сделать.После месяца упорных боев финны захватили Петрозаводск. 4 октября финские войска заняли оборонительные позиции между Ладожским и Онежским озером по реке Свирь, после тяжелых боев с 114-й советской дивизией.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://hwar1941.narod.ru/

Сергеев С. М.

В какой степени творческий традиционализм был востребован российским самодержавием, чьим идейным фундаментом он претендовал быть? Как оценивали традиционалисты политику царского правительства в 1880-1890-е гг.? При ответе на эти вопросы уместно будет в первую очередь обратиться к переписке, дневникам и мемуарам наших героев.

Начнем со славянофилов. Бытует мнение, что правление Александра III имело ярко выраженную славянофильскую окраску. Например, А.Л. Янов считает, что “славянофильство, вполне к 90-м годам выродившееся и адаптированное к нуждам поднявшей голову реакции, стало в последний период царствования Александра III идеологией господствующей, официозной” (1). Это утверждение показывает полную неосведомленность его автора в истории позднего славянофильства. Как раз существенное воздействие на политику славянофилы оказывали только в начальный период правления “императора-миротворца”, а конкретнее, с мая 1881 г. по май 1882 г., т.е. в то время, когда министерство внутренних дел возглавлял граф Н.П. Игнатьев, при котором, по свидетельству А.А. Киреева, “сильное влияние оказывал [И.С.]Аксаков <…>” (2). Иван Сергеевич воспринимал первые шаги нового государя в целом положительно и относился к нему с симпатией. 6 апреля 1881 г. он писал Н.С. Соханской (Кохановской): “Молодой царь чист душой и жизнью, честен, мыслью, — тверд и строг. <…> Помоги ему Бог стать в уровень с высотой и трудностью своего положения” (3). Он вполне одобрил казнь “первомартовцев”: “Я не считаю Государя даже в праве прощать; его правосудие не личная месть, не личные счеты. Россия не позволяет ему прощать. Я о судьбе этих животных никогда и не задумывался” (А.С. Суворину, 31 марта 1881 г.). Вообще “настоящее царствование” ему казалось “честнее прошлого” (4). Но, конечно, для издателя “Руси” репрессии не являлись общественной панацеей, в августе 1881 г. он жалуется Д.Ф. Самарину: “По правде сказать, только на запрещении газет и сказывается энергия власти. Бодрой, крупной умственной силы не чувствуется, не слышится” (5). Он полагал, что “нужно <…> внутреннее обновление духа, которое может быть дано лишь каким-нибудь переворотом в роде перенесения столицы, или созвания земского собора, волею государя, в Москве, не в виде постоянного учреждения, или же нужно, чтобы возникла и закипела жизнь местная, областная, чтоб там произошло первое единение государства с землей” (6) (Д.В. Аверкиеву, 22 августа 1881 г.). С назначением Н.П. Игнатьева (имевшего репутацию человека славянофильских убеждений) на ключевой пост в государстве, мечты Аксакова стали принимать более осязаемый характер. Здесь не место давать оценку Игнатьеву, но большинство современников в один голос отмечало необычайную противоречивость натуры этого незаурядного политического деятеля. Так Е.М. Феоктистов, начальник Главного управления по делам печати в 1883-1896 гг., говорил в своих воспоминаниях о его родственности Ноздреву: “Кому в России неизвестна была печальная черта его характера, а именно необузданная, какая-то ненасытная наклонность ко лжи? Он лгал вследствие потребности своей природы, лгал как птица поет, собака лает, лгал на каждом шагу, без малейшей нужды и расчета, даже во вред самому себе. <…> Никакой программы у него не было и ничего близко не принимал он к сердцу. <…> Людям, известным своим консервативным образом мыслей, он толковал, что надо раз навсегда положить конец всяким поползновениям к правовому порядку, а либералам делал достаточно ясные намеки на свою готовность идти по следам Лорис-Меликова. <…> В одно прекрасное утро пришла ему мысль причислить себя к славянофилам, то есть он нашел где-то на полу славянофильский ярлык и приклеил его себе ко лбу <…>” (7). Можно было бы посчитать эту характеристику пристрастной, но А.А. Киреев, симпатизировавший Игнатьеву (“он <…> очень умный, очень русский человек”) тоже вынужден был признать “страсть Игнатьева врать (иногда бесшабашно)” (8). Близкая к славянофильским кругам Е.Ф. Тютчева (дочь поэта) также отзывалась о нем далеко не лестно: “<…> Игнатьев, только и имел достоинства — что он русский человек — впрочем ничего в нем нет — ложь он с головы до ног” (9). Не лишним здесь будет и отзыв о Николае Павловиче К.Н. Леонтьева, долгие годы служившего под непосредственным началом графа: “В этом человеке какое-то непостижимое сочетание ума и пустоты, искреннего патриотизма и самой бессовестной подлости, достоинства и шутовства, малодушия и отваги, любезности, доходящей до доброты, и зловредности самой несносной! Я всегда говорил, что его можно изобразить, описать, но объяснить невозможно” (10). Косвенным подтверждением вышеприведенных суждений является то, что Игнатьев в своих мемуарах приписывает инициативу созыва Земского Собора исключительно себе: “<…> посыпавшиеся в Министерство Внутренних Дел заявления разных Земств и сообщаемые мне либеральные проекты некоторых Земцев разочаровали меня на счет практической Государственной пользы прибегнуть к сотрудничеству Земцев современного состава, а потому я пришел к убеждению, что влить живую струю в бюрократическое управление надо другим путем, вернувшись к прежней основе Русского Самодержавия — к Земскому Собору <…> Я считал, что единственным средством сблизить Царя с народом, узнать действительное настроение <…> последнего вне теоретических увлечений интеллигенции, дать народный отпор крамольникам и прекратить нигилистическую пропаганду в народе, а главное, поставить непреодолимую препону конституционным вожделениям либералов и Европейничанью высшего Петербургского Общества, указав, что существует самобытная Русская конституция и что мы не нуждаемся в подражании формам управления, выработанным в чужой нам среде, при совершенно ином историческом прошлом; при других нравах и привычках общественных” (11). Однако мы располагаем совершенно неопровержимыми доказательствами того, что идея созыва Земского Собора была внушена славянофильствующему министру непосредственно Аксаковым. Вот строки из его письма Игнатьеву от 10 января 1882 г.: “Есть выход из положения, способный посрамить все конституции в мире, нечто шире и либеральнее их и в то же время удерживающее Россию на ее исторической, политической и вместе национальной основе. Этот выход — Земский Собор с прямыми выборами от сословий: крестьян, землевладельцев, купцов, духовенства. Теперь представляется к этому и повод: коронация. Присутствие тысячи выборных от крестьян заставит, без всякого иного понуждения, смолкнуть всякие конституционные вожделения и послужит лишь к всенародному, пред всем светом, утверждению самодержавной власти — в настоящем, народном историческом смысле. Как воск от лица огня, растают от лица народного все иностранные, либеральные, аристократические, нигилистические и тому подобные замышления. <…> Тогда и печать стеснять не нужно: ибо ни у кого не хватит духа пойти явно против народа <…> Но что такое Земский Собор? Как его устроить?.. Вот для этого и послан к Вам П.Д. Голохвастов, уже 15 лет лелеющий в себе эту мысль и разработавший ее во всех подробностях <…> Граф! Вам дается в руки оружие: не пренебрегайте им. На Вас лежит нравственная ответственность, если Вы им не воспользуетесь, другого спасения для Царя и для России я не вижу” (12). Как видим, Аксаков вдохновляет, убеждает и даже инструктирует Игнатьева, направляет к нему знатока истории Земских Соборов П.Д. Голохвастова, который и составил проект, известный под названием “проекта Игнатьева”. Сохранилась (и опубликована) переписка Аксакова и Голохвастова, показывающая разочарование последнего в министре внутренних дел (“<…> цель Игнатьева — премьерство” (13)), передавшееся и Ивану Сергеевичу: “Думаю, что ничего не выйдет, и может быть к лучшему на сей раз: нельзя пьесы Шекспира разыгрывать на театре марионеток, а Игн[атьев] не более как директор кукольного театра” (14) (Д.Ф. Самарину). Тем не менее провал замысла Земского Собора был воспринят издателем “Руси” крайне болезненно: “Победоносцев и Катков погубят Россию. У меня руки опускаются. <…> В России распоряжается Катков с сумасшедшим Победоносцевым”; “Победоносцев с Катковым торжествуют и ополчаются на “Русь”” (15). Мы не будем останавливаться на перипетиях неудачной попытки осуществления “игнатьевского” (а на самом деле аксаковско-голохвастовского) проекта, благо они подробнейшим образом проанализированы в специальной работе П.А. Зайончковского (16). Для нас важно другое: отставка Игнатьева (а также произошедшая месяцем позже смерть еще одного идейного “подопечного” Аксакова — М.Д. Скобелева) кардинально подорвала позиции славянофилов в правительственных сферах, и восстановить их им уже никогда не удастся. По верному замечанию Ивана Сергеевича вдохновителями нового правительственного курса, проводимого графом Д.А. Толстым, были Победоносцев и Катков. Именно их построения и стали “официозной идеологией” правления Александра III, и только в той степени, в какой в последние были инкорпорированы идеи славянофилов, можно ее считать “славянофильской”, не более. А степень эта не являлась уж очень большой: сходясь со славянофилами в критике либеральной цивилизации и в формуле “Православие, Самодержавие, Народность”, и Катков, и Победоносцев резко отвергали их политическую теорию, считая ее либеральной, по сути. Победоносцев в одном из писем осуждал Аксакова как “бессмысленного мечтателя”: “<…> сам он кто же, как не либерал по тому же западному типу, которого только в своем либерализме не узнает, потому что одел его по своей фантазии в русское платье” (17). Общественное положение Ивана Сергеевича совсем не напоминало статус “официозного” публициста. В декабре 1885 г. над “Русью” нависала реальная угроза запрещения (18), причем газету обвиняли в “недостатке патриотизма”. Так что не приходится сомневаться в искренности Аксакова, когда он пишет, что славянофилы “не в авантаже <…> обретаются” (А.С. Суворину, 17 февраля 1884 г.) (19).

Интересно проследить взаимоотношения славянофилов и власти в 1880-1890-х гг. по дневникам этого времени генерала А.А. Киреева, который состоял придворным великого князя Константина Николаевича и его семьи, был вхож в самые высшие правительственные и придворные сферы. Киреев одобряет манифест 29 апреля 1881 г. о незыблемости самодержавия, считая, что “явился он очень кстати, ибо идеи конституционные и раздражающие о них толки слишком начали укореняться” (20). В целом он доволен правительственным курсом: “<…> ощущается твердость, которой мы давно не видали” (21). Александра III он характеризует как “человека честного и чистого”, считает, что у него (в отличие от отца) “цельности гораздо больше”, однако видит у него “недостаток идеи и убеждений” (22), что сказывается и на правительственной политике, лишенной идеологического обоснования, а потому не имеющей серьезной перспективы. Таким обоснованием, по мнению Александра Алексеевича, может быть только славянофильство, и он с грустью отмечает, что оно не имеет никакого веса в верхах, более того, считается опасным учением. Большинство чиновников “не понимает разницы между нигилизмом и славянофильством” (23). Киреев передает слова А.Ф. Аксаковой (также близкой ко двору) о том, что “за исключением Государя, все мужчины импер[аторского] семейства враждебны направлению “Руси”, т.е. конституционалисты!??! Кругозор их узок, не выходит из цикла идей–привычек” (24). Киреев неоднократно вынужден фиксировать либеральные настроения членов царской фамилии. “Победоносцев сказал мне чудовищную вещь — [великий князь] Михаил Николаевич, принимая [И.Д.] Делянова, сказал ему, что единственный исход из настоящего положения — дать конституцию!!! <…> Если уж Дядя, председатель Госуд[арственного] Совета сдается, то где же ожидать, что другие “чиновники” будут стойче!” (25) Великий князь Константин Николаевич до такой степени ненавидел Каткова, что одобрил студенческую антикатковскую демонстрацию, в которой участвовали люди с револьверами: “Да что же делать <…> коли иначе нельзя избавиться от этого негодяя как застрелив его!” — это говорит Великий Князь, бывший председатель Государственного Совета. Как же Рысаковых и Перовских <…> осуждать!!?” (26). “Самый надежный все-таки Государь, — пишет Киреев, — Все остальные, я говорю об имеющих голос в Правлении, склоняются к конституции… Слепцы” (27). То же касается и верхушки чиновничества: “[От веры в монархию] не остается и следа в высших слоях администрации <…>” (28). Александр Алексеевич часто жалуется на цензурные притеснения славянофильских изданий. Так в августе 1887 г. Е.М. Феоктистов лично вычеркнул из киреевской статьи “Катков и Аксаков” абзац, где просто упоминалось, о том, что в отличие от Каткова Аксаков был сторонником возвращения “к тем совещаниям между верховной властью и землею, которые были в употреблении во второй половине московского периода Русской истории, и к которым зачастую прибегали Цари, не утрачивая при этом ни своей власти, ни своего обаяния” (29). В декабре 1890 г. он снова возмущенно говорит “о нашей глупой цензуре”: “<…> Государю напели, что славянофильские теории крайне вредны, в особенности опасно говорить о земском соборе. Государь, действительно теперь верит, что славянофильство опасно! Недавно еще он это подтвердил в очень резкой форме. Книгу Конст[антина] Аксакова запретили! <…> Бедный Царь! Как его обманывают и сбивают с толку” (30). Как бы обращаясь к высшим чиновникам правительства, Киреев восклицает: “<…> кого вы ловите, славянофилов, да разве Вы не видите, что мы Ваши лучшие союзники, что мы можем быть очень неприятны, но никогда не можем быть вредны, и можем быть очень полезны, что именно правда на нашей стороне, и именно в области мысли — разве не мы славянофилы первые выяснили значение православия как нормирующего культурного фактора нашей духовной жизни, разве не мы выяснили первые значение народности, наконец, разве мы уступаем кому бы то ни было в преданности самодержавию? <…> “своя своих не познаша”” (31). 5 января 1891 г. он возражает на слова В.К. Плеве, что-де славянофилов “съедят конституционалисты”: “Нет, наоборот, они съедят Вас (абсолютистов). <…> За меня говорит история. <…> Абсолютизм не держится” (32). Особо нужно отметить, что генерал не одобрял политику Александра III за ее излишнее миролюбие (33). Первые впечатления о Николае II у Киреева противоречивы: с одной стороны, при личной встрече император произвел на него “прекрасное впечатление” (“ему бесконечно хочется добра!”), с другой, он с тревогой отмечает “полную неустойчивость во взглядах Государя. Неустойчивы его принципы, или вернее, слишком общи, и не применяются к жизни” (34). При новом монархе сохраняются цензурные запреты на пропаганду славянофильского учения. Д.А. Хомякову отказано в издании журнала на том основании, что “и так много журналов и в новых — нужды не ощущается <…>?! — возмущен Александр Алексеевич. — Да как же это нелепое правительство не видит, что общественное мнение у него уходит из рук! Правда, крайние шестидесятники, резкие материалисты, вообще “революция” потеряли свой “престиж”, но не много выиграло правительство. Оно старается подобрать себе слуг, но все одевает их в ливрею, а от ливреи порядочные люди отказываются. Запрещая говорить не лакеям желающим поддержать православ[ие], самодерж[авие] и народность, вот как Хомякову — зажимают рот” (35). Снова и снова Киреев настаивает на том, “чтобы была в правительстве руководящая идея, оно не должно страдать идеебоязнью, идеофобия эта и сделала, что Александр III никого не дал своему сыну” (36). В марте 1899 г. он сетует: “<…> государственных людей совсем нет, какие-то людишки без идеи.Победоносцев один, но и он совершенно бесплоден, и физически, и нравственно, а не для созидания. [С.Ю.]Витте умен, но какие же у него идеи?! <…> Нет государственной идеи ясно очерченной, ни славянофильской, ни катковской, ни конституционной” (37). По его мнению, Николаю II “нужно <…> повторять, выяснять, что мы находимся на распутье, что жизнь народная от того так нервна, что она сорвана со старых своих устоев (николаевских) и брошена реформами Александра II именно на перепутье, без указания того, куда ей идти? Но ведь просто так, без цели и системы, двигаться нельзя, а двигаться нужно! Все двигается фатально, необходимо, стало быть, направить это движение куда следует, но ведь есть два дальнейших пути. Так как административно Государство не может при данных условиях времени устоять, оно падет непременно, но пасть оно может или в конституционализм или в славянофильство <…>” (38). В связи с сильными студенческими волнениями 1899 г., пессимизм Киреева резко возрос: “Мы никогда не переживали еще (насколько я себя помню) такого странного времени (да и страшного). Никто не хочет повиноваться и никто не умеет повелевать!” (39) Сознание близящейся катастрофы пронизывают страницы киреевского дневника за 1900 г. Например, Александр Алексеевич передает следующий свой разговор с Победоносцевым, который жаловался, что “вообще все молодое поколение, все мыслящее становится враждебным правительству, число его сторонников уменьшается. Да, отвечал я Победоносцеву грустно; но “на век государя хватит?” “Хватит ли?”- отвечал мне Поб[едоносцев]. Да и действительно, хватит ли? Вопрос о будущности России ставится грозно, он настоятельно требует решения и этого не видят “на верху” <…>” (40). “Современный государственный строй отживает свой век, мы идем — к конституции. Это яснее дня (и не пасмурного Петербуржск[ого], а ясного Кутаисского).Возвращаюсь из города с Победоносцевым и он то же самое повторяет: “идем на всех парах к конституции, и ничего; никакого противовеса, какой-либо мысли, какого-либо культурного принципа нет <…>” Но хотя П[обедоносце] в все это и сознает, но не он ли сам во многом виноват в том, что не давая никакого свежего воздуха, никакого света, он превращал умеренных либералов бледнорозовых в красных, белых в радужных хамелеонов, а консерваторов в обскурантов, дураков” (41). “Мы идем навстречу сериозным, очень сериозным смутным временам. Идем с открытыми глазами, ничего не видя, и не понимая. <…> Снизу идет революционная работа, сверху делаются глупости <…>, а где опора? Ведь мысль разрушающую можно побороть только мыслью созидающую, консервативною. Но где же органы такой мысли? Их нет, и их не будет, пока ценсура будет стеснять выражение этой мысли. <…> На консервативную мысль накладываются путы; с первого шага консервативную мысль заставляют молчать. <…> Как же помогать, при таких условиях! Как вытащить из воды утопающего, когда он отталкивает шест, который ему подаешь!” (42) Правда, у Киреева еще оставалась надежда, что возможен поворот “в сторону Монархии славянофильского типа. <…> У нас есть кое-какие шансы” (43). Но ему было суждено дожить до революции 1905 г. и убедиться, что сбываются самые худшие его опасения” (44).

Неоднократно страдал от цензуры и другой лидер позднего славянофильства — С.Ф. Шарапов (45). Его газета “Русское дело”, получившая два предупреждения, и временно приостановленная, была вынуждена из-за убытков издателя прекратить свой выход. В своем письме Н.П. Игнатьеву от 23 октября 1888 г. Сергей Федорович рисует весьма мрачную картину окружающей действительности: “Каким образом может происходить то ужасное явление, что при Государе, по общему всенародному убеждению, быть может, наиболее близком к идеалу Монарха и Самодержца <…> проявляется такое ужасное разложение всей общественной и государственной жизни России, такое падение престижа власти, такое несоответствие издаваемых законов с потребностями жизни, такое отсутствие прочности и нравственности в общественном строе, такая зияющая нищета в области творческой мысли, такое страшное отсутствие людей дела, государственных сил, дающее полный простор только посредственностям? <…> откуда этот мертвый сон всего общества, эта дряблость, измельчалость, трусость, подлость, эта всеобщая апатия, фальшь и лицемерие, это поникновение духа, делающие наше время едва ли не самым тяжелым, самым гнетущим <…> ответ на этот вопрос один: оттого, что бюрократия отрезала сплошной стеной живую Россию от живого Царя, оттого, что монополизировала она и мысль, и чувства, и жизнь России и самый ее патриотизм, и самую любовь, и преданность Царю. <…> Все горькое и жесткое, высказанное выше представляется чуть не ангельски-незлобным сравнительно с тем, что говорится <…> повсюду, и не враждебными государству элементами, а истинными патриотами, теми людьми, которые за Царя и родину положат не только свое достояние, но и свои головы. <…> теперь именно царство бюрократии, которая в слепом самомнении готова совсем упразднить живую Россию” (46). Еще более жесткую оценку царствованию Александру III дает в письмах В.В. Розанову (1892) друг Шарапова и постоянный автор его изданий И.Ф. Романов (Рцы), который уже предъявляет претензии самому императору: “Чиновники идиоты и в этом никто не виноват. А где Самодержец? В чем проявляется его индивидуальность, его инициатива, его творчество. Говорят, она отдыхает в Гатчине, прохлаждается в финляндских шхерах, благодушествует в Дании…<…> Власти нет. В “нетях власть””. По мнению Романова, господствующая в России “система белого нигилизма полагает, что благонамеренность проявляется исключительно либо в доносах, либо в раболепной лести, а что сверх сего, то уже почитается крамолою, изменою… Последнее десятилетие есть самая гибельная, ПОЗОРНАЯ страница нашей истории. ПО ПЛОДАМ УЗНАЕТЕ Е±… Се наперед рек Вам” (47). Нам представляется, что вышеприведенные тексты и факты достаточно убедительно свидетельствуют, что славянофильство в 1880-1890-х гг. не только не было “у власти”, но, напротив, скорее находилось к ней в умеренной, скажем так, оппозиции. Повторяем, “официозом” являлись передовицы Каткова и “Московский сборник” (1896) Победоносцева. Катков находился настолько в исключительном положении (даже после смерти), что в декабре 1887 г. по докладу Феоктистова, Д.А. Толстой приказал вырезать из январского номера “Русского архива” за 1888 г. статью вполне благо-намеренного Д.И. Иловайского “Историческая поминка о Каткове”, где среди множества похвал покойному автор допустил и несколько критических замечаний в его адрес, которые были названы в Запрещении “странными” и “неуместными”. В том же году Иловайскому отказали в издании своего журнала, “в виду многочисленности существующих уже в Москве периодических изданий и ограниченности личного состава Московского Цензурного Комитета” (48).

Как мы уже отмечали, К.Н. Леонтьев крайне отрицательно относился к правительственному курсу в период правления Александра II. В письме К.П.Победоносцеву от 27 мая 1880 г. он, например, восклицал: “<…> надо волосы и одежду на себе рвать и сокрушаться о том, зачем родился русским в такое время!” (49) Зато “реакционные реформы” Александра III вызывали у него самую горячую симпатию: “<…> дух текущих 80-х годов национальным зовут все, и приверженцы национализма, и враги его. И чувствуется, что это верно” (50) (при этом он отказывал в подлинно национальном духе не только политике Александра II, но и — Николая I). Особое одобрение вызывали у него сословные реформы Д.А. Толстого, который “не будучи ничуть славянофилом в теории, на практике <…> оказался истинным славянофилом — в смысле не племенном, конечно, акультурно-государственном <…> Он дал первый толчок к восстановлению русского дворянства <…>” (51). Но сила и глубина “реакционных реформ” не удовлетворяли Константина Николаевича: “Не фанатично, не круто, не шумно, не выразительно, не резко… Слабо как будто… Так ли “делали” реакцию в других местах и в иные времена!… И страшно, и отрадно — вспомнить… <…> когда в реакции этой живешь — и видишь все-таки, до чего она неглубока и нерешительна, поневоле усомнишься и скажешь себе: “Только-то?”” (52) Были у Леонтьева и конкретные претензии к правительственной политике. Например, ему не нравилась “русификация” окраин, в реальности, по его мнению, становившаяся орудием их “европеизации”: “<…> хлопоча усердно и основательно о православии для эстов и латышей (это нужное единство)” не нужно вводить “французских судов на русском языке в Остзейском крае (это вредное однообразие, смешение) <…> Поймите, прошу вас, разницу: русское царство, населенное православными немцами, православными поляками, православными татарами и даже отчасти православными евреями, при численном преобладании православных русских, и русское царство, состоящее сверх коренных русских, из множества обруселых татар и евреев. Первое — созидание, второе — разрушение. А этой простой и ужасной вещи до сих пор никто ясно не понимает… Мне же, наконец, надоело быть гласом вопиющего в пустыне! И если Россия осуждена после короткой и слабой реакции вернуться на путь саморазрушения, что “сотворит” один и одинокий пророк?” (53) Но, в отличие от славянофилов, автор “Византизма и славянства” никогда открыто не оппозиционировал “верхам”, будучи им принципиально лояльным. Более того, у него складывались неплохие личные отношения со многими министрами. Скажем, министр внутренних дел Д.А. Толстой, хлопоча о предоставлении ему повышенной пенсии, давал мыслителю в письме министру финансов Н.Х. Бунге (25 октября 1886 г.) следующую лестную характеристику: “Леонтьев имеет <…> особое право на поддержку и внимание Правительства. По справедливости, может быть он причислен к числу писателей, которые не ища популярности и минутного успеха, твердые сознанием долга, приносят значительную пользу своими произведениями. <…> Зная основательно жизнь Балканского полуострова <…> Леонтьев ясно и откровенно высказывал свои, отличающиеся замечательною меткостью, суждения о политическом и нравственном характере наших единоверцев <…> По вопросам внутренним является он энергическим поборником основных начал духовной и государственной жизни русского народа, Церкви и Самодержавия <…>” (54). По словам самого Леонтьева, министр просвещения И.Д. Делянов выражал пожелание, чтобы он жил в Сергиевом Посаде, “поближе к Академии и к Москве, где вы имеете такое полезное влияние <…> надеюсь, что вы будете еще и писать и действовать” (55). В 1881 г. Победоносцев предлагал Константину Николаевичу проект совместного издания их статей под одной обложкой (56). Не говорим уже о том, что близким другом Леонтьева был начальник Государственного контроля Т.И. Филиппов. Удостаивался философ и августейшего внимания. В 1886 г. “Восток, Россия и славянство” “была переплетена в дорогой переплет на казенный счет <…> и представлена государю Деляновым, который предварительно просил Филиппова заложить бумажками все страницы и места, для прочтения государем особенные пригодные” (57). Книга удостоилась “Высочайшей благодарности”, 60 ее экземпляров Победоносцев закупил для рассылки по духовным училищам (58). 17 августа 1889 г. Мыслитель с гордостью сообщает К.А. Губастову, что “получил от [А.А.]Фета (Шеншина) известие, что Государь во время путешествия на “шхеры” взял по чьей-то рекомендации мою “Национальную политику [как орудие всемирной революции]”, чтобы прочесть ее на досуге, с вниманием” (59). Министр внутренних дел И.Н. Дурново обращал “особое внимание государя” на статью “Над могилой Пазухина” “как на статью, имеющую государственное значение” (60). Но, при всем при том, по настоящему Леонтьев не был востребован режимом; как он сам грустно шутил: литературным генералом я не стал, “а разве, <…> непопулярным полковником” (61). Основные его идеи не были замечены правительством Александра III. Как верно заметил один из первых биографов Константина Николаевича А.М. Коноплянцев, “изменение в направлении нашей внутренней политики в царствование Александра III совершилось без всякого влияния со стороны Леонтьева, да и после того он никогда не был влиятелен в правящих сферах: там имели вес практические и близко осуществимые идеи, но кто из государственных людей того времени мог взяться за проведение в жизнь, например, мысли и мечты Леонтьева о взятии Константинополя и устроения там патриаршего престола над всеми православными странами, независимого ни от какой светской власти?” (62) Так же как, добавим мы, “за проведение в жизнь” идеи “социалистической монархии”, общие контуры коей философ изложил еще в 1882 г. в “Записке о необходимости новой большой газеты в С.-Петербурге”, направленной и Победоносцеву, и Филиппову. Но даже и сам “проект большой газеты”, вроде бы поддерживаемый Победоносцевым (63), в которой Леонтьев мог бы обрести достойную его постоянную трибуну, не был осуществлен. Конечно, идеи автора “Византизма и славянства” не могли не казаться чиновникам-прагматикам чересчур фантастичными. Могли бы они вообще быть осуществимы? Конечно, бессмысленно рассуждать о прошлом в сослагательном наклонении, но отрицать саму возможность реализации леонтьевской программы, нам кажется, не стоит, тем более, что некоторые ее элементы (правда без всякого непосредственного влияния их автора) нашли свое воплощение в практике так называемых тоталитарных режимов в Европе и СССР. Ю.П. Иваск, скажем, полагает, что проект “социалистической монархии”, в принципе “мог бы быть осуществлен, но — императором-преобразователем ростом с Петра Великого! Новые великие реформы могли бы предотвратить революцию; и для этого не нужно было бы созывать Думы; такая контрреволюция сверху вырвала бы инициативу у интеллигенции” (64). Так или иначе, но, безусловно прав В.В. Бородаевский, отмечавший, что “в громоздкой колеснице русской реакции Леонтьев был, в сущности, пятым колесом” (65). Можно также согласиться и с А.Л. Яновым в том, что “ярчайший из интеллектов, которым когда-либо располагало среди своих адептов русское самодержавие оказался ему не нужен” (66). В заключении леонтьевской темы хотелось бы отметить, что распространенное представление о том, что Константин Николаевич в последние годы жизни впал в полнейший пессимизм на счет будущего России (см., например, у Н.А. Бердяева: “<…> в последний период <…> он потерял веру в будущее России <…>” (67)) не соответствует действительности. Леонтьев сомневался в будущем России, это так. “Прочно ли все это только? — писал он о. Иосифу Фуделю 6 сентября 1888 г. о “реакционном” курсе правительства. — В отдельных лицах, вкусивших отраду веры, — да; — в обществе — не знаю. Сильно все-таки и прежнее противоположное течение. <…> Они (либеральные идеи. — С.С.) еще сильны сами по себе, а наши начала держатся только тем, что Правительство теперь за нас” (68). Но однозначного неверия в возможность победы “охранительных начал” у него все-таки не было. Л.А. Тихомиров вспоминает, что мыслитель рассчитывал (в 1890-1891 гг.) на, “по крайней мере, лет 25” “национальной “реакции”” и спорил со Львом Александровичем, определявшим ее срок в “лет пять-шесть” (69). А в одном из поздних писем (Розанову, 13 июня 1891 г.) Леонтьев уверенно утверждает: “Ну, а ряд блестящих торжеств еще будет у России бесспорно в ближайшем будущем” (70). Другое дело, что Константин Николаевич предполагал и другие, катастрофические варианты будущего, но на их скорой неизбежности он не настаивал никогда.

Если уж кто и отличался среди традиционалистов действительно устойчивым и, порой, беспросветным пессимизмом, так это Л.А. Тихомиров. Оптимистический настрой держался у него только в период царствования Александра III, которое он даже и незадолго до смерти вспоминал как эпоху, “когда вспыхнуло национальное чувство, которое указывало прогресс и благо в укреплении и развитии <…> исторических основ. Остатки прежнего, антинационального, европейского, каким оно себя считало, были еще очень могущественны, но, казалось, шаг за шагом отступали перед новым, национальным” (71). Но уже смерть Александра III повергла Льва Александровича прямо-таки в панику. “Тоска ужасная…- записал он в дневнике 11 октября 1894 г. — В какую переломную, ни на чем не утвердившуюся минуту отнимает у нас Господь эту твердую руку. За 13 лет все успокоилось, т. е. затихло, все прониклось доверием к прочности существующего порядка. <…> В таком спокойствии за последние 5-6 лет начинало уже кое-что и расти, но это самые ничтожные ростки. Уничтожить их легко. <…> Ничего хорошего не чувствуется мне. Россия очень мало воспользовалась временем. <…> Это время <…> было ужасно коротко <…>остатки прошлого либерально-революционного пережили 13 лет, тихо и без успехов, но в строжайшей замкнутости и дисциплине сохранили все позиции <…> Теперь все зависит от наследника. Положит ему Бог взять верный тон, — может все хорошо сложиться. Но малейший ложный шаг, с самого начала, может воскресить 70-80-е годы” (72). Дальнейшие события, однако, давали Тихомирову в основном поводы для жалоб: “какое печальное положение России. Мы (журналисты. — С.С.) только отражаем как солнце в малой капле вод общую роковую черту. Как бы она, действительно, не оказалась роковою: неспособность правительства отличить умного от глупого, или даже какая-то склонность к глупому. Ни одного удачного назначения. <…> Раздолье при том всем <…> интригам. Не худо и врагам правительства!.” (73) Мыслитель горько сетует на свою невостребованность государством: “<…> Вне интересов отечества именно те, кто только и служит Государю и отечеству. <…> Будь ты хоть великим публицистом <…> все останешься вне государства, вне его внимания. Это очень обидно, и не за себя, а за государство. Так оно само разводит нигилистов.<…> Служба вольная, добровольная, бескорыстная — не понимается у нас. <…> Моя писательская судьба будет служить упеком современной России — не умела она мною воспользоваться” (74). Уже 28 февраля 1897 г. Тихомиров констатирует начало контрнаступления либералов: “В России происходит какая-то чепуха. Все либеральные точки зрения не то, что зашевелились, а прямо-таки объявились целиком, как трава из-под снега. Царствования Александра III совершенно будто не бывало”. А 10 октября того же года он даже доходит до утверждения, что “по здравому рассуждению, Россия как страна Православная и Самодержавная, — почти уже упразднена” (75). Отношение к Николаю II у него в это время пока, в целом, положительное, но при этом он отмечает, что, “если Государь лично стоит на почве старой формулы “самодержавие, православие и народность” <…>, то в министерствах <…> хаос и чисто личные мелкие интриги. <…> обступили чиновники трон и делают, что угодно” (76). В 1899 г. Лев Александрович фиксирует свои контакты с новым министром внутренних дел Д.С. Сипягиным, читавшим и одобрившем тихомировскую статью “Царский суд в России”, и просившим выслать ему “Единоличную власть…” (77) Но в большинстве случаев министры удостаиваются со стороны мыслителя весьма нелицеприятной критики, а то и попросту ругани. Скажем, к С.Ю. Витте применены следующие эпитеты: “одесский разночинец”, “позор правительства”, “похуже дурака” (78). Подобно А.А. Кирееву, Тихомиров был поражен силой и успехом студенческих волнений 1899 г.: “<…> Изумительно как Правительство ухитрилось расшатать Россию в какие-нибудь 4 года. <…> Теперь я бы кажется не удивился никакому перевороту. Нигде не видно ни искры движения к силе и прочности власти. Эта студенческая история обнаружила такое невероятное анархическое состояние правительства и такую энергию <…> заговорщиков, что страх берет за будущее. <…> Это такая “проба пера”, это такое торжество их и такое поражение Правительства, что, конечно, дело скоро возобновится. Интересно знать, что будет через 3-4 года? Прямо плакать хочется, глядя на все это. И не единого крупного человека в лагере монархии. Победоносцев — стар как дуб Мамврийский… И больше — хоть шаром покати. Что такое Витте, Знает ли он и сам то? Ему лишь бы роль играть, а <…> совершенно безразлично — при каком строе. Но только принципов у него не видно и на грош медный” (79). 25 июня 1899 г. у Льва Александровича исторгается настоящий вопль отчаяния: “Ни успеха, ни борьбы, ни развития, ни даже просто людей. Стоило сойти со сцены 5-и человекам — и все прахом пошло. Кончина Александра Третьего было кончиной всего движения, хотя ведь, в сущности, он ему ничем особенно не способствовал, кроме того, что при нем все противное чувствовало себя обескураженным, а все православно-русское знало, что Царь ему сочувствует. <…> И вот через 4-5 лет России снова узнать нельзя. Полезла из щелей какая-то тля, гниль. <…> Мы никогда не были господствующими, мы были меньшинством, но мы гордились своими людьми, мы работали… Ведь у нас был цвет. Император Александр Александрович, Победоносцев, Епископ Никанор [(Бровкович)], Епископ Феофан [(Говоров) (Затворник Вышенский)] , К.Н. Леонтьев, Говоруха-[Отрок], Астафьев и цела куча возбуждающих ожиданий и надежд… Теперь ничего, все вымерло, вся работа прекратилась и стала даже невозможной. Даже литературные органы исчезли” (80). В июле того же года в том же духе: “Тяжело служить безнадежному делу, а его безнадежность мне становится все очевиднее. Православие тает как свечка. <…> О монархии — трудно даже говорить. Одна форма, которой дух и содержание все более затемняется для всех. О народности уж и вовсе невозможно упомянуть. Где она? <…> А между тем — не могу же я потерять знание. Не могу я не видеть, что монархия (как она должна быть) есть высшая форма государственности. Не могу я не верить в Бога…” (81) Все самые худшие прогнозы автора “Монархической государственности” полностью подтвердились и 31 декабря 1904 г. он был вынужден зафиксировать, что “монархия, соорганизованная Александром III, распалась вдребезги и обнаружила свою полную несостоятельность” (82). А 13 января 1914 г. мыслитель признал, что “было бы стыдно поддерживать власть, явно ничтожную, чуждую мельчайших признаков идеального, а потому способную только гнить и развращать народ” (83). Впрочем, Тихомиров разочаровался не только во власти, но и в русском обществе. В письме Ф.Д. Самарину от 9 августа 1911 г. он с горечью констатирует, что “победа <…> революции была совершенно неизбежна с той минуты, когда исчезла крепкая рука, ей не дозволявшая подняться, ибо в самом русском обществе все принципиальные и идеальные основы православной монархии — так бледны, что оно не в состоянии дать отпора никакому врагу” (84).

Довольно много на разбираемую нами ему писал и В.В. Розанов, в 1890-е гг. постоянный автор большинства традиционалистских изданий, от “Московских ведомостей” до “Русского труда”. В 1896 г. Василий Васильевич, со свойственной ему резкостью, печатно заявил: “Быть предателем в России — это значит всего достигнуть, во всем успеть; быть православным не по метрике только, монархистом — и притом вслух, это значит быть выброшенным за борт текущей жизни, остаться без приюта, в нужде и чуть не на голодную смерть <…> “Монархия”, православие…это — тайна, которую их прозелиты в России могут передавать друг другу только шопотом <…>” (85). Слова мыслителя основывались в том числе на его личном горьком опыте. В 1895 г. из июльской книжки “Русского вестника” была вырезана вполне благонамеренная розановская статья “О подразумеваемом смысле нашей монархии”, содержавшая, правда, критику российской бюрократии. Переиздавая ее в 1912 г. Василий Васильевич привел слова Победоносцева по поводу этого инцидента: “Все рассуждения ваши правы, — но вы знаете наше общество, готовое все поднять на зубок. Что вы говорите серьезно и с желанием принести пользу — того не заметят, а что вы приводите как примеры смешного и глупого — подхватят, разнесут, и предадут смеху то самое, что вы чтите”… “механизм падения монархии вы правильно указываете, но не берите наши дела в пример, а объясняйте этот механизм этого падения на западных государствах” (86). Ноты пессимизма также не редки у Розанова: “Милый друг, я думаю — нам остается только умереть. России, которую мы защищаем, которую любим, ради которой “боролись с Западом” — ей остается только умереть” (87). Весьма характерно его письмо Тихомирову, написанное незадолго до разрыва будущего автора “Опавших листьев” с традиционалистским лагерем (дата точно не определена, скорее всего — 1897 г.): “<…> Консервативные идеи запакощены, и кто им хочет служить — должен их реабилитировать. <…> свободный, не связанный, не обязательный консерватизм есть последняя почти карта, которая ему остается почти в проигранной исторической игре. Если найдутся 2-1 [нрзб.], которые остаются православные, остаются монархисты и преданы “свято-отеческой” старине” по неоспоримо свободному соизволению сердца — еще значит игра не кончена, карты нечего бросать<…> Вот почему, думается, мы должны сражаться совершенно в разброде, в одиночку; даже замешиваясь в ряды противников; и образовать за невозможностью стоять “стенкой” — так сказать бродячие консервативные идеи, блуждающие мысли, — которые теперь или позже, в том или ином чутком человеке заронят семя консервативного созерцания.

Администрация — сплошь вся либеральна или радикальна; пресса — тоже. Вы ругаете Влад[имира] Соловьева: но ведь он еще верует в Бога <…>; а между тем, в 99% общества и прессы и самое имя Божие есть [нрзб.]

Положение гораздо худшее, чем <…> было в 70-х годах; тогда и в радикализме было что-то русское. <…> те хоть литературу русскую любили, хоть уголки русской действительности… теперь — ничего русского. Просто (иногда думается) — Россия проваливается как какое-то пустое место <…> И значит — тут Бог <…>

Администрация, Победоносцев, [С.А.]Рачинский — но где же тут жизнь? <…> Их бездеятельность, их апатия — поразительны. После Государя, Победоносцев был первым человеком в империи и не сказал, не указал тому же Фуделю: “соберите все напечатанное К.Леонтьевым — и представьте мне”, — “напечатайте”, ”вот 2000 на типографические расходы”. Это чорт знает, что за консерваторы <…> консерватизм (не в идеях, а в людях) опостылел мне: переболела моя душа от них, возненавидел я их за <…> их способы служить консерватизму” (88). Уже отойдя от традиционалистских кругов, Розанов в 1900 г. абсолютно точно констатировал: “<…> умер наш журнальный консерватизм” (89). Действительно, к этому времени перестал выходить (последний номер — Ж 5 за 1897г.), без сомнения, лучший традиционалистский журнал “Русское обозрение”, по словам Тихомирова, “первый в России журнал, поставивший себе задачу быть органом “русского православного общества”” (90). В РО писали практически все “золотые перья” всех направлений православно-монархического лагеря: Победоносцев и Шарапов, Грингмут и Страхов, Рачинский и Киреев, но ядром его были молодые друзья Леонтьева — Александров (издатель-редактор), Фудель, Розанов, а главным идеологом являлся, безусловно, Тихомиров. Поэтому традиционализм РО носил преимущественно творческий характер. В том же духе велось и другое александровское издание — газета “Русское слово”. Однако, будучи хорошим редактором, Александров оказался никудышным издателем и, кроме того, не вполне чистоплотным дельцом, присвоившим казенные деньги, что оттолкнуло от него таких высокопоставленных покровителей, как Победоносцев и Филиппов. Цензор М.П. Соловьев писал 6 апреля 1898 г. Розанову, пытавшемуся выгородить Анатолия Александровича: “Этот нечесаный и грязный господин воспользовался 35 т[ысячами] царских денег <…> Жалею, если по недобросовестности и неспособности А[лександро]ва прекратится Р.О., но помогать царскими деньгами такому субъекту нельзя <…>” (91). И вместо того, чтобы постараться найти для РО нового издателя, правительство вовсе перестало финансировать журнал, который без субсидии “сверху” (как и большинство традиционалистских изданий, не пользовавшихся особой популярностью у читательской публики) не мог существовать и был продан за долги за 13 рублей. Такая же участь, но годом раньше постигла и “Русское слово”. По иронии судьбы, Победоносцев настоял на передаче газеты И.Д. Сытину (92), сделавшему из нее в начале ХХ в. передовой орган русского либерализма, где не раз крепким словом будет помянут Константин Петрович.

Самодержавию в конце XIX в. творческий традиционализм оказался не нужен ни в каком из его вариантов: ни в позднеславянофильском, ни в леонтьевском, ни в тихомировском. Ему вообще не нужна была какая-то “заумная” теория, он вполне удовлетворялся оппортунистическим эмпиризмом Каткова и апологией застоя Победоносцева. Последний, как уже не раз отмечалось, на дух не переносил всяких умствований по поводу принципов Православия и монархии. В одном из писем Александрову он резко осуждал московских традиционалистов: “Москва — город идеалистов, не знающих жизни и людей, и метающих свои отвлеченные мысли в ту или другую сторону. Смешно бывает, что таким же отвлечением судят они о Петербурге, об его учреждениях и людях. <…> И от московских консерваторов, иной раз, горше приходится, чем от либералов” (93). Именно по личной инициативе обер-прокурора были прекращены чересчур смелые, на его взгляд, традиционалистские газеты “Русский курьер” и “Восток”, а “Современным известиям” Н.П. Гилярова-Платонова запретили розничную продажу (94). Как точно заметил в 1898 г. Тихомиров, высшие чиновники империи “боятся обрезаться “острыми бритвами”, боятся таланта и “слишком горячего” убеждения. Они сами подрывают все плоды своей личной деятельности, прибегая чуть не систематически к более, как им кажется, безопасным “тупым бритвам”. В результате, умный постепенно заменяется бездарностью” (95). Считая себя единственными полномочными хранителями традиции, консерваторы, стоявшие у власти, возможно сами не заметили, как убивали дух творчества, без которого традиция превращается в мертвую форму. В конечном счете, самодержавие оказалось к началу ХХ в. без продуманной для себя и привлекательной для общества идеологии, что не в последнюю очередь способствовало его крушению.

Список литературы

1. Янов А.Л. Трагедия великого мыслителя // Вопросы философии. 1992. Ж 1. С. 87.

2. НИОР РГБ. Ф. 126. К. 8. Л. 91об.

3. РО. 1897. Ж 12. С. 473.

4. Письма русских писателей к А.С. Суворину. Л., 1927. С. 13,19.

5. НИОР РГБ. Ф. 265. К. 181. Ед. хр. 14. Л. 98об.

6. Исторический вестник. 1916. Ж 9. С. 702.

7. Феоктистов Е.М. За кулисами политики и литературы. М., 1991. С. 197-199, 201.

8. НИОР РГБ. Ф. 126. К. 10. Л. 211об.

9. Там же. Ф. 230. К. 4407. Ед. хр. 4. Л. 6-6 об.

10. ИП. С. 260.

11. ГАРФ. Ф. 730. Оп.1.Ед.хр.161. Л. 5.

12. Там же. Ед. хр. 2258. Л. 17-18.

13. Русский архив. 1913. Кн. 1.(1-2). С. 104.

14. НИОР РГБ. Ф. 265. К. 181. Ед. хр. 14. Л. 118.

15. Русский архив… С. 188; НИОР РГБ. К. 8337а. Ед. хр. 8. Л. 11.

16. Зайончковский П.А. Попытка созыва Земского собора и падение министерства Н.П. Игнатьева // История СССР. 1960. Ж 5. С. 43-61.

17. НИОР РГБ. Ф. 230. К. 4410. Ед. хр. 1. Л.133.

18. См.: Цимбаев Н.И. И.С. Аксаков в общественной жизни пореформенной России. М., 1978. С. 255.

19. Письма русских писателей к А.С. Суворину… С. 17.

20. НИОР РГБ. Ф. 126. К. 8. Л.235.

21. Там же. К. 9. Л.171.

22. Там же. К. 11. Л. 330об.; К. 9. Л. 280об.

23. Там же. К. 9. Л. 141.

24. Там же. Л. 165об.

25. Там же. Л. 143.

26. Там же. К. 10. Л. 66.

27. Там же. К. 9. Л. 221об.

28. Там же. Л. 281об.

29. Там же. К. 11. Л. 12а.

30. Там же. Л. 190об., 192.

31. Там же. Л. 193-193об.

32. Там же. Л. 195.

33. Там же. Л. 330об.

34. Там же. К. 12. Л. 25, 226, 73-73об.

35. Там же. Л. 73об.-74.

36. Там же. Л. 99об.

37. Там же. Л. 230об.

38. Там же. Л. 236-236 об.

39. Там же. Л. 248об.

40. Там же. К. 13. Л. 49об.-50.

41. Там же. Л. 51-51об.

42. Там же. Л. 58об.-60.

43. Там же. Л. 52об.

44. См. нашу публикацию фрагментов дневника Киреева за 1901-1907 гг.: “Впереди — еще много порубленных саблями…” Закат империи: взгляд “справа” // Хранить вечно. Спец. приложение к “НГ”. Ж 1(11), 29 апреля 2001 г. С. 13.

45. См. его записку на имя Александра III “О положении русской печати вообще и “Русского дела”, в частности” // РГАЛИ. Ф. 2. Оп. 1. Ед. хр. 2.

46. ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Ед. хр. 4180. Л. 14-15, 20-21.

47. Литературная учеба. 2000. Кн. 4. С. 127, 133.

48. ГАРФ. Ф. 730. Оп. 1. Ед. хр. 1511. Л. 1об.

49. “Звезды у меня нет”. Константин Леонтьев и его покровители. (Публикация С.М. Сергеева) // Хранить вечно. Ж 2(10), 1 декабря 2000. С. 2.

50. ВРС. С. 620.

51. Там же. С. 622.

52. Там же. С. 566, 675.

53. Письма к Розанову. С. 76-77.

54. Русская литература. 2001. Ж 2. С. 151.

55. РГАЛИ. Ф. 290. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л.1.

56. Там же. Оп.3. Ед. хр. 5. Л.1.

57. ИП. С. 460.

58. Русская литература. С. 157.

59. РО. 1897. Ж 5. С. 420.

60. ИП. С. 561.

61. Там же. С. 299.

62. Коноплянцев А. Жизнь К.Н. Леонтьева в связи с развитием его миросозерцания // Памяти К.Н. Леонтьева. СПб., 1911. С. 125.

63. НИОР РГБ. Ф. 126. К. 3323. Ед. хр. 21. Л. 21об.

64. Иваск Ю.П. Константин Леонтьев // Proetcontra. Кн. 2. СПб., 1995. С. 520.

65. Бородаевский В. О религиозной правде Константина Леонтьева // Там же. Кн.1. С. 261.

66. Янов А.Л. Славянофилы и Константин Леонтьев // Вопросы философии. 1969. Ж 8. С. 106.

67. Бердяев Н.А. Константин Леонтьев // Proetcontra. Кн. 2. С. 178.

68. РГАЛИ. Ф. 290. Оп. 1. Ед. хр. 100. Л. 50об.

69. Тихомиров Л.А. Тени прошлого. К.Н. Леонтьев // Литературная учеба. 1992. Ж 1-2-3. С. 141.

70. Письма к Розанову. С. 77.

71. Тихомиров Л.А. Тени прошлого… С. 141.

72. Воспоминания Льва Тихомирова. М.-Л., 1927. С. 424-425.

73. ГАРФ. Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 24об.-25.

74. Там же. Л. 47-48, 81.

75. Там же. Л. 89об.- 90,101.

76. Там же. Л. 114,151.

77. Там же. Л. 186 –186об., 209об.

78. Там же. Л. 215.

79. Там же. Л. 229-230.

80. Там же. Ед.хр.7. Л. 26об.-28.

81. Там же. Л. 37-37об.

82. Цит. по: Костылев В.Н. Лев Тихомиров на службе царизма: Автореф. …канд. ист. наук. М., 1986. С. 19.

83. Там же. С. 25.

84. Христианство и политика. С. 604.

85. Розанов В.В. Кто истинный виновник этого? // РО. 1896. Ж 8. С. 652-653.

86. Он же. О подразумеваемом смысле нашей монархии. СПб., 1912. С. 15.

87. Он же. Кому “горе от ума” в действительной жизни? // Русское слово. 1896. Ж 48, 19 февраля. С.1.

88. Христианство и политика. С. 613-614.

89. Розанов В.В. Судьбы нашего журнального консерватизма // Новое время. 1900, 30 июня (13 июля). С. 2.

90. ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Ед. хр. 2725. Л. 3.

91. НИОР РГБ. Ф. 249. К. 4208. Ед. хр. 3. Л. 3об.- 4.

92. ГАРФ. Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 20-20об.; Ед. хр. 6. Л. 110об.

93. РГАЛИ. Ф. 2. Оп. 2. Ед. хр. 5. Л. 19.

94. Литературное наследство. Т. 22-24. М., 1935. С. 503.

95. Христианство и политика. С. 325.