Автор: admin

смотреть на рефераты похожие на «Метафора Рикёра»

МЕТАФОРА РИКЁРА

Реферат

Московский Государственный Университет им. М.В.Ломоносова

Москва, 1998г.

О проблематике символа и метафоры

Символ в психоанализе. Метафора в широком смысле — это символ, нечто способное к двойному смыслу. Поэтому необходимо начать рассмотрение с того, как Рикёр обосновывает двойной смысл и двойной язык. В своей работе
“Существование и Герменевтика” Рикёр говорит о феноменологии противостояния религии и психоанализа. Существование для психоанализа — существование желания, и обнаруживается в археологии субъекта.
Герменевтика феноменологии духа говорит о другом расположении источника смысла, не за субъектом, а впереди него, и поэтому она телеологична, здесь она ближе феноменологией религии, по Рикёру — эсхатологической, которая исходит из дешифровки религиозного объекта в ритуале, мифе, веровании, делает это, опираясь на проблематику священного, что определяет теоретическую структуру. Психоанализ же знает только символическое измерение, изучая следы вытесненных желаний, принимается лишь сетка значений, сложившаяся в бессознательном исходя из первичного вытеснения и согласно вкладам вторичного вытеснения, так он может найти лишь то, что заранее ищет. В своих поисках психоанализ наталкивается на язык двойного смысла, более того, психоанализ его обретает — именно существование психоанализа — доказывает значимость этого языка. Это язык символов несводимый к однозначным значениям. Здесь Рикёр идёт дальше, говорит, что оправдание герменевтики в том, чтобы искать в самой природе рефлексивного мышления принципы логики двойного смысла. “Лишь проблематика рефлексии узаконивает семантику двойного смысла” (1, стр.29).

О герменевтике мифа. В работе “Герменевтика и структурализм” Рикёр пишет о том, что интерпретация имеет свою историю и эта история является составной частью самой традиции; мы интерпретируем не просто так, а для того, чтобы высветить, продлить и тем самым поддержать жизнь традиции в которой сами находимся. Это означает, что время интерпретации некоторым образом принадлежит традиции. Но сама традиция жива благодаря своей интерпретации этого вклада. В попытке ответить на вопрос как интерпретация вписывается во время традиции, почему традиция живет лишь посредством и внутри интерпретации, как возможно пересечение этих двух временностей, Рикёр ищет некое третье, глубинное время. “Оно будет временем самого смысла” (2, стр.38). Дальнейший анализ проходит под знаком того, что весь этот груз взаимосвязанных времен надо исследовать вместе со структурой символа, того, что способно к двойному смыслу.
Семантика метафоры может рассматриваться в структуре мифа, метафора как непрерывное мифотворчество, как же соотносятся символический слой метафоры (включающий двойной смысл) и миф? Рикёр говорит, что миф должен быть подчинён символу. Миф повествует о событиях начала и конца, принадлежащих фундаментальному времени — это дополнительное измерение для того символического плана, который историчен. Но уже воплощение мифа, повествовательное или в ритуале, не пребывает более в этом глубинном слое. “Движение от символа к мифу и мифологии — это переход от скрытого времени к иссякшему времени” (2, стр.41).

Несколько слов о методе

Методы герменевтической критики структурализма во многом сами по себе структуралистичны, но это не должно смущать, П.Рикёр говорил, что научность — это, по сути, структурализм: “структурализм принадлежит науке, и, если речь идёт о научном понимании, я не вижу в настоящее время более бесспорного и более плодотворного подхода, чем структурализм” (2, стр.42).

Одна из наиболее интересных идей метода, родилась из феноменологии, в герменевтике же её можно обозначить как некое обобщение понятия времени
(вспомним, “время интерпретации” и “время традиции”), попросту, это введение в структурализм давно известного в естественных науках понятия
“шкалы характерных времён”. Ещё предстоит дать этому шагу надлежащее обоснование. С идеей шкалы характерных времён тесно связана идея
“двоякой причинности”. Рассмотрим некоторую систему в которой выделим быструю подсистему и медленную. Быстрая подсистема отличается малыми временами релаксации с точки зрения медленной, то есть очень быстро реагирует на процессы происходящие в медленной подсистеме и во вне, и всегда успевает прийти в равновесие быстрее медленной подсистемы, тогда мы можем попросту говорить о том, что быстрая подсистема всегда находится в равновесии с окружением, то есть, по отношению к ней, медленная подсистема — это медленно изменяющаяся среда, обеспечивающая некоторый набор параметров, который существенен для характера реакций быстрой подсистемы. В свою очередь факт, что быстрая подсистема всегда находится в равновесии, даёт некоторую новую увязку базовых процессов и эта увязка
— закон “природы” для медленной подсистемы, параметры для её эволюции.
Это и есть двойная причинность: медленная система поставляет параметры для быстрой (то есть, “окружающую среду”, которую быстрая система за время своей жизни, то есть в масштабе характерных для неё времён прихода к равновесию, произвольно менять не может), а быстрая поставляет медленной некий “закон природы” (вполне возможно было бы поменять местами во всём рассказе слова закон и параметры, но законом здесь называется то, что мы видим как закон). В качестве иллюстрации можно привести высказывание Рикёра о том, что “политические границы результат исторических обстоятельств” (3, стр.121). Здесь политика — быстрая система, а история — медленная.

Несколько слов о применении данного метода в структурной лингвистике.
Здесь мы приходим к “синхронной лингвистике как к науке о состояниях, взятых в их систематических проявлениях” и “диахронической лингвистике — науке об эволюциях, происходящих в системе” (2, стр.45). По Соссюру: синхронистический план — это отношения, диахронистический — события.
История является вторичной, медленной системой, и выступает в качестве искажения системы. В лингвистике эти искажения менее интеллигибельны, чем состояния системы: “лингвистика изначально синхронистична, а диахрония сама по себе интеллигибельна только в качестве сравнения предшествующих и последующих состояний системы; диахрония компаративна, и как таковая она зависит от синхронии”(2, стр.46).

Разбиение системы на медленную и быструю часть в этом методе не выглядит произвольным. Но тогда надо иметь смелость предполагать неизвестное, то есть, вообще, всё что угодно в быстрой подсистеме, — её эволюция происходит в рамках законов, поставляемых ещё более быстрыми подсистемами, это хорошо соотносится с, так называемой, феноменологической редукцией.

Системы, рассматриваемые в структуралистическом анализе всегда замкнуты и поэтому всегда релаксируют (в общем смысле: к определённой модели поведения ). То есть, релаксируют системы моделей. В рамках заданной парадигмы количество моделей ограничено — система всех моделей ограничена в своей структуре. Так что и описанная нами выше одна из моделей феноменологической редукции, по сути, синхронистична.

Герменевтика стремится объединить Что получил философ? и Как это получил философ? Но вопрос Как? не самоцель. Герменевтика в стремлении быть философией ставит именно вопрос Что… , но, как часть культуры, обращается к читателю и спрашивает его Как? , читатель вместе с автором отвечают на вопрос Как? и выясняют Что? Это, — именно, Что , со всеми его отношениями к философии, к читателю, главное, к структуре дискурса читатель-автор. Что становится частью дискурса, его медленной подсистемой, попадает под закон дискурса, перестаёт быть законом в себе, вопреки тому, что подразумевается в классической семантике структурализма. Что бы упредить упрёк в субъективизме отметим, что сама двоякая структура философии (её исследовательская и образовательная части, по Гуссерлю) здесь не постулат системы анализа, а объект критического рассмотрения, и вопросом Что здесь является именно структурная часть философской герменевтики. Останемся же причастными
“времени самого смысла”.

Это необходимое вступление к анализу структуры метафоры. И хотя последующий анализ будет использовать описанный метод лишь косвенно, мы уже на пути, предпринимая необходимые усилия в попытке ответить на вопрос
Как это делает Рикёр, хотя менее всего нашей задачей была иллюстрация метода на примере двух работ Рикёра, они важны сами по себе.

Живая метафора

В работе “Живая метафора” анализ Рикёра черпает свою силу в ярких идеях предшественников. Одна из таких ярких идей принадлежит Бирдсли, в его концепции метафоры аналогия заменена логическим абсурдом, именно абсурд заставляет в интерпретации отказаться от основного значения и искать в спектре его коннотаций ту, что позволяет связать метафорический предикат с его субъектом. Аналогия же ничего не объясняет, возникая скорее в результате высказывания, между вещами, которые до этого никому не приходило в голову сближать и сравнивать (здесь надо сказать, что, по
Аристотелю, аналогия есть необходимое для сравнения). Рикёр замечает, что в “Риторике” Аристотеля сравнение, например, подчинено метафоре. То же самое касается сходства изображения (в широком смысле) с оригиналом: сходство оказывается свойством самого изображения (то есть по факту создания), то есть портрета в широком смысле слова, а не закладывается в идею того, как предмет будет изображён, похоже или вовсе нет. Эта часть статьи названа автором “Суд над сходством”. Также трудно обсуждать метафору, прибегая ко всё новым метафорам: переноса, иконичности, оболочки, фильтра, экрана, линзы (в работах у Ричардса, Блэка), возможно это лишь маскирует изначальную порочность определений и возвращает нас к исходной точке — к метафоре переноса в широком смысле.

Следующий параграф называется “В защиту сходства”. Цель его — показать что: 1. Сходство необходимо в теории “напряжения” больше, чем в теории замещения; 2. Оно и создаётся высказыванием и участвует в его порождении; 3. Можно преодолеть двусмысленность слова “сходство”, которое, во-первых, понимается как основание для сравнения, а, кроме того, и как результат того же сравнения; 4. иконическая природа метафоры предполагается лишь в смысле того, что образность — это семантический компонент в структуре метафоры, и, в этом смысле, равноправен прочим.

1. Метафорический смысл — не сама семантическая коллизия,
“семантическая дерзость”, коль разговор о метафоре, а некоторое новое согласование, возникающее в ответ на вызов. Метафора — то, что превращает высказывание во внутренне противоречивое, но осмысленное. Сходство, здесь, — способ предикации признака субъекту, а не способ замещения имён.
Когда Аристотель советует “переносить названия от предметов однородных, чтобы было ясно, что предметы родственны”, то этот перенос именно предикация признака, — предмет А становится предметом из рода тех, что как А и как В, и этот новый синтетический признак нового рода мы и должны себе вообразить.

2. Не существует эпифоры без диафоры, скажем так, интуиции без конструкции, референции к некой семантической модели, помогающей нам вписаться в этот “взгляд гения, брошенный издалека” — эпифору. Предикат должен очень точно отбирать определённые свойства субъекта. “Метафора — это одновременно “дар гения” и мастерство геометра, превосходно владеющего наукой пропорций” (4, стр.440). Диафора в эпифоре — парадокс, но это уже прозрение, открывающее сходство уже после разрыва прежних отношений, это зерно новой структуры и зерно катарсиса. Можно предположить, что и здесь существует разделение масштабов времён эпифоры и диафоры, но вдохновляющий момент в том, что мы уже находимся в структуре иного времени — времени собственно смысла. Отсюда можно было бы перейти к обсуждению троичного в семантике метафоры, но это уже не наша задача.

3. Любые две вещи имеют между собой нечто общее, но… и нечто различное. Но, именно, метафора выявляет функцию сходства, благодаря ей
“тождественное” и “различное” не смешиваются, а противоборствуют.
Предицирование признака обеспечивает способность метафоры порождать новые смыслы. Здесь играет роль некоторое размывание логических границ, обнаружение новых сходств, невидимых в рамках прежней классификации. Не будем забывать, однако, что прежняя классификация накладывает определённые рамки на структуру предикации. Следовательно, далее пишет
Рикёр, “можно выдвинуть гипотезу, что динамика мысли, прокладывающей себе путь через чащу установленных категории, имеет тот же источник, что и создание любой классификации” (там же, стр.442). Это очень красивая гипотеза. То есть существует одна и та же ментальная операция, позволяющая “видеть сходное” и “устанавливать род”. Метафора может помочь вскрыть механизм формирования семантических полей — механизм, который
Гадамер называл “изначальной метафоричностью языка” и становится феноменом генетическим в области речи.

4. Образ, рассматриваемый как “схема” (по Канту), то есть, одновременно и образ и то, что обеспечивает понятия образами, о чём Рикёр подробно говорит в другой своей работе, которую мы рассмотрим позже, приобретает вербальное измерение: прежде чем стать полем увядающих перцептов, он становится полем рождающихся значений. “Так же как схема — матрица категорий, иконический образ — матрица нового семантического согласования, на обломках старых семантических категорий”. А метафора — как раз механизм “схематизации” образа.

Далее в параграфе “Иконический знак и образ” Рикёр развивает идеи последнего пункта предыдущего параграфа. Он отмечает, что теория метафоры предоставляет уникальную возможность признать наличие у семантики и психологии общей границы и в первую очередь обращается к теории школы М.Хёстера. Теория эта, надо сказать, имеет своим объектом скорее поэтический язык в целом, чем конкретно метафору. Первое положение этой теории в том, что поэтический язык — это слияние смысла с ощущениями, в отличие, по мнению Хёстера, от языка обыденного, конвенционального. Витгенштейн же в “Философских исследованиях” акцентирует дистанцию между значением и его носителем, значением и вещью, что можно понять ещё и как дистанцирование значения от его текстуального носителя, фразеологической конструкции, именно с этой стороны Хёстер противостоит Витгенштейну, хотя сам Хёстер понимает это дистанцирование, как относящееся к значению и вещи, которую оно означает, и относит этот феномен к обыденному языку, отдавая должное Витгенштейну, открывшему это.
Во-вторых, в поэзии союз смысла и ощущений (по Хёстеру) порождает объекты замкнутые на себе, знак становится объектом, а не посредником. И третье: замкнутость на себе поэтического языка, позволяет ему строить вымышленный мир во вне (articuler une experience fictive — настаивать на значимости иллюзий, фиктивных переживаний). При чтении, согласно Хёстеру, происходит нечто подобное “epoch” Гуссерля, то есть освобождённость сознания от естественной реальности и “активное открытие текста”. Рикёр замечает, что постулат о нереферентном характере поэзии, не столь очевиден: понятие виртуального опыта косвенно снова вводит идею “соотнесённости” с действительностью. Говоря здесь о референтности, следует разделять
“правду о” и “правду по отношению к”, последнее — удел поэзии, поэтому далее разговор идёт о проблеме значения, а не истинности.

Дело осложняется тем, что образность поэтического, роль которого в слиянии смысла с ощущением здесь исследуется, соотносится не с “общей” действительностью, а с “личным” опытом. Но иконичность, в отличие от простой ассоциации, предполагает контроль над образом со стороны смысла.
“Видеть как” обнаруживается в акте чтения — в той мере, в какой оно представляет собой “способ реализации воображаемого”. Объяснить метафору
— это значит перечислить значения, в рамках которых образ видится как смысл. Человек либо видит некоторые значения, либо нет — искусство
“видеть как” принадлежит сфере интуиции, обучится ему нельзя, максимум что можно сделать — это помочь увидеть нечто в чём-то, подобно этому есть анекдоты, которые “доходят” заведомо не до всех людей. “Чувство-действие
“видеть как” обеспечивает образность метафорического значения: “Образ, однажды возникнув, обязательно оказывается значимым”” (4, стр.451).
Последняя цитата в цитате принадлежит Хёстеру.

Метафорический процесс как познание

В более поздней и более строгой своей работе “Метафорический процесс как познание воображение и ощущение” продолжающей тему работы “Живая метафора”, и даже использующей некоторые её ходы и примеры, Рикёр задается вопросом, который им же будет решён скорее отрицательно, возможно ли вообще обойтись в теории метафоры, в семантической теории, исследующей способность метафоры к передаче непереводимой информации и обоснованность, таким образом, притязаний метафоры на непосредственное проникновение в реальность, обойтись без психологического компонента, обычно называемого “образ” или “ощущение”.

Появляется новая идея — носителем метафорического смысла оказывается теперь не слово, а предложение в целом. Процесс взаимодействия смысла с предикатом уже не описывается как метонимия, заменой слова на слово.
Метафора, — собственно, отклоняющаяся предикация, а не отклоняющееся называние, а также действует как редукция этого синтагматического отклонения, создающая новую уместность, что поддерживается созданием лексического отклонения, которое является парадигматическим отклонением, в точности описанным древними риторами.

Далее автор переходит к основной теме, к работе подобия. Способ функционирования сходства и, параллельно, воображения, об этом уже говорилось в предыдущей работе, имманентен, — то есть не чужд, — самому предикативному процессу. Работа подобия присуща и гомогенна отклонению от нормы, самой семантической инновации.

Свой план усовершенствования семантики метафоры посредством обращения к психологии воображения автор разбивает на три этапа. Прежде чем приступить к нему, Рикёр делает необходимое предварительное замечание о том, что подобная теория должна искать свои основания у Канта: кантовское понимание творческого воображения опирается на идею схематизирования операции синтеза. На первом этапе воображение понимается как “видение”, всё ещё гомогенное самой речи, влияющее на сдвиг логического расстояния, на сближение. Такое провидение — одновременно и мышление, поскольку влияет на переструктурирование семантических полей. Пример пропорциональной (по Аристотелю) метафоры: прозрение состоит в мгновенном понимании комбинаторных возможностей, предоставляемых пропорциональностью. Это Рикёр называет предикативной ассимиляцией (всех возможностей), это, — одновременно, установление пропорциональности, между термами по факту их сближения в одном метафорическом высказывании.
То есть, сам факт того, что кто-то уже объединил два понятия в одном высказывании воспринимается понимающим как данность — кто-то нам предоставил именно этот спектр возможностей, а принятие этого спектра, работа с ним уже зависит от порождаемого смысла. В более общем смысле:
“Предикативная ассимиляция… включает в себя особый тип напряжения, не столько между субъектом и предикатом, сколько между семантическим согласованием и несогласованностью” (5, стр.422).

Второе — это введение в семантику метафоры изобразительного аспекта воображения. Если следовать Блэку, фрейм и фокус обозначают контекстуальное окружение: предложение в целом и терм, который является носителем сдвига значения. И, если первая функция воображения состояла в том, чтобы дать отчёт о взаимодействии фрейма и фокуса, то вторая — дать отчёт о способе не только схематизации, но и изображения семантической инновации, то есть ввести нас в некий воображаемый мир. Это, отнюдь, не возврат к теории образа как ослабленного сенсорного впечатления, основоположником которой был Юм; уместнее вспомнить Канта, он говорил, что одна из функций схемы заключается в обеспечении понятия образами.
Кроме того, по Рикёру, существует процесс, посредством которого производство образов направляет схематизацию предикативной ассимиляции.

Третий этап реконструкции касается того, что Рикёр называет приостановкой, моментом отрицательности, который привнесён образом в метафорический процесс. Что же нового образ вносит в метафору, о которой можно сказать, что вопрос “о чём она говорит” есть нечто большее, чем вопрос, “что она сообщает”, последнее соотношение между поэтической, замкнутой на себя, и референциальной функциями языка хорошо сформулировал
Якобсон: “Примат поэтической функции над референциальной не уничтожает референцию, но делает её неоднозначной”. Рикёр поддерживает эту идею, двигаясь дальше: самоуничтожение буквального смысла является условием возникновения метафорического смысла, условием с оттенком отрицательности. “Отмена референции, присущей обыденному языку, есть отрицательное условие возникновения более радикального способа смотреть на вещи, независимо от того, родственна ли она выявлению того пласта реальности, который феноменология называет предобъектным и который, по
Хайдеггеру, образует общее основание всех способов нашего существования в мире” (5, стр.427). Так Рикёр намекает, что, возможно, именно родственна.

Главный тезис Рикёра, касающийся расщеплённой референции состоит в том, что воображение не сводится ни к простой схематизации предикативной ассимиляции термов с помощью синтетического провидения сходств, ни к простому изображению смысла путём проявления образов, возникающих и контролируемых когнитивным процессом; скорее оно участвует непосредственно в приостановке обыденной референции и в планировании новых возможностей переописывания мира. Именно в вымысле “отсутствие” соединяется и сливается с позитивным прозрением потенциальных возможностей нашего бытия в мире. Способность видеть по иному идёт рука об руку с возможностью жить по иному. Так, подлинные ощущения могут и не проистекать из эмоций, предопределённых эволюцией (личной, например), пример тому, ощущения, которые правильнее было бы назвать поэтическими ощущениями. Самоаффектация, в свою очередь, оказывается частью того, что мы называем поэтическим чувством. Его функция заключается в устранении расстояния между знающим и его знанием без изменения когнитивной структуры мысли и подразумеваемого интенционального расстояния. Здесь, ощущение не противоречит мысли, оно — мысль, сделанная нашей.

“Ощущения — я имею в виду поэтические ощущения — включают в себя своего рода приостановку наших телесных эмоций. Относительно буквальных эмоций каждодневной жизни ощущения предстают как отрицательные отменённые переживания. Когда мы читаем, то не испытываем буквально испуга или гнева. Точно так же, как поэтический язык отрицает референцию первого порядка описательной речи, направленную на интересующие нас обыденные объекты, ощущения отрицают ощущения первого порядка, которые связывают нас с этими референтами первого порядка” (5, стр432). Но это отрицание также является лишь обратной стороной операции ощущения, имеющей более глубокие корни, которая заключается в том, чтобы вывести нас за пределы мира необъективирующим способом. То, что ощущения представляют собой не просто отрицание эмоций, но их метаморфозу, было в явном виде высказано ещё Аристотелем в его анализе катарсиса.

В конце автор обобщает работу следующими словами: “предполагается, что имеет место структурная аналогия между когнитивным, имагинативным и эмоциональным компонентами полного метафорического акта и что метафорический процесс обретает свою конкретность и полноту, черпая их в такой структурной аналогии и в таком дополнительном функционировании” (5, стр.433). Это само по себе — ещё одна сильная идея, но которая выносится на обсуждение уже за рамками этой работы.

Список используемой литературы, работ П.Рикёра:

1. Существование и Герменевтика. Цитируется по книге П.Рикёр
“Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике”, изд.”Медиум”, М.1995.

2. Герменевтика и Структурализм. Цитируется по книге П.Рикёр
“Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике”, изд.”Медиум”, М.1995.

3. Философия и проблемы демократии. Беседа с Полем Рикёром.
Цитируется по книге П.Рикёр “Герменевтика, Этика, Политика”, изд. АО
“КАМI” Издательский центр “ACADEMIA”, Институт философии РАН, М.1995.

4. Живая метафора. Цитируется по книге Теория метафоры. Общ. ред.
Н.Д.Арутюновой и М.А.Журинской. изд. Прогресс, М.1990.

(Оригинал: Paul Ricoeur. La metaphore vive. Paris, Edition du Seuil,
1975: Ch. VI “Le travail de la ressemblance”, p.242-272).

5. Метафорический процесс как познание, воображение и ощущение.
Цитируется по книге Теория метафоры. Общ. ред. Н.Д.Арутюновой и
М.А.Журинской. изд. Прогресс, М.1990.

(Оригинал статьи: Paul Ricoeur. The Metaphorical Process as
Cognition, Imagination and Feeling. — “Critical Inquiry”, 1978, vol.5, №
1, p. 143-159.)

Социокультурные детерминанты развития гендерной теории в России и на Западе

Воронина Ольга Александровна — кандидат философских наук

Истоки возникновения нового научного направления на Западе 

Решающую роль в появлении принципиально новой научной парадигмы в исследованиях пола — я имею в виду гендерную теорию — сыграл феминизм. Появление феминизма имманентно самой патриархальной культуре, поместившей половину человечества за границы, вне рамок этой культуры, как бы в культурное зазеркалье, и обусловлено определенными социальными и интеллектуальными предпосылками.  

Социальные предпосылки феминизма проявляются в секуляризации общества и сломе его феодально-сословной организации, в развитии индустриальной цивилизации, вовлечении женщин в работу по найму, что создает предпосылки для принципиального превращения женщин в собственника — по крайней мере своих рабочих рук, которые она может независимо от воли мужа или отца самостоятельно продавать на рынке труда за денежное вознаграждение.  

Интеллектуальными предпосылками феминизма были различные критические в отношении общества теории, социально-философские и политические концепции XVIII-XX веков. В этой связи стоит упомянуть, во-первых, либеральную философию Д. Локка, Ж. — Ж. Руссо и Дж. С. Милля, в рамках которой развивались основы теории прав человека. Во-вторых, это теории утопического социализма Ш. Фурье, К. А. СенСимона и Р. Оуэна (в частности, именно первому из них принадлежит и изобретение термина «феминизм», и обычно неверно приписываемое Марксу высказывание о том, что «социальное положение женщины является мерилом общественного прогресса»). И, наконец, различные по своему содержанию и направленности теории, в которых сексуальность человека впервые начала рассматриваться в социальном и политическом контекстах (я имею в виду работы Э. Хавелока, 3. Фрейда, В. Райха, М. Мид, Г. Маркузе и других представителей Франкфуртской школы, а также некоторые работы М. Фуко, Ж. Дерриды и Ж. — Ф. Лиотара).  

Сегодня феминизм — это прежде всего альтернативная философская концепция социокультурного развития. Однако в течение довольно длительного периода он существовал как идеология равноправия женщин и как социально-политическое движение. Эти два аспекта феминизма чрезвычайно важны для становления его теории: именно в поисках ответов на реальные вопросы, касающиеся статуса женщин в обществе, теоретики феминизма, не удовлетворенные традиционной социальной наукой, стали формулировать и свои теоретические претензии к традиционному западному знанию, и новые теоретико-методологические подходы к анализу культуры.  

Женские исследования» (women»s studies) как феминистский вызов традиционной науке 

Массовость, критичность и нарастающая теоретичность феминистских работ в 80-е годы привели к тому, что женщины — исследователи и преподаватели социальных и гуманитарных наук на Западе стали активнее заниматься изучением женской темы. Так, в начале 70-х годов в американских университетах возникли так называемые women»s studies, в рамках которых женщины изучали и переосмысливали опыт женщин. «Женские исследования» возникли, когда стало очевидным, что, в сущности, социальные и гуманитарные науки под видом изучения человека вообще, т. е. homo sapiens, изучают исключительно мужчин. Женские исследования как раз и были ориентированы на изучение женского культурного Зазеркалья, причем здесь использовались самые разные методы: исповедь, групповая дискуссия, глубинные интервью (на анализе трехсот таких интервью написана книга Б. Фридан «Мистика женственности»), вторичный анализ материалов этнографических исследований.  

Параллельно этому развивалась феминистская критика традиционной западной науки. Феминистская критика науки касается прежде всего андроцентризма и маскулинизма, характерных для нее, а также социальных последствий этого. Маскулинный характер науки обнаруживается во многих явлениях. Стоит прежде всего обратить внимание на то, что определение самой науки дается через использование маскулинных атрибутов: объективности, рациональности, строгости, имперсональности, свободы от ценностного влияния. Но главное, в чем выражается маскулинизм европейской науки — это характер производства знаний. Отвергая те способы познания, которые традиционно ассоциируются с феминными (интуицию, чувственное познание), или те виды опыта, которые обычно определяются как не мужские, наука отворачивается от многих иных способов познания мира. Андроцентризм науки выражается, как показала феминистская ревизия научных исследований, и в том, что объектами изучения традиционно являются мужчины и маскулинное. Так, например, биология, антропология, медицина и психология долгое время изучали под видом «человека вообще» мужчину. Другой, не менее любопытный пример: традиционные исторические исследования касаются, как правило, событий «большой» (мужской) истории — войн, битв, революций, смены династий; а повседневная жизнь людей, считающаяся сферой деятельности женщин, редко оказывается в поле зрения исследователей. Женщины, таким образом, оказываются «спрятанными» от Истории, но и сама История оказывается достаточно односторонней. Даже «иерархия наук» носит маскулинный характер: более престижными и уважаемыми считаются «строгие» науки, вроде математики или физики, менее уважаемыми и «солидными» — «феминные», вроде литературоведения.  

В целом, общая критика современной науки с позиций феминизма совпадает с основными моментами других критических в отношении европейской науки философскими, историко-культурными и методологическими концепциями. Феминистские аргументы, доказывающие дегуманизацию научного знания или фальшь тезиса о социокультурной «нейтральности» науки, также во многом пересекаются с аналогичными аргументами современных социологов науки.  

Можно заметить сходство между феминистскими представлениями о современной науке как о практически полностью маскулинизированной сфере и некоторыми концепциями науки, разрабатываемыми эпистемологами развивающихся стран Азии и Африки, которые обнаруживают в европейской науке следы расизма, буржуазности, евроцентризма. Например, Р. Минз указывает на беспочвенность притязаний европейской науки на обладание исключительным правом выступать от имени науки в целом, науки как таковой. Дело в том, подчеркивает он, что идеология, свойственная европейской науке и состоящая в оценке успешности познания (по степени овладения природными силами и ресурсами), в настоящее время обнаруживает свое явное банкротство, тогда как культуры американских индейцев и некоторых других народов нацелены на гармонизацию отношений человека и природы, на процессы воспроизводства земных ресурсов во имя жизни будущих поколений. Дж. Нидэм подчеркивает ограниченность европейской картезианской науки по сравнению, например, с восточной медициной, несводимой к уровню примитивных физиологических обобщений и основанных на них технических приемов [I].  

Феминистки отнюдь не собираются создавать «женскую» науку или философию. Речь идет о разработке феминистской перспективы в системе научного и теоретического знания. Феминистская критика науки показывает, как происходит внедрение системы господства и подчинения, воспроизводящих гендерную асимметрию и дискриминацию, в область производства и структуру знаний о мире.  

Институционализация женских исследований в университетах привела к значительному увеличению исследований в этой области, появились требования более систематично относиться к феминистской теории, сделать более ясным методологический подход к основным понятиям феминистской теории. Немалую роль в этом сыграли многочисленные дискуссии по ключевым проблемам и понятиям феминизма, а также взаимная критика и самокритика разных концепций феминизма.  

Гендерная теория: основные понятия и направления 

80-е годы характеризуются новой фазой в развитии женских исследований. Начинается переход от анализа патриархата и специфического женского опыта к анализу гендерной системы. Женские исследования постепенно перерастают в гендерные, где на первый план выдвигаются подходы, согласно которым все аспекты человеческого общества, культуры и взаимоотношений являются гендерными. Наблюдается постепенное смещение акцентов: от анализа женского фактора и констатации мужского доминирования к анализу того, как гендер присутствует, конструируется и воспроизводится во всех социальных процессах и как это влияет на женщин и мужчин.  

Дифференциация понятий пола и гендера означала выход на новый теоретический уровень. Впервые различие понятий «пол» и «гендер» было обозначено психологом Р. Столлером в 1968 году. Позже (1972 год) эту идею поддержали феминистские антропологи. Изучая различные общества, они обнаружили значительную разницу в понимании мужских и женских ролей, позиций, черт характера, короче, в понимании того, что есть мужчина и женщина в том или ином обществе. Впервые на это обратила внимание в середине века М. Мид. В 1972 году появляется ставшая довольно быстро знаменитой книга «Женщина, культура и общество», вышедшая под редакцией М. Розальдо и Л. Ламфере. Статья Ш. Ортнер «Соотносится ли женское с мужским так же, как природное с культурным?» [2] в последующем вызвала бурные дискуссии. В этой работе отмечается тот универсальный факт, что репродуктивная роль женщин не учитывается при определении ее социального статуса в обществе и что женщины вытеснены из сферы социального в сферу приватного, потому что они ассоциируются с природным, а не социальным.  

Пожалуй, одной из первых работ, в которой появилось довольно четко проговоренное различие понятий «пол» и «гендер», стала работа Г. Рабин. Используя методы психоанализа и структурной антропологии, Рабин изучала символическое значение факта обмена женщин между мужчинами в так называемых примитивных обществах. В результате она пришла к выводу, что именно обмен женщинами между племенами воспроизводит мужскую власть и структуру гендерной идентичности, при которых женщины оцениваются как биологические существа и относятся исключительно к семейной сфере. На основе этого конструируется «…пологендерная система как набор соглашений» [З]. Другими словами, гендерная система, которая конструирует два пола как различные, неравные и даже взаимодополняющие, является фактически системой власти и доминирования, цель которой — концентрация материального и символического капитала в руках отцов.  

Далее следует упомянуть работу психолога Р. Унгер «О редефиниции понятий пол и гендер», где она предложила использовать слово sex только по отношению к специальным биологическим аспектам человека, а термин «гендер» только при обсуждении социальных, культурных и психологических аспектов, которые относятся к чертам, нормам, стереотипам, ролям, считающимся типичными и желаемыми для тех, кого общество определяет как женщин или мужчин.  

Следующей важной для становления гендерной теории работой была книга А. Рич «Материнство как опыт и институт» [4]. Я хотела бы в целях нашего исследования выделить здесь только одну из идей, почерпнутую ею из анализа работ «черных феминисток (black feminists)». Я имею в виду идею о том, что гендер не является монолитной категорией, которая делает всех женщин одними и теми же, но, скорее, обозначает позицию субординации (т. е. гендер — категория социальной стратификации). В результате Рич приходит к выводу о том, что гендер — своеобразная система, взаимосвязанная с другими властными (стратификационными) категориями. Таким образом, гендер у нее становится частью сложной сети властных компонентов.  

В 80-е и 90-е годы гендерные исследования стали достаточно распространенными. Однако как понимание и использование самого понятия «гендер», так и применяемые в ходе исследований методы весьма различны. В целом я выделяю три основные теории гендера: 1) теория социального конструирования гендера; 2) гендер как стратификационная категория; 3) гендер как культурная метафора. И одну ложную.  

Начнем с конца. 

Гендер как социально-демографическая категория, или ложная теория гендера. Ложной гендерной теорией я называю использование этого понятия как традиционной социодемографической категории (социополовой роли), или проведение под видом гендерных исследований положения женщин и детей. Восприятие гендера как социополовой роли характерно для социально-экономических исследований, авторы которых не хотят отставать от современных идей. На мой взгляд, этот подход является комбинацией идей традиционной социологии пола с идеями, обсуждавшимися в феминистских работах и women»s studies. В рамках этого подхода, G одной стороны, различаются пол как биологический факт и гендер как социальная конструкция; с другой — наличие двух противоположных «гендеров» принимается как данность. При этом считается, что «природа» мужчин и женщин различна настолько, что их можно разнести по разным социальным (социополовым) категориям.  

Гендер как социальная конструкция/теория социального конструирования гендера, В рамках этого подхода гендер понимается как организованная модель социальных отношений между женщинами и мужчинами, конструируемая основными институтами общества. Этот подход основан на двух постулатах: 1) гендер конструируется посредством социализации, разделения труда, системой гендерных ролей, семьей, средствами массовой информации; 2) гендер строится и самими индивидами — на уровне их сознания (т. е. гендерной идентификации), принятия заданных обществом норм и подстраивания под них (в одежде, внешности, манере поведения и т. д.). Здесь следует упомянуть работы Э. Гофмана, Г. Гарфинкеля, К. Уэста и Д. Зиммермана [5].  

Делать гендер означает создавать такие различия между мальчиками и девочками, мужчинами и женщинами, которые не являются естественными, сущностными или биологическими. Гендерная принадлежность индивида проявляется в том, что человек делает и делает постоянно в процессе взаимодействия с другими людьми.  

Когда социальное производство гендера становится предметом исследования, обычно рассматривают, как гендер конструируется через институты социализации, разделения труда, через культуру (гендерные роли и стереотипы, масс-медиа), проблемы гендерной стратификации и неравенства.  

Гендер как сеть, структура или процесс, т. е. гендер как стратификационная категория в совокупности (сети) других стратификационных категорий. Гендер, иерархизирующий социальные отношения и роли между мужчинами и женщинами, — категория стратификационная. Но помимо гендера, такими категориями являются класс, раса, возраст. Американская исследовательница Дж. Скотт одной из первых предложила рассматривать гендер в ряду этих категорий.  

Французская постмодернистская феминистка Т. де Лауретис считает, что гендер — комплексный механизм или технология, которая определяет субъект как мужской или женский в процессе нормативности и регулирования того, кем должен стать человек в соответствии с экспектациями, предъявляемыми ему обществом. Процесс конструирования гендерной идентичности протекает во взаимодействии с другими нормативными переменными, такими как раса и класс, в ходе чего производится властная система. Иначе говоря, Лауретис считает гендер процессом, который конструирует социально-нормативный субъект через построение различий по полу, связанных в свою очередь с расовыми, этническими, социальными различиями.  

Гендер как культурная метафора. Помимо биологического и социального аспектов в анализе проблемы пола, феминистки обнаружили и третий, символический, или собственно культурный его аспект. Мужское и женское на онтологическом и гносеологическом уровнях существуют как элементы культурно-символических рядов:   мужское рациональное — духовное — божественное — (…)-культурное; женское — чувственное — телесное — греховное — (…)-природное.  

В отличие от первого — биологического — аспекта пола, в двух других его аспектах — социальном и культурно-символическом — содержатся неявные ценностные ориентации и установки, сформированные таким образом, что все, определяемое как «мужское» или отождествляемое с ним, считается позитивным, значимым и доминирующим, а определяемое как «женское» — негативным, вторичным и субординируемым. Это проявляется не только в том, что собственно мужчина и мужские предикаты являются доминирующими в обществе. Многие не связанные с полом феномены и понятия (природа и культура, чувственность и рациональность, божественное и земное и т. д.) через существующий культурно-символический ряд отождествляется с «мужским» или «женским». Таким образом создается иерархия, соподчинение внутри уже этих — внеполовых — пар понятий. При этом многие явления и понятия приобретают «половую» (или, правильнее сказать, гендерную) окраску.  

Вместе с тем встроенность мужского и женского как онтологических начал (т. е. первичных бытийных принципов) в систему других базовых категорий трансформирует и их собственный, первоначально природно-биологический смысл. Пол становится культурной метафорой, которая, как отмечает Э. Фи, «…передает отношение между духом и природой. Дух — мужчина, природа — женщина, а познание возникло как некий агрессивный акт обладания; пассивная природа подвергается вопрошанию, раскрытию, человек проникает в ее глубины и подчиняет себе. Приравнивание человека к познающему духу в его мужском воплощении, а природы к женщине с ее подчиненным положением было и остается непрерывной темой западной культуры» [б].  

Так, метафора пола выполняет роль культурного символа и, следовательно, выступает как культурно-формирующий фактор. Иными словами, гендерная асимметрия фигурирует как один из основных факторов формирования традиционной западной культуры, понимаемой как система производства знания о мире.  

Суммируя сказанное, можно констатировать, что понятие «гендер» отражает, в сущности, и сложный социокультурный процесс конструирования обществом различий в мужских и женских ролях, поведении, ментальных и эмоциональных характеристиках, и сам результат социальный конструкт гендера [7]. Важным элементом конституирования гендерных различий является их поляризация и иерархическое соподчинение, при котором маскулинное автоматически маркируется как приоритетное и доминирующее, а феминное — как вторичное и подчиненное.  

Нетрадиционность методологии и ее использование в современном социальном и гуманитарном знании 

Вычленение категории гендера и возникновение гендерных исследований открыли новые аналитические возможности для феминистского исследования общества и культуры. Оппозиция мужского и женского утрачивает биологические черты, а акцент переносится с критики в адрес мужчин и их шовинизма на раскрытие внутренних механизмов формирования западной культуры.  

Гендерный подход в социальном и гуманитарном знании открывает широкие возможности для переосмысления культуры. Теория социального конструирования гендера и понимание его как стратификационной категории, взаимосвязанной с категориями расы, класса и возраста, больше используются в социальных науках — социологии, психологии, экономике и демографии. Гендер как культурная метафора, теория деконструкции гендера — в основном в гуманитарных науках: философии, истории, литературоведении, культурологии. Современная гендерная теория не пытается оспорить различия между женщинами и мужчинами, полагая, что не так важен сам факт различий, как их социокультурная оценка и интерпретация, а также построение властной системы на основе этих различий.  

Таким образом, основой методологии гендерных исследований является не просто описание разницы в статусах, ролях и иных аспектах жизни мужчин и женщин, но анализ власти и доминирования, утверждаемых в обществе через гендерные роли и отношения. Гендерные роли определяют отношения мужчины и женщины через категории доминирования и власти. Гендерные исследования рассматривают, какие роли, нормы, ценности общество через системы социализации, разделения труда, культурные символы предписывает исполнять женщинам и мужчинам, чтобы выстроить традиционную (патриархатную) иерархию власти.  

Перспективы развития гендерных исследований в России 

Социальная, экономическая и интеллектуальная история России значительно отличается от европейской истории. В России только в конце XIX века отказались от крепостного права, развитие промышленного общества датируется началом XX века, а секуляризация общества прошла не интеллектуальным (как в Европе), а насильственным способом после революции 1917 года.  

Тема пола впервые стала активно обсуждаться в русской философской мысли в середине XIX века. Наиболее интересны для нас славянофильская концепция пола А. Хомякова (1804-1860), рационалистическая философия пола Н. Чернышевского (1828-1889) и религиозная философия пола.  

Традиционная русская философская мысль развивалась под сильным влиянием православия. Но с середины XIX века четко обозначилось разделение на так называемых «западников» и «славянофилов». Первые акцентировали необходимость социальных преобразований в России (в частности, секуляризации общества и развития правовых институтов). Вторые настаивали на «самобытности России» и гибельности для нее следования по «западному» пути развития. Западники поддерживали идеи эмансипации женщин и приводили политико-правовую аргументацию (весьма непопулярную в то время в России). Славянофилы резко протестовали, апеллируя к самобытным русским ценностям (к религии и патриархальной семье).  

Так, для одного из лидеров славянофильства Хомякова половая разделенность человечества есть историческая данность и воля Бога. Семья — это божественно санкционированный союз полов (sexes) для преодоления полового антагонизма, в котором «сердце женщины» облагораживает «ум мужчины». Однако высокая оценка, которую Хомяков дает женщинам, отнюдь не мешает ему интерпретировать эмансипацию как право женщины на разврат наравне с мужчинами, что приведет к глубокой деградации всего общества. Полемизируя с Жорж Санд, он оценивает эмансипацию женщин как ведущую к «войне полов». Только дети и семья могут быть, по Хомякову, священной защитой, которая «спасет слабость женщины от буйной энергии мужского превосходства» [8]. Очевидно, что взгляды Хомякова вполне традиционны: пол трактуется им в чисто биологическом смысле, а половая дифференциация, антагонизм и подчинение женщины — как «природная» и «божественная» данность.  

Секулярная рационалистическая философия пола представлена работами философа-оциалиста Чернышевского. Для Чернышевского природная данность половой разделенности людей на женщин и мужчин — «проклятие» человека, фундаментальная предпосылка истории человечества как истории несправедливости. Он полагал, что доминирование сильного мужчины над слабой женщиной — источник всех остальных форм угнетения, подавления и эксплуатации. Отрицая восприятие семьи как религиозного (духовного) таинства, он оценивал ее как форму подавления личности женщины. Поэтому считал необходимым «радикальное преобразование отношений полов между собой, а также и всего порядка общества» [9]. Вариант такого преобразования общества, основанный на сочетании идей французского утопического социализма и философии «здорового эгоизма» немецкого философа Л. Фейербаха, Чернышевский предлагал в своем романе «Что делать». Излагая в нем программу социалистического преобразования общества, автор подробно обсуждал и различные аспекты эмансипации женщин (важнейший из которых — экономическая независимость и избавление от семейного угнетения).  

При всем своем позитивном социальном пафосе философия пола Чернышевского не сыграла значительной роли в развитии теории пола в России (хотя в некоторых идеях он намного опередил время).  

На мой взгляд, успеху концепции Чернышевского в значительной степени препятствовали свойственный ей утопизм, настойчивое морализаторство, схематичность в решении проблем полового антагонизма. Автор не видел реальной драмы полового антагонизма. Финалом его теории стали идеи о том, что когда-нибудь на свете будут только «люди» — ни женщины, ни мужчины — и тогда они станут счастливы. Сегодня мы можем предположить, что Чернышевский имел в виду преодоление гендерных ролей и стереотипов, а не «биологическую отмену пола». Однако в то время эти идеи оценивались как сумасбродные.  

Следующее направление, которое необходимо рассмотреть, это русская религиозная «философия пола» (в рамках которой развивались и «теология пола», и «философия любви»). Русскую религиозную «философию пола» представляют такие достаточно разные по своим взглядам мыслители, как философы В. Соловьев и В. Розанов, писатели Л. Толстой и Ф. Достоевский.  

В своей «метафизике пола» Лев Толстой рассматривает его в связи с критикой цивилизации как извращения божественной правды и человеческого естества. Метафизическую причину извращенности мира он видит в чувственности, интерпретируемой им как прихоть и месть порабощенной женщины. Рабство женщины, по его мнению, заключено в том, что «…люди желают и… пользуются ею, как орудием наслаждения» [10, с. 129]. За это женщина и «мстит» людям, ловя их в сети чувственности. «Половая, плотская любовь» препятствует, таким образом, достижению цели человеческой истории — единению людей во «благе, любви, добре», т. е. пол (половая любовь) интерпретируется Толстым как знак несовершенства человечества. Цель человеческой жизни обретается через преодоление пола, а торжеством всечеловеческой гармонии и любви является искоренение половой любви через целомудрие.  

Мы видим, что такие понятия, как «пол», «чувственность», «сексуальные отношения», «моральное извращение», «зло» и «женщина» стоят у Толстого в одном ряду, они практически тождественны. В этом смысле его идея о преодолении зла через «преодоление пола» читается как идея о «преодолении женщины». Пол (зло) через отождествление с женщиной делает ее злом, и наоборот: отождествление женщины с полом делает чувственность злом. « Миллионы людей, поколения рабов гибнут в каторжном труде на фабриках только для прихоти женщины, — пишет Толстой в «Крейцеровой сонате». — Женщины… держат в плену рабства и тяжелого труда девять десятых рода человеческого» [10, с. 17]. Понимая, что графа Толстого интересуют не политико-правовые проблемы, а «мораль» и судьба человечества, не могу не заметить, что в то время уже миллионы женщин, как рабы, трудились на фабриках. Неужели для своей прихоти?  

Очевидно, что понятие пола относится Толстым только к женщинам (а не к «людям») и интерпретируется не просто как биологическое, а, скорее, как (а) моральное понятие. И поэтому его философия пола носит отчетливый отпечаток мизогинии.  

Совершенно по-особому осмысливается проблема пола в иррационалистической «метафизике пола» Достоевского. В мире Достоевского постоянно происходит борьба между Христом и дьяволом, которая интерпретируется как искушение мужчины, его раздваивание между воплощенными в женщине «идеалом Мадонны» и «идеалом содомским». В романах Достоевского мысли, чувства и поступки героев определяются любовью-страстью, мистикой взаимного тяготения полов. Иррационалист Достоевский, в отличие от моралиста Толстого, не дает в своих романах готовых ответов на вопросы пола. Однако он более однозначен в своей историософии, где идея русского православного мессионизма соединяется с «метафизикой пола». Будущая Россия предстает у него в облике жены (Матери-Земли), как бы вторично рождающей Христа и спасающей его и мир от чудовища (дьявола).  

Один из крупнейших философов России В. Соловьев (1853-1900) не остался равнодушным к теориям Толстого и Достоевского. Он не согласен с толстовской «безразличной божественностью среднего рода» и, напротив, поддерживает идею Достоевского о ценности половой любви. В ответ на «Крейцерову сонату» Толстого Соловьев пишет работу «Смысл любви», в которой и излагает основы своей теологии пола. Он называет половую любовь высшей и абсолютной ценностью человеческого бытия. Только такая любовь, по Соловьеву, может создать «истинного человека», потому что «истинный. человек в полноте своей идеальной личности… не может быть только мужчиной или только женщиной, а должен быть высшим единством обоих» [11, с. 513]. Целостный человек для Соловьева — это единство мужского и женского принципов, из которых первый (мужской) есть «субъект познающий и деятельный», т. е. «человек в собственном смысле», а второй (женский) — выступает в качестве «объекта познанного и пассивного» [12, с. 363]. Как видим, несмотря на необычность высокой оценки половой любви, в теологии пола Соловьева воспроизводится традиционная патриархатная логика бинарных оппозиций феминного и маскулинного.  

В то же время Соловьев достаточно нетрадиционно использует половую символику в своем теологическом и онтологическом учении. Для Соловьева Бог — это безусловно Отец, Он, мужское начало (и это вполне традиционно). Но «душа мира» в духе средневековой мистики ассоциируется у него с образом Вечной Женственности, с Премудростью, с Софией.  

Очевидно, что ассоциация феминного начала с мудростью — весьма нетрадиционна. Цель истории по Соловьеву — это достижение совершенства через единение человечества с Богом, которое достигается посредством божественной брачной мистерии. В этой мистерии участвуют три элемента: «обоготворенная природа» (женское начало), человеко-бог (мужское начало) и «душа мира» (Вечная Премудрость — София) [12, с. 335].  

В России принято оценивать Соловьева как философа, воспевающего женственность. Однако нам очевидно, что в теологии и онтологии Соловьева мужское начало (Бог) имеет первостепенное значение, а женское начало (пусть даже и называемое Мудростью и душой мира) — вторичное и дополнительное.  

Теология пола Соловьева во многом повлияла на формирование взглядов таких представителей русской религиозной философии, как Н. Бердяев (1874-1948), В. Розанов (1856-1919), П. Флоренский (1882-1943). Для них Бог также имеет «половую» окраску.  

Для Бердяева, например, эротическая энергия — это источник не только творчества, но и религии. Он утверждал, что «настоящая религия, мистическая жизнь», связанная с половой полярностью, «всегда оргиастична», а «половая полярность есть основной закон жизни и, может быть, основа мира» [13].  

П. Флоренский, С. Булгаков (1871-1944), И. Ильин (1882-1954) также определяли Бога через любовь. Но это не любовь-Эрос, а любовь-» сагПа8», т. е. сострадание, милосердие, жалость. Необычным здесь является определение Бога через качества, традиционно ассоциируемые с женским началом.  

Как видим, в русской философии существовал весьма своеобразный подход к восприятию и оценке дифференциации маскулинного и феминного. Во-первых, в русской философии и теологии пола дифференциация мужского и женского начал рассматривается как метафизический или духовно-религиозный принцип; западная философия рассматривает такую дифференциацию, скорее, как онтологический или гносеологический принцип. Во-вторых, в русской философии подчас расставляются иные культурно-символические акценты: то, что в европейской философской традиции ассоциируется с маскулинным началом (божественное, духовное, истинное), в России и русской культуре ассоциируется — через категорию любви — с женским. Казалось бы, из этого можно сделать вывод, что в России феминное начало оценивается выше маскулинного. Но если вспомнить, что ни в одной из рассмотренных теорий феминное начало никогда не оценивается как равное маскулинному и самостоятельное, а всегда только как дополнительное, то становятся вполне очевидными глубинно патриархатные основы русской философии пола. И именно поэтому либералы Соловьев, Бердяев и Розанов (да и многие другие) считали женскую эмансипацию поверхностным политическим лозунгом, не имевшим ничего общего с реальной метафизикой пола. И, наконец, необходимо отметить, что представления о феминности (софийности) носят в иррационалистической русской философии пола крайне абстрактный характер. Это, скорее, аллегория, чем категория, скорее, моральное наставление, чем концепция.  

Однако именно в силу своего аллегорического и морально-этического тона русская философия пола оказала значительное влияние на сохранение патриархатных взглядов и традиционной структуры гендерных ролей в России. Многие из их идей «проросли» сквозь десятилетия советского режима и причудливым образом соединились с марксистской концепцией эмансипации женщин, ставшей на десятилетия государственной философией.  

Для меня марксистская концепция эмансипации женщин — это своеобразная версия не философии, а политической (классовой) неопатриархатной идеологии. В этой идеологии женщины только по видимости играют роль субъекта действия. В реальности они — объект классового анализа и манипулирования. В соответствии с этой идеологией (изложенной в работах К. Маркса, Ф. Энгельса, А. Бебеля, В. Ленина, А. Коллонтай) класс является основной категорией социального анализа. И пол, и гендер считаются не существенными: важнее — класс. Дифференциация мужских и женских социальных ролей считается обусловленной классовой структурой общества и социальными антагонизмами. Изменение этой ситуации и получение женщинами равенства с мужчинами возможно, с точки зрения марксистов, только после победы социалистической революции. Утверждается, что у женщин нет никаких своих, отдельных от мужчин интересов. Поэтому женщины должны выступать в роли «союзника и помощника мужчин» в их классовой борьбе (Ленин).  

Социально позитивным содержанием своей концепции эмансипации марксисты и их последователи считают идею о том, что женщины (феминное) будут «подтягиваться» или приравниваться к мужчинам (маскулинному). Однако с феминистской точки зрения при такой «эмансипации» и «равенстве» мужчины опять выступают как «норма», женщины — как отклонение (Другое), которое, правда, когда-нибудь тоже сможет стать «нормой».  

Хотя во всех рассмотренных нами теориях пола прошлого (от религиозно-мистических до атеистической) используется разная терминология и разные подходы, в сущности своей они очень схожи. Это теории, определяющие «мужское начало/мужской принцип» как доминирующее, а «женское начало/женский принцип» — как дополнительное. Правда, степень женской дополнительности может быть и очень высокой, но никогда не бывает выше или равной мужской. Такая интеллектуальная ситуация и отражает, и продуцирует глубинную патриархатность российского менталитета, в котором мир по-прежнему фатально разделен на систему бинарных оппозиций добра и зла, своих и чужих, мужчин и женщин.  

Однако остается вопрос, почему же все-таки в стране, где более 80 лет было официально провозглашено равноправие женщин и мужчин, тем не менее сохранились очень жесткие социально-психологические модели феминности и маскулинности, правда, претерпевшие некоторые изменения. Я бы назвала эти модели неотрадиционными, поскольку они являются своеобразной комбинацией традиционных и модернистских ценностей: с одной стороны, для женщин допустимо иметь высокий уровень образования, профессиональной подготовки и даже сделать карьеру (если сможет). С другой стороны, любая женщина всегда должна помнить и демонстрировать окружающим принятие традиционной модели феминности (включающей женственность, приверженность семье, слабость, и главное — сознание вторичное своего бытия по сравнению с мужчинами).  

Мне кажется, что хотя мы довольно часто констатируем это явление, тем не менее недостаточно его проанализировали. В качестве одного из вариантов объяснения сохранения патриархатной парадигмы на фоне как бы эгалитаристской идеологии приведем следующее рассуждение.  

В силу определенных политических и идеологических причин в нашей стране после 1917 года возник и долгие годы существовал весьма специфический тип патриархата, при котором основным механизмом дискриминации женщин являлись не мужчины, а тоталитарное государстве в целом. Отличительными его чертами было, с одной стороны, провозглашение идей эмансипации женщин и их равноправия с мужчинами, т. е., переводя это на язык гендерной теории, формальное утверждение гендерно нейтральной социокультурной системы. С другой стороны, в реальной жизни происходило явное утверждение маскулинистского типа сознания: усиливалось доминирование тех ценностей, которые в существующем ряду культурных символов ассоциируются с маскулинным началом (имеются в виду понятия силы, власти, рациональности, универсальности и т. д.). В каком-то смысле можно сказать, что крайним выражением маскулинизма является политический тоталитаризм. В одном из своих аспектов тоталитаризм — это безраздельное доминирование верховного, универсального, объективированного принципа (неважно, как он называется — бог, партия, государство, отец) над жизнью и сознанием подчиненных ему людей. И в этом смысле советский тоталитаризм — апофеоз реализации традиционного маскулинистского «права патриарха».  

Смена инстанции власти (от мужчины — к государственной машине) потребовала и некоторых изменений в традиционных патриархатных структурах. Для того чтобы полнее господствовать над женщиной и женским началом, функциональнее использовать продуктивные и репродуктивные ресурсы женщин, тоталитарное советское государство-патриарх должно было «убрать» со своей дороги некоторое препятствие — мужчину, который до этого безраздельно распоряжался женщиной. Иными словами, необходимо было уничтожить легитимность мужской власти над женщиной, его юридических и экономических прав на нее и формально провозгласить их равноправие в неправовом государстве. Разумеется, такое отчуждение индивидуальных «мужских» прав на женщину в пользу государства не только не способствует редукции патриархатных принципов социального устройства, но и — выводя на уровень макрополитики — усиливает их. Иными словами, в тоталитарном советском государстве на фоне формального гендерного равноправия происходило не просто сохранение, но и усиление маскулинистской парадигмы в сознании, что сопровождалось подавлением и агрессией ко всему, ассоциирующемуся с феминным. В рамках традиционной гендерной культуры (которую еще называют патриархатной, маскулинистской, андроцентристской) доминирующее маскулинное начало понимается как полярное по отношению к подавляемому феминному. Собственно говоря, понимание феминного начала как вторичного и выступает в этой культуре основанием утверждения первичности маскулинного начала.  

Осознание отечественными учеными описанной ситуации осложнялось многими обстоятельствами, но, на мой взгляд, здесь прежде всего стоит упомянуть об одном из них. Я имею в виду терминологическую непроясненность понятий «равенство» и «равноправие», характерную для отечественных работ по данной теме. Ведь в то время, как на Западе уже сформировались идеи о необходимости различать понятия «пол» и «гендер» (70-е годы), в России слово «пол» употреблялось и тогда, когда речь шла о биологических его аспектах, и когда имелись в виду его социальные аспекты, и даже тогда, когда говорили лишь об элементе комнатного декора. Именно поэтому стало возможным появление вульгарных шуток, а также очень распространенного в течение нескольких десятилетий словосочетания «равенство полов», из которого массмедиа да и многие так называемые «обществоведы» делали выводы о том, что нам грозит появление «бесполых» женщин и мужчин. А поскольку во всякой патриархатной культуре гендерная система является одним из основных механизмов общества, выполняя системоформирующую функцию, то половая и гендерная идентичность личности представляется основой мироощущения, отказ от которой часто немыслим — идет ли речь об обыденном или научном сознании.  

Десять лет назад в России о существовании такой области социального знания, как женские и гендерные исследования, знали буквально единицы — те социологи и гуманитарии, которые читали западную литературу в спецхранах ИНИОНа или Библиотеки иностранной литературы. Часть из них и сформировала в 1990 году Московский центр гендерных исследований, в названии которого впервые официально употреблялось это малознакомое понятие. Сегодня кроме МЦГИ существуют еще несколько центров женских и гендерных исследований. Более того, в нескольких университетах России систематически читаются курсы лекций по этой тематике.  

Однако большинство исследователей в области социальных и гуманитарных наук, а также преподавателей университетов практически не знакомы с теорией и методологией гендерных исследований. Российские исследователи, как правило, продолжают работать в традиционном русле анализа «женского вопроса». Это означает, что такая важная область социального знания, как гендерные исследования, практически не известна и не используется как в собственно научных исследованиях, так и в практике социальных преобразований в России.

Список литературы 

1. Feminist Approaches to Science. New York, 1986. P. 50-51. 

2. Ortner Sh. Is Female to Male as Nature is to Culture? // Women, Culture and Society. Stanford (Cal), 1974. 

3. Ruhin G. The Traffic in Women: Notes on the «Political Economy» of Sex // Women, Culture and Society. Stanford (Cal), 1974. 

4. Rich A. Of Women Born: Motherhood as Experience and Institutions. W. W. Norton & Company. New York-London, 1986.  

5. Уэст К., Зиммерман Д. Создание гендера // Гендерные тетради. Вып . I. Труды СанктПетербургского филиала Института социологии РАН . СПб ., 1997. 

6. Fee E. Critiques of Modem Science: the Relationship of Feminism to Other Radical Epistemologies // Feminist Approaches to Science. P. 44. 

7. Women»s Studies Encyclopedia. New York., 1991. P. 153. 

8. Хомяков А . С . О старом и новом . М., 1988. С. 262.  

9. Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. М., 1939. Т. 1. С. 401.  

10. Толстой Л. Н. Собр. соч. М., 1985. Т. 11.  

11. Соловьев B. C. Соч. В 2 т. М., 1988. Т. 2.  

12. Соловьев В. Россия и вселенская церковь. М., 1911.  

13. Бердяев Н. Письмо будущей жене Л. Ю. Рапп // Эрос и личность. Философия пола и любви. М., 1989. С. 15, 16.       

Материально-производственная сфера жизни общества

Алексеев П.В.

Общество представляет собой определенное множество взаимодействующих людей, имеющих целью поддержание своей жизни, производство и воспроизводство условий своего существования. Единичный индивид не мог бы составить общественную группу, какой бы она ни была, не мог и быть «обществом», а его сознание — социальным, т. е. он не был и человеком. Общество возникает исторически при наличии известного минимума взаимодействующих индивидов, имеющих, несмотря на свое своеобразие, общие потребности, интересы и цели. Одной из таких целей является совместная трудовая деятельность, посредством которой добывается пища, строится жилье и т.п., и одновременно с этим развиваются первоначальное мышление и средство коммуникации — язык. Труд явился источником появления и развития общества. Труд (как целостный социальный феномен) относится к материальной деятельности, к материальной сфере общества.

Труд человека включает в себя несколько моментов, в том числе и духовный компонент — целенаправленность. Деятельность, вообще-то, свойственна и многим представителям животного мира, например, бобрам, строящим плотины, птицам, создающим гнезда. Но трудовая деятельность человека отличается от подобной «работы» тем, что она основывается не столько на инстинкте, сколько на осознании цели, на идеальном. Труд человека неотрывен от начинающегося исторически или от развивающегося в дальнейшем сознания, от постановки все более и более разветвляющихся целей. Трудовая деятельность, связанная с освоением не только новых явлений, но и сущностей предметов, формирует новые идеальные модели и побуждает к их реализации. Целенаправленность деятельности (хотя она бывает порой и хаотичной, и инстинктивной) есть характерная черта человека.

Она относится как к взаимодействию с природой, так и к духовной деятельности людей.

Другие черты трудовой деятельности свойственны, главным образом, практическому, а не духовному постижению действительности. Человек сталкивается с материальным сопротивлением объекта, что требует от него применения своих физических сил, напряжения мускулов и т.п.; он функционирует физиологически, расходуя энергию, подобно взаимодействующей с ним энергии и структурам природной среды; он выступает как природная материальная система, включенная в несколько иную природную же систему. Можно спросить: а разве композитор, создавая музыку, или писатель, ученый, философ не имеют при создании своих работ такого (или подобного) физического напряжения? Конечно, имеют. Однако это напряжение носит здесь подчиненный характер, и характер определяется преимущественно духовным, а не вещественно-субстратным результатом такого труда.

Еще одна черта трудовой деятельности как практики: преобразование материальных (вещественно-субстратных) систем. Не любые перестановки элементов такой системы или изменения структуры этих систем (это можно совершать и в мысленном моделировании) и не любые предметно-чувственные акции человека будут «практикой», а только такие, которые изменяют в самой реальной действительности качества элементов, подсистем и систем в целом, ведут к ликвидации, разрушению существующих внешних систем или, наоборот, к их развитию, совершенствованию или созданию новых материальных (вещественно-субстратных) систем.

Только все три вместе взятых признака — целенаправленность, предметно-чувственный характер и преобразование материальных систем — составляют практику как гносеологический феномен.

Труд отличается от практики главным образом тем, что это есть социально-философское понятие, а «практика» — гносеологическая категория. Если «практика» соотносима со «знанием» (и даже «теорией»), лишь частично включая добываемую обществом информацию в себя (практика, как мы знаем, невозможна без цели и духовного компонента внутри себя), то труд обеспечивает человеку не только потребляемое индивидом продовольствие, средства производства, компьютеры и т.п., но также художественные, эстетические ценности, создание нравственных, правовых норм, научные принципы, теории; здесь не только включенный в практическую трудовую деятельность компонент знания, но и все трудовые действия человека, направленные (если брать только науку) на поиск новой информации, на создание новых гипотез, быть может, никогда не способных превратиться в компонент практики.

Определение понятия труда: «Труд — целесообразная деятельность человека, направленная на созидание материальных и духовных благ, необходимых для существования индивида и общества,- всеобщее условие обмена веществ с природой; главная предпосылка человеческого существования, общая всем формам общественной жизни» [1].

1 Вазюлин В.А. Труд // Философский словарь. М., 2001. С. 581-582.

Данное определение в целом охватывает главную сущность труда и отличается от тех, в которых труд сводится лишь к деятельности по производству материальных благ. Второе определение, распространенное в учебной литературе до недавних пор, навеяно трактовкой того понимания труда, которое имело место у К. Маркса в политэкономии. Но одно дело — частная наука политэкономия, где категория «труд» имеет свой смысл и применима для научного анализа экономических отношений капитализма XIX века, и другое дело — более широкое его понимание в социальной философии. Кстати, и в приведенном определении В. А. Вазюлина, которое может быть принято за исходное, базисное в философии, не учтены некоторые важные, на мой взгляд, стороны труда. Так, не отмечено, что нравственное самосовершенствование индивида (не говоря уже о деятельности педагога, врача, артиста и др.; педагог, например, не столько созидает духовные блага, сколько передает их ученикам и трудится, воспитывая) достигается тоже благодаря трудовой, порой не менее напряженной, чем у рабочего, деятельности. Труд охватывает также широкую палитру управленческой, организаторской деятельности. В этом отношении трудящийся — не только индивид, работающий у станка или машинистом, дворником, или индивид, перебирающий зимой или весной картофель на овощной базе, но также руководитель, организатор того или иного предприятия (т. е. «капиталист»), который вкладывает свои силы, в том числе умственное напряжение, и предпринимает определенные действия, связанные с затратой физической энергии.

Следует обратить внимание на две концепции трудящихся (по В. С. Барулину). Первая — социально-экономическая, вторая — созидательно-культурологическая. Согласно первой, трудящиеся — это созидатели, наемные работники, получающие заработную плату, это угнетенные, эксплуатируемые; остальные — «нетрудящиеся». Вторая концепция выдвигает другой, более широкий критерий трудящегося — созидание совокупного богатства общества, культуры во всей ее многогранности: материальной, духовной и любой другой. Рабочий на заводе, конечно, трудящийся. Но трудящимися были и А. С. Пушкин, Л. Н. Толстой, чьи произведения составляли вершины духовной культуры человечества и стоили их авторам напряженнейшего труда. К числу трудящихся относятся и владельцы орудий и средств производства. Любой владелец фабрики, руководитель акционерного общества, член правления банка и др., поскольку он активно участвует в делах своего предприятия, компании, банка и т.д., является трудящимся в самом прямом и непосредственном смысле слова. Он трудится именно как руководитель, как организатор производства, торгового предприятия, финансового учреждения. Пример — Демидов, Форд. Нет никаких оснований не включать в эти ряды трудящихся и большой отряд политико-управленческого слоя общества. Разве действия каждого управленца, политика не продвигают общество на пути налаживания сложной сети общественных отношений, нахождения все новых и новых форм организации совместной деятельности людей? Разве они не созидательны? Конечно же, эти действия требуют от человека личных настойчивых усилий, воли, целеустремленности, таланта. В определенном смысле Петр Первый, Наполеон, Рузвельт, Тэтчер и т.д.- все они трудящиеся. Подробно рассмотрев эти две концепции трудящихся, В. С. Барулин справедливо замечает, что хотя первая концепция (политэкономическая) и справедлива в своей области познания общества, однако развитие современного мира требует все больше внимания уделять созидательно-культурологической концепции [1].

1 См.: Барулин В. С. Социальная философия. М., 2000. С. 39-43.

Сказанное не означает, что в обществе не было, нет и не будет людей, не желающих участвовать в общем труде. Однако наличие определенного числа паразитов (хотя и усиленно рассуждающих обо всем на свете) не означает, что они трудящиеся. Имеется и особый вид «труда», как, к примеру, у коррупционеров или воров. Разве это общественно ценный труд? Но столь же будет неверным, если мы будем негативно оценивать отношение к труду нетрудоспособных или тяжело больных людей. Все это не меняет общего положительного и важного значения труда (в приведенном выше его понимании) для существования, нормального функционирования и развития социальной системы, каковой является человеческое общество.

Созидательно-культурологическое понимание труда нисколько не преуменьшает роли его экономической трактовки. Если не завершать характеристику труда его культурологическим масштабом, а, наоборот, начинать с него и идти в своем рассмотрении вглубь и в соотношение видов труда, то мы придем в конечном итоге к тому, что первая концепция (а точнее сказать — первый подход) есть изначальный, исходный рубеж понимания труда, да и общества в целом. Действительно, чтобы писать романы, создавать музыкальные произведения, управлять людьми и т.п., нужно, чтобы писатель, музыкант или управленец имели пищу, одежду и многое другое из материальных вещей, а все это, как известно, не выпадает из облаков, как дождь, а производится людьми в их материально-производственной сфере. Для ученых необходимы многие приборы (микроскоп, энцефалограф и т.п., даже бумага или карандаш, которыми они пользуются и которые они получают из материально-производственной деятельности. Но если и выводить другие виды труда из этой деятельности, что допустимо, то сводить их к ней нельзя; необходимо видеть и своеобразие разных видов трудовой деятельности, характеризующих многоаспектность общества, его материальной и духовной культуры.

Какой бы концепции трудящихся мы ни придерживались (а надо все же признать, что с философской точки зрения более верной является вторая, которая, кстати, включает в себя при определенных оговорках и ограничении и первую), понимание труда остается в принципе одинаковым. Труд есть материальная основа функционирования и развития общества.

Познакомимся теперь непосредственно со структурой материального производства (духовное производство относится к духовной сфере общества). Здесь традиционно выделяются производительные силы и производственные отношения.

Труд составляет основу материального производства, основу производительных сил общества. Отдавая дань традиции, можно указать, что производительные силы состоят из: средств труда и людей, вооруженных определенными знаниями и навыками и приводящих в действие эти средства труда. К средствам труда относят орудия труда, машины, комплексы машин, компьютеры, роботы и т.п. Сами по себе они, конечно, ничего производить не могут. Главная производительная сила — люди; но и они сами по себе тоже не составляют производительные силы. Отмечая, что люди есть главная производительная сила, мы имеем в виду их потенциальную возможность стать таковой силой; а главное — их соединение, взаимодействие со средствами труда и производства (в процессе такого взаимодействия) материальных благ, средств обеспечения услуг (в том числе в здравоохранении, науке, образовании) и средств производства. Люди представляют собой живой труд (или личный элемент производства), а средства труда — накопленный труд (или вещественный элемент производства). Все материальное производство есть единство живого и накопленного труда. Таковы две стороны, или подсистемы, производительных сил, как они были представлены в большинстве учебников по философии вплоть до 90-х годов прошлого столетия. Однако такое представление, опирающееся на марксистскую традицию, оказывается недостаточно полным. Все чаще к подсистемам производительных сил присоединяют технологию (или технологический процесс), управление производственным процессом, в том числе с включением в него компьютеров. Эта третья подсистема дополняется еще четвертой подсистемой — производственно-экономической инфраструктурой. К ней относятся части, или элементы, экономического процесса, носящие подчиненный, вспомогательный характер, обеспечивающие нормальное функционирование конкретного предприятия, совокупности предприятий в пределах того или иного региона или народного хозяйства в целом. В производственно-экономическую инфраструктуру включаются транспорт, железные и шоссейные дороги, производственные и жилые (относящиеся к тому или иному ведомству) здания, коммунальное хозяйство, обеспечивающее производство, и т.п. К производительным силам следует отнести также знание (или науку). Уже К. Маркс отмечал, что наука становится (это относилось к XIX столетию) производительной силой общества. Он считал, что научное знание является «всеобщей производительной силой»; накопление знаний и навыков, по К. Марксу, суть «накопления всеобщих производительных сил общественного мозга» [1]. Впоследствии ортодоксальные марксисты вплоть до конца XX столетия продолжали заявлять, видимо, опасаясь обвинений в ревизионизме, что производительные силы состоят только из двух подсистем, а наука якобы и в XX веке продолжает лишь «становиться» производительной силой. Между тем, уже с начала новейшей научно-технической революции, т. е. примерно с середины XX столетия, стало очевидным историческое по своей значимости явление, каковым стало превращение науки в непосредственную производительную силу общества. Д. Белл, например, в 1976 году писал, что к основным чертам постиндустриального общества относится прежде всего «центральная роль теоретического знания». Он пояснял: «Каждое общество всегда опиралось на знания, но только в наши дни систематизация результатов теоретических исследований и материаловедения становится основой технологических инноваций. Это заметно прежде всего в новых, наукоемких отраслях промышленности — в производстве компьютеров, электронной, оптической техники, полимеров — ознаменовавших своим развитием последнюю треть столетия» [2].

1 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26. Ч. 1. С. 400; Т. 46. Ч. 1. С. 205.

2 Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. М., 1999. С. CLIV-CLV, CLIX.

Интересно отметить эволюцию взглядов на этот вопрос в российском «Философском словаре». В издании 1991 года указывалось: «Наука все более превращается в непосредственную производительную силу» (с. 282, 284). Другая оценка дана уже в следующем его издании. Там записано: «Основное технологическое содержание научно-технической революции, происшедшей во второй половине XX в., состоит в превращении науки в непосредственную производительную силу общества: систематическое научное знание постепенно становится преобладающим по значению фактором роста благосостояния общества по сравнению с такими его традиционными источниками, как природные ресурсы и сырье, труд и капитал. Материальное и в значительной мере духовное производство постепенно превращаются в практическое применение современной науки: при этом наука как производительная сила непосредственно воплощается в непрерывно совершенствуемую технику и в возрастающие профессиональные знания работников» [1].

Как видим, научное знание наконец-то и в России, правда, еще приглушенно, оказалось официально признанным в качестве производительной силы общества. Его, между прочим, следует выдвинуть если не на первое, то на второе место в ряду подсистем производительных сил общества.

Таким образом, структура производительных сил включает в себя: 1) работников производства; 2) научное знание; 3) средства труда; 4) технологию производственного процесса и 5) производственно-экономическую инфраструктуру.

Процесс материального производства невозможен без производственных отношений. Так называются связи, в которые вступают люди (или группы людей) в процессе производства. Составными элементами, или подсистемами, этого комплекса отношений являются: 1) отношения к собственности, 2) отношения обмена результатами деятельности и 3) отношения распределения продуктами производства (из последней иногда выделяют в качестве самостоятельной подсистему потребления). Помимо этого, значительную роль в комплексе производственных отношений играет разделение труда не только внутри предприятия или даже отрасли производства, но и между регионами, зависящее от многих факторов (климатических условий, природных ресурсов, культурных традиций и т.п.), что обусловливает своеобразие экономических отношений между большими группами людей, нациями, государствами.

Ключевое место в системе производственных отношений занимает собственность (иногда ее трактуют как «имущественные отношения»). Экономические отношения собственности имеют юридическое оформление, закрепляются юридическими актами.

Отношения собственности бывают разных видов — владения, невладения, совладения, пользования, распоряжения. Особая форма собственности — интеллектуально-духовная: на произведения искусства, научные открытия и т.п. [2]

1 Философский словарь. М., 2001. С. 357.

2 Об этом см.: Новая философская энциклопедия. М., 2001. Т. 3. С. 582.

В самом начале развития общества собственности как таковой (на вещи, на людей) не было; это была, правильней сказать, личностная собственность внутри племени, общины и имеющая название (с учетом того, что люди вынуждены были кооперировать свои средства и усилия при охоте, рыболовстве, земледелии) «общинной», «родоплеменной», «совокупно личностной». При кооперировании использовалось и разделение труда — между женщинами и мужчинами, между взрослыми и детьми, между людьми с разными навыками и т.п., а распределение получаемых благ совершалось с установкой не позволить умереть ни себе, ни своим сородичам. В дальнейшем (при совершенствовании средств труда, разделения трудовых действий и т.п.) стало возникать такое количество пищи и иных благ, что индивиды могли прокормить не только себя, но и некоторых соплеменников или людей другого племени; возникла возможность плененных в столкновениях с другой группой людей не убивать, а использовать как рабочую силу и тем самым накапливать собственность (сами пленные — производители материальных благ — считались вещами).

Такой путь появления частной собственности был не единственным, но, пожалуй, главным; в его основе, как видим, лежал рост производительности труда, развитие производительных сил.

Возникновение государственных структур привело к правовому закреплению частной собственности. С точки зрения собственника, мало владеть какими-то орудиями труда, важно, чтобы при их краже он оставался их владельцем и чтобы (в случае судебного разбирательства) право было на его стороне. Гегель отмечал: «Для собственности как наличного бытия личности недостаточно моего внутреннего представления и моей воли, что нечто должно быть моим, для этого требуется вступить во владение им. Наличное бытие, которое такое воление тем самым получает, включает в себя и признание других… Внутренний акт моей воли, который говорит, что нечто есть мое, должен быть признан и другими» [1]. Речь идет о собственниках, точнее — о правовых установлениях государства, призванного (помимо прочего) защищать частную собственность.

1 Гегель Г. В. Ф. Работы разных лет. М., 1971. Т. I. С. 230.

При социально-философской характеристике производственных отношений, прежде всего отношений собственности, не следует переоценивать роли насилия в ее возникновении и укреплении. Понятно ведь, что раб нуждается в рабовладельце (как собственнике орудий труда), как и рабовладелец — в рабах. Ему «выгоднее» остаться живым и работать, чем умереть. Рабочий, остающийся без работы, может погибнуть с голоду, не вступая в определенные отношения, зачастую консенсусного характера, с владельцем средств труда.

Отмечая взаимное тяготение работающего и работодателя, что не отменяет конфликтности таких отношений, В. С. Барулин указывает на упрощенное представление о собственнике как только о «безмятежном угнетателе». Он пишет, что частная собственность преломляется во внутреннем мире человека значительной напряженностью, непрерывным беспокойством. Ведь частная собственность — это не просто владение вещами как таковыми. Эти вещи должны сохраняться, а не разрушаться, они должны социально функционировать, только тогда они имеют какой-то смысл для субъекта собственности. А это сохранение, функционирование объектов собственности не осуществляется само по себе, оно требует непрерывных и разнообразных усилий, контроля, непрерывного наблюдения и т.д. Все это преломляется в определенном непрерывном ощущении ответственности, заботы. Человек как бы постоянно несет это бремя. Если же учесть, что частная собственность динамична, что она функционирует в бурном море экономических противостояний, где позиции собственности непрерывно меняются, часто попадая в критические фазы, то ясно, что это ощущение ответственности, заботы представляет собой значительную степень напряженности в духовном мире. Так что частная собственность порождает не только определенную устойчивость духовного мира человека, но и ощущение тревоги, в определенной мере зыбкости бытия [1].

1 Барулин В. С. Социальная философия. С. 57.

Истоки первоначального накопления капитала разнообразны. Среди них, конечно, мы увидим и такие антиобщественные действия будущих капиталистов или олигархов, как широкомасштабный обман населения, казнокрадство, коррупция и т.п. Но во многих случаях основой накопления может стать и личный (в том числе и семейный) труд. Так что считать любую частную собственность «воровством», как это иногда заявлялось марксистами, неверно. Ошибочен и лозунг, провозглашавшийся в годы «социалистической» революции,- «грабь награбленное», по К. Марксу, «бьет смертный час частной собственности: экспроприаторов экспроприируют», т. е. «экспроприируй экспроприаторов!». Здесь имелось в виду то, что часть прибыли от реализации товаров владельцы предприятий оставляли у себя и строили свое материальное благополучие на якобы «отнятом» у рабочих доходе. Но если бы доход полностью «проедался», то не было бы никакого производства. И хотя материальное устроение собственной жизни владельцем средств производства формально выглядит как несправедливость и способно вызвать негативную реакцию со стороны наемных рабочих, то все же сама организация производства, затем его модернизация и расширение выпуска продукции, в ходе которых собственнику нередко приходится ограничивать свои личные потребности или даже жертвовать тем, что он фактически сам заработал, меняют положение дел. Наилучшее состояние отношений между собственниками средств производства и наемными рабочими, как свидетельствует история,- достижение взаимного согласия, причем достижение путем официально заключаемого договора. Возможно, конечно, обострение отношений между ними (как и между рабочими и государственной властью) при появлении разнонаправленных целей, например, при сокращении мест на убыточных шахтах и угрозе безработицы. Часто этот антагонизм был разрушительным.

Антагонизм классовых интересов описывался не раз в XIX веке и первой половине XX столетия сторонниками марксизма. Это была, надо сказать, не выдумка абстрактно мыслящих политэкономов или политиков марксистского направления, а констатация реального положения дел при индустриальном (по характеристике Д. Белла) капитализме того времени. Оставляя в стороне чрезмерное преувеличение степени этого антагонизма, обусловленное, прежде всего, политическими причинами, приходится все же признать наличие в целом адекватной картины бедственного положения промышленного пролетариата того периода, чреватого социальными потрясениями; да таковые и происходили на протяжении всего этого времени.

После Второй мировой войны и особенно с 60-х годов XX столетия во многих странах Западной Европы, в США и Японии положение промышленного пролетариата существенно изменилось. Под влиянием научно-технического прогресса, благодаря интенсивному внедрению научных разработок в промышленность и сельское хозяйство в этих секторах экономики в некоторых странах резко сократилось число рабочих — примерно с 60-75% в конце XIX века до 18-22% в завершающем десятилетии XX столетия. Изменился и характер труда на производстве (это будет рассмотрено дальше).

Д. Белл отмечал, что теперь по крайней мере для индустриально развитых стран теряют силу важнейшие политические выводы марксистского экономического анализа индустриального капитализма. В 1976 году он писал: «Поскольку взгляд на историческое развитие как ведущее к неизбежной победе пролетариата есть основа партийного учения (и оправдывает репрессивное правление партии от имени «диктатуры пролетариата»), то как можно придерживаться этой догмы, если пролетариат не является основным классом постиндустриального общества?» [1]

1 Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. М., 1999. С. CLXI.

Отношение частной собственности (а ее роль и характер тоже меняются) порождает в духовном мире человека определенную мотивационную интенцию. Суть ее (по В. С. Барулину) в том, что частный собственник мотивирует свои действия и поступки с целью организации наиболее выгодного, эффективного функционирования своей частной собственности. Точно так же и собственность на свою рабочую силу предполагает определенную интенцию на то, как наиболее выгодно реализовать, продать ее, обеспечить стабильность этой реализации. Необходимо видеть не только личностный характер частной собственности, но и то, что общественная и государственная собственность в том виде, в каком они имеют рациональный смысл, также в основе своей есть производное частно-личностной собственности, собственности отдельного человека. Они и функционируют постольку, поскольку в них содержится этот индивидуально-человеческий момент. Поэтому исходным при анализе частной собственности, как и собственности вообще, должно быть констатирование человека, индивида как субъекта собственности [1].

1 См.: Барулин В. С. Социальная философия. С. 57-58.

Сложность мотивационного аспекта частной собственности, в котором мы акцентировали внимание на взаимозависимости и единстве разных моментов, нисколько не исключает, заметим еще раз, их противоположности и даже антагонизма, который порой способен проявиться как в доиндустриальных, индустриальных, так и в постиндустриальном (или компьютеризованном) обществах.

К концу XX — началу XXI столетий терроризм и разгул преступлений против мирного населения стали новой формой социально-группового антагонизма во многих регионах мира, включая высокоразвитые в индустриальном отношении страны. Достаточно вспомнить взрыв известных зданий в США 11 сентября 2001 года, что не объяснить действиями ненормальных одиночек. Имеются самые разные причины, порождающие такие явления. Некоторые из них упираются в материальные экономические, в частности, распределительные отношения. Если государство допускает разрыв между низкооплачиваемыми и высокооплачиваемыми в 100 и более раз (и к тому же потворствует коррупции или не принимает решительных мер против нее), то тем самым создается экономическая основа для протестного поведения, в том числе для преступлений и террористических актов. Несправедливым может считаться в глазах голодного населения одной бедной страны и высокий прожиточный уровень некоторых других стран; бедность своего населения правители экономически отсталых государств порой объясняют тем, что другие страны их «ограбили». Одной из причин является преступная политика лидеров довольно развитых стран, объявляющих борьбу не с конкретными террористами, а с целыми народами (проведение слепых карательных акций), из родственников невинно погибших формируются «террористы», готовые пожертвовать собой, но отомстить бездушным и богатым. Вспомним, что в годы так называемой «коллективизации» (т. е. того же государственного терроризма) в СССР было немало «мстителей», чьи действия были вызваны несправедливым изъятием жилья, земли и имущества (а порой и убийствами членов семьи).

Государственный терроризм, чем бы он ни оправдывался, во много крат хуже группового или индивидуального терроризма. Нужны законы против всех форм терроризма, нужны дееспособные правоохранительные органы, а главное, по-видимому, нужно установление подлинно демократических и справедливых распределительных отношений в каждом государстве. Пример тому — одна из стран Азии, где разрыв между низким и высоким уровнем дохода не превышает соотношения 1:4; там фактически нет преступлений. Отмеченный факт, связанный с причинами роста преступности, равно как и с отсутствием таковой, не есть какой-то отход от вопроса о материально-производственной сферы общества. Наоборот, эти, как и многие другие, негативные и позитивные явления в жизни государств свидетельствуют об их зависимости от характера производственных (экономических) отношений в обществе.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://klerk.ru/