Автор: admin

План.

Введение.

Глава 1. Глава 1. Западная Европа и Россия в 18 веке.

Экономическое развитие стран Европы.

Начало промышленного переворота в Англии.

Сельское хозяйство.

Сдвиги в социальной структуре.

Россия в 18 веке.

Россия при Петре Великом.

Петр I и процесс европеизации России. Положительные и отрицательные стороны.

Россия во второй половине 18 века.

Заключение.

Список литературы.

Введение.

Просвещение — необходимая ступень в культурном развитии любой страны, расстающейся с феодальным образом жизни. В основах своих Просвещение демократично. Просвещение цепко держится за идею формального права, усматривая именно в нем гарантию гуманизма. Просвещение не привязано к определенной хронологии. Распад феодальных отношений в разных странах происходил в разное время. Англия и Голландия опередили другие страны Европы, за ними следовали Франция, Германия.

Просвещение XVIII в. было крупным явлением европейской жизни, и влияние его отразилось не только на умственном развитии европейского общества, но и на всестороннем освещении и критике устаревших, сохранившихся от Средневековья форм быта. Просвещение вступило в борьбу с теми сторонами прежнего строя, которые не отвечали требованиям современности.

В основных чертах политическая программа Английского Просвещения была сформулирована философом Джоном Локком (1632-1704), который рассматривал государство как продукт взаимного соглашения людей. На первый план он выдвигал моральные критерии поведения людей в обществе. Не гражданские законы, а нормы нравственности, которые устанавливаются «по скрытому и молчаливому согласию», должны быть, по мнению Локка, естественным регулятором меж- личностных отношений.

Конституционные идеи Локка в значительной мере воплотились в политическом строе Англии, так как в нем реализовался классовый компромисс буржуазии и дворянства. Провозглашая высшей целью счастье конкретного человека, а не человечества в целом, английские просветители имели в виду прежде всего личное преуспевание. Локк подчеркивал: «Мы рождаемся на свет с такими способностями и силами, в которых заложена возможность освоить почти любую вещь и которые во всяком случае могут повести нас дальше того, что мы можем себе представить: но только упражнение этих сил может сообщить нам умение и искусство в чем-либо вести нас к совершенству»‘ Подчеркивая значение личного творческого усилия каждого человека, его знаний и опыта, английские просветители как нельзя лучше уловили потребности общества XVIIIв.1

В XVIII в. в Англии старые формы государственной власти наполнились новым содержанием. В 1701 г. парламент принял два документа, которые лишали возможности возврата на британский престол династии Стюартов. Первый документ — Билль о престолонаследии передавал престол представителям Ганноверской династии. Второй документ «Статус об устройстве королевства» вводил парламентаризм — ответственность министров перед парламентом. Фактическое усиление власти парламента произошло во время правления королевы Анны (1665-17-14). В то же время королевская власть деградировала, и при Георге 11 (1683-1760) король потерял право вето в отношении принятых парламентом законов и не мог принимать участия в заседаниях правительства. Парламент состоял из двух палат — палаты лордов и палаты общин. В борьбе парламента с королем активное участие принимали две политические партии — тори и виги, созданные еще в XVII в.

В течение 45 лет (с 1714 г.) Англией управлял не король, а министры из партии вигов, защищающие интересы крупной буржуазии. Положение изменилось в 1760 г. с приходом к власти короля Георга т (1738—1820), все 60 лет его правления правящей партией оставалась тори, защищающая интересы сторонников абсолютизма.

Конституционная по сути и парламентарная монархия, установившаяся в Великобритании в первой половине XVIII в., оказалась именно предтечей того политического строя, установление которого влекло за собой укрепление и победу новых капиталистических отношений.

Идея нравственного возрождения общества – основа французского Просвещения, выдающимися представителями которого были Жан Жак Руссо (-1712-1778), Шарль Луи Монтескье (1689-1755), Вольтер (1634-1778).Дени Дидро (1783-1784) и др.

Политические взгляды Руссо изложил в сочинении «Об общественном договоре», в-котором на первый план выдвигает общество, доказывая, что обществу раньше принадлежала вся власть, которую оно по договору передало правителям, чтобы они пользовались этой властью в интересах самого общества. Но поскольку правители стали злоупотреблять властью в ущерб обществу, Руссо предлагает обществу вновь взять власть в свои руки для создания демократически-республиканского государства. В таком государстве каждый полноправный член общества должен принимать непосредственное участие в управлении, законодательстве и суде. Таким образом, по мнению Руссо, будет достигнуто гражданское равенство.

Главный труд Монтескье «О духе законов» содержал идеи права и государства, а потому был актуален для многих европейских монархов. В нем Монтескье проводит мысль о том, что законодательство и государственное устройство каждой страны должны приспосабливаться к ее климатическим и почвенным условиям, а также к религии, характеру и степени развития ее народа. Из различных форм государственного правления он отдает предпочтение республиканской, применение ее на практике считает возможной при условии одинакового развития всех граждан и готовности их к роли правителей. Он не видел возможности в современных государствах для республиканской формы правления, поэтому останавливается на конституционной монархии, в которой исполнительная власть принадлежит монарху, а законодательная — выборным народным представителям. Суд должен быть независимым от администрации.

По своим политическим взглядам Вольтер был монархистом, состоял в дружбе и переписке с ‘многими европейскими монархами. Чтобы обладание самодержавной властью не привело к злоупотреблениям и произволу, по мнению Вольтера, государи должны быть философски образованны, окружены философами н руководствоваться философией, которая гарантирует справедливость и полезность их распоряжений. Вольтер проповедовал начала гуманности и справедливости, настаивал на коренном преобразовании средневековых форм судопроизводства, на отмене пыток, призывал к отмене крепостного права, к уничтожении феодальных привилегий. *

Большое влияние на общество оказали и так называемые энциклопедисты — члены кружка философа Дидро, издававшие с 1751 по 1776 гг. «Энциклопедию наук, искусств и ремесел». Они критиковали существующие взгляды и порядки, призывали к судебной реформе, религиозной свободе, уничтожению сословных привилегий, освобождению крестьян, народному представительству и другим демократическим правам и свободам граждан.

Суть политики просвещенного абсолютизма состояла а том чтобы, не меняя по существу государственных форм абсолютно” монархии, в рамках этих форм, сверху проводить реформы в экономической, политической, культурной областях, направленные на модернизацию устаревших явлений феодального порядка. Наиболее углубленно монархическую концепцию просвещенного абсолютизма дал прусский король Фридрих 11 Великий (1712-1786), оставивший после себя 30-томное собрание сочинений. Под влиянием идей просветителей Фридрих И издал свод законов — «Фридрихов кодекс», вводивший в Пруссии равный для всех суд, установил полную веротерпимость, отменил пытки. Однако увлечение идеями Просвещения у Фридриха 11 было неглубоким, о чем можно судить по его практическим делам. Так, весь социальный строй Пруссии, с преобладанием дворянства над прочими сословиями, он оставил без изменения.

Более последовательно проводил политику просвещенного абсолютизма Иосиф 11 (1741-1790), который после смерти отца Франца Стефана стал германским императором, а после смерти матери Марии Терезии унаследовал австрийские владения. В свое десятилетнее царствование в Австрии (1780-1790) он провел целый ряд реформ, главная из которых — освобождение крестьян от крепостной зависимости, наделение их землей. Наиболее глубоко и последовательно реформы Иосифа И затронули судопроизводство («Иосифовский законник»). Однако он же ликвидировал автономию земель и провинций империи Габсбургов, поощрял германскую колонизацию Венгрии, Трансвильвании, Галиции.

Просвещение политизировало общественное сознание и способствовало росту революционных настроений в обществе.

Глава 1. Западная Европа и Россия в 18 веке.

Экономическое развитие стран Европы.

Победа Англии в экономическом соревновании с Голландией была победой английского промышленного капитализма над голландским торговым капитализмом, капиталистической домашней промышленности — над городской мануфактурой ее соперницы. Деревенская рассеянная мануфактура в Англии, использующая дешевую рабочую силу, оказалась более конкурентоспособной. Голландия отставала от Англии и в металлургии из-за недостаточного развития топливно-энергетической базы. В Англии процесс концентрации и специализации мануфактур достиг особого развития в середине XVIII в., ни одна страна Европы не могла соперничать с ней в разнообразии отраслей промышленного производства. В середине XVIII в. английская шерстяная промышленность, по словам современников, была «разделена н? различные части или отрасли, закрепившиеся в определенных местах, где все производство сводится целиком или преимущественно к этим отраслям: тонкие сукна производятся в Сомерсетшире, грубые — в йоркшире, двойной ширины — в Эксетере, шелк — в Садбери, креп — в Норидже, полушерстяные материи — в Кендале, одеяла — в Уитни и т.д2.

Во Франции в первой половине XVIII в. ткалось более 100 видов разнообразных шелковых тканей. Легкая промышленность по масштабам производства обгоняла тяжелую. На протяжении XVIII в. повсеместно происходил процесс формирования мануфактурного пролетариата. В разных странах этот процесс находился на разных стадиях. Превращение крестьянина в рабочего деревенской мануфактуры представляло собой важный шаг в развитии всего Европейского континента.

Во Франции государственные субсидии способствовали распространению шерстяной промышленности в сельских районах на юге страны, что компенсировало начавшийся упадок таких старых центров, как Реймс, Лилль, Амьен. Французские ткани успешно конкурировали с английскими на колониальном рынке.

Усиливавшийся процесс специализации сопровождался созданием комбинации различных мануфактур. На этих комбинированных мануфактурах производство средств производства оказывалось связанным с мануфактурой, для которой данный продукт являлся исходным сырьем.

Легкая промышленность далеко обгоняла по масштабам производства тяжелую. Так, во Франции в конце XVIII в. по некоторым подсчетам годовая продукция текстильной промышленности составляла в денежном выражении 1906 млн. ливров, металлургии — 88 млн. ливров, добыча минерального топлива — 10 млн. ливров. Темпы роста промышленности были невелики. Для Франции, например, они составляли в среднем полтора процента. Экстенсивные факторы роста полностью преобладали над интенсивными.

Промышленный переворот — переход от мануфактур с ручным трудом к фабрикам и заводам, основанным на применении машин. Это общемировое явление, но он проходил в разных странах в разное время. Его родиной стала Англия.

Начало промышленного переворота в Англии.

На определенной стадии развития в рамках буржуазной страны становилась ощутимой узость технического базиса мануфактуры, а в феодальной стране — узость внутреннего рынка, различные ограничения капиталистического предпринимательства вследствие сохранения феодальных отношений. В середине XVIII в. мануфактура в национальном масштабе только в Англии достигла уровня зрелости, при котором ее технический базис вступил в противоречие с ею самой созданными возможностями производства и запросами внутреннего и внешнего рынков. Тем самым только в Англии появились экономические и социально-политические предпосылки для начала промышленной революции.

Основой переворота в текстильной промышленности в 1780-х гг. были челнок-самолет Д.ж. Кея (1704-1764), прядильная машина Дж. Харгривса (7- 1778), мюль-машина С. Кромптона (1753- 1827), водяная машина (ватермашина) Р. Аркрайта (1732-1792). Внедрение машин в производство означало огромный рывок вперед: никакой самый совершенный ручной труд не мог соперничать с машинным. Естественно, что стремительное развитие хлопчатобумажной промышленности сразу же выявило отставание других отраслей индустрии. Чтобы преодолеть его и здесь, надо было безотлагательно вводить машины. Техническая мысль подсказывала множество решений, и, постепенно совершенствуясь, машины проникли во все важнейшие отрасли производства — добычу угля, производство железа и т.п. В 1784 г. англичанин Джеймс Уатт (1736-1819), ученый и конструктор, изобрел первый универсальный двигатель — паровую машину, приводящую в движение различные рабочие механизмы. Это изобретение открывало путь к дальнейшему ускорению и совершенствованию машинного производства. В этом же году английский металлург Г. *орт (1740- 1800) разработал способ прокатки фасонного железа, усовершенствовал процесс пудлингования. В Англии вместо древесного топлива стали применять каменный уголь.

Еще в начале XVIII в. Англия отставала в этом отношении не только от Франции, но и от Италии. За первую половину XVIII в. протяженность вновь проложенных или фундаментально улучшенных дорог в Англии составила 1600 миль. В 1673 г. путешествие в почтовой карете из Лондона в Эксетер занимало от 8 до 12 дней, а в 1760 г. — от 4 до 6 дней. Стоимость перевозок постоянно сокращалась. К 1760 г. Англия располагала судоходными реками и каналами, протяженность которых составляла 1460 миль. Строительство дорог и каналов успешно осуществлялось и в других странах. К середине XVIII в. было закончено сооружение магистральных дорог, связывающих Париж с границами Франции. На поездку из Парижа в Пион в 1660 г. уходило 10 дней, в 1770 г. — лишь 5 дней.

XVIII столетие было веком торговли. В первые Торговля две трети XVIII в. более быстро по сравнению с мануфактурой, которая к тому же первоначально была ориентирована на внутренний рынок, развивалась внешняя торговля. Концентрация капитала в торговле, как правило, обгоняла его концентрацию в промышленности. Торговля европейцев со странами Азии сводилась с пассивным балансом. Долгое время в ней преобладали восточные ремесленные изделия, табак, пряности, чай, кофе. В торговле с Америкой часто главной статьей ввоза туда становились обращенные в рабство африканцы.

В XVIII а. Англии удалось превратить свои владения в Америке в обширный, быстро расширяющийся рынок для своих мануфактурных товаров. Британские товары проникали и на рынки Португалии и ее владений. Главным европейским перевалочным пунктом в заморской торговле стал Лондон. С Лондоном делили роль центров заморской торговли Амстердам, Бордо, Гамбург и Лиссабон.

Серьезным торговым конкурентом Англии в XVIII в. оставалась Франция, которая по численности населения более чем вдвое превосходила Англию. Наиболее прибыльные отрасли внешней торговли были прочно захвачены купцами и судовладельцами нескольких крупных портовых городов, прежде всего Бордо и Нанта. Так, например, в 1717 г. торговля Бордо составляла 13 млн. ливров, а в 1789 г. — 250 млн. ливров, ежегодные темпы роста составляли 4,4 процента, при темпах роста е промышленности Франции — от 1,5 до 1,19 процентов.

Основной вид борьбы между странами-конкурентами — торговые войны, которые велись не только во имя интересов торговли, но во многих случаях способствовали ее развитию и финансировались за счет доходов от торговли.

Сельское хозяйство.

Даже в наиболее развитых в промышленном отношении странах большинство населения было занято в сельском хозяйстве. В Англии в начале XVIII в. 75 процентов населения было занято в сельском хозяйстве, во Франции — 80-85 процентов, в Финляндии — 81 процент. Тип аграрного развития в различных регионах Европы был неодинаков. Причиной весьма значительных региональных особенностей в развитии аграрной жизни Западной Европы периода мануфактурного производства было прежде всего различие в путях эволюции форм земельной собственности. В классическом виде переход к поместью нового типа, характерному для капиталистического производства, совершался только в Англии, где наблюдалось трехчленное деление сельского общества: наемный рабочий — капиталистический арендатор — лендлорд. В основе этого процесса — экспроприация крестьянства, парламентское огораживание конца XVIII в.

Английский вариант капиталистической аграрной эволюции был воспроизведен во Французской Фландрии и Северовосточной Нормандии.

Однако на большей части территории Европы XVIII в. господствовало мелкое крестьянское землепользование с характерным для него формированием капиталистических элементов из меж- крестьянских отношений в результате социально-экономической дифференциации сельскохозяйственных производителей. Различия заключались в большей или меньшей степени экономической самостоятельности таких хозяйств. Так, наиболее устойчивые рыночные связи мелкого крестьянского хозяйства были характерны для Фландрии и Северных Нидерландов. В Южной Франции, Южной Италии, Северной Испании, Северо-Западной Германии и некоторых других областях крестьяне имели меньшую хозяйственную самостоятельность и подвижность.

Различные регионы Европы существенно отличались и по типу исторически сложившейся сельскохозяйственной специализации. Основными странами по производству зерна были Польша, Пруссия, Россия, Северная Франция, Нидерланды. Центрами виноделия являлись Франция, Испания, Италия.

Животноводство, торговля скотом, шерстью и молочными продуктами были особенно характерны для Нидерландов, Швеции и Англии.

Для большинства стран Западной Европы XVIII столетие было веком качественно навык явлений в сельском хозяйстве. Особенно была знаменита Норфолкская шестипольная система севооборота: поле делилось на 19-20 участков, использовалось по шесть участков, комбинируемых в известной последовательности практически без применения пара. Комбинированный посев снижал опасность недостаточно высокого урожая в холодные весны.

В XVIII в. в практику континентальной и островной Европ .’1 были внедрены гречиха, маис, картофель, лен. В этот период были достигнуты и определенные успехи в изобретении и внедрении новой сельскохозяйственной техники (легкий брабантский плуг, фламандская борона, серп заменен косой). Применялись и другие технические новшества.

В результате технического переворота как одного из проявлений аграрной революции ручной труд в сельскохозяйственном производстве в значительной мере заменялся машинным. Но и здесь машины раньше всего внедрялись в Англии, затем во Франции и в германии.

Капиталистическая перестройка в аграрной сфере Европы XVIII в. не была прямолинейной, во многих странах сохранялись феодальные методы ведения хозяйства.

Особенностью таких стран, как Италия и Франция, было существование издольщины — краткосрочной крестьянской аренды с преобладанием натуральных платежей, хотя в целом для Европы XVIII в. были характерны изменения структуры аренды: повышение роли капиталистической аренды, значительно большее вовлечение наемного труда; увеличение нормы эксплуатации мелких арендаторов за счет как прямого роста арендных платежей, так и изменения их структуры и формы. 3

Сдвиги в социальной структуре.

Привилегированные верхи состояли из купцов-пайщиков, финансистов, откупщиков налогов. Удельный вес и политическое влияние этого слоя в разных странах были различными. В раннебуржуазных государствах представители этого слоя фактически стояли у власти, даже если высшие посты в государственном аппарате занимали представители дворянской аристократии. Так было и в Англии, и во Франции. Позиции этого слоя были слабыми в экономически менее развитых государствах Центральной и Северной Европы.

Новым слоем в составе буржуазии стали мануфактуристы, развитие мануфактуры привело и к увеличению численности мануфактурного пролетариата.

Общий хозяйственный подъем приводил к демографическому росту. Население Европы увеличилось примерно со ИВ млн. чел. в 1700 г. до 140 млн. в 1750 г. и до 187 млн. в 1800 г. Наиболее быстро росло население Англии, за столетие оно увеличилось вдвое — с б до И млн. Во Франции население возросло с 16 млн. в 1715 г. до 26 млн. в 1789.

Последняя четверть XVIII в. во всемирно-историческом масштабе стала временем крушения феодализма, временем начала эпохи буржуазных революций.

В общественно-политической жизни Европы XVIII в. определяющими явлениями и событиями стали Просвещение, вступление абсолютизма в нисходящую фазу и укрепление парламентаризма.

Ярким свидетельством назревающего общественного кризиса являлась Великая французская буржуазия революция, главной причиной которой стало широкое недовольство всех слоев населения господствующим феодально-абсолютистским строем и его несоответствием задачам экономического, социального и политического развития страны.

в развитии производительных сил из европейских стран лидировала Англия. которая опередила другие страны не только по времени социальной революции. но и промышленной — XVIII в. стал началом промышленного переворота, а Англия — его родиной.

Россия в 18 веке.

Россия при Петре Великом.

В России в XVIII в. наряду с укреплением и оформлением сословного строя происходят глубокие изменения в экономическом и социальном развитии, затронувшие все стороны народного хозяйства и социального облика страны. В основе этих изменений лежал процесс разложения феодализма и генезиса капиталистических отношений, начавшийся еще в XVII в. Кульминацией этого процесса явилась, конечно, эпоха Петра 1 (1672-1725), царя- преобразователя. Петр 1 правильно понял и осознал сложность тех задач, которые стояли перед страной, и приступил целенаправленно к их осуществлению.

В России была проведена реформа государственного аппарата — вместо Боярской думы учреждался Сенат, в состав которого входили девять сановников, ближайших Петру 1. Сенат являлся законодательным органом, контролировал финансы страны и деятельность администрации. Во главе Сената стоял генерал- прокурор.

Реформа государственного управления затронула и систему приказов — они заменялись коллегиями, число которых достигало 12. Каждая коллегия ведала определенной отраслью управления: внешними сношениями управляла Коллегия иностранных дел, флотом — Адмиралтейская, сбором доходов — Камер- коллегия, дворянским землевладением — Вотчинная и т.д. Городами ведал Главный магистрат.

В этот период продолжалась борьба между верховной и светской властью и церковью. В 1721 г. была учреждена Духовная коллегия, или Синод, что свидетельствовало о полном подчинении церкви государству. В России упразднялась должность патриарха, наблюдение за церковью поручалось обер-прокурору Синода.

Была реорганизована система местного управления — страна была разделена в 1708 г. на восемь губерний (Московскую, Петербургскую, Киевскую, Архангельскую, Смоленскую, Казанскую, Азовскую и Сибирскую) во главе с губернаторами, в ведении которых находились войска. Поскольку территории губерний были огромны, их подразделили на 50 провинций. В свою очередь провинции делились на уезды.

Эти меры свидетельствовали о создании в России единой административно-бюрократической системы управления — непременного атрибута абсолютистского государства.

Реформы Петра 1 затронули армию и флот. В стране с 1705 г. введена рекрутская повинность, устанавливалась норма выставления солдата на пожизненную службу — с 20 крестьянских дворов один рекрут. Таким образом армия создавалась с единым принципом комплектования, с единообразным вооружением и обмундированием. Вводились новые военные уставы. Были организованы офицерские училища. В армию поставлялись артиллерийские орудия, построено много кораблей. Так, к 1725 г. Балтийский флот имел более 30 линейных кораблей, 16 фрегатов и более 400 других судов. При Петре 1 русская армия и флот стали одними из сильнейших в Европе.

Важным итогом и законодательным закреплением всей реформаторской деятельности Петра явился Табель о рангах (1722), представлявший собой закон о порядке государственной службы. Принятие этого закона означало разрыв с предшествующей патриархальной традицией управления, воплощенной в местничестве. Установив порядок чинопроизводства в военной и гражданской службе не по знатности, а по личным способностям и заслугам Табель о рангах способствовал консолидации дворянства и расширению его состава за счет преданных царю лиц из разных слоев населения.

Характернейшая особенность экономического развития России состояла в определяющей роли самодержавного государства в экономике, его активном и глубоком проникновении во все сферы хозяйственной жизни, чего не было в странах западной Европы. Учрежденные Петром Берг-, Мануфактур-, Коммерц-коллегии- и Главный магистрат были институтами государственного регулирования национальной экономики, органами осуществления торгово- промышленной политики самодержавия. В промышленной политике прослеживаются два этапа: 1700-17-17 гг. — главный основатель мануфактур — казна; с 1717 г. мануфактуры стали основывать частные лица. При этом владельцы мануфактур освобождались от государевой службы.

На первом этапе приоритет отдавался выпуску продукции для военных нужд. На втором этапе промышленность стала выпускать продукцию и для населения.

Указом 1722 г. городские ремесленники были объединены в цеха, но в отличие от Западной Европы их организовывало государство, а не сами ремесленники, для изготовления изделий, необходимых армии и флоту.

Более высокой формой промышленного производства была мануфактура. В результате преобразований Петра 1 в первой четверти XVIII в. в развитии мануфактурной промышленности произошел резкий скачок. По сравнению с концом XVII в. число мануфактур увеличилось примерно в пять раз и в 1725 г. составило 205 предприятий.

Особенно большие успехи были достигнуты в металлургической промышленности, что вызывалось необходимостью вооружения армии и строительства флота. Наряду с заводами в старых районах (Тула, Кашира, Калуга) возникли заводы в Карелии, а затем на Урале. Именно в этот период началось широкое освоение железных и медных руд Урала, который вскоре стал основной металлургической базой страны. Выплавка чугуна достигла 815 тыс. пудов в год, по этому показателю Россия вышла на третье место в мире, уступая только Англии и Швеции. Было организовано крупное производство меди. На втором месте шли текстильные мануфактуры, получившие развитие в центре страны. Здесь работали также кожевенные предприятия, обеспечивавшие изделиями прежде всего армию.

При Петре 1 в России возникли новые отрасли: судостроение, шелкопрядение, стекольное и фаянсовое дело, производство бумаги.

В развитии крупной промышленности большую роль играло государство. Оно строило заводы, помогало частным предпринимателям, обеспечивало мануфактуры рабочей силой.

На мануфактурах использовался как вольнонаемный, так и принудительный труд крестьян, работавших на вотчинных предприятиях своих помещиков, а также приписных крестьян из государственной и дворцовой деревни. Указом 1721 г. купцам была разрешена покупка для своих заводов крепостных крестьян, которые стали называться впоследствии посессионными. Таким образом, в первой четверти XVIII в. произошел скачок в развитии крупного производства и в использовании вольнонаемного труда. Это можно считать вторым этапом в начальном периоде генезиса капиталистических отношений в промышленности России (первый этап — XVII в.).

В годы царствования Петра 1 получила стимулы к развитию внутренняя и внешняя торговля. Этому способствовали развитие промышленного и ремесленного производства, завоевание выхода к Балтийскому морю, улучшение путей сообщения. В этот период были построены каналы, соединившие Волгу и Неву (Вышневолоцкий и Ладожский). Между отдельными частями страны усилился обмен, росли обороты российских ярмарок (Макарьевской, Ирбитской, Свейскай и др.), в чем проявлялось формирование всероссийского рынка.

Для развития внешней торговли имели важное значение не только строительство Петербургского порта, но и поддержка русских купцов и промышленников со стороны правительства Петра 1. Это нашло отражение в политике протекционизма и меркантилизма, в принятии Покровительственного тарифа 1724 г. В соответствии с ним (а в его разработке принимал участие сам император) поощрялся вывоз русских товаров за границу и ограничивался ввоз иноземных изделий. Большинство заграничных товаров облагалось очень высокой пошлиной, доходившей до 75% стоимости товара. Доходы от торговли способствовали накоплению капиталов в сфере торговли, что тоже вело к росту капиталистического уклада. Общая особенность развития торговли заключалась в проведении политики меркантилизма, суть которой состояла в накоплении денег за счет активного торгового баланса. Государство активно вмешивалось в развитие торговли:

вводились монополии на заготовку и сбыт определенных товаров: соли, льна, юфти, пеньки, табака, хлеба, сала, воска и др., что привело к повышению цен на эти товары внутри страны и ограничению деятельности русских купцов;

нередко сбыт определенного товара, на который была введена государственная монополия, передавался конкретному откупщику за уплату им большой суммы денег;

резко были увеличены прямые налоги (таможенные, питейные сборы) и т.п.;

практиковалось принудительное переселение купцов в Санкт- Петербург, бывший в то время неблагоустроенным приграничным городом.

Применялась практика административного регулирования грузопотоков, т.е. определялось, в каком порту и чем торговать. Грубое вмешательство государства в сферу торговли привело к разрушению зыбкой основы, на которой держалось благополучие купцов, прежде всего ссудного и ростовщического капитала. В условиях, когда произошло существенное расширение промышленного производства, увеличились обороты внутренней и внешней торговли, потребовалось реформировать денежную систему. Она сложилась в XVII в. и теперь, в эпоху петровских преобразований, перестала соответствовать интересам хозяйственного развития. Для оптовой торговли и внешнеторговых операций ходившая в обращении серебряная копейка оказалась слишком мелкой денежной единицей. В то же время для мелкой рыночной торговли она. Была излишне ценной. Поэтому Петр 1 провел реформу монетного дела. Ею предусматривалась чеканка золотой, серебряной и медной монет. В основу монетной системы был положен десятичный принцип: рубль, гривенник, копейка. Главными единицами новой монетной системы стали медная копейка и серебряный рубль, который для облегчения внешнеторговых расчетов по весу был приравнен к талеру, использовавшемуся а качестве денежной единицы в ряде европейских стран. Чеканка монет стала монополией государства.

В области социальной политики петровское законодательство следовало в принципе той общей тенденции, которая наметилась в XVIII в. Прикрепление крестьян к земле, зафиксированное Уложением 1649 г., в тот период не только не изменилось, но и получило дальнейшее развитие. 06 этом свидетельствует введение новой системы учета населения и налогообложения, проведенное с целью повысить эффективность контроля за сбором податей с населения. Государство, стремясь выявить каждого индивидуального налогоплательщика, ввело новый принцип обложения — подушную подать. Налоги стали собираться теперь не со двора, а с ревизской души’. В 1718-1724 гг. была проведена перепись всего податного населения, причем все внесенные в списки должны были платить определенную подушную подать в год. Введение подушной подати привело к нескольким важным последствиям: закреплению существующих социальных структур, усилению власти помещиков над крестьянами и, кроме того, распространению налогового бремени на новые группы населения.

Другой крупнейшей инициативой в области государственного регулирования социальных отношений явилась попытка Петра 1 стабилизировать правящий класс экономически и политически. В этом отношении важную роль сыграл Указ о порядке наследования движимых и недвижимых имуществ от 23 марта 1714 г., известный как указ о майорате. По новому закону все земельные владения дворянина должны были передаваться по наследству только одному старшему сыну или дочери, а при их отсутствии — одному из членов семьи. В длительной исторической перспективе петровский указ сохранил бы крупные земельные владения неделимыми, воспрепятствовал бы их раздроблению. Однако русское дворянство чрезвычайно враждебно его встретило. Указ о майорате, несмотря на неоднократные напоминания и угрозы, так и не был проведен в жизнь, а в последующие царствования был отменен. История этого законодательного положения хорошо показывает пределы и возможности государственного вмешательства в рационализацию социальных отношений, регулирование правящего сословия.

В то же время он имел важное значение, так как с этого момента дворянское поместье уравнивалось в правах с боярской вотчиной, различий между ними не стало — поместье, как и вотчина, стало наследуемым. Этот указ знаменовал слияние двух сословий феодалов в единый класс. С этого времени светских феодалов стали называть дворянами.

Если Уложение 1649 г. оформило крепостное право для основной массы сельского населения, то податная реформа распространила крепостную зависимость на слои населения, которые были либо свободными (гулящие люди), либо имели возможность обрести свободу после смерти господина (холопы). И те, и другие навечно становились крепостными.

Петр I и процесс европеизации России. Положительные и отрицательные стороны.

Начав с бритья бород и реформы одежды, преобразователь, конечно, взялся не за самое спешное и важное. Русское платье конца семнадцатого безусловно не обладает ни красотой, ни удобством. его отличительные черты: ширина и большое количество одетых друг на друга одежд имели свое оправдание в климате.

Подобно большинству реформ. связанных с именем Петра, та. о которой здесь идет речь, имеет примеры в историческом прошлом, проистекая из общей эволюции, направлявшей со времени Бориса Годунова Россию с востока на запад.

Теперь подобные распри могут показаться смешными; однако, не мешает вспомнить, что ношение бороды, введенное Франциском 1. отрастившим себе бороду вследствие шрама на лице, послужило даже во Франции предметом ожесточенных споров.

Петр разрешил вопрос со своей обычной прямолинейностью: долой бороду, и пусть все носят европейское платье — французское или венгерское. Указ был издан 29 августа 1699 года. Образцы установленного платья были расклеены по улицам. Бедным людям давалась временная отсрочка для донашивания старой одежды: но с 1705 года все были обязаны носить новое платье под страхом штрафа или даже более сурового наказания.

Так резко введенная реформа должна была наткнуться на упорное сопротивление. в особенности со стороны низших классов. Бояре по большей части подчинились довольно легко: они уже привыкли одеваться по-польски во времена Лжедимитрия. а одежда по французской моде прельщала их своим изяществом. В марте 1705 года Витворт не видал уже ни одного знатного русского, одетого по-старинному. Но простонародье уперлось и было отчасти право. Под этим градусом широты короткие брюки и открытые чулки являлись безрассудством. Старинная русская одежда, говорили, была одеждой лентяев. Но самый климат способствовал развитию лени у людей севера, принуждая их к невольному безделью. Сбрасывая длинную шубу, конечно, они становились более подвижными. но с риском отморозить себе руки и нош. Петр сам умер от простуды. Принужденный расстаться со своей длинной бородой, согревавшей ему щеки в тридцатиградусный мороз, бедный мужик завещал ее положить с собою в гроб, чтобы он мог после смерти в благообразном виде предстать перед святителем Николаем. Подобно многим из народных предрассудков, и этот проистекал из совершенно обоснованного инстинкта пользы.

Петр об этом не заботился. В 1704 году, производя в Москве обзор штата своих крупных и мелких чиновников, он велел наказать плетьми Ивана Наумова. отказавшегося обрить бороду. В 1706 голу губернатор астраханский приставил к церковным дверям солдат, чтоб они не пропускали мятежных бород и беспощадно их вырывали. В то же время царь решил укоротить женские одежды к. если юбка превышала установленную длину. ее всенародно обрезали, нисколько не шаля стыдливости. Борода составляла для Петра предмет особой, отчасти личной ненависти. Она олицетворяла в его глазах все привычки, заветы, предрассудки, предназначенные им к искоренению.

Петр прибегал к латинским цитатам немного наугад. Если в течение своего царствования он доходил до разрешения сохранять волосатое украшение за уплату известного налога, то лишь благодаря финансовым затруднениям, заставлявшим его повсюду искать денежных источников. Раскольникам приходилось уплачивать в год до ста рублей за такое право, нося на виду выдававшуюся при взносе денег бляху с надписью: “Борода — лишняя тягота”.

И вот русский человек был выбрит и переодет на европейский лад. Петр сам курил; все должны курить. Надо сознаться, что все это было не оригинально, а пожалуй и нездорово. Таким образом началась просветительная деятельность великого человека в области моральной. Впоследствии Петр принес много пользы. Ею начало было, бесспорно, неудачное.

20 декабря 1699 года издан был указ, оповещавший об изменении календаря. Русский календарь придерживался византийского образца: новый год начинался 1 сентября — предполагаемый день сотворения мира за 5508 лет до Рождества Христова. Впредь он должен был начинаться по-европейски, с 1 января. Всем приказано было присутствовать в этот день на богослужении в церквах и по выпаде обмениваться общепринятыми поздравлениями и пожеланиями. Преобразователь охотно пошел бы еще дальше, приняв грегорианский календарь, но, так как последний римского и папского происхождения, то он встретил в то время сопротивление даже в Англии, где был введен только с 1752 года. Но и в таком виде реформа вызывала сильное неудовольствие: “Разве Бог мог сотворить мир зимою?..” Но Петр не обращал на это никакого внимания и был вполне прав: на этот раз он вступил на верный путь. И с него больше не сбился. В новом 1700 году издан был указ об учреждении в Москве первых аптек, в числе восьми; другим указом воспрещалось под страхом кнута или ножей, слишком часто игравших зловещую роль в ссорах, ежедневно происходивших на улицах Москвы. В следующем году либеральный дух нового царствования выразился рядом приказов, возбранявших падать на колени при появлении государям и обнажать голову зимой при проходе мимо дворца. Наконец, в 1702 году наступил черед великой реформы семейной жизни; двери терема раскрылись, сделаны были попытки внести в брак более прочные нравственные гарантии. Петр простирал над русской семьей руку покровительственную и милосердную. В 1704 году он обрушился на ужасную черту нравов: постоянно практиковавшееся уничтожение детей уродливых и внебрачных. Он обратил внимание на судьбу несчастных подкидышей и в 1715 г. принял решительные меры для разрешения этой печальной задачи, приказав учредить “госпитали для зазорных младенцев” во всех больших городах империи, по примеру преосвященного Иова, митрополита Новгородского.4

Все это было прекрасно, но еще слишком отрывочно, неполно. Для придания всему гармонической связи преобразователю необходимо было больше досуга. Война все еще поглощала его я отвлекала его мысли. Он вывел женщину из терема; прекрасно, но куда же ей деваться? Он предполагал, что она вступит “в свет”, как женщины Франции и Англии; но светской жизни не существовало. До 1718 года Петру некогда было подумать об этом затруднении; наконец, мир дал ему несколько свободных минут, и он разрешил вопрос по-своему путем указа. Под названием “ассамблей” предписывалось поочередно устраивать собрания в некоторых частных домах и точным регламентом устанавливалась одежда, времяпровождение и мельчайшие подробности. Петр, не следует забывать, побывал во Франции, и очевидно вдохновлялся и руководился воспоминаниями, оставшимися от французских гостиных, но с добавлениями собственного изобретения. Ассамблеи происходили с четырех часов пополудни до десяти часов вечера. Под страхом штрафа воспрещалось хозяевам встречать гостей, или их провожать. Они должны были довольствоваться оказанием гостеприимства более или менее роскошного: приготовить освещение, напитки, игры. Вообще приглашения не бывали личными: составлялся общий список приглашенных и в день каждого собрания издавался Петербургским полицеймейстером или Московским комендантом. Возбранялись азартные игры; специальный указ 28 июня 1718 года воспрещал карты и кости под страхом кнута. Отдельная комната предназначалась для игроков в шахматы, она же должна была служить курительной комнатой, но в действительности курили повсюду, чему сам Петр подавал пример; кожаные кисеты, наполненные табаком, лежали на всех столах; голландские купцы с трубкой в зубах разгуливали среди щеголей, одетых по последней парижской моде. Танцы занимали первое место среди развлечений на ассамблеях, и так как подданные Петра не умели танцевать, то он сам принялся за обучение их этому искусству. Бергхольц рисует его образцовым учителем: он проделывал па во главе шеренги кавалеров, и те должны были в точности повторять каждое его движение. Это немного напоминало плац-парад, но подобное сходство могло только нравиться государю. Характерная статья регламента указывает место в прихожих для челяди, весьма многочисленной во всех русских домах, воспрещая ей доступ в гостиные. Помимо этого полное равенство: каждый гость имел право пригласить танцевать саму государыню. 5

Подобно всем нововведениям Петра, вначале и это новшество наткнулось на сильное сопротивление. В особенности в Москве. В 1722 году Петр прибыл туда для празднования Ништадтского мира. Специальным указом была назначена ассамблея, на которую было приказано явиться всем дамам “старше десяти лет”, под угрозой “жестокого наказания”. И все-таки собралось всего семьдесят. В Петербурге в течение трех лет, по-видимому, удалось привить этот обычай. Нам предстоит теперь взвесить его значение. Петр преследовал три главных цели: приобщение русской женщины к совместной общественной жизни, по примеру западных стран, приучение высших классов русского общества к формам обхождения, распространенные в этих странах, наконец, слияние классов и их смешение с иностранными элементами. Последняя цель, — пожалуй, самая важная в его глазах, — не была достигнута, по свидетельству всех современников. Русская дама упорно стремилась выбирать своими кавалерами только соотечественников и повиновалась в этом отношении лишь общему лозунгу. Для достижения двух остальных целей Петру не хватало необходимых качеств. требовавшихся взятой им на себя ролью: ему самому следовало бы быть более светским человеком, менее матросом и плотником. Все подражали его манерам, как его пируэтам. а манеры его не отличались ни особой вежливостью, ни обходительностью, с светской точки зрения. В промежутках между танцами танцующим не о чем было разговаривать друг с другом, они расходились в разные стороны и водворялось упорное молчание. Чтобы лед растаял, государь не придумал ничего лучшего, как танца с фигурами, заставлявшего дам “подставлять губы для поцелуев своим кавалерам”. Вообще этим дамам было не легко добиться сходства со своими парижскими соперницами; правда, они появлялись на ассамблеях в платьях с обручами, но чернили себе зубы!

В Петербурге, как в Париже, двор был призван давать тон обществу, но тон, царивший среди приближенных Петра и Екатерины не напоминал Версаля. На банкете, устроенном в царском дворце по случаю крестин сына Екатерины. за столом мужчин карлица, а за дамским столом карлик вылезли совершенно, голыми из огромного пирога, красовавшегося посередине стола. 24 ноября 1724 года. в день именин государыни, во время обеда их величеств в Сенате, в многочисленном обществе, среди которого находились герцогиня Мекленбургская и царица Прасковья, один из сенаторов взобрался на стол и прошелся от одного конца до другого, в буквальном смысле ступая по блюдам. На всех придворных празднествах важная роль принадлежала шести гвардейским гренадерам, вносившим ушат с небной водкой. сильно сдобренной перцем: деревянной ложкой Петр оделял содержимым всех присутствующих, в том числе и женщин. Мы читаем в депеше Кампредона от 8 декабря 1721 года: “Последнее празднество в честь именин царицы было великолепно по местным нравам: дамы пили очень много”.

Впрочем, у Петра, как известно, не было двора в собственном смысле этого слова.

В обыкновенные праздники, возвращаясь из церкви обедать, Петр шел в сопровождении своих министров и толпы офицеров; но у него стол был накрыт всего на шестнадцать приборов. Все старались опередить друг друга, чтобы занять место за столом, а Петр просто говорил запоздавшим: “Ступайте утешьте жен, пообедав с ними”. Известно также, что во дворце никогда не бывало больших приемов, даже когда у Петра появился, наконец, настоящий дворец. В последнее время почтамт заменил для этого назначения дворец Меншикова. и когда царь собирался там со своим обществом. то получался вид самого низкоразрядного кабака.

Бергхольц заставляет нас присутствовать на банкете, данном там в мае 1721 года по случаю спуска корабля. К половине обеда женщины были пьяны настолько же, как мужчины. К вину была подмешана водка. Старый адмирал Апраксин заливался слезами; князь Меншиков скатился под стол: его жена и сестра старались привести его в чувство. Потом разгорелись споры, раздались пощечины, пришлось разнимать генерала, подравшегося с поручиком. Добавим, что в течение этих оргий, продолжавшихся по шести часов и более, все выходы были накрепко заперты и легко угадать неопрятные последствия такой меры. Полнейшее презрение, выказываемое Петром к вопросам благопристойности и благоприличия, таким образом. получало всенародное подтверждение. В январе 1723 года издан был приказ о трауре при дворе по случаю смерти регента. На первой ассамблее большинство дам появились в цветных платьях. Оправдались тем, что других у них не было. Петр отправил их по ломам, но сейчас вслед за этим, осушив несколько стаканов водки, сам подал сигнал к танцам.

Летом собрания и банкеты переносились в Летний сад и имели вид шумных ярмарок. Запах хлебного вина доносился до соседних улиц. Громкий смех пьяных, крики женщин, которых силой заставляли осушать положенное количество спиртных напитков, шутовское пение шутейших кардиналов, забавляли тысячи зрителей. Танцевали на чистом воздухе, в открытой галерее на берегу Невы. В летних резиденциях в окрестностях Москвы или Петербурга государь и его приближенные давали еще более свободы грубости своих привычек и склонностей. Прочтем следующий рассказ о путешествии в Петергоф, в котором принимал участие дипломатический корпус.

Во многих отношениях Петр в действительности добился только наслоения одной развращенности на другую. Тезис славянофилов здесь отчасти находит себе оправдание. Также относительно внешности он достиг лишь эффекта переряживания, удовлетворявшего его страсти к маскарадам; одетые по французской моде русские остались почти такими же дикарями, как были раньше, сделавшись еще вдобавок смешными. В 1720 году французский монах-капуцин, поселившийся в Москве, так передавал свои впечатления по этому поводу: “Мы начинаем понемногу узнавать дух русского народа. Говорят, что за двадцать лет его Царское Величество произвел среди русских большие перемены; так как ум у них восприимчив, то действительно можно бы еще сделать их похожими на людей, по благодаря упорству, большинство предпочитает оставаться скотами, чем принять образ человеческий. Кроме того, они недоверчиво относятся к иностранцам, плутоваты и ворованы в высшей степени. Правда, наказания ужасны, но этим их не устрашишь. Они способны убить человека за несколько грошей, что делает опасным позднее хождение по улицам”.

Перемена была главным образом внешняя. При каждом более сильном порыве духа или тела, под влиянием вина или гнева, маска спадала. В день торжества въезда Петра в Москву после Персидского похода (в декабре 1722) князь Григорий Долгорукий, сенатор и дипломат, и князь-кесарь (Иван Ромодановский вцепились друг другу в волосы в присутствии многочисленного общества и дрались на кулачках с добрых полчаса, и никому не приходило в голову их разнять. Иностранцев окружали почетом. у за ними ухаживали в присутствии государя; но как только он поворачивался спиной, с них срывали парики. Герцогу Голштинс- кому стоило немалых усилий защитить свою прическу. Понятия о чести, честности, долге настойчиво, энергично проповедуемые Петром — н в том его величайшая заслуга перед историей — с трудом проникали в глубь сознания. скользя по неподатливым душам, как плохо прилаженная одежда. Сам Татищев. отозван- тай с Урала. где Демидов обвинял его во взяточничестве, в свою выставлял довод нравственного мировоззрения.

Здоровые люди тысячами бродили по улицам, предпочитая выпрашивать милостыню, чем работать. Некоторые. Надей на кандалы, выдавали себя за арестантов, посланных по улице по обычаю, действительно практиковавшемуся в те времена за сбором подаяний от народных щедрот. Беззаботная праздность, мать ужасной бедности, продолжала царить в деревнях. “Когда крестьянин спит”, говорил Посошков, “надо его дому загореться, чтобы заставить его проснуться; но он не потрудится встать, чтобы потушить дом своего соседа”. Пожары, уничтожавшие целые деревни, были очень часты, и легка работа шаек разбойников, грабивших то, что пощадил огонь; а жители не догадывались соединиться, чтобы дать отпор злодеям. Последние являлись в избу, “подогревали” мужика н его бабу, чтобы выпытать у них сознание, где спрятаны деньги, грабили, нагружали на повозки и спокойно увозили все имущество; соседи равнодушно на *то смотрели и не двигались с места. Чтобы избежать воинской повинности, молодые люди укрывались в монастыри: другие поступали в школы, основанные Петром и ухитрялись там ничему не учиться.

И все-таки великий духовный переворот совершился. Петр посеял в родную почву семена наудачу, пожалуй, неправильно и отчасти руководясь личной фантазией, но они взошли и принесли плод. Сверх того он дал своему народу пример жизни, где прискорбные пороки, — результаты наследственных недостатков — сочетались с самыми доблестными, благородными добродетелями: и история показала с тех пор, какая чаша весов перетянула. Стомиллионный народ развернул перед взорами старого европейского мира, удивленного, вскоре встревоженного, силу, элементы которой, бесспорно, не исключительно материальные. Эту силу современная Россия почерпнула из души своего героя. Ему обязана она также своими умственными успехами, хотя учебные заведения великого царствования, небезосновательно, считают вполне неудовлетворительными.

Славянофилы имеют особое представление. н представление преувеличенное о просвещении, каким обладала Россия до Петра Великого. По их утверждению, преобразователь даже в этом отношении скорее отодвинул свою родину назад, чем подвинул ее вперед.’ заменив обучение “общеобразовательное”, в школах первоначальных или средних и в Славяно-Греко-Латинской Академии в Москве. системой воспитания “профессионального”, — уже отвергнутого на *ладе. Прежде всего следует разобраться, что из себя представляли и эти школы и общеобразовательность их обучения. Школы’? Их было всего-навсего несколько, при некоторых монастырях. Общеобразовательность обучения? Она ограничивалась, насколько известно, чтением священного писания, элементарными начатками географии и истории. Над могилой преобразователя, Феофан Прокопович, которого нельзя заподозрить в предвзятости в ущерб такому духовному образованию, напоминал, что в те времена, когда Россия не знала иного, трудно было бы найти в ней компас!6

В действительности, периода “воспитания” не существовало у русских людей того времени. Переход из детства в юношеский возраст совершался незаметно. Поэтому умы до зрелых лет сохраняли известную свежесть, но также и ребяческую наивность.

Преобразователь сознавал бедность достигнутых результатов: он старался возместить ее посылкой большого числа молодых людей в учебные заведения заграницей. Но и тут возникли затруднения: Англия защищала свои учебные заведения против вторжения пришельцев: также не хватало денег. Двое молодые людей, посланных в Париж в 1716 и 1717 году, жаловались на нищету: вдвоем они не имели даже одного экю в день! Часто молодым людям мешала лень, а также беспутное поведение.

В общем Россия оставалась данницей Европы в пополнении кадров своих деятелей военных, научных, художественных и промышленных и, если ей удавалось с грехом пополам заполнить свои казармы, то все же досадная пустота царила в иных местах, среди таким способом набранных рядов. Однако, Петр не отчаялся и продолжал идти вперед. Петр прибегнул к усердию всех своих подданных и принимал, без строгого разбора, все диковинки, какие ему предлагали: телят с двумя головами или уродов детей, стараясь в то же время привить убеждение, что ““монстры” вовсе не порождение дьявола, как ‘принято было думать. И разве не трогательно в сущности видеть, как он все свои усилия, — хотя бы иногда и неверно рассчитанные, неловкие, неудачные, но неутомимо и непреклонно направляет к цели, горевшей светочем прогресса, манившей его взоры? И в конце концов он ее достигает! В 1719 году два его флотских офицера, Иван Евреинов и Федор Лужиц, отправились в экспедицию для исследования берегов Камчатки. На них было возложено разрешение вопроса, поставленного Лейбницем: соприкасаются ли здесь Азия и Америка или они разделены морем’? Результатом экспедиции явилась только карта Курильских островов, но настойчиво преследуя свою мысль, Петр снова, в 1725 году, возобновил попытку с Берингом, и был открыт пролив, увековечивший имя смелого исследователя.

Россия во второй половине 18 века.

Частые дворцовые перевороты, заговоры, засилье иностранцев, расточительство двора, фаворитизм, за счет которого складывались богатства отдельных выскочек, быстрые смены внешней политики, наряду с усилением крепостничества и разорением трудящихся масс, оказали отрицательное влияние на темпы экономического развития России.

Общая ситуация меняется во второй половине XVIII в. в царствование Елизаветы Петровны (1709-1761/62) и особенно Екатерины 11 (1729-1796).

В середине XVIII в. в России появились первые хлопчатобумажные мануфактуры, принадлежащие купцам, а несколько позднее — и разбогатевшим крестьянам. К концу столетия их число достигло 200. Москва постепенно становилась крупным центром текстильной промышленности.

Важное значение для развития отечественного промышленного производства имело издание в 1775 г. манифеста Екатерины о свободном заведении промышленных предприятий представителями всех слоев тогдашнего общества. Манифест устранял многие ограничения в создании промышленных предприятий и разрешал «всем и каждому заводить всякого рода станы». Говоря современным языком, в России вводилась свобода предпринимательства. Кроме того, Екатерина И отменила сборы в ряде производств с мелких промыслов. Принятие манифеста было формой поощрения дворянства и приспособления его к новым условиям хозяйствования. В то же время эти меры отражали рост капиталистического уклада в стране.

К концу XVIII в. в стране действовало более 2 тыс. промышленных предприятий, некоторые из них были очень крупными, с числом рабочих более 1200 человек.

В тяжелой промышленности тогда на первом месте по основным показателям находился Уральский горно-металлургический район.

Ведущее положение по прежнему занимала металлургическая промышленность. В основе ее развития лежали потребности как внутреннего, так и внешнего рынка. Русская металлургия в это время заняла передовые позиции в Европе и мире. Ее отличал высокий технический уровень, уральские домны были более производительными, чем западноевропейские. В результате успешного развития отечественной металлургии Россия являлась одним из крупнейших в мире экспортеров железа.

В 1770 г. в стране производилось уже 5,1 млн. пудов чугуна, а в Англии — около 2 млн. пудов. В последние годы XVIII в. выплавка чугуна в России достигла 10 млн. пудов.

Центром производства меди стал Южный Урал. В середине XVIII в. на Урале основываются и первые золотопромышленные предприятия.

Получили дальнейшее развитие и другие отрасли промышленности, в том числе стекольная, кожевенная, бумажная. Промышленное развитие проходило в двух основных формах

— мелкотоварное производство и крупное мануфактурное производство. Основной тенденцией в развитии мелкотоварного производства было его постепенное перерастание в предприятия типа кооперации и мануфактуры.

Развитию торговли способствовало улучшение дорог, строительство каналов, развитие судоходства. Усилилась роль торговой буржуазии. Возникли новые торговые пункты, выросло число ярмарок, базаров, торжков. Росла численность купцов. В 1775 г. купечество было освобождено от подушной подати и обложено гильдейской пошлиной в размере 1% от объявленного капитала. Купечество получило право на участие в местном суде.

Во второй половине XVIII в. в связи с отменой петровского протекционистского тарифа внешнеторговые обороты России оживились. Она торговала с Англией, Швецией, Ираном, Китаем, Турцией и др. Однако понижение ввозных пошлин ухудшило положение российских производителей, и в 1757г. был выработан новый тариф, усиленно протекционистский.

Первые банки были созданы в царствование Елизаветы Петровны в 1754г. Это Купеческий банк для выдачи ссуд русским купцам под товары из 6% годовых. Тогда же был учрежден Дворянский банк с конторами в Санкт-Петербурге и Москве. Банки создавались казной. В 1786 г. вместо них был учрежден Государственный заемный банк для ссуд под залог недвижимости, что способствовало развитию кредита. В систему кредитных учреждений России вошли также ссудные и сохранные казны (кассы), созданные в 1772 г. для получения мелкого кредита. В 1775 г. в крупных губернских городах были открыты приказы общественного призрения, т.е. казенные ломбарды. В целом эта система создавалась на сословных принципах и была малоподвижна. В 1758 г. был организован Медный банк, имевший банковские конторы в Москве и Санкт-Петербурге, однако просуществовал он недолго. При Екатерине были выпущены в обращение бумажные деньги (ассигнации) и государственные займы. Одновременно с этим российское правительство стало прибегать к внешним займам.

Просвещенный абсолютизм в России

В России* как и в других европейских странах, переходная эпоха от феодализма к капитализму породила идеологию Просвещения. К периоду просвещенного абсолютизма относятся 60-е гг. — время правления императрицы Екатерины И.

Просвещенный абсолютизм в России характеризуется такими мероприятиями, в которых были заинтересованы дворяне и само государство, но которые в то же время способствовали развитию нового капиталистического уклада. Важной чертой политики просвещенного абсолютизма, на которую указывают исследователи, было стремление монархов ослабить остроту социальных противоречий в своих странах путем совершенствования политической надстройки.

Вступив на престол, Екатерина предприняла в первые годы царствования ряд поездок по стране: в 1763 г. ездила в Ростов и Ярославль, в 1764 г. посетила прибалтийские губернии, в 1765 г. проехала по Ладожскому каналу, в 1767 г. по Волге на барке от Твери до Симбирска, а затем по суше вернулась в Москву. Императрицу всюду встречали с неописуемым восторгом. В Казани готовы были, как пишет В.0. Ключевский, себя постелить вместо ковра под ноги императрицы. Беглые путевые наблюдения могли внушить Екатерине немало правительственных соображений. Она встречала по пути города, «ситуацией прекрасные, а строением мерзкие». Народ по своей культуре был ниже окружающей его природы. «Вот я и в Азии», — писала Екатерина Вольтеру из Казани. Этот город особенно поразил ее пестротой населения. «Это — особое царство, — писала она, — столько разных объектов, достойных внимания, а идей на 10 лет здесь набрать можно». Пока накоплявшиеся наблюдения еще не успели сложиться в цельный преобразовательный план, Екатерина, по выражению Ключевского, «спешила заштопать наиболее резкие прорехи управления».

На основе идей европейских просветителей у Екатерины сложилось определенное представление о том, что необходимо делать для процветания государства. «Я желаю, я хочу лишь добра стране, куда бог меня привел, — писала она еще до воцарения,

— слава страны — моя собственная слава». Екатерина И решила дать России законодательный кодекс, основанный на принципах новой философии и науки, открытых эпохой Просвещения. С этой целью в 1767 г. Екатерина И принялась за составление своей знаменитой инструкции — «Наказа Комиссии о составлении проекта нового Уложения». При его составлении она, по собственному признанию, «обобрала» Монтескье, разработавшего идею разделения властей в государстве, и других его последователей. Ее политика просвещенного абсолютизма предполагала правление «мудреца на троне». Она была хорошо образована, знала сочинения просветителей — Вольтера, Дидро и др., состояла с ними в переписке.

Ей удалось ввести их в заблуждение, они считали ее благодетелем всей нации, покровителем искусств. Вольтер называл ее «северная звезда», а в письме к одному русскому корреспонденту писал: «Я боготворю только три предмета: свободу, терпимость и вашу императрицу». Об отношении Екатерины И к взглядам просветителей свидетельствует ее воспоминание о встречах с Дидро: «Я долго с ним беседовала, но более из любопытства, чем с пользой. Если бы я ему поверила, то пришлось бы преобразовать всю мою империю, уничтожить законодательство, правительство, политику, финансы и заменить их несбыточными мечтами». «Наказ»

— компиляция, составленная по нескольким произведениям просветительского направления того периода. Главные из них — книги Монтескье «О духе законов» и работа итальянского криминалиста Беккариа (1738-1794) «0 преступлениях и наказаниях».

Книгу Монтескье Екатерина называла молитвенником государей, имеющих здравый смысл. «Наказ» состоял из 20 глав, к которым затем были прибавлены еще две. Главы разделены на 655 статей, из которых 294 были заимствованы у Монтескье. Широко воспользовалась Екатерина и трактатом Беккариа, направленным против остатков средневекового уголовного процесса с его пытками, проводившим новый взгляд на вменяемость преступлений и целесообразность наказаний. «Наказ» был проникнут гуманным и либеральным духом. Он утверждал необходимость самодержавия в России ввиду обширности пространства Империи и разнообразия ее частей. Цель самодержавного правления не то, «чтоб у людей отнять естественную их вольность, но чтобы действия их направить к получению самого большого ото всех добра». 7

В «Наказе» императрицы цитаты из сочинений просветителей использовались для обоснования крепостного права и сильной самодержавной власти, хотя и были сделаны определенные уступки развивающимся буржуазным отношениям. Черты просвещенного абсолютизма просматриваются в создании судов, отделенных от административных учреждений, реализации выборного начала при замещении некоторых должностей, в бессословном обучении, провозглашенном в 1786 г. при организации губернских и уездных училищ.

Заключение.

Крестьянская война 1773-1775 гг. Емельяна Пугачева (1740 или 1742-1775) и Великая французская буржуазная революция 1789 г. положили конец заигрываниям Екатерины и ее окружения с идеалами Просвещения. Штурм Бастилии, тревожные сведения о сожжении дворянских замков напоминали русским феодалам о крестьянской войне в России.

Получив известие о казни Людовика XVI, двор объявил шестидневный траур в Петербурге. Россия стала пристанищем для французских изгнанников. Любая информация о событиях во Франции подвергалась строжайшей цензуре, были разорваны дипломатические отношения с Францией.

Одновременно усилилась и внутренняя реакция. Первой жертвой стал писатель, мыслитель А.Н. Радищев (1749-1802) — автор «Путешествия из Петербурга в Москву». В 1790 г. А.Н. Радищеву был вынесен смертный приговор, замененный в 1792 г. ссылкой в Тобольск сроком на -10 лет. Вслед за Радищевым репрессиям был подвергнут издатель Н-И. Новиков (1744-1818), который в 1792 г. был арестован и заточен на 15 лет в Шлиссельбургскую крепость. Судьбу Радищева и Новикова разделили и некоторые другие активные представители Просвещения.

Эти факты знаменовали открытый конец политике просвещенного абсолютизма в России.

В истории России едва ли можно найти время, равное по своему значению преобразованиям первой четверти XVIII в. С деятельностью Петра 1 историки связывают новый период русской истории, преобразования оставили глубокий след прежде всего тем, что они охватили самые разнообразные сферы жизни страны.

В итоге преобразований Россия стала сильным европейским государством. Во многом была преодолена технико-экономическая отсталость, зарождались элементы капиталистического уклада.

Политику Петра 1. направленную на развитие российской промышленности, продолжили Елизавета Петровна и Екатерина 11. во второй половине XVIII в. производительные силы России сделали большой шаг вперед не только в количественном отношении, но и в качественных параметрах. Формируется всероссийский рынок. расширяется применение вольно-наемного труда, создается банковская система, развивается рыночная инфраструктура — в России стал необратимым процесс складывания капиталистических производственных отношений, несмотря на это господствующее положение в стране занимало дворянство, обладавшее монополией на землю и на крестьянский труд.

С императрицей Екатериной И связана политика просвещенного абсолютизма в России. Век принизывала идея внесословной ценности человека, носителями которой были выдающиеся деятели русского Просвещения. Враждебное отношение к Французской революции, преследование передовых людей внутри страны свидетельствовали о конце этой политики.

Список литературы:

Алекссев С. Петр 1. –М., 1995.

Баггер Х. Реформы Петра. –М., 1985.

Буганов В. Петр Великий и его время. –М., 1988.

Валишевский К. Петр Великий. –М., 1993.

Всемирная история./Поляк Т. –М., 1997.

История Европы. Т. 4. Европа Нового времени. –М., 1994.

История СССР с древнейших времен до наших дней. –М., 1981.

Мунчаев Ш. История России. –М., 1996.

Орлов . История России. –М., 1997.

Человек: мыслители прошлого и настоящего о жизни, смерти, бессмертии.- М., 1991.

1 Человек: мыслители прошлого и настоящего о его жизни, смерти, бессмертии. –М., 1991, с. 362

2 История Европы. Т. 4. Европа Нового времени. –М., 1994, с. 251

3 Всемирная история./Поляк Т. –М., 1997, с. 250

4 Баггер Х. Реформы Петра 1. –М., 1985, с. 87

5 Буганов в. Петр 1 и его время. –М., 1988, с. 42

6 Валишевский К. Петр Великий . –М., 1993, с. 76

7 Всемирная история./Поляк Т. –М., 1997, с. 262

ВВЕДЕНИЕ

Культура советской эпохи никогда не была единым целым, а всегда представляла собой диалектическое противоречие, поскольку одновременно с официально признанной культурой неуклонно развивалась оппозиционная культура инакомыслия внутри Советского Союза и культура русского зарубежья (или культура русской Эмиграции) за его пределами. Собственно советская культура также имела взаимоотрицающие этапы своего развития, как, например, этап процветания искусства “авангарда” в 20-е годы и этап тоталитарного искусства 30-х — 50-х годов.
В этой связи актуальным является выделение основных черт, достижений и проблем переходного периода советской литературы — литературы 20-30-х годов, когда под влиянием политических и идеологических рекомендаций Сталина происходит поворот от литературных дискуссий двадцатых годов к тоталитарному искусству.
Сталин уделял культуре необычно большое, пристальное внимание. После Петра I и Екатерины II никто из русских правителей не интересовался так русской культурой и не уделял ей столько внимания. Конечно, Сталин не был глубоким знатоком и ценителем культуры, во многом разобраться не сумел и не захотел, но в юности он был поэтом, уважал литературу, любил театр и кино, заботился об архитектуре. И все-таки Сталин был руководителем страны и на все смотрел с точки зрения большой политики.
В последние 10-15 лет исследование литературы 20-30-х годов осуществляется в основном в рамках изучения метода “социалистического реализма”. В работах этого направления отчетливо просматриваются две тенденции: первая ставит соцреализм вне художественности и на этом основании перечеркивает всех причастных к нему писателей, вторая — трактует его как “творение Сталина 1930 г.г.”, как “теоретический фантом”.
Действительно, характерной особенностью литературы социалистического реализма, социально-педагогической, по определению Горького, является ее ярко выраженное сращение с идеологией, сакральность, а также то, что эта литература фактически была особой разновидностью массовой литературы. Поэтому рассмотрение политики Сталина в области литературы в 20-30-е годы невозможно и без рассмотрения особенностей метода социалистического реализма.
Историография. В последние годы интерес к роли Сталина в развитии искусства заметно вырос. Появились исследования М. Вайскопфа, Е.С. Громова, Н. Примочкиной, Г.В. Жиркова. Чуть раньше вышли работы, Ю. Елагина, Р. Медведева, Г.Б. Марьямова и др.
Книга М. Вайскопфа “Писатель Сталин” посвящена литературному стилю Сталина в его связи с идеологией. И действительно, литературный стиль Сталина — не столько своеобразный, сколько значительный своей судьбой, — существует в нашей словесности.
Не менее интересна работа Игоря Голомштока “Тоталитарное искусство” (1994). Книга Голомштока явилась завершением целого этапа в исследовании тоталитарной культуры на Западе. Книга Голомштока интересна поисками логики исторических превращений искусства XX века, выявлением закономерностей возникновения и развития тоталитарного исскуства, которые подробно исследованы в этой работе. Кроме того, исследователю трудно пройти мимо тех вопросов, которые эта книга возбуждает.
В связи с рассматриваемым периодом политического влияния на литературу, важным для нас являлось рассмотрение становления института советской цензуры. История цензуры как государственого института долгие годы находилась вне внимания отечественных историков. Капитальные исследования, посвященные рассматриваемой теме (А.М. Скабичевского, М.К. Лемке, В.А. Розенберга и В.Е. Якушкина, А.Н. Котовича, Н.В. Дризена), были опубликованы еще до революции. Отдельные труды советских исследований (Д.Д. Шамрая, Л.М. Добровольского и др.) носили частный характер. Работы, посвященные советской цензуре, отсутствовали: были запрещены даже упоминания о факте ее существования. Лишь к концу “перестройки” появились публикации извлеченных из архивов документов, регламентировавших на протяжении многих лет культурную и общественно-политическую жизнь страны. Как правило, в этих документах отражались действия высших органов партии и правительства, регулирующих деятельность аппарата цензуры, претерпевшего за годы советской власти значительную эволюцию.
История советской цензуры как таковая стала предметом исследования сначала на Западе, а затем уже в отечественной науке. Одними из первых опубликовали свои работы Т.М. Горяева (1990), А.Ю. Горчева (1992), А.В. Блюм (1993) и др. В начале 1990-х гг. прошел ряд научных конференций, посвященных цензуре, с участием российских и зарубежных исследователей. В 1995 г. в Екатеринбурге была защищена кандидатская диссертация И.Я. Левченко “Цензура как общественное явление”, а в 2000 г. в Москве — докторская диссертация Т.М. Горяевой “История советской политической цензуры. 1917-1991 гг.”.
В этом плане интересен вышедший в 2001 году учебник Г.В. Жиркова “История цензуры в России XIX — XX вв.”. Конечно, учебник — не монография. Воля автора тут ограничена общепринятыми мнениями, фактами, но автор часто аргументировано оспоривает их, предлогая свою концепцию, доказанную вновь найденными материалами.
В связи со всем сказанным, мы определили цель нашего исследования: выявить особенности становления литературы “социалистического реализма” как порождения тоталитарной системы власти.
Для достижения цели нашего исследования необходимо решить следующие задачи:
1. Проанализировать политику партии в области литературы в период 1917-1932 годов;
2. Выявить предпосылки формирования “социалистического реализма” как художественной идеологии тоталитаризма;
3. Проанализировать политику партии в области литературы в период 1933-1940 годов;
4. Определить особенности развития литературы в условиях тоталитаризма.
Источники. Для достижения цели исследования нами были проанализированы следующие источники: Постановление Политбюро ЦК РКП(б) “О политике партии в области художественной литературы” 18 июня 1925 г.; Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) “О перестройке литературно-художественных организаций” 23 апреля 1932 г.; воспоминания К. Симонова “Глазами человека моего поколения” (1972); воспоминания Ю. Либединского “Современники. Воспоминания” (1961), статья Г. Лелевича “Партийная политика в искусстве” (1923), письмо Сталина Биль-Белоцерковскому (1929), письмо Сталина Демьяну Бедному (1930).
Постановление “О политике партии в области художественной литературы” рассматривается нами с точки зрения классовой борьбы в литературе, отмечаются положения, ведущие к усилению роли пролетарских писателей в литературе.
Постановление “О перестройке литературно-художественных организаций” рассматривается как основной документ, определяющий создание единого Союза писателей СССР, документ, определивший переход от литературных дисскуссий двадцатых годов к тоталитарной литературе “социалистического реализма”.
Воспоминания К. Симонова позволяют нам увидеть взгляд современника на происходящее в 30-х годах становление тоталитарной литературы, определить особенности восприятия писателями 30-х годов изменений в области политики Сталина по отношению к литературе и писателям, в том числе к репрессиям в литературной среде.
Воспоминания Ю. Либединского и статья Г. Лелевича анализируются нами как источники, позволяющие увидеть особенности развития “пролетарской литературы” через деятельность РАПП. Эти произведения позволяют выявить предпосылки формирования литературы “социалистического реализма” в период нэпа (Г. Лелевич) и переходный период сталинского правления 1928-1932 годов (Ю. Либединский).
Письмо Сталина Биль-Белоцерковскому позволяет увидеть политику Сталина по отношению к эмиграции, его стремление уже в 1929-1932 годах влиять на особенности изображения событий, происходящих в России после Октябрьской революции (конкретно данное письмо обращено к анализу пьесы М. Булгакова “Бег” и отражению в литературе событий гражданской войны).
Письмо Сталина Демьяну Бедному заключает в себе непосредственное изложение политики Сталина в области литературы. В нем отражено непосредственное руководство ЦК партии литературой, ее содержанием и оценками деятельности отдельных писателей и поэтов. В письме отражено влияние Сталина на становление литературы “социалистического реализма”, как литературы одного класса, как прославляющей революцию и деятельность партии на пути создания тоталитарного государства: “Вместо того, чтобы осмыслить этот величайший в истории революции процесс и подняться на высоту задач певца передового пролетариата, ушли куда-то в лощину и, запутавшись между скучнейшими цитатами из сочинений Карамзина и не менее скучными изречениями из “Домостроя”, стали возглашать на весь мир, что Россия в прошлом представляла сосуд мерзости и запустения, что нынешняя Россия представляет сплошную “Перерву”, что “лень” и стремление “сидеть на печке” является чуть ли не национальной чертой русских вообще, а значит и русских рабочих, которые, проделав Октябрьскую революцию, конечно, не перестали быть русскими”.
Научная значимость и новизна работы состоит в выявлении специфических феноменов, свойственных литературе тоталитарного периода. В работе определены три основных феномена тоталитарной литературы: организация, идеология, террор.
Работа состоит из введения, трех глав, заключения, списка использованной литературы и приложений.
Логика построения работы исходит из того, что 20-30-е годы являются переходным периодом в становлении советской литературы “соиалисического реализма”.
Понятно, что предпосылки формирования тоталитарной системы в искусстве возникают уже в первые послеоктябрьские годы, когда “новая книга” становится важнейшим идеологическим фактором влияния на сознание нации. В связи с этим в первой главе нами рассмотрены особенности становления пролетарской литературы в первые годы после революции и годы нэпа. Определив предпосылки формирования РАППа, как проводника линии партии в литературе в 1928-1932 годах, мы обращаемся к периоду непосредственного формирования идеологического влияния ЦК и лично Сталина на содержание художественных произведений, а также на литературные формы и жанры.
Вторая глава полностью посвящена возникновению тоталитарной культуры в России 30-х годов. Создание единого Союза писателей СССР, формирование взаимоконтролирующих органов цензуры, отсутствие альтернативы для изображения действительности, репрессии деятелей литературы приводит в это время к формирования литературы “социалистического реализма” с основными признаками тоталитарности: жесткой организацией, идеологией как ведущей основой творчества литераторов, террором.

Глава 1. Политика Сталина в области литературы в 20-е гг.
1.1. Политика партии в области искусства в первые годы Советской власти
После 1917 года основными элементами перехода от “старого” нравственно-религиозного жизнеустроения к материалистическому мировоззрению становились “научное знание” и “новая книга”. Именно на книгу (а шире — на литературу) возлагалась главная идеологическая функция.
Русская интеллигенция в целом враждебно встретила Октябрьское восстание. В большинстве своем интеллигенция была и не за белых, хотя представители ее и последовали за белой армией сначала в районы, занятые ей, а затем в эмиграцию. Дж. Боффа пишет: “В массе своей интеллигенция была за Февраль, за демократию, за Учредительное собрание. Она чутко реагировала на призывы и колебания промежуточных партий, большевиков она рассматривала как узурпаторов”1.
Художественная интеллигенция России в большинстве своем восприняла события 1917 года как начало новой эры не только в истории страны, но и в искусстве: “Ленин перевернул Россию вверх ногами — точно так же, как я поступаю в своих картинах”, — писал Марк Шагал2.
Однако среди интеллигенции, в том числе и среди писателей, поэтов, драматургов, было немало тех, кто сразу встал на сторону большевиков. Среди этих представителей интеллигенции Октябрьская революция вызвала вдохновение и веру в реальное будущее, сняв социальные преграды к образованию, культуре, общественному самовыражению. Искусство наполнилось новыми идеалами и новыми сюжетами. Впервые в истории культуры труд предстал как форма служения народу, как труд созидательный. Революционная борьба, гражданская война, строительство новой экономики, перевоспитание человека (формирование нового типа личности) стали основными темами в искусстве.
В июле 1921 года в Праге вышел небольшой сборник – “Смена вех”. В сборнике признавался и даже превозносился глубоко русский характер новой революции, которая расценивалась как зверский и кровавый, но по-своему положительный период национальной истории. Идеи “сменовеховства” на протяжении многих лет питали процесс перехода на сторону советской власти и возвращения из эмиграции на родину. Идеи эти, рассматривающие русскую историю как извечную борьбу между тенденцией к анархии и принципом государственности, оказали влияние и на партию коммунистов, в том числе ее верхи: Сталин констатировал это на XII съезде РКП(б).
Среди работников культуры, особенно в группах авангардистов, звучали и голоса искренней поддержки революции, вплоть до вовсе сектантского “ухода в революцию” с ее обещаниями обновления образа жизни и всей цивилизации.
Однако “авангард” в искусстве и большевики в политике были временными союзниками: и те, и другие “взрывали” традицию, выступали за преобразование (одни — искусства, другие — общества); “авангард” выступал за приоритет культуры в жизни, а большевики — за приоритет политики. Большевики стремились опереться на массы, а “авангард” был “революционен” в философском смысле, но не в политическом, и авангардное искусство не было понятно трудящимся (нужен был “встречный труд зрителя” и подготовленность); это немаловажное обстоятельство толкнуло большевиков к союзу с “передвижниками”, поскольку реалистическое искусство могло выполнить пропагандистскую функцию. К тому же “левые” в искусстве совершили ошибку, переняв от итальянских футуристов идею борьбы за власть. Н. Лунин в 1918 г. заявил: “Мы, пожалуй, не отказались бы от того, чтобы нам позволили использовать государственную власть для проведения наших идей”3. И группа критиков журнала “На литературном посту” стремилась к тому же: “Пролетарская литература успела уже достигнуть такого уровня развития, что за ней должна быть закреплено гегемония в организации литературного процесса”4. Здесь вся полнота культуры подменялась одним из ее измерений — культурой политической, а, следовательно, и отождествлялась культура с идеологией.
Партия не отказывалась от защиты собственных идей в области литературы, но одновременно стремилась “всемерно искоренять попытки административного, произвольного и некомпетентного вмешательства”. Были отвергнуты честолюбивые попытки некоторых литераторов, вроде “рабочих поэтов” или “пролетарских писателей”, добиться своего рода монополии на выражение коммунистических идей в литературе. Права гражданства, напротив, получило творчество тех, кого, по удачному выражению Троцкого, стали называть “попутчиками”: тех, кто выражал в своем творчестве революционную действительность, но которые “не охватывали всей сути” революции и ощущали “чуждою…коммунистическую цель”5.
В короткий срок в годы гражданской войны партия создала основу управления культурой. Организационное управление искусством разделили между собой Отдел агитации и пропаганды ЦК партии (Агитпроп), Главное управление политического просвещения (Главполитпросвет, который в 1921 г. получил право “накладывать политическое вето на всю текущую продукцию в области искусства и науки”) и Политическое управление Красной Армии (ПУР). Наркомпросу оставили академическую сферу: исследовательские институты, музеи, художественное образование и издательское дело в области искусства.

1.2. Политика партии в области искусства в годы НЭПа.
В 1922 году были предприняты весьма решительные шаги, которые круто меняли всю атмосферу общественной, духовной жизни в обществе. Основными вехами на этом пути стали следующие главные события:
— введение нэпа, в условиях которого резко сократилось финансирование культуры, а безработица среди творческой интеллигенции приняла огромные масштабы;
— создание политической цензуры в лице Главлита и Главреперткома;
— издание первого законодательного акта от 3 августа 1922 года об обществах и союзах, регламентировавшего все стороны их возникновения, формирования и деятельности, и определившего их место в политической системе общества;
— решения состоявшейся в августе 1922 года XII Всероссийской конференции РКП(б), определившие новый подход к вопросам о взаимоотношениях с интеллигенцией;
— вторая волна эмиграции как следствие этой политики: резкое возрастание потока добровольно отъезжающих и насильственно высылаемых из России представителей интеллигенции, в том числе поэтов, прозаиков, драматургов6.
Новая экономическая политика, открывшая возможности для частного книгоиздания, вызвала необходимость создания специального государственного института цензуры, лишь формально находившегося в подчинении Наркомпроса, а на самом деле бывшего прямым проводником указаний аппарата ЦК. Это видно из указанных нами выше и цитируемых Г.В. Жирковым документов Политбюро7. Образование Главлита объяснялось тем, что в связи с переходом к нэпу и введением хозрасчета были ликвидированы местные отделения Госиздата. Местные политотделы вначале заменили губернскими Комиссиями Главполитпросвета (в них входили представители ГПП, ОГПУ и губкома), но они оказались малоэффективными, о чем и говорилось на созванном Агитпропом ЦК совещании “О борьбе с мелкобуржуазной идеологией в области литературно-издательской” (февраль 1922 г.), участники которого решили восстановить цензуру как государственный институт.
Постепенно вызревала позиция о необходимости классовой борьбы и в области искусства. Вся предшествующая культура была объявлена “буржуазной”, контрреволюционной, антинародной и тому подобное. Труды классиков марксизма в это время считаются вместилищем абсолютной истины, с которой должны согласовываться любые теоретические построения и направления в литературе. Произведения, выглядевшие несовместимыми с догмами марксизма, объявлялись буржуазными.
Не прошло и нескольких лет, как проблема внутренней свободы художника приобрела небывалую остроту. В 1924 году группа писателей обратилась в ЦК РКП(б) с просьбой оградить их от давления извне. Подчеркивая, что пути их литературы “связаны с путями Советской, послеоктябрьской России”, они настаивали, что “литература должна быть отразителем той новой жизни, которая окружает нас, в которой мы живем и работаем, — а с другой стороны, созданием индивидуального писательского лица, по своему воспринимающего мир и по своему его отражающего. Мы полагаем, — писали они, — что талант писателя и его соответствие эпохе – две основные ценности писателя…”8. Под письмом стояли подписи Б. Пильняка и С. Клычкова, С. Есенина и О. Мандельштама, И. Бабеля и А. Толстого, М. Волошина и О. Форш, М. Зощенко и Вс. Иванова, А. Чапыгина и многих других. “Тон таких журналов, как “На посту”, и их критика, выдаваемые притом за мнение РКП в целом, — писали они, — подходят к нашей литературной работе заведомо предвзято и неверно. Мы считаем нужным заявить, что такое отношение к литературе не достойно ни литературы, ни революции и деморализует писательские и читательские массы”9.
По точному замечанию Г.А. Белой, “это письмо важно как свидетельство того, что уже к 1924 году в обществе сформировались два типа отношения к искусству, две его модели: оно трактовалось либо как придаток к идеологии, либо как особый, специфический, художественный способ познания жизни”10.
Несомненно, что в условиях меняющейся социальной реальности времен нэпа у этих представлений об искусстве были неравные шансы. В абсолютизации классового подхода в художественной культуре в послереволюционный период преуспели две творческие организации — Пролеткульт и РАПП. Пролеткульт возник накануне Октябрьской революции как культурно-просветительская и литературно-художественная организация и был распушен в 1920 г. Видными теоретиками ее были А.А. Богданов, А. Гастев, Е.Ф. Плетнев. Они утверждали, что после революции должна быть создана культура нового типа, пролетарская по своему классовому характеру, и что такая культура может быть создана представителями только рабочего класса. Пролеткультовцы, как называли тогда сторонников этого движения, отрицали все классическое культурное наследие за исключением тех художественных произведений, в которых была видна связь с национально-освободительным движением. Они считали, что “культура борющегося пролетариата есть культура резко обособленная, классовая”11. Такова была точка зрения литературных деятелей в журналах Пролеткульта “На посту”, “На литературном посту”, “Леф”, “Новый леф” и др.
В “Очерках по истории русской культуры” П.Н. Милюков писал, что тогда Пролеткульт хотел взять в свои руки бесконтрольно руководство всеми отраслями “пролетарского” искусства, — литературы, изобразительных искусств, музыки, театра, — так же как и вообще всей культурно-просветительной деятельностью, воспитанием комсомола и т.д.12. Для пролеткультовских поэтов и писателей характерна машинная эстетика: “люди-гвозди, люди-ножи”. Они воспевают завод, революцию и даже жестокость во имя революции.
Эстетическими принципами, соответствующими психологии рабочего класса, были объявлены “коллективно-трудовая” точка зрения на мир, идея “одухотворенного единства” с машиной (“машинизм”).
К этому же времени относится и созревание в среде футуристов и пролеткультовцев доктрины о новой социальной роли искусства. Пролетарский поэт А. Гастев ввел термин “социальная инженерия”, имея в виду, что средствами искусства можно перестроить не только социальную жизнь, но и психику человека. Всю область человеческих эмоций (по мысли Гастева) следовало подвергнуть математизации (“коэффициенты настроения”) и строгому контролю. Всю прежнюю эстетику предлагается отбросить, поскольку учение об искусстве должно состоять из методов эмоционально-организующего влияния на психику человека “в связи с задачами классовой борьбы”. Футурист С. Третьяков предлагал “работника искусства” превратить в “психо-инженера”, в “психо-конструктора”, наряду с человеком науки. Впоследствии И. Сталин почти буквально повторит эти слова, определяя суть писателя соцреализма: “Писатель — инженер человеческих душ”.
Деятельность Пролеткульта была подвергнута резкой критике В.И.Лениным в письме ЦК РКП(б) “О пролеткультах”, и в начале 20-х годов эта организация была ликвидирована в административном порядке.
Перекинуть “временный мост” между революцией и миром русской интеллигенции в 20-е годы удалось блестящему оратору и эрудированному интеллигенту А.В. Луначарскому, который стал первым советским наркомом просвещения и служил на этом министерском посту до 1929 года.
Литературоведческие дискуссии велись в основном на страницах периодических изданий и особенно журналов, ставших не только местом публикаций художественных произведений, но и своеобразными центрами обсуждений. На страницах журналов “Красная новь”, “Печать и революция”, “Книга и революция”, “Литературные записки”, “Начала”, “Мысль”, “Жизнь искусства” в эти годы публикуют свои статьи, заметки, рецензии А.Воронский, В. Шкловский, Ю. Тынянов, Б. Эйхенбаум, Б. Арватов, П.Сакулин, В. Фриче, А. Луначарский. А Лежнев, В. Переверзев и многие другие теоретики 20-х годов.
В ходе дискуссий были обозначены основные характеристики “новой” прозы: сюжетоспособность и художественная незавершенность произведения; соотношение психологического и психопатологического в современной литературе; традиция модернизма в произведениях советской литературы; намечающаяся тематическая дифференциация прозы (“сатирическое”, “экзотическое”, “социальное”, “социально-бытовое”, “злободневное”); проблематика отщепенчества, ставшая художественным выражением отчуждения человека, прекращения его диалога с миром и разрыва с ним; тяготение малых прозаических форм к роману.
Так, например, “формалисты”, в их “науке о литературе” оказываются достаточно точными в определении основных тенденций, которые актуальны для литературы 20-х годов: осмысление эпохи, включенной в общее русло течения истории; “всплеск” исторического и биографического романа, “биографической хроники”, ставших художественной формой выражения этого осмысления; связанная с этим явно наметившаяся тенденция от малой к большой литературно-художественной форме; установка на биографичность; попытка создания фабулы и построения сюжета в повествовании романного типа; человеческая судьба, путь героя как главный и еще не решенный вопрос современного романа, в центр которого он должен быть поставлен автором.
Иную систему детерминации литературы прелагают представители формально-социологического и социологического методов. Прослеживая эволюцию так называемого “социалистического” романа, Б.Арватов проводит мысль об искусстве как “системе приемов, в изобразительно-выдуманных жанрах… восполняющей реально неорганизованные тенденции жизни”, системе, вопреки формальной школе, “целиком детерминированной общественной практикой”13. По мнению же представителей социологического метода, “новый” роман должен представлять собой изображение класса-гегемона как “органического единства разнообразных типов”. На их взгляд, необходима “замена интроспективного, пассивного, психологического описания активным отношением к миру, подлежащему изменению, и процессом изменения в этой активной борьбе человеческого материала, человеческого субстрата социалистического строительства”14.
Таким образом, литературоведческие дискуссии 20-х годов охватили глубочайший пласт наиболее актуальных вопросов современной литературы — ее типологии, динамико-стилевых доминант, концептуально-проективных моделей нового человека, исторического и историософского комплекса идей “новой” прозы.
Отсюда актуальность образа трагического героя в русской прозе 20-х годов (“Жизнь Клима Самгина” М. Горького, “Хождение по мукам” А.Толстого, “Города и годы” К.Федина, “Белая гвардия” М.Булгакова, “Вор” Л. Леонова), которая во многом обусловлена особым состоянием окружающей реальности — атмосферой хаоса и ужаса перед близкой, неотвратимо надвигающейся катастрофой гражданской и первой мировой войн. Внутренняя “смятенность”, “спутанность”, катастрофичность сознания становятся основными характеристиками трагического героя романа 20-х годов.
В это время возникает множество различных литературных групп, возникающих на основе разных художественных пристрастий и идейного размежевания. Как отмечала Н.Дикушина, хотя руководство партии с самого начала пыталось подчинить себе всю идеологическую жизнь страны, но в 20-е годы еще не была выработана и отработана “методика” такого подчинения. Борьба партии за превращение искусства в инструмент политической системы еще не обрела свои четкие формы в 20-е годы. 18 июня 1925 года ЦК РКП(б) принимает резолюцию “О политике партии в области художественной литературы”15. В ней говорилось, что партия в целом не может связывать себя “приверженностью к какому-либо направлению в области литературной формы”. Естественно, что такое “попустительство” со стороны партии в сфере искусства не могло не сказаться на его содержании и направлениях.
Н.И. Бухарин, выступая на совещании “О политике партии в художественной литературе”, созванном ЦК РКП(б) в мае 1924 года говорил о необходимости перенести ленинскую идею “сотрудничества” с другими классами и на литературу. Впоследствии эта точка зрения была расценена Сталиным как классовое капитулянство Бухарина.
Однако, несмотря на художественные и идейные разногласия многие литературные группы 20-х годов исподволь подготавливали становление литературы “социалистического реализма” и диктат партии в литературе. Во многом это было обусловлено и тем, что свобода тут же ограничивалась: соревнование между литературными группами должно было проходить на основе пролетарской идеологии.
Так, члены Левого фронта искусства (группа ЛЕФ), куда входили В.Маяковский, Б.Арватов, В.Каменский, Б.Пастернак, Н.Асеев, В.Шкловский, О.Брик, С.Кирсанов, С.Третьяков, Н.Чужак и др., выдвинули теорию “социального заказа”, идею “производственного” искусства. Эта группа афишировала себя как “гегемона” революционной литературы и нетерпимо относилась к другим группам. Они пришли к отрицанию художественной условности, а из литературных жанров признавали только очерк, репортаж, лозунг; отрицали вымысел в литературе, противопоставляя ему литературу факта. Конструктивисты (К.Л.Зелинский, И.Л. Сельвинский, А.Н.Чичерин, В.А.Луговской, В.М.Инбер, Э.Г.Багрицкий и др.) в своих программных сборниках именовали себя выразителями “умонастроения нашей переходной эпохи”, сторонниками “техницизма”, игнорирующими национальную природу искусства, а свой метод определяли как “итог мирового масштаба”.
Из распущенного в 1920 году по указанию Ленина Пролеткульта вышла группа поэтов — В.Александровский, Г.Санников, М.Герасимов, В.Казин, С.Обрадович, С.Родов и др. и образовала свою группу “Кузница”. “Кузница” фактически стала органом независимого от Пролеткульта Всероссийского Союза пролетарских писателей. Этот Союз был учрежден на I Всероссийском съезде пролетарских писателей в Москве в октябре 1920г.
В программе съезда читаем: “С переходом страны на мирное строительство, — Первый Всероссийский Съезд пролетарских писателей будет первым организационным начинанием писателей-рабочих.
Работающее в настоящее время организационное бюро по созыву съезда в составе: председателя бюро, тов. В. Кириллова, секретаря С. Обрадовича и членов тт. Самобытника, Герасимова, Сивачева, Волкова, Санникова, Казина и Александровского к предстоящему Съезду наметило следующие вопросы, разрешение которых имеет первостепенное значение:
1. Текущий момент и задачи пролетарской литературы.
1.
2. Пролетарская литература и ее отношение к прошлым и современным течениям в искусстве.
3. Пути пролетарской литературы.
4. Отношение к Пролеткультам.
5. Издательское дело, и
6. Образование Союза пролетарских писателей”.
Начиная со второй половины 1921г., Союз получил название Всероссийская Ассоциация пролетарских писателей (ВАПП). Именно с творчеством входивших в пролетарские организации писателей связана та тенденция в литературе, которая получила потом определение литературы социалистического реализма.
“Кузнецы” вели, с одной стороны, ожесточенную полемику с напоставцами и РАПП, не приемля их командно-бюракратических методов руководства литературой, с другой – часто объединялись с ними в своем высокомерном отношении к писателям-“попутчикам”, в узкоклассовом понимании литературы и стремлении к созданию чисто пролетарского искусства путем “решительно преодоления классиков, революционной переоценки понятия реализм”16.
Самой мощной литературной организацией 20-х годов была Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП), официально оформившаяся в январе 1925 года в рамках ВАПП. Активную роль в жизни РАПП играли А.Фадеев, Ю.Либединский, В.Ставский и критики Л.Авербах, И.Гроссман-Рощин, А.Селивановский, В.Ермилов, Г.Лелевич.
В период до 1928 года РАПП остается лишь одной из многочисленных литературных групп, но уже в это время рапповцы выступают за партийное руководство литературой. В статье Г. Лелевича “Партийная политика в искусстве” читаем: “Совершенно верно, что партия не призвана командовать в области искусств. Разберемся, однако, в том, что подразумевается под ограждением, содействием и косвенным руководством. Партия может при помощи критических выступлений в органах печати популяризовать определенные литературные течения, писателей и произведения или, наоборот, бичевать либо замалчивать их. Партия может предоставлять в распоряжение тех или иных литературных течений и писателей свои (а равно находящиеся под влиянием партии) журналы и издательства. Наконец, партия может оказывать мощную материальную поддержку тем или иным литературным течениям и писателям, давая им таким путем возможность творить и распространять продукты своего творчества. Та или иная ориентация партии при разрешении всех этих практических вопросов в огромной степени определяет собой характер воздействия художественной литературы на пролетарского читателя, в первую очередь на пролетарский молодняк”17.
Члены РАППа вопрос о партийной политике в искусстве рассматривают с точки зрения “служения делу пролетарской революции”. Они требуют “поставить в центре внимания (при помощи соответствующей линии партийно-советских редакций, издательств и критиков) тех писателей, которые организуют психику читателя в сторону коммунизма; использовать ближайших попутчиков, перетягивая их постепенно в ряды пролетарской литературы; неуклонно бороться (при помощи цензуры, а главным образом, тех же партийно-советских редакций, издательств и критиков) с реакционной и мнимо-попутнической литературой”18.
РАПП унаследовала и даже усилила вульгарно-социологические нигилистические тенденции Пролеткульта. Она заявила о себе не только как о пролетарской писательской организации, но и как о представителе партии в литературе и выступления против своей платформы рассматривала как выступление против партии.
К концу 20-х г.г. фактически исчезли все непролетарские писательские группы, а попытки реанимировать (1929) всероссийский Союз писателей, объединяющий “попутчиков”, или создать Федерацию — Федеральное объединение советских писателей (ФОСП), куда наряду с ВАПП и “Кузницей” вошли ВСП, ВОКП, “Перевал”, ЛЕФ, конструктивисты, эффекта не дали. Первый Всесоюзный съезд пролетарских писателей (1928) реорганизовал Всероссийскую ассоциацию. Пролетарские ассоциации всех национальных республик были объединены в ВОАПП и во главе этого Всесоюзного объединения стала РАПП. “Именно она была призвана объединить все творческие силы рабочего класса и повести за собою всю литературу, воспитывая также писателей из интеллигенции и крестьян в духе коммунистического мировоззрения и мироощущения”19.
Таким образом, 1920-е гг. — переходный период в истории русской литературы. Формула партийной политики в области культуры: культурный (в том числе эстетический, художественный, стилевой) плюрализм при политической диктатуре Коммунистической партии и советской власти.

1.3. Политика Сталина в области литературы в 1928-1932 годах
Проблема “власть и искусство” в каждую эпоху ставится и решается по-своему. Особенно актуальной она становится в эпохи крутых социальных преобразований. Власть может способствовать развитию искусства, а может мешать этому процессу, искажать его. Здесь уместно вспомнить слова М. Булгакова о том, что “писатель всегда должен быть в оппозиции к власти, пока власть будет в оппозиции к культуре, к общечеловеческим ценностям”20. Период конца 20-х – начала – 30-х годов можно обозначить как период, когда культурная революция означает воинствующее преодоление остатков “буржуазной” (старой, традиционной) культуры с активной заменой ее материалистической революционной идеологией со строго выраженным коммунистическим содержанием.
В это время — на рубеже 20-х и 30-х годов — искусство в Советском Союзе переживало переходное и неопределенное время. По воспоминаниям Ю. Елагина: “В стране началась грандиозная ломка всего строя жизни и быта, но до искусства все это еще не дошло или, вернее, начинало доходить постепенно и как всегда с некоторым опозданием”21. В искусстве к 1930 году еще не вполне исчезла либеральная и толерантная атмосфера времен нэпа, которая продолжалась во всей стране с 1922 по 1928 год.
Этап Сталинского периода, примерно совпадающий с первым пятилетним планом (1928 — 1932 гг.), — это время массового разорения деревни, организации колхозов и ареста крестьян (якобы кулаков), перемещения сельского населения в города и начала огромных строек. Вместе с первой пятилеткой началась мощнейшая идеологическая акция по “выковке” “нового человека”.
Огромное впечатление, произведенное размахом этих стоек, отразилось в романах рубежа 20-х — 30-х годов (“Время, вперед!” Валентина Катаева, “Гидроцентраль” Мариэтты Шагинян, “День второй” Ильи Эренбурга). С большой остротой запечатлелись радостные и драматические ситуации ломающейся жизни и в лирической поэзии Бориса Пастернака, Осипа Мандельштама, Бориса Корнилова. Отметим, что именно в это время Алексей Толстой начал писать роман “Петр I”, Михаил Шолохов – “Поднятую целину”. В целом это было время трудного, но несомненного подъема советской культуры.
В июле 1928 года была обнародована сталинская теория усиления классовой борьбы. С началом сталинского “наступления на классового врага” в конце 1928 года положение стало медленно, но верно меняться. Творческая свобода начала подвергаться все более сильному зажиму со стороны партийной цензуры, все более и более грубой и безжалостной критике с “классовых пролетарских позиций”. Писатель стал ресурсом власти, и поэтому Сталин относился к художественной литературе совершенно так же, как и к промышленности, и к экономике, и к военным вооружениям, и к тайной полиции. Советский тип художника начинал размышлять не о жизни как таковой, а об её социально-историческом аспекте. Литература в переходный период должна была играть едва ли не основную роль.
Идеология большевизма начала наступление на искусство, пожалуй, впервые за все время существования советской власти.
При этом социальная реакция в обществе была поразительной. “Все считают, что в утрате достоинства состоит “стиль эпохи”, что “надо слушаться”. Мы должны окончательно перестать думать. За нас подумают”22-это письменное суждение принадлежит К.А. Федину. Оно фиксирует почти мгновенную реакцию литераторов в 1929 году на действия по уничтожению писательских свобод. Второе взято из дневника А.Н. Толстого 1930 года: “Новое устройство человеческого общества – в политическом, экономическом, социальном – сталинизм. Коллективизация – освобождение огромных запасов энергии (рабочих рук) на колонизацию севера, строительство дорог, разработку руд, угля, торфа. Новая военная система”23.
В это время М. Горький был просто вытребован из заграницы на родину для некоей миссии. После возвращения на родину Горький оказался под неусыпным вниманием Сталина. Это объяснялось не только его желанием поставить авторитет писателя на службу тоталитарной власти. Был у вождя и свой, сугубо личный расчет. Создавая его “культ”, ближайшее окружение Сталина отводило Горькому роль придворного биографа, который мог бы написать очерк, подобный “В.И. Ленину”. Однако очерк Горького не появился. Какова бы ни была судьба книги, она высветила бесспорную истину: Сталину не удалось использовать талант Горького для восхваления своего имени.
Вынужденный считаться с реальностью, Горький все свои силы прикладывал к тому, чтобы “очеловечивать”, либерализовать режим, облегчить участь и условия труда интеллигенции и прежде всего писателей. Бесценными являются суждения Е. Замятина (1936), опубликованные во Франции (1936). Он регулярно встречался с Горьким в пору, когда тот хлопотал перед вождем о разрешении на выезд опального писателя за границу (отъезд произошел в 1931 г.). В очерке Е. Замятина читаем: “Для всех советских писателей не коммунистов, а только “попутчиков”,- самым тяжелым периодом были годы 1927-1932. Советская литература попала под команду — иного выражения нельзя подобрать — организации “пролетарских писателей” (на языке советского кода – “РАПП”). Их главным талантом был партийный билет и чисто военная решительность. Эти энергичные молодые люди взяли на себя задачу немедленного “перевоспитания” всех прочих писателей. Ничего хорошего, разумеется, из этого не получилось”24.
Руководство страны взяло курс на поддержку Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП), противопоставляя их основной массе советских писателей. Идеологи пролетарской литературы (Пролеткульт, РАПП) много сделали для внедрения в сознание художников новых канонов искусства. Требование политизировать литературу, исходившее от них, с течением времени приобретало все более императивный характер.
Ю. Либединский, характеризуя деятелей пролетарского литературного движения, назвал их “неистовыми ревнителями” пролетарской чистоты, которые “защищали ее с такой яростью, что дай им волю — и нежные ростки будущего советского искусства были бы выполоты начисто!”25
С. Шешуков отмечал, что “пролеткультовцы стояли за создание пролетарской культуры. Но их теория оказалась реакционной, ибо не только пролетарской, но и вообще никакой культуры по их рецептам нельзя было построить. Они пытались создать чисто классовую культуру на голом месте, они не понимали, что без овладения запасами знаний, выработанных человечеством на протяжении тысячелетий, никакой культуры построить нельзя”26.
Пролеткультовская поэзия и литература безошибочно попадала в цель. Члены Пролеткульта оберегали “чистого” пролетарского писателя от “чужеродных” для него влияний интеллигенции и крестьянства, как буржуазных идеологов. Этой исключительностью был продиктован и нигилизм по отношению к русской и мировой литературе.
Вместе с классикой, утверждавшей идеалы свободы и красоты, Пролеткульт отвергал гуманизм, духовно богатую личность, народную нравственность. На место этих ценностей он ставил коллективизм, машинизм, принцип полезности.
Рапповцы, в отличие от членов Пролеткульта, призывали к учебе у классиков, особенно у Л. Толстого, в этом проявилась ориентация группы именно на реалистическую традицию. Но в остальном рапповцы не зря аттестовали себя как “неистовых ревнителей пролетарской чистоты”. Это подтверждают известные выступления Ю.Либединского “Художественная платформа РАПП” (1928), А.Фадеева “Долой Шиллера!” (1929). Они полагали себя создателями лучших творений пролетарского литературного творчества, не хотели видеть, что и вне РАПП развивается литература. Налитпостовцы проводили шумные дискуссии, выдвигая программы-лозунги: “Союзник или враг”, “За живого человека”, “За одемьянивание поэзии” и др.
На протяжении многих лет РАПП считалась “проводником партийной линии в литературе, причем сама партия поставила эту организацию в исключительное, командное положение. С самого начала своего существования РАПП имела одно принципиальное отличие от своего предшественника — Пролеткульта. Пролеткультовцы боролись за автономию от государства, за полную самостоятельность и независимость от каких бы то ни было властных структур, находились в явной оппозиции к советскому правительству и Наркомпроссу, за что и были разгромлены. Рапповцы учли их печальный опыт и громогласно провозгласили главным принципом своей деятельности строгое следование партийной линии, борьбу за партийность литературы, за внедрение партийной идеологии в массы”27.
В 1929-1930 годах в литературе возникает кризис. Возникновение этого кризиса было во многом обусловлено развитием политических и культурных процессов в стране. С одной стороны, в апреле 1929 года был принят новый “пятилетний план” и взят курс на коллективизацию деревни. С другой – усиление внутрипартийной борьбы, закончившееся поражением Н.И. Бухарина и его сторонников. Очередная “чистка” в партии совпала с ужесточением культурной политики: Академия наук подверглась публичному осуждению за “аполитизм”, была окончательно разгромлена формальная школа в литературоведении, реорганизована Академия художественных наук, сменено правление Московского Художественного театра28. Все эти процессы не могли не отразиться на положении в литературе. К концу 20-х годов авторитарная власть ужесточала давление на художника, идея свободы становилась все более опасной. Летом-осенью 1929 года активизировалось “левое” крыло пролетарского литературного движения, началась организованная травля руководителей Московского и Ленинградского отделений Всероссийского союза писателей Б. Пильняка и Е. Замятина, которую возглавили представители РАПП и Лефа.
Одной из фигур, на которую рапповские критики предлагали ориентироваться советской литературе, был объявлен А. Безыменский. Так же настойчиво они выдвигали поэзию Д. Бедного. Но в произведениях этих поэтов сильны были риторика, иллюстративность, резонерство. Творчество Безыменского явно не могло заинтересовать читателя. Писатели сопротивлялись. В литературной среде широко ходила эпиграмма, сочиненная И. Сельвинским:
Литература не парад
С его равнением дотошным.
Я б одемьяниваться рад,
Да обеднячиваться тошно29.
Сложно обстояло дело и с самим “левым” искусством. Пережив внутренний кризис, “левые” литераторы признали, что противопоставление формул “искусство есть познание жизни” и “искусство есть строительство жизни” — глубоко ошибочно. Время настоятельно требовало ответа на вопросы о художественной ценности и о художественной личности как носителе универсальной человечности. Ответа у Лефа и РАППа на эти вопросы не было.
Объяснить кризис рапповские критики не могли. Но сетовать – сетовали. А. Селивановский писал: в поэзии “мы встречаемся…именно с кризисом, а не с застоем”, “попытка двигать развитие поэзии (в частности, пролетарской) дальше наталкивается на серьезные препятствия…”30.
В попытке разрешить возникший кризис, в критике конца 20-х годов формулируется мысль о неоспоримой связи советской литературы с литературы предшествующей: “Пролетарское искусство не может мыслить процесс рождения своего стиля по аналогии с рождением Афродиты… Пролетариату незачем ставить себя в положение “голого человека на голой земле”, с великолепным презрением дикаря или стилизующегося интеллигента “сбрасывающего с корабля” весь груз. Как известно, корабль без груза – тонет”31.
Сильно преувеличивая роль РАППа в развитии советской литературы 20-х годов, А. Фадеев, уже в середине 30-х годов не мог не признать, что рапповские попытки приблизиться к пониманию специфики искусства были “искажены… недостатком знаний, догматизмом и групповой борьбой”32.
“На днях я перелистал, — писал в 1966 году писатель В.А. Каверин, — трехлетний комплект журнала “На литературном посту” (1928-1930). В наше время – это изысканное по остроте и изумляющее чтение. Все дышит угрозой. Литература срезается, как по дуге, внутри которой утверждается и превозносится другая, мнимая рапповская литература. Одни заняты лепкой врагов, другие – оглаживанием друзей. Но вчерашний друг мгновенно превращается в смертельного врага, если он преступает волшебную дугу, границы которой по временам стираются и снова нарезаются с новыми доказательствами ее непреложности”33.
Незадолго до падения РАПП, в феврале 1932 года, М. Пришвин писал в дневнике о сути и методах этой организации: “Если бы я, например, пришел в РАПП, повинился и сказал, что все свое пересмотрел, раскаялся и готов работать только в РАПП, то меня бы в клочки разорвали (так было, например, с Полонским и многими другими). Причина этому та, что весь РАПП держится войной и существует врагом, разоблачает и тем самоутверждается: свое ничто, если оно кого-нибудь уничтожает, превращается в нечто”34.
24 марта 1932 Горький пишет Сталину из Сорренто: “…Начинающих писателей нужно убеждать: учитесь! И вовсе не следует угождать их слишком легкому отношению к литературной работе. … Бесконечные групповые споры и склоки в среде РАППа, на мой взгляд, крайне вредны, тем более что мне кажется: в основе их лежат не идеологические, а, главным образом, личные мотивы. Вот что я думаю”35.
В апреле 1932 года, неожиданно для всех, произошел подлинный литературный переворот: правительственным декретом деятельность “РАППа” была признана препятствующей развитию советской литературы, “тормозящей серьезный размах художественного творчества”, организация эта была объявлена распущенной36.
Подводя итоги анализа политики Сталина в области литературы в переходный период, отметим, что, несмотря на все свое могущество, РАПП, выражавшая политику партии по вопросам искусства, все-таки не являлась единственной литературной организацией, куда должны были входить и подчиняться ее решениям писатели. Помимо РАПП существовало множество других литературных групп и общественных писательских организаций. Достойной альтернативой РАПП был Всероссийский союз писателей, возглавляемый Б. Пильняком, Е. Замятиным, Л. Леоновым, К. Фединым и объединявший большинство беспартийных писателей – “попутчиков”. Теперь, после закрытия РАПП, у всех писателей не осталось никакой альтернативы вступлению в единый Союз писателей СССР.

Глава 2. Политика Сталина в области литературы в 30-е гг.
2.1. Постановление ЦК ВКП(б) “О перестройке литературно-художественных организаций”
В 1932 году постановление ЦК ВКП(б) распустило все существовавшие в стране объединения и заменило их едиными творческими союзами писателей, художников, архитекторов, композиторов, при каждом творческом союзе были учреждены соответствующие фонды, что передало заботу о деятелях культуры в руки государства. Лидером советской культуры стал Максим Горький.
Лидеры РАПП были поражены внезапностью своего падения и не хотели в него верить. По словам Авербаха, разъяснявшего на заседании правления РАПП суть партийного постановления, “речь идет не о прекращении классовой борьбы в литературе, а о том… чтобы решение ЦК использовать для усиления борьбы с классово-враждебными влияниями”, и что это постановление будто бы ничего не меняет в деятельности РАПП, сохраняя ее руководящую роль в литературе37.
Однако вскоре после публикации Постановления на РАПП и ее руководство со страниц печати обрушилась сокрушительная критика, были закрыты все рапповские органы печати. Фадеев с удивлением вопрошал на страницах “Литературной газеты”: “…восемь лет существовала с согласия партии и на глазах всего рабочего класса РАПП, и “вдруг” выясняется, вся ее деятельность была “роковой ошибкой”. Не бывает таких чудес в Стране Советов”38. Однако такие “чудеса” довольно часто случались в истории страны, и вскоре стало ясно, что прежней гегемонии у РАПП уже не будет. В этой ситуации Авербаху ничего не оставалось, как понять и принять решение партии. Но, несмотря на жестокую критику, он не смог изменить своих взглядов, продолжая отстаивать свою главную идею о революции в литературе, совершаемой в процессе классовой борьбы.
После падения РАПП был создан Оргкомитет Союза советских писателей. Главную роль в создании Союза писателей играет Горький, Л.Флейшман пишет даже о его “неограниченном могуществе” в 1932 – 1934 годах39. Высшие идеологические чиновники обращаются к нему за указаниями. Уже в это время попасть на прием к М. Горькому довольно сложно.
Основание нового Союза писателей представляло собой, по существу, создание еще одного “приводного камня” в типично сталинском понимании этого термина. “К тому же эта “трансмиссия”, оформленная в виде профессиональной корпорации, функционировала в такой “отрасли”, где никогда прежде не предполагалась возможность ее существования”40. Союз писателей стал инструментом тотального контроля власти над творческим процессом. Не быть членом Союза было нельзя, так как в таком случае писатель лишался возможности публиковать свои произведения и, более того, мог быть привлечен к уголовной ответственности за “тунеядство”. Апрель 1932 года, когда вышло Постановление ЦК ВКП(б), ликвидировавшее литературные группы и принявшее решение о создании единого Союза советских писателей, стал окончательным рубежом между относительно свободной и уже несвободной литературой.
Большинство советских писателей восприняло Постановление ЦК от 23 апреля 1932 года как долгожданное освобождение от диктатуры рапповцев. В годы сталинского “перелома” командные позиции в литературном мире были в руках пролетарских писателей и их ассоциаций (РАПП, ВОАПП), они имели почти официальную власть. Выступая на XVI съезде партии, их лидеры откровенно взывали к усилению цензурных строгостей против писателей других направлений. Однако крайнее сектантство в сочетании с довольно жалким художественным уровнем их произведений делали их политическую активность бесплодной или почти бесплодной. Многие писатели, в том числе и Горький, не без оснований считали, что дух групповщины, насаждаемой РАПП, мешает нормальному развитию литературы. Не осознавая истинных причин падения всесильной группы, принимая его за торжество справедливости, они считали создание единого творческого союза благом. Однако наиболее проницательные из них в общем верно поняли суть “либерализации” литературной политики партии и предугадали дальнейшее развитие событий. 29 мая 1932 года К. Федин писал по поводу Постановления ЦК в своем дневнике: Прогноз мой, думаю, верен: ядро собственно писательских сил из упраздненной ассоциации, которым предстоит составить в будущем союзе писателей коммунист фракцию, только выиграет во влиянии на советскую литературу.
…Смысл всей помпезной реформы в том, что на некоторое время нам, писателям, “разрешено делать ошибки”, т.е. в большей или меньшей мере отступать от канонов ортодоксально-воинствующей идеологии… Те, кто – на радостях – примутся слишком усердно… ошибаться, со временем сильно раскаются в этом. Перемена тактики по отношению к работникам искусства (а не к самому искусству!) – отличное испытание искренности перехода некоторых литераторов на социалистические позиции пролетариата. …Это все – прямая выгода пролетарских литераторов. Но, слава богу и то, что некоторое время можно будет снова писать о людях, а не о деревянных болванах, и не в одной плакатной манере”41.
Сам М. Горький, ставший председателем вновь созданного Союза писателей, в отличие от многих, также Постановления не одобрял и никогда на него не ссылался, видя в его редакции грубое административное вмешательство в дела литературы.

2.2. Первый Всесоюзный съезд советских писателей
В 1934 году всеобщее внимание привлек первый съезд писателей. Творческим методом советской литературы и советского искусства был объявлен “социалистический реализм”.
Сам по себе факт создания нового художественного метода не может быть предосудительным. Беда состояло в том, что принципы этого метода, как пишет И.Н. Голомшток “вызревали где-то в верхах советского партийного аппарата, доводились до сведения избранной части творческой интеллигенции на закрытых встречах, собраниях, инструктажах, а затем рассчитанными дозами спускались в печать. Впервые термин “социалистический реализм” появился 25 мая 1932 года на страницах “Литературной газеты”, а несколько месяцев спустя принципы его были предложены в качестве основополагающих для всего советского искусства на таинственной встрече Сталина с советскими писателями на квартире у Горького, состоявшейся 26 октября 1932 года. Встреча эта тоже (как и аналогичные перфомансы Гитлера) было окружена атмосферой мрачной символики во вкусе ее главного организатора”42. На этой встрече были также заложены основы будущей организации писателей.
Первый всесоюзный съезд советских писателей (проходил в Москве с 17 по 31 августа 1934 года) стал той трибуной, с которой был провозглашен социалистический реализм как метод, который вскоре стал универсальным для всей советской культуры: “Товарищ Сталин назвал вас инженерами человеческих душ. Какие обязанности накладывает на вас это звание. Это, во-первых, знать жизнь, что бы уметь ее правдиво изобразить в художественных произведениях, изобразить не схоластически, не мертво, не просто как “объективную реальность”, а изобразить действительность в ее революционном развитии. При этом правдивость и историческая конкретность художественного изображения должна сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе соцреализма” (выступление Жданова)43. “Литературе, да и искусству вообще отводилась тем самым подчиненная роль инструмента воспитания, и только. Как можно видеть, такая постановка вопроса была весьма далека от предпосылок, на основе которых вопросы литературы обсуждались десятью годами раньше, в разгар нэпа”44.
На съезде были продемонстрированы два принципа будущего тоталитаризма в культуре: культ вождя и единодушное одобрение всех решений. Принципы соцреализма оказались вне обсуждения. Все решения съезда были заранее написаны и делегатам предоставлялось право проголосовать за них. Ни один из 600 делегатов не проголосовал против. Все ораторы, в основном, говорили о великой роли Сталина во всех сферах жизни страны (его величали “архитектором” и “кормчим”) и в том числе в литературе и искусстве. В итоге на съезде была сформулирована художественная идеология, а не художественный метод. Всю предшествующую художественную деятельность человечества посчитали предысторией к культуре “нового типа”, “культуре высшего этапа”, то есть социалистического. В основу важнейшего критерия художественной деятельности — принципа гуманизма — по предложению Горького включили “любовь — ненависть”: любовь к народу, партии, Сталину и ненависть к врагам родины. Такой гуманизм был назван “социалистическим гуманизмом”. Из такого понимания гуманизма логически следовал принцип партийности искусства и его обратная сторона — принцип классового подхода ко всем явлениям общественной жизни.
Очевидно, что социалистический реализм, имеющий свои художественные достижения и оказавший определенное влияние на литературу ХХ в. все же является течением гораздо более узким, чем вообще реализм ХХ века. Отражавшая идейные настроения советского общества литература, руководствуясь лозунгом Сталина об усилении классовой борьбы в ходе строительства социализма, все более втягивалась в поиски “врагов”. Абрам Терц (А. Синявский) в статье “Что такое социалистический реализм” (1957) определил суть его так: “Теологическая специфика марксистского образа мысли толкает к тому, чтобы все без исключения понятия и предметы подвести к Цели, соотнести с Целью, определить через Цель… Произведения социалистического реализма весьма разнообразны по стилю и содержанию. Но в каждом из них присутствует понятие цели в прямом или косвенном значении, в открытом или завуалированном выражении. Это либо панегирик коммунизму и всему, что с ним связано, либо сатира на его многочисленных врагов”45.
Действительно, характерной особенностью литературы социалистического реализма, социально-педагогической, по определению Горького, является ее ярко выраженное сращение с идеологией, сакральность, а также то, что эта литература фактически была особой разновидностью массовой литературы, во всяком случае, выполняла ее функции. Это были функции агитационно социалистические.
Ярко выраженная агитационность литературы соцреализма проявлялась в заметной заданности сюжета, композиции, часто альтернативной (свои/враги), в явной заботе автора о доступности его художественной проповеди, то есть некоторой прагматичности. Принцип идеализации реальности, лежащий в основе “метода”, был главной установкой Сталина. Литература должна была поднимать дух людей, создавать атмосферу ожидания “счастливой жизни”. Сама по себе устремленность писателя соцреализма “к звездам” — к идеальному образцу, которому уподобляется действительность — не порок, она могла бы нормально восприниматься в ряду альтернативных принципов изображения человека, но превращенная в непререкаемую догму, стала тормозом искусства.
Но в литературе этих лет звучали и другие голоса — раздумья о жизни и предвиденье ее будущих сложностей и потрясений — в поэзии Александра Твардовского и Константина Симонова, в прозе Андрея Платонова и.д. Большую роль в литературе тех лет играло обращение к прошлому и его горьким урокам (исторические романы Алексея Толстого).
Таким образом, съезд пробудил у поэтов и писателей немало надежд. “Многие восприняли его как момент противопоставления нового социалистического гуманизма, встающего из крови и праха только что отгремевших сражений, звериному лику фашизма, который наступал в Европе. В голосах депутатов звучали разные интонации, порой не лишенные критических акцентов…Делегаты радовались тому, что благодаря преобразованию общества поднимались бесчисленные шеренги новых читателей”46.
Совершенно новыми методами в культуре стали коллективные поездки писателей, художников и музыкантов на стройки, в республики, что придавало характер “кампании” сугубо индивидуальному творчеству поэта, композитора или живописца.
К. Симонов в своей книге “Глазами человека моего поколения” вспоминает: “И строительство Беломорканала и строительство канала Москва-Волга, начавшееся сразу же после окончания первого строительства, были тогда в общем и в моем тоже восприятии не только строительством, но и гуманною школою перековки людей из плохих в хороших, из уголовников в строителей пятилеток. И через газетные статьи, и через ту книгу, которую создали писатели после большой коллективной поездки в 33-м году по только что построенному каналу, проходила главным образом как раз эта тема – перековки уголовников. …все это подавалось как нечто – в масштабах общества – весьма оптимистическое, как сдвиги в сознании людей, как возможность забвения прошлого, перехода на новые пути. …Звучит наивно, но так оно и было”47.
Одновременно усиливался контроль над творческой деятельностью всего Союза и отдельных его членов. Возрастала роль цензора и редактора во всех областях культуры. Многие крупнейшие явления русской литературы оставались скрытыми от народа, в том числе романы Михаила Булгакова и Василия Гроссмана, произведения писателей зарубежья — Ивана Бунина, В. Ходасевича, и творчество репрессированных писателей — Николая Гумилева, Осипа Мандельштама. Еще в начале 1930-х годов Сталин назвал пьесу М.Булгакова “Бег” антисоветским явлением, попыткой “оправдать или полуоправдать белогвардейское дело”48, грубые и оскорбительные отзывы Сталин позволил себе и в адрес такого, казалось бы, тесно связанного с партией и всей истории революции и гражданской войны поэта, как Демьян Бедный. Однако в 1930-1931 годах Сталин назвал его “перетрусившим интеллигентом”, который плохо знает большевиков49, и этого оказалось достаточно, чтобы перед Д. Бедным закрылись двери большинства редакций и издательств.
В эти же годы наступает расцвет советской детской литературы. Этому в немалой степени способствовало то, что именно в детскую литературу ушли многие художники и писатели, чье творчество “не вписывалось” в жесткие рамки социалистического реализма. Детская литература рассказывала об общечеловеческих ценностях: о доброте и благородстве, о честности и милосердии, о семейных радостях. Несколько поколений советских людей выросло на книгах К.И. Чуковского, С.Я. Маршака, А.П. Гайдара, С.В. Михалкова, А.Л. Барто, В.А. Каверина, Л.А. Кассиля, В.П. Катаева.
Таким образом, период с 1932-го по 1934-ый в СССР явился решающим поворотом в сторону тоталитарной культуры:
1. Был окончательно отстроен аппарат управления искусством и контроля над ним.
2. Обрела окончательную формулировку догма тоталитарного искусства — социалистический реализм.
3. Была объявлена война на уничтожение всем художественным стилям, формам, тенденциям, отличающимся от официальной догмы.
Иначе говоря, в художественную жизнь вошли и полностью определили её три специфических феномена, как главные признаки тоталитаризма: организация, идеология и террор.

2.3. Политика Сталина в области литературы во второй половине 30-х годов
Многие надеялись, что ликвидация РАПП и некоторых других группировок и образование единого Союза писателей создаст новую атмосферу в культурной жизни страны и положит конец сектантско-догматическим ограничениям. Этим надеждам не суждено было сбыться. В условиях растущего бюрократического централизма и культа Сталина создание Союза советских писателей позволило усилить контроль за работой деятелей литературы, усилить давление на их личность и творчество, та же участь постигла и других деятелей искусства. Сложившаяся в стране к середине 30-х годов система политического контроля в области культуры и общественного сознания представляла собой сложное образование, в котором Агитпроп ЦК ВКП(б), НКВД и Главлит существовали в тесном контакте и взаимодействии. Образованный в 1936 году Комитет по делам искусств при СНК СССР наряду с чисто административно-хозяйственной деятельностью также выполнял цензурно-контролирующие функции, как, впрочем, и многие другие государственные и общественные организации. Каждое ведомство отдельно и вся система вместе, взаимно проверяя друг друга на “чистоту” критериев и тщательность поиска антисоветчины, в результате перекрестного информирования действовали максимально эффективно.
Произведя организационную унификацию в литературе, сталинский режим принялся за унификацию стилистическую и идеологическую. Авторская позиция начинает вытесняться обязательной для всех партийной точкой зрения. В концепции героя, как она складывалась в 30-40-е г.г., стал преобладать нормативизм, навязанный властными структурами: “Было совершено покушение на историческую органику — процесс саморазвития художественной мысли, “естественную” логику творческих исканий”50.
Монистическая концепция литературного развития соответствовала тоталитарности политического режима. Социалистический реализм вскоре был объявлен “высшим этапом в художественном развитии человечества”. Партийная элита во главе со Сталиным стремится выдвинуть на руководящие литературные посты писателей-коммунистов.
При этом с 1934 года характер жизни и культуры заметно изменился. Страну готовят к большой “последней” войне — агрессивной и победоносной. Тем временем идут локальные войны: на Дальнем Востоке отбиты нападения Японии на озере Хасан и в Монголии, на западе присоединены Балтийские страны, Молдавия, восточные области Польши, где жило много украинцев и белорусов, шла кровопролитная, малоудачная война с Финляндией. В период 1934 — 1940 годов запускается на полную мощность аппарат репрессий, идут процессы бывших соратников Сталина, теперь их объявляют “врагами народа” и агентами иностранных разведок. Среди этих людей крупные хозяйственники, некогда спасшие Россию от голода и разрухи, верхушка военного командования, лучше, чем Сталин, представлявшая себе будущую войну. Миллионы арестованных людей заполняют трудовые лагеря ГУЛАГа, они завершают грандиозные стойки электростанций, каналов, военных заводов. Одновременно идет мощная идеологическая обработка народных масс, живущих на грани нищеты. Главную роль в этой обработке играет культура. С 1933 по 1939 годы — шесть лет — шла очень активная антифашистская пропаганда. Сотни книг вышло на эту тему, книг антифашистского содержания. Но в 1939 году, после заключения пакта, пропагандистская машина повернулась на 180 градусов, и вчерашние враги стали нашими… не то, чтобы друзьями, но, во всяком случае, о них уже не позволялось писать плохо. С середины 30-х годов официальная пропаганда стала проповедовать “новую мораль”, сущностью которой стало утверждение “строгости нравов” и жёсткое дисциплинирование людей, прежде всего молодёжи. Вновь вспомнили о традиционных российских ценностях: патриотизме, крепкой семье, заботе о подрастающем и старшем поколениях. Возрождался русский национализм, пропагандировалась русская история и культура. Отмечая, что подобная мораль характерна для тоталитарных режимов, Троцкий писал, что “многие педагогические афоризмы и прописи последнего времени могли бы казаться списанными у Геббельса, если б сам он не списал их в значительной мере у сотрудников Сталина”51.
Р. Медведев пишет: Об обстановке в Советском Союзе можно судить по многим обстоятельствам, связанным с поездкой по нашей стране летом 1936 г. крупнейшего французского писателя Андре Жида. …В своей поездке Андре Жид должен был следовать по заранее определенному маршруту. Он часто выступал, однако все его речи подвергались строгой цензуре. Так, например, из речи, которую Андре Жид готовился прочесть в Ленинграде, был удален следующий “крамольный” абзац:
“После торжества революции искусство всегда в опасности, так как оно может стать ортодоксальным. Триумф революции прежде всего должен дать искусству свободу. Если оно не будет иметь полной свободы, оно потеряет всякую значимость и ценность. А так как аплодисменты большинства означают успех, то награды и слава будут уделом лишь тех произведений, которые читатель может понять с первого раза. Меня часто беспокоит мысль, не чахнут ли в неизвестности где-нибудь в СССР новые Китс, Бодлер или Рэмбо, которых не слышат из-за их силы и своеобразия”52.
Став, говоря словами Ленина, колесиком и винтиком административной системы, соцреализм сделался неприкасаемым, догмой, ярлыком, обеспечивающим существование или “несуществование” в литературном процессе. Показательна в этом отношении статья о литературной группе “Перевал”, появившаяся в энциклопедическом издании в 1935 году. Борьба “Перевала” против бытовизма, натурализма, конъюнктуры, иллюстративности была расценена как сознательное наступление на пролетарскую литературу. “Художественное творчество, — писал автор статьи А. Прозоров, — перевальцы толковали откровенно-идеалистически, как некий сверхразумный, интуитивный, стихийно-эмоциональный, в основном подсознательный процесс… Неисторический, внеклассовый, “гуманистический” подход к действительности неоднократно приводил перевальцев в их творчестве к примиренчеству по отношению к классовому врагу”53. Произведения традиционного реализма, если они не содержали видимых отступлений от принятой идеологии, подверстывали к соцреализму (А.М. Горького, А.H. Толстого, Н.А. Островского, А.С. Макаренко, М.В. Исаковского, Б.Л. Горбатова, Д. Бедного, А.Е. Корнейчука, Н.Ф. Погодина и др.), а не реалистические — даже романтическую прозу А.Грина, К.Паустовского рассматривали как явление периферийное, не достойное занимать место в истории литературы. Именно поэтому, чтобы спасти того или иного писателя, оградить его не только от размаха критической дубинки, но и от возможных административных последствий, литературоведы спешили произнести спасительную формулу: имярек является ярким представителем социалистического реализма, подчас даже не задумываясь о смысле сказанного. Такая атмосфера способствовала конъюнктурности, снижению уровня художественности, поскольку главным была не она, а способность быстро откликнуться на очередной партийный документ.
Р.Медведев пишет: “В малейших неточностях формулировок пытались найти “вражеские влияния”, под видом реводюционной бдительности культивировались сектантская ограниченность, нетерпимость и грубость. Вот, например, какой разумный совет давался в одной из стенных газет Института журналистики: “Коллеги газетчики, читатель умоляет вас не наставлять его, не поучать, не призывать, не понукать, а толково и ясно рассказать ему, изложить, объяснить, — что, где и как. Поучения и призывы из этого вытекают сами”. А вот что говорилось по поводу этого совета в специальной резолюции собрания Института журналистики: “Это – вреднейшие буржуазные теории, отрицающие организаторскую роль большевистской печати, и они должны быть окончательно разгромлены”54.
В 1936 году развернулась “дискуссия о формализме”. В ходе “дискуссии” посредством грубой критики началась травля тех представителей творческой интеллигенции, эстетические принципы которых отличались от “социалистического реализма”, ставшего общеобязательным. Под шквал оскорбительных выпадов попали символисты, футуристы, импрессионисты, имажинисты и пр. Их обвиняли в “формалистических вывертах”, в том, что их искусство не нужно советскому народу, что оно уходят корнями в почву, враждебную социализму. По существу “борьба с формализмом” имела целью уничтожить всех тех, чей талант не был поставлен на службу власти. Вспоминая 1935 год, Илья Эренбург писал: “На собраниях театральных работников поносили Таирова и Мейерхольда… Литературные критики вначале обличали Пастернака, Заболоцкого, Асеева, Кирсанова, Олешу, но, как говорят французы, аппетит приходит во время еды, и вскоре в “формалистических вывертах” оказались виновными Катаев, Федин, Леонов, Вс. Иванов, Лидин, Эренбург. Наконец, дошли до Тихонова, Бабеля, до Кукрыниксов. …Киноработники взялись за Довженко и Эйзенштейна…”55.
Многие деятели литературы были репрессированы.
“Врагами народа” и троцкистами были объявлены Б.А. Пильняк (с которым у Сталина были давние счеты) и молодая писательница Г. Серебрякова. Была арестована и около двух лет томилась в тюрьме О. Берггольц, которую обвиняли в двурушничестве и “троцкистско-авербаховском уклоне”. Вот как отразила это событие областная газета “Кировская правда”: “22 мая состоялось собрание писателей и журналистов г. Кирова. Доклад о борьбе с троцкистскими и иными двурушниками в литературе сделал тов. Алдан, который рассказал собранию о двурушнических делах троцкистки-авербаховки Ольги Берггольц… В 1934 году Берггольц написала повесть “Журналисты”, где беззастенчиво оклеветала нашу советскую действительность, советских журналистов. Герой этой повести Банко — двурушник, фашистский молодчик, в повести выведен как положительный тип, как образец советского журналиста”56. В 1936-1939 годах были арестованы и погибли И.Э. Бабель, О.Мандельштам, Л.Л. Авербах, А.К. Воронский, М. Кольцов и многие другие писатели, драматурги, поэты, критики. Был арестован, но остался в живых крупный литературовед Ю.Г. Оксман. Большие потери понесли писательские организации в республиках57. По вымышленным обвинениям были расстреляны такие известные русские поэты, как Николай Клюев, Петр Орешин, Сергей Клычков, Василий Наседкин, Иван Приблудный.
Крупные потери понесла и молодая литература. К. Симонов вспоминал: “Среди молодых, начинающих литераторов, к которым примыкала и среда Литературного института, были аресты, из них несколько запомнившихся, в особенности арест Смелякова, которого я чуть-чуть знал, больше через Долматовского, чем напрямую. Было арестовано и несколько студентов в нашем Литературном институте”58.
Находясь в тюрьме, продолжал писать стихи Бруно Ясенский; одно из них ему удалось передать друзьям.
…Над миром бушует войны суховей,
Тревожа страну мою воем гнусавым,
Но мне, заключенному в каменный саван,
Не быть в этот миг средь ее сыновей…
Но я не корю тебя, Родина-мать,
Я знаю, что, только в сынах разуверясь,
Могла ты поверить в подобную ересь
И песню мою, как шпагу сломать.
…Шагай, моя песня, в знаменном строю,
Не плачь, что так мало с тобой мы пожили.
Бесславен наш жребий, но раньше ли, позже ли
Отчизна заметит ошибку свою.
Отчизна “заметила ошибку свою” слишком поздно. Все перечисленные выше и многие другие писатели были реабилитированы только через 18 лет после того, как Б. Ясенский написал это стихотворение. При этом даже архивы почти всех арестованных литераторов были изъяты после ареста и уничтожены после вынесения приговора.
И все же, какой была советская литература в этот непростой, даже трагический период своего развития? С одной стороны — полное господство официальной пропаганды, сталинской идеологии. Слова о подъеме страны, о единстве, о поддержке народом всех партийных начинаний и указаний, постоянные единодушные голосования, на которых смешивали с грязью известных, уважаемых людей. Общество (в том числе и деятели литературы) задавлено, задушено. А с другой стороны, на другом полюсе, но в том же самом мире — живые, думающие, все понимающие люди. В обществе, в литературе не заглохла, не замерла духовная жизнь.
Можно много и долго говорить о том, как эта вторая, скрытая сторона советской действительности выразилась в подцензурной литературе, особенно, конечно, в детской. Там, за шуточкой, за усмешечкой взрослый читатель вдруг почует что-то совсем не детское. Например, кто в клетке — звери или те, кто смотрит на них через решетку… и т.д. На эту тему были строки и у Маршака, и у Зощенко (“в клетке легче дышится, чем среди советских людей” — Жданов о рассказе Зощенко).
Г.В. Жирков даже выступает с похвалой цензуре за то, что она породила эзопов язык и способного воспринять его “активного”, “думающего и додумывающего” читателя59. Не будучи согласны с автором в таком оптимистичном понимании цензуры, отметим, что явление метафоры, “эзопова языка” все же имело место в рассматривемый нами период.
Весьма интересно с этой точки зрения домашнее стихотворство, разные пародии и эпиграммы, расходившиеся по друзьям и знакомым. Например, замечательный поэт Н. Олейников обращается с дружеским посланием к художнику Левину по поводу влюбления его в Шурочку Любарскую. Сплошная улыбка… И вдруг — трагические строки:
..Страшно жить на этом свете,
В нем отсутствует уют,-
Ветер воет на рассвете,
Волки зайчика грызут…
Плачет маленький теленок
Под кинжалом мясника,
Рыба бедная спросонок
Лезет в сети рыбака.
Лев рычит во мраке ночи,
Кошка стонет на трубе,
Жук-буржуй и жук-рабочий
Гибнут в классовой борьбе… (1932)60.
Художник Юрий Анненков писал в своих воспоминаниях: “Доктор Живаго” является пока единственным, но бесспорным доказательством того, что живое, подлинное, свободное и передовое русское искусство, русская литература продолжают существовать в мертвящих застенках Советского Союза”. В.С. Бахтин, анализируя литературу, публицистику и фольклор 30-х годов, приходит к заключению, что кроме эмигрантской литературы, сохранившей традиции классической русской литературы и детской литературы, где метафорически выражались проблемы советского общества, существовал в литературе еще один, скрытый от глаз цензора пласт – политический фольклор. В.С. Бахтин пишет: “Итак, мы видим, что все основные слои русского народа в свободной, неподцензурной устной литературе, если не выступали против советского коммунистического режима прямо, то уж во всяком случае — осуждали его, видели его недостатки, жестокость, глупости. Это собственное искусство народа, его собственные оценки, высказанные без всяких посредников”61.
Говоря о такой двойственности литературной жизни второй половины 30- годов, можно, конечно, сослаться на Николая Бердяева, который говорил о противоречивости и антиномичности России, о творчестве русского духа, двоящемся, как и русское бытие. Но дело все-таки не столько в особенностях России и русского духа, сколько в специфике репрессивной системы.
Заканчивая анализ политики партии в области литературы в 30-е годы, отметим, что советские публикации послесталинского периода, ссылаясь на ленинскую критику возвеличивания личности, осудили культ Сталина, процветавший в 30-е и 40-е годы, как не свойственное коммунистической идеологии явление. Культ личности якобы вообще противоречил самой природе коммунизма как движения и как системы. Но мы, вслед за Тапером, должны отметить, что возникновение культа личности Сталина определялось прежде всего общим культом “марксизма-ленинизма”, получившим наибольшее развитие после смерти Ленина, когда “некоторые из наиболее просвещенных (с точки зрения западной культуры) большевиков выражали свои эмоции особенно живо и горячо. Возможно, что редакционной статье Бухарина и недоставало ритуального ритма сталинской “клятвенной” речи (текст которой появился в “Правде” лишь 30 января), но зато ее эмоциональное воздействие было значительно сильнее, и она, по-видимому, в большей степени способствовала возникновениею культа Ленина. Этот культ в момент формирования представлял собою коллективное проявление партийных чувств к своему вождю”62.

Глава 3. Сравнительный анализ политики Сталина в области литературы в 20-30-е годы
Организация управления культурой
Как мы неоднократно отмечали в своей работе, в первые десятилетия после Октябрьской революции литературе отводилась роль чуть ли не главного идеолога партии. Поэтому уже в годы гражданской войны партия создала основу управления культурой. Организационное управление искусством разделили между собой Отдел агитации и пропаганды ЦК партии (Агитпроп), Главное управление политического просвещения (Главполитпросвет, который в 1921 г. получил право “накладывать политическое вето на всю текущую продукцию в области искусства и науки”) и Политическое управление Красной Армии (ПУР). Наркомпросу оставили академическую сферу: исследовательские институты, музеи, художественное образование и издательское дело в области искусства. Делами книгоиздательства ведал Госиздат.
Введение новой экономической политики, открывшая возможности для частного книгоиздания, в связи с переходом на хозрасчет приводит к ликвидации местных отделений Госиздата. Местные политотделы вначале заменили губернскими Комиссиями Главполитпросвета (в них входили представители ГПП, ОГПУ и губкома), но они оказались малоэффективными, о чем и говорилось на созванном Агитпропом ЦК совещании “О борьбе с мелкобуржуазной идеологией в области литературно-издательской” (февраль 1922 г.), участники которого решили восстановить цензуру как государственный институт. Таким специальным государственным институтом цензуры, лишь формально находившимся в подчинении Наркомпроса, а на самом деле бывшего прямым проводником указаний аппарата ЦК, становится Главлит.
В условиях усиления культа личности Сталина и разрастания бюрократического аппарата система управления литературой к середине тридцатых годов приобретает черты “трехглавого чудовища”, в котором Агитпроп ЦК ВКП(б), НКВД и Главлит существовали в тесном контакте и взаимодействии. Образованный в 1936 году Комитет по делам искусств при СНК СССР наряду с чисто административно-хозяйственной деятельностью также выполнял цензурно-контролирующие функции, как, впрочем, и многие другие государственные и общественные организации. Каждое ведомство отдельно и вся система вместе, взаимно проверяя друг друга на “чистоту” критериев и тщательность поиска антисоветчины, в результате перекрестного информирования действовали максимально эффективно.

Литературно-художественные организации
С первых послереволюционных лет начинает постепенно вызревать позиция о необходимости классовой борьбы в области литературы. Эта борьба во многом определила судьбу писательских организаций 20-30-х годов.
Возникнув накануне Октябрьской революции как культурно-просветительская и литературно-художественная организация, Пролеткульт был распущен в 1920 г. Видными теоретиками его были А.А. Богданов, А. Гастев, Е.Ф. Плетнев. Они утверждали, что после революции должна быть создана культура нового типа, пролетарская по своему классовому характеру, и что такая культура может быть создана только представителями рабочего класса.
Всю прежнюю эстетику предлагается отбросить, поскольку учение об искусстве должно состоять из методов эмоционально-организующего влияния на психику человека “в связи с задачами классовой борьбы”.
С введением нэпа в политике партии возникает стремление к диалогу с интеллигенцией. В этих условиях деятельность Пролеткульта была подвергнута резкой критике В.И.Лениным в письме ЦК РКП(б) “О пролеткультах”, и в начале 20-х годов эта организация была ликвидирована в административном порядке.
В период с 1922 по 1928 год в стране возникает множество литературных объединений и групп. Уже к 1924 году в обществе сформировались два типа отношения к искусству, две его модели: оно трактовалось либо как придаток к идеологии, либо как особый, специфический, художественный способ познания жизни.
Параллельное существование литературных групп, стоящих на различных художественных и идеологических позициях в годы нэпа, находило поддержку у высших партийных руководителей. Н.И. Бухарин, выступая на совещании “О политике партии в художественной литературе”, созванном ЦК РКП(б) в мае 1924 года говорил о необходимости перенести ленинскую идею “сотрудничества” с другими классами и на литературу.
18 июня 1925 года ЦК РКП(б) принимает резолюцию “О политике партии в области художественной литературы”. В ней говорилось, что партия в целом не может связывать себя “приверженностью к какому-либо направлению в области литературной формы”.
Однако свобода тут же ограничивалась положением о необходимости создания литературных произведений на базе пролетарской идеологии. В таких условиях наибольший вес к 1928 году приобретает Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП), выступающая за партийное руководство литературой. Активную роль в жизни РАПП играли А.Фадеев, Ю.Либединский, В.Ставский и критики Л.Авербах, И.Гроссман-Рощин, А.Селивановский, В.Ермилов, Г.Лелевич.
В “переходный период” 1928-1932 гг. руководство страны взяло курс на поддержку Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП).
С самого начала своего существования РАПП имела одно принципиальное отличие от своего предшественника — Пролеткульта. Пролеткультовцы боролись за автономию от государства, за полную самостоятельность и независимость от каких бы то ни было властных структур, находились в явной оппозиции к советскому правительству и Наркомпроссу, за что и были разгромлены. Рапповцы учли их опыт и провозгласили главным принципом своей деятельности строгое следование партийной линии, борьбу за партийность литературы, за внедрение партийной идеологии в массы.
Однако рапповские попытки приблизиться к пониманию специфики искусства были искажены недостатком знаний, догматизмом и групповой борьбой. В апреле 1932 года деятельность РАППа была признана препятствующей развитию советской литературы, “тормозящей серьезный размах художественного творчества”, организация эта была объявлена распущенной.
После постановления Политбюро ЦК ВКП(б) “О перестройке литературно-художественных организаций” от 23 апреля 1932 года характер контроля над литературой изменился. Если раньше функции “подавления” писательской свободы, командования литературным процессом осуществляли под руководством партии рапповцы, то теперь к власти над литературой пришла группа “писателей-партийцев” и литературных чиновников. Эта группа, осуществившая “переворот” в литературной иерархии и свергнувшая “авербаховцев”, установила еще более жесткий контроль над литературой.
Созданный в 1934 году Союз писателей стал инструментом тотального контроля власти над творческим процессом. Теперь, после закрытия РАПП, у всех писателей не осталось никакой альтернативы вступлению в единый Союз писателей СССР.
Документы, охватывающие десятилетие — с 1928 по 1938 год, проливают свет на ту в основе своей беспринципную борьбу за власть в литературе, которая велась в РАППе и не прекратилась — изменились лишь терминология, лозунги — после постановления ЦК ВКП (б) 1932 года “О перестройке литературно-художественных организаций”, распустившего РАПП и другие организации и учредившего единый Союз советских писателей. Подсиживание, интриганство, инсинуации — все было в ходу у многих из тех, кого будут торжественно именовать “инженерами человеческих душ”. Дирижировало всем этим взаимопоеданием высшее партийное руководство, отлучая и дискредитируя одних, выдвигая и возвышая других; к началу 30-х годов все нити и тут были уже в руках Сталина. Затем в пору массовых репрессий сведение личных счетов, борьба за командные места в литературе из сферы идеологических обвинений и жестоких проработок закономерно переносятся в область политических доносов, провокаций, энкаведешных расправ с “врагами народа”.

Постановления партии и правительства в области литературы
В 1922 году были предприняты первые решительные шаги, которые предопределили развитие литературы “социалистического реализма”. 3 августа 1922 года был издан первый законодательного акт от об обществах и союзах, регламентировавший все стороны их возникновения, формирования и деятельности, и определивший их место в политической системе общества.
18 июня 1925 года ЦК РКП(б) принимает резолюцию “О политике партии в области художественной литературы” (см. Приложение 1). В этом документе утверждается, что страна вступила в период культурной революции. Культурная революция по отношению к литературе понимается как развитие “новой литературы – пролетарской и крестьянской в первую очередь”. Подчеркивается значение классовой борьбы в литературе: “как не прекращается у нас классовая борьба вообще, так точно она не прекращается и на литературном фронте. В классовом обществе нет и не может быть нейтрального искусства…”. При этом отмечается, что борьба эта не та, что была до завоевания советской власти, теперь она заключается в проникновении в литературу диалектического материализма. Литература фактически провозглашается оружием идеологической борьбы: “Ни на минуту не сдавая позиции коммунизма, не отступая ни на йоту от пролетарской идеологии, вскрывая объективный классовый смысл различных литературных произведений, коммунистическая критика должна беспощадно бороться против контрреволюционных проявлений в литературе, раскрывать сменовеховский либерализм и т.д. и в то же время обнаруживать величайший такт, осторожность, терпимость по отношению ко всем тем литературным прослойкам, которые могут пойти с пролетариатом и пойдут с ним”. Таким образом, не связывая себя приверженностью какому-то одному литературному движению, партия задает парадигму литературы этого периода – создание массовой пролетарской литературы.
Видны в этом постановлении и зачатки административного руководства литературой. В пункте 15 читаем: “Партия должна всемерно искоренять попытки самодельного и некомпетентного административного вмешательства в литературные дела; партия должна озаботиться тщательным подбором лиц в тех учреждениях, которые ведают делами печати, чтобы обеспечить действительно правильное, полезное и тактичное руководство нашей литературой”.
В июле 1928 года была обнародована сталинская теория усиления классовой борьбы. С началом сталинского “наступления на классового врага” в конце 1928 года положение стало медленно, но верно меняться. Творческая свобода начала подвергаться все более сильному зажиму со стороны партийной цензуры, все более и более грубой и безжалостной критике с “классовых пролетарских позиций”.
В 1932 году постановление ЦК ВКП(б) распустило все существовавшие в стране объединения и заменило их едиными творческими союзами писателей, художников, архитекторов, композиторов, при каждом творческом союзе были учреждены соответствующие фонды, что передало заботу о деятелях культуры в руки государства.
В Постановлении отмечается, что литературные организации и группы были необходимы только до того момента, пока не “успели уже вырасти кадры пролетарской литературы и искусства, выдвинулись новые писатели и художники с заводов, фабрик, колхозов…”.
ЦК констатирует, что за период 1925-1932 годов произошел большой количественный и качественный рост литературы и искусства. В связи с этим “рамки существующих пролетарских литературно-художественных организаций (ВОАПП, РАПП, РАМП и др.) становятся уже узкими и тормозят серьезный размах художественного творчества”. В Постановлении отмечается, что такие организации способствуют духу “групповщины”, не соответствуют текущим задачам политики партии. “Отсюда необходимость соответствующей перестройки литературно-художественных организаций и расширения базы их работы”.
Исходя из этого, постановляется распустить существующие литературно-художественные организации и создать единый Союз писателей СССР.

Литература как инструмент политической системы
“Научное знание” и “новая книга” уже сразу после Октябрьской революции становятся основными элементами перехода от “старого” нравственно-религиозного жизнеустроения к материалистическому мировоззрению становились. Именно на книгу (а шире — на литературу) возлагалась главная идеологическая функция.
Борьба партии за превращение искусства в инструмент политической системы обрела свои четкие формы в середине 20-х годов. 18 июня 1925 года ЦК РКП(б) принимает резолюцию “О политике партии в области художественной литературы”. В ней говорилось, что партия в целом не может связывать себя “приверженностью к какому-либо направлению в области литературной формы”. Однако смысл резолюции сводился к тому, чтобы писатели и художники создавали искусство, “понятное и близкое миллионам трудящихся”, и выработали бы “соответствующую форму, понятную миллионам”. Эта “понятность” в 20-е годы отождествлялась с понятием “массовости”; а в 30-е годы, когда был провозглашен социалистический реализм, оно была включена в содержание термина “народность” искусства.
Период конца 20-х – начала – 30-х годов можно обозначить как период, когда культурная революция означает воинствующее преодоление остатков “буржуазной” (старой, традиционной) культуры с активной заменой ее материалистической революционной идеологией со строго выраженным коммунистическим содержанием. Писатель стал ресурсом власти.
К концу 20-х годов авторитарная власть ужесточала давление на художника, идея свободы становилась все более опасной.
Труды классиков марксизма в 20-е годы считаются вместилищем абсолютной истины, с которой должны согласовываться любые теоретические построения и направления в литературе. Произведения, выглядевшие несовместимыми с догмами марксизма, объявлялись буржуазными. Но так было вначале, когда от писателей, поэтов, драматургов требовали писать, основываясь на “диалектико-материалистическом методе”. В начале 30-х годов важной становится совместимость литературных произведений не с идеями классиков марксизма, а с конкретной (и притом часто меняющейся) политикой государства: в ответ на планы государства должны были создаваться стихи и повести во славу пятилетки и нового человека, умеющего менять течение рек. Определяющим в суждении о том, является ли данное произведение искусством пролетарским или буржуазным стало его соответствие текущей политике партии.
Произведя организационную унификацию в литературе, сталинский режим принялся за унификацию стилистическую и идеологическую. Монистическая концепция литературного развития соответствовала тоталитарности политического режима. Став, говоря словами Ленина, колесиком и винтиком административной системы, соцреализм сделался неприкасаемым, догмой, ярлыком, обеспечивающим существование или “несуществование” в литературном процессе. Такая атмосфера способствовала конъюнктурности, снижению уровня художественности, поскольку главным была не она, а способность быстро откликнуться на очередной партийный документ.
Таким образом, период с 1932-го по 1934-ый в СССР явился решающим поворотом в сторону тоталитарной культуры:
1. Был окончательно отстроен аппарат управления искусством и контроля над ним.
2. Обрела окончательную формулировку догма тоталитарного искусства — социалистический реализм.
3. Была объявлена война на уничтожение всем художественным стилям, формам, тенденциям, отличающимся от официальной догмы.
Иначе говоря, в художественную жизнь вошли и полностью определили её три специфических феномена, как главные признаки тоталитаризма: организация, идеология и террор.
С середины 30-х годов официальная пропаганда стала проповедовать “новую мораль”, сущностью которой стало утверждение “строгости нравов” и жёсткое дисциплинирование людей, прежде всего молодёжи. Вновь вспомнили о традиционных российских ценностях: патриотизме, крепкой семье, заботе о подрастающем и старшем поколениях. Возрождался русский национализм, пропагандировалась русская история и культура. Отмечая, что подобная мораль характерна для тоталитарных режимов, Троцкий писал, что “многие педагогические афоризмы и прописи последнего времени могли бы казаться списанными у Геббельса, если б сам он не списал их в значительной мере у сотрудников Сталина”63.
В 1936 году развернулась “дискуссия о формализме”. В ходе “дискуссии” нападкам в прессе подвергались те поэты, писатели, драматурги, эстетические принципы которых отличались от “социалистического реализма”, ставшего общеобязательным. Под лавину грубой критики попали символисты, футуристы, импрессионисты, имажинисты и пр. Их обвиняли в “формалистических вывертах”, в том, что их искусство не нужно советскому народу, что оно уходят корнями в почву, враждебную социализму.
Многие деятели литературы были репрессированы.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
роанализировав политику партии и лично Сталина в области литературы в 20-30-е годы, мы пришли к следующим выводам:
1. Тремя главными специфическими признаками тоталитарной литературы, как и тоталитарной системы в целом, являются следующие феномены: организация, идеология и террор.
??????????? ? ?????????? ????? ??????? ?????????? ????? ???????? ? ????????????????? ????????? ???????, ? ????? ????? ????????? ????????? ??????????????????? ??????????: ?? ???????????? ? ????????????? ???????????? ????? ? ???????????? ? ???????????????????.
Идеология в литературе насаждается путем изменения характера реалистического изображения действительности: от подлинного реализма к реализму “социалистическому”, в основе которого лежит идализация советской действительности, партии большевиков и ее вождя – И.В. Сталина.
Террор в литературе определяется как широким распространением органов цензуры, так и прямыми репрессиями “неугодных” поэтов, писателей, драматургов.
2. Особенности тоталитарной организации литературы состоят в формировании сильного внешнего аппарата управления культурой и создании безальтернативной писательской организации.
??????? ??????? ?????????? ????? ?? ???? ?? ?????? ???????????? ???????, ?? ? ??????? ???????? ??????????, ???? ? ??????? ???????????; ???????? ????? ????????? ???? ???????? ? ???????? ??????? ???????? ??? ???????????? ??????????? ????? ?????????? ???????????? ???????? ? ???.
3. Внешний аппарат управления литературой в результате своего генезиса к середине 30-х годов представлял собой разветвленную сеть взаимоконтролирующих органов, основными из которых были Агитпроп ЦК ВКП(б), НКВД и Главлит.
4. Создание единого Союза писателей СССР было проведено на условиях отмены жесткой диктатуры Российской ассоциации пролетарских писателей, которая до создания Союза в течение восьми лет была последовательным проводником политики партии в области литературы. Такая постановка вопроса обеспечивала Постановлению ЦК всемерную поддержку в сфере писателей.
5. Под влиянием внешних управляющих органов и литературных организаций, проводящих линию партии, в литературе основное место занял метод “социалистического реализма”, который по сути представлял собой не художественный метод, а художественную идеологию.
Формирование художественной идеологии привело к необходимости для писателей, поэтов, драматургов изображать только положительные, вселяющие веру примеры жизни советского общества, изображение негативного, отрицательного опыта могло существовать только как образ идеологического врага.
6. В основе “социалистического реализма” лежал принцип идеализации реальности, а также еще два принципа тоталитарного искусства: культ вождя и единодушное одобрение всех решений. В основу важнейшего критерия художественной деятельности — принципа гуманизма включили: любовь к народу, партии, Сталину и ненависть к врагам родины. Такой гуманизм был назван “социалистическим гуманизмом”. Из такого понимания гуманизма логически следовал принцип партийности искусства и его обратная сторона — принцип классового подхода ко всем явлениям общественной жизни.
7. Социалистический реализм, имеющий свои художественные достижения и оказавший определенное влияние на литературу ХХ в. все же является течением гораздо более узким, чем вообще реализм ХХ века. В произведениях социалистического реализма всегда присутствует Цель, они направлены либо на восхваление советского общества, вождя, власти Советов, либо, руководствуясь лозунгом Сталина об усилении классовой борьбы в ходе строительства социализма, на уничтожение классового врага.
8. Ярко выраженная агитационность литературы соцреализма проявлялась в заметной заданности сюжета, композиции, часто альтернативной (свои/враги), в явной заботе автора о доступности его художественной проповеди, то есть некоторой прагматичности.
Агитационное влияние литературы “социалистического реализма” существовало в условиях часто меняющейся политики партии, было подчинено не только учению “марксизма-ленинизма”, но и текущим задачам партийного руководства.
9. В условиях тоталитарного режима все представители литературы, эстетические принципы которых отличались от “социалистического реализма”, ставшего общеобязательным, подвергались террору. Многие деятели литературы были репрессированы.
Формирование тоталитарного режима управления литературой вело к созданию альтернативных форм творчества, таких как метафорическая критика и создание политического фольклора.
Многие поэты, писатели, драматурги уходят в детскую литературу, которая позволяет не только изображать общечеловеческие ценности добра, справедливости, свободы, но и использовать метафорический “эзопов” язык для изображения реального положения дел в Советском Союзе накануне Великой Отечественной войны.
Широкое распространение получают устные формы литературного творчества.

БИБЛИОГРАФИЯ

Источники

1. Лелевич Г. Партийная политика в искусстве// Советская литература.
2. Либединский Ю. Современники. Воспоминания. — М., 1961.
3. Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) “О перестройке литературно-художественных организаций” 23 апреля 1932 г. //Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б), ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике. 1917-1953 /Под ред.А.Н.Яковлева. — М.: Международный фонд «Демократия», 1999. – С.172-173.
4. Постановление Политбюро ЦК РКП(б) “О политике партии в области художественной литературы” 18 июня 1925 г.// Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б), ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике. 1917-1953 /Под ред.А.Н.Яковлева. — М.: Международный фонд “Демократия”, 1999. – С.53-57.
5. Симонов К. Глазами человека моего поколения: Размышления о Сталине. – М., 1988. – 478 с.
6. Сталин И.В. “Ответ Билль-Белоцерковскому” //Соч., т.11.
7. Сталин И.В. “Тов. Демьяну Бедному”//Соч., т.13.

Использованная литература

1. Бабиченко Д.Л. Писатели и цензоры. – М., 1994.
2. Белая Г.А. Дон-Кихоты 20-х годов: “Перевал” и судьба его идей. – М., 1989. – 395 с.
3. Боголюбова А.С. Очерк художественной культуры советского периода. – Арзамас, 1998. – 37 с.
4. Боффа Дж. История Советского Союза. Т.1. – М., 1994. – 628 с.
5. Вайскопф М. Писатель Сталин. — М.: Новое литературное обозрение, 2001. — 384 с.
6. Голомшток И.Н. Тоталитарное искусство. — М.: Галарт, 1984.
7. Громов Е.С. Сталин: власть и искусство. — М., 1998.
8. Егорова Л.П., Чекалов П.К. История русской литературы ХХ века.
9. Елагин Ю. Укрощение искусств. – М., 1988.
10. Коржихина Т.П. Извольте быть благонадежны! – М., 1997. – 372 с.
11. Марьямов Г.Б. Кремлевский цензор: Сталин смотрит кино. – М., 1992. – 127 с.
12. Медведев Р.А. О Сталине и сталинизме. – М.: Прогресс, 1990. – 483 с.
13. Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. — М., 1994.
14. Перхин В.В. Русская литературная критика 1930-х годов: Критика и общественное сознание эпохи. — СПб., 1997.
15. Примочкина Н. Писатель и власть. М. Горький в литературном процессе 20-х годов. – М., 1998. – 320 с.
16. Пятунин Е. Дело “литературной группы”. Как была истреблена вятская писательская организация// Независимая газета, №17 (327), 23 мая 2002 г.
17. Спиридонова Л. “Очень сожалею, что дело развалилось. Как не был написан очерк Горького о Сталине//Независимая газета, 27 марта
1998 г.
18. Такер Р. Сталин. Путь к власти.
19. Шешуков С. Неистовые ревнители. Из истории литературной борьбы 20-х годов. — М., 1984.
20. “Счастье литературы”: Государство и писатели,1925-1938:Документы/
Сост.Бабиченко Д.Л..-М.:Росспэн,1997.-318 с.
21. Жирков Г. В. История цензуры в России XIX — XX вв.- М, 2001 – 368 с.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение 1.
Постановление Политбюро ЦК РКП(б)
«О политике партии в области художественной литературы»
18 июня 1925 г.

а) Проект постановления комиссии ЦК о художественной литературе принять (см. приложение).
б) Окончательную редакцию его поручить комиссии в составе тт. Бухарина, Лелевича и Луначарского; созыв комиссии за т. Луначарским.
в) Предложить тов. Троцкому внести свои поправки в комиссию в письменном виде.

Приложение к п. 13 пр. ПБ № 67 от 18 июня 1925 г.
1. Подъем материального благосостояния масс за последнее время, в связи с переворотом в умах, произведенным революцией, усилением массовой активности, гигантским расширением кругозора и т.д., создает громадный рост культурных запросов и потребностей. Мы вступили, таким образом, в полосу культурной революции, которая составляет предпосылку дальнейшего движения к коммунистическому обществу.
2. Частью этого массового культурного роста является рост новой литературы — пролетарской и крестьянской в первую очередь, начиная от ее зародышевых, но в то же время небывало широких по своему охвату форм (рабкоры, селькоры, стенгазеты и проч.) и кончая идеологически осознанной литературно-художественной продукцией.
3. С другой стороны, сложность хозяйственного процесса, одновременный рост противоречивых и даже прямо друг другу враждебных хозяйственных форм, вызываемый этим развитием процесс нарождения и укрепления новой буржуазии; неизбежная, хотя на первых порах не всегда осознанная, тяга к ней части старой и новой интеллигенции; химическое выделение из общественных глубин новых и новых идеологических агентов этой буржуазии, — все это должно неизбежно сказываться и на литературной поверхности общественной жизни.
4. Таким образом, как не прекращается у нас классовая борьба вообще, так точно она не прекращается и на литературном фронте. В классовом обществе нет и не может быть нейтрального искусства, хотя формы классовой значимости искусства вообще, и литературы в частности, бесконечно более разнообразны, чем, например, формы классовой значимости политики.
5. Однако было бы совершенно неправильно упускать из виду основной факт нашей общественной жизни, а именно факт завоевания власти рабочим классом, наличие пролетарской диктатуры в стране. Если до захвата власти пролетарская партия разжигала классовую борьбу и вела линию на взрыв всего общества, то в период пролетарской диктатуры перед партией пролетариата стоит вопрос о том, как ужиться с крестьянством и медленно переработать его; вопрос о том, как допустить известное сотрудничество с буржуазией и медленно вытеснять ее; вопрос о том, как поставить на службу революции техническую и всякую иную интеллигенцию и идеологически отвоевать ее у буржуазии.
Таким образом, хотя классовая борьба не прекращается, но она изменяет свою форму, ибо цель ее для пролетариата — иная, чем до захвата власти, и иная в том условном смысле, что вместо разрушительной задачи ставится теперь задача положительного строительства, в которое под руководством пролетариата должны вовлекаться все более широкие слои общества.
6. Пролетариат должен, сохраняя, укрепляя и все расширяя свое руководство, занимать соответствующую позицию и на целом ряде новых участков идеологического фронта. Процесс проникновения диалектического материализма в совершенно новые области (биологию, психологию, естественные науки вообще) уже начался. Завоевание позиций в области художественной литературы точно также рано или поздно должно стать фактом.
7. Нужно помнить, однако, что эта задача — бесконечно более сложная, чем другие задачи, решающиеся пролетариатом, ибо уже в пределах капиталистического общества рабочий класс мог подготовлять себя к победоносной революции, построить себе кадры бойцов и руководителей и выработать себе великолепное идеологическое оружие политической борьбы. Но он не мог разработать ни вопросов естественно-научных, ни технических, а равно он, класс культурно придавленный, не мог выработать своей художественной литературы, своей особой художественной формы, своего стиля. Если в руках у пролетариата уже теперь есть безошибочные критерии общественно-политического содержания любого литературного произведения, то у него еще нет таких же определенных ответов на все вопросы относительно художественной формы.
8. Вышесказанным должна определяться политика руководящей партии пролетариата в области художественной литературы. Сюда, в первую очередь, относятся следующие вопросы: соотношение между пролетарскими писателями, крестьянскими писателями и так называемыми “попутчиками” и другими; политика партии по отношению к самим пролетарским писателям; вопросы критики; вопросы о стиле и форме художественных произведений и методах выработки новых художественных форм; наконец, вопросы организационного характера.
9. Соотношение между различными группировками писателей по их социально-классовому или социально-групповом содержанию определяется нашей общей политикой. Однако нужно иметь здесь в виду, что руководство в области литературы принадлежит рабочему классу в целом, со всеми его материальными и идеологическими ресурсами. Гегемонии пролетарских писателей еще нет, и партия должна помочь этим писателям заработать себе историческое право на эту гегемонию. Крестьянские писатели должны встречать дружеский прием и пользоваться нашей безусловной поддержкой. Задача состоит в том, чтобы переводить их растущие кадры на рельсы пролетарской идеологии, отнюдь, однако, не вытравляя из их творчества крестьянских литературно-художественных образов, которые и являются необходимой предпосылкой для влияния на крестьянство.
10. По отношению к “попутчикам” необходимо иметь в виду: 1) их дифференцированность; 2) значение многих из них как квалифицированных “специалистов” литературной техники; 3) наличность колебаний среди этого слоя писателей. Общей директивой должна здесь быть директива тактичного и бережного отношения к ним, т.е. такого подхода, который обеспечивал бы все условия для возможно более быстрого их перехода на сторону коммунистической идеологии. Отсеивая антипролетарские и антиреволюционные элементы (теперь крайне незначительные), борясь с формирующейся идеологией новой буржуазии среди части “попутчиков” сменовеховского толка, партия должна терпимо относиться к промежуточным идеологическим формам, терпеливо помогая эти неизбежно многочисленные формы изживать в процессе все более тесного товарищеского сотрудничества с культурными силами коммунизма.
11. По отношению к пролетарским писателям партия должна занять такую позицию: всячески помогая их росту и всемерно их поддерживая, партия должна предупреждать всеми средствами проявление комчванства среди них как самого губительного явления. Партия именно потому, что она видит в них будущих идейных руководителей советской литературы, должна всячески бороться против легкомысленного и пренебрежительного отношения к старому культурному наследству, а равно и к специалистам художественного слова. Против капитулянтства, с одной стороны, и против комчванства, с другой — таков должен быть лозунг партии. Партия должна также бороться против попыток чисто оранжерейной “пролетарской” литературы; широкий охват явлений во всей их сложности; не замыкаться в рамках одного завода; быть литературой не цеха, а борющегося великого класса, ведущего за собой миллионы крестьян, — таковы должны быть рамки содержания пролетарской литературы.
12. Вышесказанным в общем и целом определяются задачи критики, являющейся одним из главных воспитательных орудий в руках партии. Ни на минуту не сдавая позиции коммунизма, не отступая ни на йоту от пролетарской идеологии, вскрывая объективный классовый смысл различных литературных произведений, коммунистическая критика должна беспощадно бороться против контрреволюционных проявлений в литературе, раскрывать сменовеховский либерализм и т.д. и в то же время обнаруживать величайший такт, осторожность, терпимость по отношению ко всем тем литературным прослойкам, которые могут пойти с пролетариатом и пойдут с ним. Коммунистическая критика должна изгнать из своего обихода тон литературной команды. Только тогда она, эта критика, будет иметь глубокое воспитательное значение, когда она будет опираться на свое идейное превосходство. Марксистская критика должна решительно изгонять из своей среды всякое претенциозное, полуграмотное и самодовольное комчванство. Марксистская критика должна поставить перед собой лозунг учиться и должна давать отпор всякой макулатуре и отсебятине в своей собственной среде.
13. Распознавая безошибочно общественно-классовое содержание литературных течений, партия в целом отнюдь не может связать себя приверженностью к какому-либо направлению в области литературной формы. Руководя литературой в целом, партия так же мало может поддерживать какую-либо одну фракцию литературы (классифицируя эти фракции по различию взглядов на форму и стиль), как мало она может решать резолюциями вопросы о форме семьи, хотя в общем она, несомненно, руководит и должна руководить строительством нового быта. Стиль, соответствующий эпохе, будет создан, но он будет создан другими методами, и решение этого вопроса еще не наметилось. Всякие попытки связать партию в этом направлении в данную фазу культурного развития страны должны быть отвергнуты.
14. Поэтому партия должна высказываться за свободное соревнование различных группировок и течений в данной области. Всякое иное решение вопроса было бы казенно-бюрократическим псевдорешением. Точно так же недопустима декретом или партийным постановлением легализованная монополия на литературно-издательское дело какой-либо группы или литературной организации. Поддерживая материально и морально пролетарскую и пролетарско-крестьянскую литературу, помогая “попутчикам” и т.д., партия не может предоставить монополии какой-либо из групп, даже самой пролетарской по своему идейному содержанию: это значило бы загубить пролетарскую литературу прежде всего.
15. Партия должна всемерно искоренять попытки самодельного и некомпетентного административного вмешательства в литературные дела; партия должна озаботиться тщательным подбором лиц в тех учреждениях, которые ведают делами печати, чтобы обеспечить действительно правильное, полезное и тактичное руководство нашей литературой.
16. Партия должна указать всем работникам художественной литературы на необходимость правильного разграничения функций между критиками и писателями-художниками. Для последних необходимо перенести центр тяжести своей работы в литературную продукцию в собственном смысле этого слова, используя при этом гигантский материал современности. Необходимо обратить усиленное внимание и на развитие национальной литературы в многочисленных республиках и областях нашего Союза.
Партия должна подчеркнуть необходимость создания художественной литературы, рассчитанной на действительно массового читателя, рабочего и крестьянского; нужно смелее и решительнее порвать с предрассудками барства в литературе и, используя все технические достижения старого мастерства, выработать соответствующую форму, понятную миллионам. Только тогда советская литература и ее будущий пролетарский авангард смогут выполнить свою культурно-историческую миссию, когда они разрешат эту великую задачу.

Приложение 2.

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б)
“О перестройке литературно-художественных организаций”
23 апреля 1932 г.

ЦК констатирует, что за последние годы на основе значительных успехов социалистического строительства достигнут большой как количественный, так и качественный рост литературы и искусства.
Несколько лет тому назад, когда в литературе налицо было еще значительное влияние чуждых элементов, особенно оживившихся в первые годы нэпа, а кадры пролетарской литературы были еще слабы, партия всемерно помогала созданию и укреплению особых пролетарских организаций в области литературы и [других видов]? искусства в целях укрепления позиций пролетарских писателей и работников искусства [и содействия росту кадров пролетарских писателей и художников].
В настоящее время, когда успели уже вырасти кадры пролетарской литературы и искусства, выдвинулись новые писатели и художники с заводов, фабрик, колхозов, рамки существующих пролетарских литературно-художественных организаций (ВОАПП, РАПП, РАМП и др.) становятся уже узкими и тормозят серьезный размах [литературного и] художественного творчества. Это обстоятельство создает опасность превращения этих организаций из средства наибольшей мобилизации [действительно] советских писателей и художников вокруг задач социалистического строительства в средство культивирования кружковой замкнутости, отрыва [иногда] от политических задач современности и от значительных групп писателей и художников, сочувствующих социалистическому строительству [и готовых его поддержать].
Отсюда необходимость соответствующей перестройки литературно-художественных организаций и расширения базы их работы.
Исходя из этого, ЦК ВКП(б) постановляет:
1) ликвидировать ассоциацию пролетарских писателей (ВОАПП, РАПП);
2) объединить всех писателей, поддерживающих платформу Советской [стоящих за политику советской] власти и стремящихся участвовать в социалистическом строительстве, в единый союз советских писателей с коммунистической фракцией в нем;
3) провести аналогичное изменение по линии других видов искусства [объединение музыкантов, композиторов, художников, архитекторов и т.п. организаций];
4) поручить Оргбюро разработать практические меры по проведению этого решения.

1 Боффа Дж. История Советского Союза. Т.1. – М., 1994. – С.247.
2 Цит. по: Голомшток И.Н. Тоталитарное искусство. — М.: Галарт, 1984. — С. 16.
3 Цит. по: Голомшток И.Н. Тоталитарное искусство. — М., 1984. — С. 24.
4Вопросы культуры при диктатуре пролетариата. — М., Л., 1925. – С.79.
5 Боффа Дж. История Советского Союза. Т.1. – М., 1994. – С.250.
6 См.: Коржихина Т.П. Извольте быть благонадежны! – М., 1997. – С.109.
7 Жирков Г. В. История цензуры в России XIX — XX вв.- М, 2001 – С.257-259.
8 К вопросу о политике РКП(б) в художественной литературе. – М., 1924. – С.106-107.
9 К вопросу о политике РКП(б) в художественной литературе. – М., 1924. – С.106-107.
10 Белая Г.А. Дон-Кихоты 20-х годов: “Перевал” и судьба его идей. – М., 1989. – С.5.
11 Цит.по: Боголюбова А.С. Очерк художественной культуры советского периода. – Арзамас, 1998. – С.16.
12 Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. — М., 1994. — С.363.
13 Арватов Б.И. О формально-социологическом методе // Печать и революция, 1927, № 3. – С.16.
14 Фриче В. К вопросу о повествовательных жанрах пролетлитературы // Печать и революция, 1929, №6 — С.24.
15 Постановление Политбюро ЦК РКП(б) “О политике партии в области художественной литературы” 18 июня 1925 г.// Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б), ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике. 1917-1953 /Под ред.А.Н.Яковлева. — М.: Международный фонд “Демократия”, 1999. – С.53-57

16 Примочкина Н. Писатель и власть. М. Горький в литературном процессе 20-х годов. – М., 1998. – С.157.
17 Лелевич Г. Партийная политика в искусстве// Советская литература. – С.43.
18 Лелевич Г. Партийная политика в искусстве// Советская литература. – С.49.
19 Трофимов В. Казачий вопрос// Дон.- 1990.- N 2. – С.140.
20 Цит. по: Коржихина Т.П. Извольте быть благонадежны! – М., 1997. – С.6.
21 Елагин Ю. Укрощение искусств. – 1988.
22 Перхин В.В. Русская литературная критика 1930-х годов: Критика и общественное сознание эпохи. — СПб., 1997. – С.15.
23 Перхин В.В. Русская литературная критика 1930-х годов: Критика и общественное сознание эпохи. — СПб., 1997. – С.15.
24 Цит.по: Баранов В. Трагедия Горького глазами эмигрантов//Известия, 14.08.1997
25 Либединский Ю. Современники. Воспоминания. — М., 1961. — С.42.
26 Шешуков С. Неистовые ревнители. Из истории литературной борьбы 20-х годов. — М., 1984. — С. 31.
27 Прокопов П. Сумасшедший корабль «серапионов»// Книжное обозрение.- 1997.- 8 июля. – С.5.

28 Примочкина Н. Писатель и власть. М. Горький в литературном процессе 20-х годов. – М., 1998. – С.117.
29 Цит.по: Белая Г.А. Дон-Кихоты 20-х годов: “Перевал” и судьба его идей. – М., 1989. – С.264.
30 На литературном посту. 1930. – С.4.
31 Ермилов В. За живого человека в литературе. – М., 1928. – С.25.
32 Новый мир. 1961. №12. – С.191.
33 Цит. по: Р.А. Медведев. О Сталине и сталинизме. – М., 1990. – С.275.
34 Цит. по: Примочкина Н. Писатель и власть. М. Горький в литературном процессе 20-х годов. – М., 1998. – С.143.
35 Цит. по: Спиридонова Л. “Очень сожалею, что дело развалилось. Как не был написан очерк Горького о Сталине//Независимая газета, 27 марта 1998 г.
36 Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) “О перестройке литературно-художественных организаций” 23 апреля 1932 г. //Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б), ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике. 1917-1953/ Под ред.А.Н.Яковлева. — М.: Международный фонд «Демократия», 1999. – С.172-173.

37 Примочкина Н. Писатель и власть. М. Горький в литературном процессе 20-х годов. – М., 1998. – С.132.
38 Там же.
39 Громов Е.С. Сталин: власть и искусство. М., 1998. – С.96.
40 Боффа Дж. История Советского Союза. Т.1. – М., 1994. – С.426-427.
41 Примочкина Н. Писатель и власть. М. Горький в литературном процессе 20-х годов. – М., 1998. – С.141-142.
42 Голомшток И.Н. Тоталитарное искусство. — М.: Галарт, 1984. – С. 85.
43 Там же.
44 Боффа Дж. История Советского Союза. Т.1. – М., 1994. – С.427.
45 Цит. по: Егорова Л.П., Чекалов П.К. История русской литературы ХХ века. – С.10.

46 Боффа Дж. История Советского Союза. Т.1. – М., 1994. – С.427.
47 Симонов К. Глазами человека моего поколения: Размышления о Сталине. – М., 1988. – С.39.
48 Сталин И.В. Соч., т.11. – С.327.
49 Сталин И.В. Соч., т.13. – с.26-27.
50 Кондюрина Э. Проблема культуры в раннем творчестве Л.Леонова//Литература.- Вильнюс. XXII.- 1980. – С.30.

51 Троцкий Л. Д. Преданная революция. — С. 135.
52 Медведев Р. О Сталине и сталинизме. – М., 1990. – С.315.
53 Цит. по: Белая Г.А. Дон-Кихоты 20-х годов: “Перевал” и судьба его идей. – М., 1989. – С.352.
54 Медведев Р.А. О Сталине и сталинизме. – М.: Прогресс, 1990. – С.274-275.
55 Цит. по: Медведев Р. О Сталине и сталинизме. – М., 1990. – С.396.
56 Пятунин Е. Дело “литературной группы”. Как была истреблена вятская писательская организация// Независимая газета, №17 (327), 23 мая 2002 г.
57 Медведев Р. О Сталине и сталинизме. – М., 1990. – С.396-398.
58 Симонов К. Глазами человека моего поколения: Размышления о Сталине. – М., 1988. – С.49.
59 Жирков Г. В. История цензуры в России XIX — XX вв.- М, 2001 – С.99.
60 Цит.по: Бахтин В.С. Становление языка и мифологии коммунистической диктатуры в русской литературе, публицистике и фольклоре 20-30-х годов. – С.12.
61 Бахтин В.С. Становление языка и мифологии коммунистической диктатуры в русской литературе, публицистике и фольклоре 20-30-х годов. – С.17.
62 Такер Р. Сталин. Путь к власти. – С.260.
63 Троцкий Л. Д. Преданная революция. — С. 135.
? Слова в скобках вычеркнуты Сталиным

Хотя система советского стратегического командования и управления в целом нормально функционировала в мирное время, это ни в коем разе не делало ее отвечающей требованиям военного времени. В мирное время не существовало ни Ставки, ни Главного Командования, ни каких-либо иных стратегических систем командных постов или центров связи. За проведение частичной мобилизации отвечали сразу три организации, гарантирующие боеготовность войск и выполняющие стратегическое развертывание вооруженных сил накануне войны.

Народный Комиссариат Обороны под руководством маршала С.К. Тимошенко, но тщательно контролируемый Сталиным и Политбюро Коммунистической партии, формулировал общую военно-оборонительную политику и одобрял или отвергал конкретные меры по повышению боеготовности вооруженных сил. Возглавляемый генералом армии Г. К. Жуковым Генеральный штаб, который вчерне разработал планы полной мобилизации, развертывания войск и ведения первых операций, играл ключевую роль в их осуществлении, но мог действовать лишь с одобрения НКО. Наконец, военные советы в военных округах отвечали за поддержание боеготовности вооруженных сил округов и выполнение планов Генерального штаба — но только тогда, когда им специально приказывал это делать НКО.

Накануне войны НКО совместно с Генштабом и командующими округами пребывал в самом разгаре выполнения широкой и сложной программы военных реформ. Генеральный штаб активно трудился над равно сложным пересмотром как мобилизационных, так и военных планов. Обе организации работали в рамках очень запутанного внешнеполитического контекста, когда определяемая Сталиным военная политика Советского Союза прокладывала извилистый путь между миром и войной.

Сталинское управление политикой в 1940 и 1941 годах, часто отражавшее противоречивые политические устремления, полное резких поворотов, а зачастую даже неуверенности в результатах его влияния на безопасность страны, влияло и на работу НКО и Генерального штаба. Фактически эта политическая неопределенность вызывала заметную путаницу в самих программах военных реформ, а во многих отношениях сводила на нет предполагаемую выгоду от этих реформ.

Отчетливей всего паралич управления был виден в военных округах вдоль западной границы. Там командующие военными округами и их военные советы напрямую отвечали за поддержание боеготовности, выполняя все аспекты программы реформ, осуществляя текущие оборонительные и мобилизационные планы и обеспечивая безопасность границ Советского Союза. Эти добросовестные руководители были обременены ответственностью за множество вещей, а неразбериха и неопределенность «наверху» сильно затрудняли им выполнение их задач. В 1941 году из-за того, что их войска занимали относительно открытые для ударов позиции вдоль границ Советского Союза, эти командующие остро осознавали нарастающие внешние угрозы и прекрасно понимали необходимость ускоренного завершения реформ, повышения боеготовности и осуществления необходимых оборонительных планов. Прекрасно зная степень боеспособности своих сил и равно хорошо осведомленные о боеспособности вероятного противника, эти командующие усиленно старались выполнить свои задачи в рамках наложенных сверху ограничений.

Хотя весной 1941 года частичная мобилизация в Советском Союзе шла вовсю, мобилизационный план работал плохо и был полон недостатков, а военные планы, которые обусловливали эту мобилизацию, тоже страдали множеством изъянов. Вдобавок частые смены фигур на уровне высшего военного руководства порождали неопределенность в планировании и понижали общее качество стратегического управления.

Командование действующими силами и органы управления, а также создаваемые фронты и армии военного времени тоже были недостаточно подготовлены к войне — как в плане их организационной структуры, так и в отношении обучения и подготовки кадров. С 1937 года чистки в среде военных создали громадную «турбулентность» среди командных кадров, и большинство тех, кто занимал командные посты, были недостаточно обучены и недостаточно опытны для эффективного выполнения порученных им функций. Подготовленные командовать полками и батальонами, они были теперь призваны командовать фронтами, армиями и корпусами. Те же факторы снизили и эффективность штабов на всех уровнях.

И наконец, накануне войны в большинстве частей отсутствовали полные и подновленные мобилизационные и оперативные планы, поскольку эти планы постоянно пересматривались. Сдерживаемые вышестоящими властями, штабные структуры военных округов не провели тщательного анализа существующего военного положения и не учредили необходимых органов управления. Они оказались не в состоянии проводить должным образом сбор и анализ разведданных, учреждать требующуюся сеть управления и связи или соединять войска из различных родов в единые действенные боевые силы. Вследствие этого, когда разразилась война, командные органы вынуждены были импровизировать в боях против самой опытной армии в Европе — со вполне понятными катастрофическими последствиями.

Продолжающиеся чистки

Ничто так не ослабило довоенную Красную Армию, как начавшиеся в 1937 году и не утихавшие вплоть до 1941 года чистки в среде военных. Эти чистки были частью продолжающегося процесса «очищения рядов», восходящего к концу Гражданской войны и ставившего целью искоренение из рядов Красной Армии «старорежимного мышления». После образования в 1918 году Красной Армии в ней имелся высокий процент «военспецов», чья служба в царской армии обеспечила новообразованное воинство существенной закваской опыта, необходимого для успешных действий Красной Армии. В 20-е и в начале 30-х годов шли бурные споры по поводу присутствия этих офицеров в армии — которая, предположительно, являлась «авангардом» революции. После изгнания из советского руководства Л. Д. Троцкого, который был главным защитником «военспецов», и прихода к власти И. В. Сталина началась чистка армейских рядов.

Процесс этот развивался медленно, но становился все более бурным. С середины 20-х и вплоть до середины 30-х годов были вынуждены уйти со службы 47 ООО офицеров, в большинстве своем служивших раньше в царской армии.* Более 3000 из них было «репрессировано» — эвфемизм, означающий объявление виновным в преступлениях или правонарушениях. Когда в 30-е годы советское руководство охватили политические и экономические чистки, связанные в основном с укреплением власти Сталина, то чистки эти неизбежно должны были в конечном итоге распространиться и на армию. И это случилось в 1937 году, когда внезапно начались массовые процессы над военными.

Официальное объявление о первых тайных процессах над крупными военачальниками стало неожиданностью. Менее двух лет назад, казалось, началась эра благоденствия для военных.

22 сентября 1935 года (30 декабря — для флота) постановлением Совета Народных Комиссаров в вооруженных силах вновь были введены воинские звания — от маршала Советского Союза, командарма, комкора и комбрига (первого и второго рангов) до лейтенанта. В ноябре того же года В. К. Блюхер, С. М. Буденный, К. Е. Ворошилов, А. И. Егоров и М. Н. Тухачевский получили маршальские звания, а И. П. Белов, С. С. Каменев, И. П. Уборевич, Б. М. Шапошников и И. Е. Якир стали командармами первого ранга. К 1936 году в Красной Армии числилось 16 командармов (5 первого и 11 второго ранга), 62 комкора, 201 комдив, 474 комбрига, 1713 полковников, 5501 майор, 14 369 капитанов, 26 082 старших лейтенанта и 58 582 лейтенанта.

Все эти старшие и во многих случаях младшие командиры были испытанными боевыми ветеранами, некоторые из них являлись выдающимися военными теоретиками, дирижировавшими интеллектуальной революцией в Красной Армии и сделавшими ее одной из самых крупных и (по крайней мере потенциально) технически самых передовых армий в Европе. В начале 1937 года, когда участились производимые НКВД аресты политических руководителей «за пропаганду контрреволюционных троцкистских взглядов», первые менее крупные военные фигуры исчезли без объявления в прессе. Однако эти аресты ни в коей мере не подготовили военных к тому, что последует.

1 июня 1937 года в разделе хроники нескольких газет появилось объявление, что начальник политуправления РККА и первый заместитель народного комиссара обороны СССР Я. Б. Гамарник «запутался в своих связях с антисоветскими элементами и, очевидно страшась разоблачения, 31 мая покончил с собой». Через несколько дней, 11 июня, прокурор СССР сделал такое заявление для прессы:

«Расследование дела арестованных в разное время органами НКВД Маршала Союза ССР Тухачевского, командармов 1-го ранга И. Е. Якира и И. П. Уборевича, командарма 2-горанга А. И. Корка, комкоров. М. Примакова, В. К. Путны, Б. М. Фельдмана и Р. П. Эйдемана закончено и передано в суд. Поименованные обвинялись в нарушении воинского долга (присяги), измене Родине, измене народам СССР, измене Рабоче-крестьянской Красной Армии. В тот же день состоялось закрытое судебное заседание Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР. Все подсудимые были лишены воинских званий и приговорены к высшей мере уголовного наказания —расстрелу».

Это подтверждало и донесение военного атташе армии США в Москве, подполковника Филипа Р. Файмонвиля:

«В советской прессе И июня 1937 года появились сообщения, сводящиеся к тому, что восемь важных командиров Красной Армии были арестованы по обвинению в поддерживании изменнических связей с органами шпионажа иностранного правительства. Данное объявление было неожиданным, хотя слухи о тайных расследования ходили по Москве уже не одну неделю. Иностранное правительство, агенты которого якобы вступили в контакт с обвиняемыми, названо не было. Однако из редакционных статей и не оставляющих сомнений ссылок стало ясно, что арестованные обвинялись в изменнических связях с германской тайной полицией…

Все дело, похоже, было решено на тайном заседании суда 11 июня. В 11:4511 июня по радио сообщили, что все обвиняемые признали себя виновными и были приговорены к лишению всех воинских званий и расстрелу. Советская пресса нынешним утром, 12 июня, повторяет эту информацию. Хотя пока еще не было сделано никакого объявления о том, что приговор приведен в исполнение, не может быть больших сомнений, что обвиняемые уже казнены».

14 июня Народный Комиссариат Обороны (НКО) опубликовал приказ № 96, датированный 12 июня, который адресовался всем военнослужащим РККА и объявлял, что с 1 по 4 июня проходил военный совет в присутствии НКО и членов правительства. Участники заседания заслушали и обсудили доклад народного комиссара обороны К. Е. Ворошилова о раскрытой НКВД «изменнической контрреволюционной военной фашистской организации». Организация эта была «строго законспирированной и существовала долгое время и вела подлую подрывную деятельность и шпионскую работу в Красной Армии». Донесение военного атташе США в Москве от 17 июня вкратце подытожило потенциальное воздействие этой новой чистки. В предисловии к новому донесению атташе писал: «Недавняя казнь восьми бывших высокопоставленных командиров Красной Армии и самоубийство девятого свидетельствуют о кризисе в вооруженных силах Советского Союза, который вероятно серьезней любых беспорядков в Красной Армии со времен революции»?

Последовавшая затем чистка не закончилась в июне 1937 года. Она постепенно разрасталась вширь, охватывая всех, кто принадлежал к прежнему окружению первоначально приговоренных. На армию это подействовало катастрофически — особенно ввиду общего увеличения вооруженных сил, которое происходило одновременно с чистками. Потери были столь серьезными и стремительными, что в 1937 году для заполнения командных и штабных вакансий пришлось пойти на ранний выпуск учащихся Академии Генерального штаба имени Ворошилова. Из выпуска в 188 учащихся 68 были назначены на ключевые командные и штабные посты; еще 60 сами угодили под чистку и оказались расстреляны.

Была сделана попытка компенсировать потери ускоренным повышением в чинах младших офицеров. С 1 марта 1937 года по 1 марта 1938 года Красная Армия повысила в чине 39 090 офицеров, в том числе 12 — до командующих военными округами, 35 — до командующих корпусами, 116 — до командующих дивизиями и бригадами и 490 — до командующих полками и эскадрильями. После этого оптового перехода к новым командирам средний возраст полковых командиров стал от 29 до 33 лет, командиров дивизий — от 35 до 38 лет и командующих корпусами и армиями от 40 до 43 лет. Одновременно примечательно возросла быстрота выдвижения на более высокие командные посты. С 1 марта 1937 года по 1 марта 1938 года 1 офицера повысили до командарма 1-го ранга, 5 — до командармов 2-го ранга, 30 — до комкора, 71 — до комдива, 257 — до комбрига, 1346 — до полковника и 5220 — до майора. С другой стороны, с 9 февраля 1939 года по 4 апреля 1940 года 20 комкоров произвели в командармы 2-го ранга (правда, уже во время Финской войны). 7 мая 1940 года НКО присвоил С. К Тимошенко, Г. И. Кулику и Б. М. Шапошникову звание маршалов Советского Союза. Не считая этих новых маршалов, мало кто из новых командиров обладал хоть каким-то боевым опытом.

Чистки также создали огромную текучесть в среде командного состава, что неизбежно оказало негативное действие на военное планирование и боеготовность войск. Например, в ВВС командарм 2-го ранга Я. И. Алкснис был в 1937 году казнен, а сменивший его генерал-полковник А. Д. Локтионов арестован в 1939 году. Сменивший его генерал-лейтенант П. В. Рычагов тоже был арестован; оба они были расстреляны без суда в октябре 1941 года. В самый канун войны была арестована (и расстреляна в октябре) группа выдающихся старших офицеров.

Вдобавок к Локтионову, командующему Прибалтийским особым военным округом, и Рычагову в эту группу также входили генерал-лейтенант Я. В. Смушкевич — заместитель начальника Генерального Штаба Красной Армии, генерал-полковник Г. М. Штерн, начальник Управления Противовоздушной Обороны Красной Армии, генерал-майор Г. К. Савченко — заместитель начальника Артиллерийского Управления Красной Армии, генерал-лейтенант Ф. К. Арженухин, начальник Академии ВВС, генерал-майор И. Ф. Сакриер — заместитель начальника главного управления ВВС по вооружениям, а также генерал-майор И. И. Проскуров — бывший начальник Главного разведывательного управления Красной Армии (ГРУ).

В список подвергшихся чистке командиров входили два заместителя народных комиссаров обороны (Тухачевский и Егоров) начальники подготовки Красной Армии, противовоздушной обороны, разведки, артиллерии, войск связи, мобилизационного, образовательного и медицинского управлений; все 16 командующих военными округами; 90 процентов заместителей командующих военными округами помощников командиров, начальники штабов и командующие родов войск; 80 процентов командующих корпусами и командующих дивизиями; 91 процент командиров полков, их заместителей и начальников штабов. Эти ужасные потери унесли 3 из 5 маршалов Советского Союза, 2 из 4 командармов 1-го ранга, 12 из 12 командармов 2-го ранга, 60 из 67 командиров корпусов, 136 из 199 командиров дивизий и 221 из 397 командующих дивизиями. Даже НКВД не избежал сталинского гнева — более 20 000 сотрудников этого ведомства попали под чистку, в том числе 10 000 человек из внутренних и пограничных войск.

Некоторые командующие чудом спаслись только для того, чтобы сразу оказаться в горниле советско-германской войны. 17 августа 1937 года был арестован командующий Ленинградским военным округом К. К. Рокоссовский — предположительно за связь с подвергшимся чистке маршалом Блюхером, первоначально обвиненный в саботаже и ослаблении боеготовности. Позже Рокоссовского обвинили в работе на польскую и японскую разведку, но нелепость данных обвинений была на его процессе настолько очевидной, что он избежал смерти. Тем не менее Рокоссовский почти три года просидел в тюрьме НКВД и был освобожден только 22 марта 1940 года. Затем НКО, сделав поразительный, но характерный поворот, назначил Рокоссовского командующим 5-м кавалерийским корпусом, а в 1941 году — новообразованным 9-м механизированным корпусом. Везение Рокоссовского разделили будущий генерал армии А. В. Горбатов, комкор Л. Г. Петровский и еще несколько командиров, избежавших мрачной сталинской косилки.

Когда в 1941 году началась война, чистки все еще продолжались. Это хорошо иллюстрирует причудливое и ныне хорошо известное дело генерала Мерецкова. К. А. Мерецков, ветеран гражданской войны в Испании, начальник штаба многих военных округов, осенью 1940 года занимавший пост начальника Генерального штаба Красной Армии, был арестован в июле 1941 года за былую дружбу с дискредитированным и расстрелянным командующим Западным фронтом генералом Д. Г. Павловым. Мерецкову повезло больше, чем подавляющему большинству других. Хотя в тюрьме НКВД с ним обращались весьма жестоко, Мерецкову, как и Рокоссовскому, улыбнулась судьба, и он избежал расстрела. Более того, в сентябре 1941 года он был реабилитирован и вернулся на фронт. Мерецков пережил и Сталина, и войну, в 1945 году закончив войну командующим фронтом в звании маршала Советского Союза.

Продолжающаяся чистка поглощала также офицеров из аннексированных Советским Союзом государств (например, Латвии, Литвы и Эстонии). После захвата Советами этих прибалтийских государств местные офицеры получили офицерские звания Красной Армии. В их число входили генерал-майор А. Н. Крустыньш, командующий 183-й стрелковой дивизии 24-го территориального стрелкового корпуса, генерал-майор И. К. Черниус еще один командир дивизии, и генерал-лейтенант Р. И. Клявиньш, командующий корпусом. Многих командиров из других прибалтийских государств чистка поглотила уже во время войны.

Окончательная цифра той дани, которую взяли чистки с офицерского корпуса Красной Армии, все еще неизвестна. На заседании НКО 29 ноября 1938 года протокол зафиксировал слова Ворошилова: «В ходе очищения Красной Армии в 1937-1938 годах мы подвергли чистке более 40 ООО человек». Эта цифра конечно включала в себя все виды наказания — от расстрела до устного порицания. Более свежий анализ основанный на архивах Верховного Суда СССР и связанных с ним военных трибуналов дает общее число репрессированных с 1937 по 1941 год в 54 41716.

Чистки сокрушительно подействовали на боевой дух и боеготовность Красной Армии. Относительно беспристрастные иностранные наблюдатели были откровенны в своих суждениях и, как показали последующие события, не ошибались в оценках. Файмонвиль, военный атташе США в Москве, сообщал:

«Казнь выдающихся военных руководителей Красной Армии и самоубийство Гамарника вызвали в Красной Армии чувство удивления, доходящее чуть ли не до остолбенения. Боевой дух получил серьезный удар… Вероятно, Красной Армии потребуется целиком обучить вновь призванных новобранцев, прежде чем она вновь обретет тот высокий уровень боевого духа, которого она достигла до этого процесса».

Военный атташе США в Риге цитировал из аналитического доклада латвийской разведки, что «боевая эффективность советской армии настолько сильно пострадала от недавних расследований и казней, что советский режим и сам сознает, что ему нельзя оказаться втянутым в войну, и будет делать в данное время неограниченные уступки, лишь бы предотвратить большую войну». Латыши были правы в своем суждении, что Советы будут любой ценой избегать войны с великой державой (вроде Германии), но чистки не удержали Советский Союз от действий против малых держав вроде Польши или Финляндии или от ограниченных боевых действий против Японии. К ужасу латышей, чистки не удержали Советы и от действий в 1940 году против них. Однако, как они и считали, и как продемонстрировала Финская война, боеспособность Красной Армии серьезно снизилась.

Чистки также явно побудили немцев к военным действиям против Советского Союза. Согласно одному ретроспективному советскому анализу, «гитлеровская военщина пришла в экстаз. Начальник Германского Генерального штаба, генерал фон Бек, анализируя военное положение летом 1938 года, сказал, что Красную Армию нельзя считать вооруженной силой, так как кровавые репрессии подорвали ее боевой дух и превратили ее в инертную военную машину». Последующее выступление Красной Армии в Польше и Финляндии никак не развеяло данного впечатления.

Внутри Красной Армии на ужасное состояние боевого духа указывали четкие индикаторы. Согласно данным Красной Армии, число самоубийств и несчастных случаев среди солдат и офицеров во второй четверти 1937 года резко возросло по сравнению с предыдущим годом: на 26,9 процента в Ленинградском военном округе; на 40 процентов в Белорусском военном округе; на 50 процентов в Киевском военном округе; на 90,9 процента в Особой Краснознаменной Дальневосточной армии; на 133 процента на Черноморском флоте; на 150 процентов в Харьковском военном округе; на 200 процентов в Тихоокеанском флоте. Соответственно возросло и число несчастных случаев. Вдобавок пьянство стало к 1937 году в Красной Армии такой проблемой, что в декабре этого года НКО пришлось издать приказ «О борьбе с пьянством в РККА». Приказ требовал от всех полков собрать совещания всех командных и надзорных кадров, на которых «с нажимом» описать все пьяные безобразия и заклеймить пьянство и пьяниц как недопустимое и позорное явление.

Письмо, отправленное позже советскому писателю Илье Эренбургу знаменитым публицистом Эрнстом Генри, запечатлело чувство, разделяемое многими: «Ни одно поражение никогда не приводило к таким чудовищным потерям в командном составе. Такая убыль могла быть только следствием полной капитуляции страны после проигранной войны. Как раз накануне критического столкновения с вермахтом, накануне величайшей из войн, Красную Армию обезглавили. И сделал это Сталин».

Нет никаких сомнений, что Сталин и советская политическая иерархия хорошо сознавали вред, нанесенный чистками Красной Армии. На совещании в Москве в мае 1940 года под председательством новоназначенного народного комиссара обороны маршала С. К. Тимошенко заместитель наркома И. И. Проскуров смело заявил: «Как бы ни было тяжело это сделать, я должен прямо сказать, что такой расхлябанности и такой низкой дисциплины нет ни в какой другой армии, кроме нашей (голоса смеет: Верно!)». И отнюдь не случайно сам Проскуров незадолго до начала войны угодил в ряды попавших под чистку.

Для противодействия некоторым из вредоносных последствий чисток Президиум Верховного Совета СССР издал постановление «Об усилении единоначалия в Красной Армии и флоте». Это постановление отменяло введенный в мае 1937 года непопулярный институт военных комиссаров и возлагало «полную ответственность за все сферы жизни и деятельности подразделений, частей и соединений, в том числе за политработу, политпросвещение и дисциплину, на командиров». Однако следует заметить, что на случай если командиры будут отклоняться от надлежащего исполнения своих обязанностей, на всех уровнях командования были сохранены посты заместителей командиров по политической части.

Безусловно, прошедшие чистки создали Красную Армию, чья верность Сталину не вызывала сомнений. Однако эта верность основывалась в основном на малодушном и парализующем страхе, который душил в рядах Красной Армии любое творчество, инициативу или гибкость. Избавляя Красную Армию от ее наиболее творческих военных мыслителей и наиболее опытных военных практиков, чистки одновременно гасили те революционные традиции, которые зажигали энтузиазм и в командирах, и в солдатах Красной Армии. Лишившись этого боевого духа, безжизненная и сделавшаяся чисто механической Красная Армия неуклюже боролась с врагом и обильно истекала кровью на полях сражений Финской войны. Летом 1941 года она будет действовать точно так же и на тот же лад на западе Советского Союза. И в конечном итоге только немецкое высокомерие, унизительные советские поражения и угроза уничтожения страны зажгут в обновленной Красной Армии боевой энтузиазм, да и то после катастрофических потерь и страданий. И даже тогда чистки оставят в советских душах неизгладимый след, который нельзя будет полностью стереть вплоть до произошедшей в конечном итоге смерти советского государства.

Командные кадры и подготовка

Чистки и массовое увеличение Красной Армии между 1937 и 1941 годах подвергли огромному напряжению систему боевой подготовки. Требовалось не только заменить десятки тысяч опытных вычищенных офицеров и солдат, но и подготовить кадры для командования, управления и службы в армии, более чем удвоившейся в размерах. Многие из новобранцев обладали только самой начальной подготовкой, полученной ими во время службы в резервных или территориальных частях. Подготовленный в декабре 1939 года военным атташе США в Хельсинки доклад подытоживает западные впечатления о новых советских солдатах, основанные на уроках Финской войны:

«Боевой дух русских войск в настоящее время трудно проанализировать. Солдаты — практически все крестьяне или простые рабочие, привыкшие к скудному существованию, которое само по себе было бы невыносимым почти для любых других представителях белой расы. Их пичкают постоянным потоком пропаганды, превозносящей достоинства коммунизма и заверяющей их, что они приносят сейчас некоторые жертвы во имя того, чтобы он мог восторжествовать о всем мире. Будучи невероятно простодушными и находясь благодаря стараниям своего правительства в полнейшем неведении об условиях жизни за пределами России, многие из них действительно почти фанатичны в своем рвении отправиться в то, что их убедили считать священным крестовым походом для освобождения своих братьев по классу от злодеев-угнетателей…

Финский Генеральный штаб докладывает, что русские солдаты, с которыми они пока сталкивались, отчетливо делились на две категории. Более половины из них отличается плохой подготовкой, плохо одеты и оснащены. Это тли, как я считаю, так называемые недавно мобилизованные обученные резервы. Эти донесения подтверждаются ранее полученными донесениями о советских солдатах, сражающихся с японцами во Внешней Монголии. С другой стороны, определенные русские части, согласно донесениям, хорошо обучены и снаряжены. Их используют как ударные войска при более важных атаках или главных ударах; они, как говорят, очень хорошо ведут себя в бою, атакуя храбро (умело, проявляя существенное тактическое мастерство в своих уловках с целью захватить финнов врасплох».

Особенно проницательное недавнее исследование ученого отметило недостатки подготовки как офицер, так и солдат:

«Основная масса новобранцев, призванных в ходе частичной мобилизации, состояла из прошедших военную подготовку в территориальных частях и не обладающих твердым профессиональным умением. Неопытный командный состав и постоянный отрыв рядовых от боевой подготовки для хозяйственных нужд крайне отрицательно сказывались на результатах боевой и оперативной подготовки. Фигурально говоря, было некому обучать, некого обучать и нечему обучать».

Это массовое увеличение численности армии было бы и при нормальных обстоятельствах пугающе тяжелой задачей. Опасный международный климат, необыкновенные боевые успехи немецкой армии, менее чем блестящее вовлечение в войну Красной Армии и охвативший Красную Армию страх сделали ее еще более трудной.

С 1939 года до середины июня 1941 года число сухопутных дивизий Красной Армии увеличилось с 98 до 303, а общая численность вооруженных сил возросла с 1,6 миллиона до 5,3 миллиона бойцов. В 1937 году были сменены 69 ООО офицеров, за десять месяцев 1938 года 100 ООО получили новые назначения, а в 1939 году назначили на новые должности 246 626 офицеров (68 процентов от общего числа). Во многих случаях командиры батальонов повышались до командиров дивизий, а командиры отделений — до командиров полков. В речи на заседании Центрального Комитета партии, посвященной последствиям Финской войны, нарком обороны Ворошилов отметил, что «многие старшие командиры оказались не на должном высоком уровне. Ставка Главного Военного Совета вынуждена была снять многих высших командиров и начальников штабов».

Представленный НКО 20 марта 1940 года пространный и основательный доклад Е. А. Щаденко, начальника Управления по начальствующему составу Красной армии, ярко обрисовал кадровые проблемы Красной Армии. Щаденко проанализировал ситуацию в 1937 году:

«Красная Армия начала свое увеличение с 1932 года, темп расширения постоянно ускорялся, и к 1939 году она увеличилась почти в четыре раза. Это увеличение численности не поддерживалось нормально подготовленными армейскими кадрами, поскольку возможности готовящих эти кадры учреждений осталась прежней. Эти условия вынудили нас обратиться к резервам, которые состоят из:

а. 31 процента младших лейтенантов запаса, прошедших прежде годичную подготовку в войсках;

б. 24,3 процента младших лейтенантов прошедших гражданскую военную подготовку в гражданских школах, весь курс обучения которых состоял из 360 часов теоретических занятий и двухмесячных лагерей в РККА (четыре месяца — 768 часов) и у которых нет совершенно никакого опыта командования;

в. 13,2 процента младших лейтенантов, прошедших подготовку на двухмесячных курсах подготовки младшего командного состава по 384-часовой программе; и

г. 4,5 процента командиров, закончивших краткосрочные курсы в училище в период Гражданской войны.

В целом 73 процента офицеров запаса — это младшие лейтенанты, то есть командиры с краткосрочной подготовкой, не имевшие возможностей для систематической переподготовки.

В училищах, как теперь стало очевидным, время обучения преступно разбазаривалось; только 66 процентов его посвящалось изучению военных наук и необходимым видам деятельности, а остальное время (127 дней в году) учащиеся проводили вне организации, в перерывах, увольнениях и на каникулах. Учащиеся выпускались без требуемых полевых учений и подготовки. В результате приходится признать, что подготовка кадров, особенно пехоты, была крайне неблагоприятной… Такое же положение существует и с подготовкой младших офицеров в армии.

За шесть лет (с 1932 по 1937 год) из резервов было призвано 29 966 человек, еще 19147младших лейтенантов были оставлены в кадрах из бывших односрочников. Итого мы получили за шесть лет 49 113 человек — то есть столько же, сколько произвели за тот же срок военные училища. Эти меры не покрыли быстро растущие потребности армии ни в количественном, ни, особенно, в качественном отношении.

Образовался большой некомплект, который на 1 января 1938 года достиг 39 100 человек, или 34,4 процентов от установленных потребностей в командных кадрах. Организационные меры в 1938 году требовали 33 900 человек и еще 20 ООО для замены уволенных из рядов РККА и в целом 93 ООО человек. Таким образом, совершенно ясно, что в 1938 году армии недоставало почти 100 ООО начсостава.

Призыв большого количества солдат и офицеров запаса с краткосрочной подготовкой совершенно не отвечает растущим требованиям технического переоснащения армии и приводит к резкому падению качества армейских кадров, что не может не сказаться отрицательным образом на подготовке солдат и младших офицеров, особенно в пехоте».

Обрисовав проблему, с которой столкнулась Красная Армия. Щаденко рассмотрел сведения о выпусках учреждений военной подготовки и впрямую сосредоточился на вредоносном действии чисток:

«За эти десять лет [1928-1938 годы] ряды армии покинули 62 ООО человек (из-за смерти, инвалидности, по суду или по иным причинам), а 5670 военнослужащих были забраны или переведены в ВВС. В целом сухопутные войска покинуло 67 670 военнослужащих. Отсюда следует, что выпуск военных училищ едва покрывает реальные потери и не создал никаких резервов для поддержания роста армии и ее резервов».

Щаденко подчеркнул особенно тревожную нехватку пехотных командиров. Он указал, что выпуск пехотных училищ на самом деле упал, в то время как потребности армии резко возросли и будут повышаться. Более того,

«Если принять в расчет, что за 1937—1938годы 35 ООО военнослужащих, включая 5000 политработников, были арестованы, исключены из партии и таким образом покинули РККА в связи с очищением армии, положение с пехотой еще более усугубляется».

Согласно Щаденко, состояние резервов было еще более опасным, так как оно угрожало расстроить мобилизацию, если та станет необходимой:

«Положение с начсоставом запаса еще более острое, и пехоты [в резерве] недостаточно даже для частичной мобилизации. В то же время, как показал опыт боев на Хасане, Халхин-Голе, в Западной Белоруссии и Украине и на финском фронте, качество командиров запаса очень низкое. Более того, 14,5 процента из 73 процентов командиров запаса с краткосрочной подготовкой и даже 23 процента пехотных люди 40 лет и старше. Последние не могут быть использованы строевых частях в качестве командиром взводов или рот, которыми они были в запасе.

В отношении кадров офицеров запаса, они совершенно не покрывали и, в настоящее время, не покрывают потерь первого года войны и новых соединений создаваемых в ходе войны.

В итоге к 1938 году Красная Армия в отношении обеспечения подготовленными кадрами оказывается в исключительно трудном положении; армии недостает 93 ООО кадров и 300 000-350 ООО резервов».

Далее Щаденко предлагал комплекс подробно расписанных мер для исправления положения в 1939,1940 и 1941 годах. Предложенный им трехлетний план ставил целью произвести полностью обученный и компетентный начсостав для Красной Армии и ее резервов, но не раньше 1942 года.

5 мая 1939 года Щаденко представил НКО еще один доклад, который подробно описывал работу, проделанную в 1939 году Управлением по начальствующему составу. Начал он доклад с подытоживания главных изменений, произошедших в Красной Армии за тот год:

«За отчетный период, и особенно за август и сентябрь, в армии было введено существенное число новых образований, а именно 4 управления фронтами, 2 управления военными округами, 8 армий, 19 стрелковых корпусов, 111 стрелковых дивизий (имеющих в своем составе 333 стрелковых полка, 222 артиллерийских полка и 555 отдельных батальонов), 16 танковых бригад, 12 резервных стрелковых бригад, 42 военных училища, 52 курса переподготовки офицеров, 85резервных полков, 137 отдельных батальонов, не включенных ни в корпуса, ни в дивизии, 345 эвакуационных госпиталей и множество баз служб тыла (передовых складов, мастерских, санитарных поездов, санитарных бригад и т.д.). Для осуществления этих мер требовалось 117 188 лиц начальствующего состава или увеличение на 40,8 процента численности, существующей на 1 января 1939 года…

Для доведения до полной численности новых соединений, так же, как для пополнения армейских полевых частей на востоке, западе и северо-западе, требовалось большое количество вновь назначенных и переведенных командных кадров, чье общее число составляло 246 626 военнослужащих или 68, 8 процента от установленных требований.

Для удовлетворения этого спроса выпуск военных училищ возрос в целом до 101 147 кадров в год (с 13 995 в 1937 году и 57 ООО в 1938 году). Хотя нехватка по-прежнему существовала, эффективность системы несколько улучшилась. С этими цифрами контрастировало число «вычищенных» офицеров: 18 658 в 1937 году (4474 арестованных), 16 362 в 1938 году (5032 арестованных), и 1878 в 1939-м (73 арестованных).

Доложив обо всем этом, Щаденко заключил: «Задачи поставленные вами [Ворошиловым] перед Управлением по начальствующему составу Красной Армии, в основном выполнены». Он утверждал, что план полготовки кадров и пополнения полевых частей был удачным, а управление готово разработать план на 1940 год.

Однако, учитывая приведенные цифры, было ясно, что в 1941 года Красная Армия будет не готова к боям. Равным образом не было никаких гарантий, что качество офицерского состава, производимого на ускоренных курсах подготовки, будет отвечать требуемым стандартам. Доказательство чрезмерного оптимизма Щаденко появилось в документе, составленном год спустя и подписанном покидающим свой пост наркомом обороны совместно с его преемником.

8 мая 1940 года уходящий с поста наркома обороны К. Е. Ворошилов предоставил своему преемнику С. К. Тимошенко акт о сдаче/приеме должности. Этот акт был официальным документом, подробно описывающим состояние вооруженных сил, когда руководство ими перешло в руки Тимошенко. Хотя и подписанный Ворошиловым, этот доклад явно был подготовлен его критиками, креатурами у принимающего дела наркома. В разделе «Оперативная подготовка» акт начинал с уничтожающей критики:

«1. К моменту приема и сдачи Наркомата Обороны оперативного плана войны не было — по Западу — в связи с занятием Западной Украины и Западной Белоруссии; по Закавказью — в связи с резким изменением обстановки; по Дальнему Востоку и Забайкалью — ввиду изменения состава войск — существующий план требует переработки.

Генеральный штаб не имеет точных данных о состоянии прикрытия госграницы.

2. Руководство оперативной подготовкой высшего начсостава и штабов выражалось лишь в планировании ее и даче директив. Народный Комиссар Обороны и Генеральный штаб сами занятий с высшим начсоставом и штабами не проводили.

Контроль за оперативной подготовкой в округах почти отсутствовал. Наркомат Обороны отстает в разработке вопросов оперативного использования войск в современной войне. Твердо установленных взглядов на использование танков, авиации и авиадесантов нет.

3. Подготовка театров военных действий к войне во всех отношениях крайне слаба. В результате этого:

а) в железнодорожном отношении театры военных действий не обеспечивают быстрое сосредоточение войск, их маневр и снабжение;

б) пропускная способность железных дорог к новым западным границам низка и не обеспечивает требования обороны границ;

в) положения об управлении железными дорогами на театре войны, четко определяющего функции органов НКПС и органов ВОСО, а также порядок перевозок, нет;

г) строительство шоссейных дорог идет медленно и ведется многими организациями (Гуждор, Главдорупр, Гулаг НКВД), что приводит к распылению сил и средств и отсутствию общего плана дор. строительства;

д) строительство связи по линии НКС сильно отстает, а по линии НКО в 1940 г. сорвано совершенно, вследствие позднего представления Генштабом и Управлением Связи заявок на строительные материалы и неотпуска таковых. Каблирование и использование уплотненных бронзовых проводов ведется в крайне ограниченном размере;

е) в аэродромном отношении крайне слабо подготовлена территория Западной Белоруссии, Западной Украины, ОДВО и ЗакВО;

ж) ясного и четкого плана подготовки театров военных действий в инженерном отношении, вытекающего из оперативного плана, нет. Основные рубежи и вся система инж. подготовки не определены;

з) план строительства УРов в 1940 г. не утвержден. Исчерпывающих директив по строительству УР в 1940 г. округам к моменту приема Наркомата не дано. Система предполья окончательно не разработана, и в округах этот вопрос решается по-разному. Нет окончательного решения и указаний НКО и Генштаба о содержании в боевой готовности старых укрепрайонов и укрепрайонов строительства 1938-1939годов., которые должны быть использованы как сильно укрепленный тыловой рубеж. Новые укрепленные районы не имеют положенного им вооружения, а именно недостает: коробов НПС — 3, пулеметных — 1114, ДОТ-4, для 45-мм пушек— 80, для пушек Л-П—222, заслонов для ручных пулеметов — 940, ружейных заслонов — 2451; установок: пулеметных —1208, 45-мм пушек — 520, пушечных Л-17 — 543.

4. В топографическом отношении театры военных действий подготовлены далеко не достаточно и потребность войск в картах не обеспечена».

Акт продолжает и продолжает в том же духе, порицая плохую работу комиссариата Ворошилова. Он критикует «недостаточную» сеть аэродромов в приграничных военных округах, отсутствие «ясного и четкого плана подготовки театров военных действий в инженерном отношении», отсутствие директив для осуществления плана 1940 года по строительству укрепрайонов и отсутствие необходимых карт для оперативной поддержки на ТВД.

Еще более критическими были замечания по структуре сил Красной Армии, мобилизационному планированию и состоянию кадровой армии. Акт признает, что «точно установленной фактической численности Красной Армии наркомат… не имеет», «по вине Главного Управления Красной Армии учет находится в исключительно запущенном состоянии», кадровый состав войск неясен, а план увольнения приписного состава находится в процессе разработки. Акт отмечал, что все недавние планы замены кадров и создания частей были незавершенными и плохо осуществлялись.

Мобилизационные планы пребывали в схожем состоянии. Так, «в связи с войной и значительным перед дислоцированием войск мобилизационный план нарушен». Акт определял причины многих недостатков в мобилизационных планах и делал вывод, что «наставления по мобилизационной работе в войсках и военкоматах, признанные устаревшими, не переработаны». А относительно оптимистических докладов Щаденко по формированию кадров Красной Армии он констатировал, что «некомплект начсостава в армии составляет 21 проц. к штатной численности». Более того, он считал, что ежегодные пополнения не создадут необходимых военных резервов для поддержания требуемого роста Красной Армии. И продолжал, подтверждая подозрения о плохом качестве офицерского состава: «Качество подготовки командного состава низкое, особенно в звене взвод-рота, в котором до 68 проц. имеют лишь краткосрочную 6-месячную подготовку курса младшего лейтенанта». После порицания и других аспектов системы акт делал вывод: «Плана подготовки и пополнения комсостава запаса нет».

Противореча утверждениям Щаденко об улучшении подготовки, акт далее перечислял огромное количество недостатков в подготовке войск, отмечая «низкую подготовку среднего командного состава», «слабую тактическую подготовку во всех видах боя и разведки», «неудовлетворительную практическую полевую выучку», «крайне слабую выучку родов войск по взаимодействию на поле боя», «слабую отработку применения маскировки… управления огнем… необученность войск атаке укрепленных районов, устройству и преодоления заграждений и форсированию рек». Наконец, акт приводил подробный список многих недостатков, обнаруженных во всех видах вооруженных сил и в службах тыла. Хотя он был подготовлен в 1940 году, и новый нарком обороны Тимошенко впоследствии начал развернутую программу реформ, предназначенных искоренить данные проблемы, содержащийся в нем подробный список недостатков Красной Армии точно предсказал те трудности, с которыми она столкнется в июне 1941 года — особенно в отношении численности, качества и состояния подготовки кадров Красной Армии.

После совместного документа Ворошилова и Тимошенко и в ходе дальнейших «реформ Тимошенко» НКО попытался улучшить систему обучения и подготовки Красной Армии. На самом высшем своем уровне наркомат пытался расширить обучение в Академии Генштаба имени Ворошилова. Серия краткосрочных курсов высших командиров, которую НКО добавил к программе обучения между 1938 и 1940 годами, дала только в 1939 и 1940 годах 400 выпускников. Вдобавок приказ НКО от 25 февраля 1941 года расширил Военно-воздушную академию имени Жуковского, создал в Ленинграде Военно-воздушную академию имени Можайского и образовал новое училище ПВО. К маю

1941 года существовало 18 военных академий, дополняемых сотнями военных училищ более низкого уровня. Общая штатная численность преподавательского состава военных академий возросла с 8189 офицеров в 1937 году до 20 315 в 1940 году.

В период с 1937 по 1949 год общее число учреждений, занятых военным обучением и подготовкой, поднялось с 49 до 114, а число выпускников увеличилось с 36 085 до 169 62043. Несмотря на это увеличение производства подготовленных офицеров и на вызванные чистками ускоренные повышения в чинах (а, возможно, как раз из-за них), лишь немногие офицеры обладали боевым опытом, а большинство только-только приступило к своим новым обязанностям. В 1941 году только 5,8 процента командных кадров обладало опытом Гражданской войны (ценность которого была зачастую сомнительной), а еще 29 процентов имели боевой опыт, полученный с 1938 по 1940 год. Таблица 2.1 показывает относительный командный опыт командиров в июне 1941 года.

Основываясь на этих данных о командном военном опыте, в одном недавнем российском анализе делался вывод:

«В предвоенные годы была проделана огромная работа по подготовке военных кадров по всем специальностям. В результате большое число офицеров имело приличную профессиональную подготовку и было предано коммунистической партии и социалистическому Отечеству. Среди них были выдающиеся военные руководители и командиры, которые во время войны покроют себя немеркнущей славой победы. В то же время массовые репрессии против кадровых военных и гибель многих военных руководителей высокого уровня привели к ослаблению офицерского корпуса, сказались на боеспособности вооруженных сил и были одной из причин поражения в начальный период войны. И оно ощущалось на всем протяжении войны».

Программа подготовки командных кадров и солдат для Красной Армии, которую в 1938 и 1939 годах поддерживали лишь на словах, впоследствии ускорилась — большей частью благодаря тягостному впечатлению от того, как проявили себя советские войска в боях Финской войны. Надвигающиеся международные угрозы и происходящее из-за них расширение Красной Армии придали этой задаче настоятельность. Программы Тимошенко были амбициозными и хорошо продуманными, но они тоже слишком запоздали. Человеческих и технических ресурсов для программы не хватало, а переформирования в Красной Армии, произведенные в 1940-1941 годах сперва при оккупации части польской и румынской территории и стран Прибалтики, а затем в ходе частичной мобилизацией весной 1941 года, нарушили целостность всей системы военной подготовки.

В результате командующие были незнакомы со своими войсками и с современной тактической и оперативной техникой ведения боя, штабы — недоукомплектованы и не привыкли работать как единые команды, части и соединения — не сплавлены в настоящие боевые части, а рода войск — неспособны действовать совместно. Военнослужащие боевых частей и частей боевого обеспечения не овладели поступившей на склады новой техникой (танками, самолетами, артиллерией) и не были подготовлены действовать в современной войне. Вдобавок к этим проблемам все командные звенья слабо представляли себе технологию ведения оборонительных боев, поскольку все они были пропитаны традиционным наступательным духом Красной Армии. Они этому научатся — но лишь ценой громадных потерь и личных жертв. В целом, как писал проницательный критик:

«Советское военное и политическое руководство, считая военное столкновение с мировым империализмом неизбежным и оснастив армию огромным количеством основных средств вооруженной борьбы, не потрудилось создать необходимый резерв командных кадров, а вместо этого занялось истреблением их, что привело не только к дефициту этих кадров, но и создало в армии атмосферу страха, подозрительности, недоверия и Опасения любого проявления независимости и инициативы».

Ключевые командные и штабные кадры

В июне 1941 года Красной Армией командовали большей частью клевреты Сталина и неопытные или малоопытные командиры и штабные работники, уцелевшие после чисток. Первые были обязаны своей карьерой и благополучием своим давним связям с диктатором. Уцелевшие после чисток, отлично зная о судьбе своих товарищей, пребывали в состоянии постоянного беспокойства.

Несомненно, многие из них были вполне компетентными и ненавидели обстоятельства, при которых им приходилось жить; большинство этих командиров продемонстрирует свою компетентность и преданность во время войны. Другие же, как А. А. Власов, воспользуются первой же возможностью нанести режиму ответный удар. Но в июне 1941 года все они разделяли общее состояние — фаталистическую решимость любой ценой пережить наступившие времена.

Наверное, имелась определенная ирония судьбы в том, что в 1941 году, несмотря на чистки, офицерский корпус Красной Армии, по счастью, обладал некоторым скромным числом талантливых, пусть и малоопытных штабных офицеров, а также ядром способных боевых командиров. Эти люди пережили первоначальное кровопускание и впоследствии привели Красную Армию к победе. Но важно помнить, что на каждого из тех, кто достиг успехов и добился славы, пришлось много других, равно талантливых, которые погибли, — а также множество подхалимов (или просто менее компетентных командиров), которые делали эту задачу для Красной Армии намного более трудной и дорогостоящей. Большинство компетентных военачальников начали свое восхождение к известности в ходе реформ Тимошенко и благодаря этим реформам.

В июне 1941 года на вершине советской военной иерархии находился маршал Советского Союза Семен Константинович Тимошенко, который 8 мая 1940 года сменил бездарного К. Е. Ворошилова на посту народного комиссара обороны. Свои звезду Наркома Обороны (и героя Советского Союза) Тимошенко заслужил во время бесславной Финской войны. Как организатор наступления в феврале 1940 году, выбившего финнов из войны, он частично восстановил поблекшую репутацию Красной Армии. Бывший кавалерист и приятель Сталина во время Гражданской войны, Тимошенко получил пугающую своей сложностью задачу вновь укрепить Красную Армию накануне войны. Он попытался провести реформы, которые с тех пор носят его имя, и сделать это посреди парализующих его работу чисток сильнейшей неопределенности международного положения, донимаемый личными предубеждениями Сталина.

Г.К. Жуков, тогдашний начальник Генерального штаба Красной Армии, позже защищал Тимошенко как старого и опытного военачальника, упрямого, наделенного сильной волей и хорошо разбирающегося в тактических и оперативных вопросах. «Как нарком обороны он был, — говорил Жуков, — намного лучше Ворошилова, и за короткое время, которое он занимал этот пост, армия начала меняться к лучшему». Жуков добавлял, что Тимошенко никогда не заискивал перед Сталиным, и несмотря на серию поражений, которые Тимошенко потерпел позже в 1941 году и в мае 1942 года под Харьковом, он все же уцелел и в конце войны получил орден «Победы» за заслуги перед Отечеством.

Тимошенко помогал заместитель наркома обороны Борис Михайлович Шапошников. Этот бывший офицер царской армии, хорошо известный своим талантом военного теоретика и независимостью, сыграл первейшую роль в создании после Гражданской войны Красной Армии и вступил в конфликт с Тухачевским по поводу интерпретации неудачной кампании последнего на Висле в 1920 году. Это, вкупе с его репутацией «военачальника высшей марки… не знающего равных по части эрудиции, профессионального мастерства и интеллектуального развития», да еще его любовь к кавалерии обеспечил его выживание в разгар чисток и назначение весной 1937 года на высокую должность начальника Генерального штаба Красной Армии — пост который он с короткими перерывами занимал вплоть до августа 1940 года. В 1930 году Шапошников был принят в коммунистическую партию, и XVII съезд партии избрал его кандидатом в члены ЦК КПСС. Фундаментальный научный труд Шапошникова «Мозг Армии» подтолкнул к созданию в 1935 году Генерального штаба Красной Армии. Всегда далекий от идеологии (в партию его приняли в 1939 году)*, Шапошников часто не соглашался со Сталиным в отношении советской оборонной стратегии, в том числе и по вопросам предвоенного планирования советской обороны. Тем не менее он все же уцелел — вероятно, потому, что Сталин не боялся этого эрудированного штабного офицера и даже уважал его за подобную неугрожающую прямоту. У Шапошникова сложились странные отношения со Сталиным: он был одним из немногих, к кому Сталин обращался по имени и отчеству.

Шапошников вернулся на пост начальника Генштаба в июле 1941 года, и после этого, вплоть до своей замены по болезни в мае 1942 года, служил архитектором заново организованного Генштаба, который обеспечил победу в войне. Во время войны он оказывал умеренное влияние на Сталина, и хотя его имя связывалось с катастрофой под Киевом в сентябре 1941 года, именно влияние Шапошникова в конечном итоге побудило Сталина считаться в руководстве войной с мнением Генерального штаба.

В июне 1941 года начальником Генштаба Красной Армии был генерал армии Георгий Константинович Жуков — кавалерийский офицер, ветеран Мировой и Гражданской войн, бывший командующий Киевским особым военным округом, где у него служил начальником штаба Ватутин, и герой сражения с японцами на Халхин-Голе в августе 1939 года. После 1937 года Жуков резко поднялся в высший командный состав, несмотря на контакты с такими попавшими под чистку командирами, как Уборевич и Егоров, под началом которых он служил. В июне 1940 года Жуков стал командующим Киевским особым военным округом и в январе 1941 года сыграл значительную роль в московских военных играх. Благодаря энергичным и умелым действиям в ходе этих игр по их завершении он сменил К. А. Мерецкова на посту начальника Генштаба. После этого назначения Жуков, под внимательным присмотром Шапошникова и в тесном сотрудничестве со своими заместителями Н. Ф. Ватутиным, Г. К. Маландиным и А. М. Василевским, первым заместителем начальника оперативного управления, работал над созданием более согласованных военных и мобилизационных планов. Несмотря на угрожающий пример чисток, Жуков обращался к Сталину с максимально возможной настойчивостью, и именно благодаря его побуждениям Сталин провел перед войной тайную частичную мобилизацию. Очевидно, Жуков призывал и к более активным мерам — но их Сталин отверг.

Командующим Жуков был энергичным, но упрямым. Он под ходил к войне с упрямой решительностью. Его сила воли, иной раз с примесью безжалостности и полнейшего нежелания считаться с потерями, провела советские войска через тяжелые испытания в начальный период войны и в конечном итоге привел их к победе. Подобно американскому генералу Гранту, он пони мал страшную природу современной войны и был психологи чески готов вести ее. Он требовал и добивался абсолютного повиновения приказам, распознавал и защищал военные таланты среди своих подчиненных и временами даже противостоял Сталину, навлекая на себя его гнев. Его операции не отличались особым хитроумием, но он умело пользовался Красной Армии как дубиной. Его характер идеально подходил к природе войн! на советско-германском фронте, и Сталин это знал — ведь лишь поэтому он и вся Красная Армия, несмотря на громадные потери, вышли из войны победителями.

Первым заместителем Жукова был Н. Ф. Ватутин — предводитель из ускоренного выпуска Академии Генштаба в 1937 год; бывший начальник штаба Киевского особого военного округа бывший начальник оперативного управления Генерального штаба. Описываемый своими современниками как человек, являющийся квинтэссенцией штабного офицера, Ватутин втайне горячо желал командовать войсками. Именно энергичный Ватутин составил в сентябре 1939 года план вторжения в Польшу, а июне 1940 года — в румынскую Бессарабию: Благодаря свое блестящей службе он был затем переведен в Генштаб, где сыграл видную роль в составлении под руководством Жукова, Тимошенко и Шапошникова военных и мобилизационных плана и переработке уставов Красной Армии. Сталин, невзирая на протесты Ватутина, использовал его качестве своего личного представителя на тех ключевых участках фронта, где положение становилось угрожающим.

Жуков описывал Ватутина «как человека исключительно талантливого и обладателя большого стратегического ума». Когда Ватутин поднялся наконец до командующего фронтом, Василей отметил его огромное мастерство по части проведения комбинированных операций. Ватутин, показавший себя одним из самых компетентных и смелых командиров Красной Армии, был смертельно ранен весной 1944 года.

Начальником оперативного управления Генштаба был выпускник Академии Генштаба 1938 года генерал-лейтенант Герман Капитонович Маландин, профессиональный штабной офицер, занимавший посты начальника штаба в пехотных частях на всех командных уровнях, а под конец прослуживший четыре года начальником штаба корпуса на Дальнем Востоке с 1930 по 1935 год. После окончания Академии Генерального штаба он в 1938-1939 годах занимался в ней преподавательской работой, а затем был назначен к Жукову заместителем начальника штаба Киевского Особого Военного округа (под начало Ватутина). Здесь в 1939 и 1940 годах он помогал составить планы военных операций в Польше и Бессарабии. После этого в феврале 1941 года Маландин перешел вместе с Жуковым в Генеральный штаб, где работал в тесном сотрудничестве с Ватутиным и Василевским над составлением предвоенных оперативных планов Красной Армии. Когда началась война, Тимошенко взял Маландина с собой в качестве начальника штаба Западного направления. Позже, во время обороны Москвы, Маландин служил начальником штаба у Жукова.

О работе этого профессионально компетентного штабного офицера нам лучше всего известно из уцелевших донесений, подготовленных им в период службы начальником штаба Западного направления и Западного фронта во время тяжелых боев 1941 года. Будущий начальник Генерального штаба С. М. Штеменко так описывал Маландина:

«Очень уравновешенный, всегда корректный человек, необычайно скромный и душевный. До самозабвения отдавался работе и умел ее выполнять, какой бы сложной она ни была. Герман Капитонович пользовался в Генштабе большим уважением за свою пунктуальность и глубину анализа обстановки. Он тоже вырос в крупного военного ученого и руководил Академией Генштаба».

Однако, хотя все эти качества требовались Маландину для выживания, они не обеспечили ему длительной славы.

Заместителем Маландина в оперативном управлении был Александр Михайлович Василевский — вероятно, наиболее способный офицер, какого произвела Красная Армия за время войны. Пехотинец, не пользующийся выгодами принадлежности к «кавалерийскому лобби», Василевский поднялся лишь благодаря своим достоинствам и пришел в Генеральный штаб после ускоренного выпуска учащихся Академии Генштаба в 1937 году. В предвоенные месяцы он тоже работал над оборонительными и мобилизационными планами. Поднявшись за четыре года в чинах от полковника до генерал-полковника, Василевский был любимцем Шапошникова и фактически стал его прямым наследником в Генштабе. Ровный характер и интеллектуальная острота Василевского уравновешивали голую силу и грубость Жукова, и за время войны из этой пары вышла превосходная «пожарная команда» эффективных представителей и командиров Ставки. В конце войны Василевский дорос до командующего театром военных действий, он спланировал и провел Манчжурскую операцию против японцев. Из штабных офицеров никто не внес большего вклада в разгром нацистской Германии, чем Василевский, Ватутин и их протеже А. И. Антонов.

В то время как Ватутин, Маландин и Василевский начинали войну на ключевых штабных постах, Алексей Иннокентьевич Антонов, будущая ведущая фигура в Генштабе Красной Армии, начал войну в относительной безвестности. Ветеран Мировой и Гражданской войн, Антонов оставался относительно незаметным до своего поступления в начале 1930-х годов на курсы академии имени Фрунзе, где в нем распознали «блестящего оперативного штабного работника». Превосходно проявив себя на посту начальника оперативного отдела Харьковского военного округа во время киевских маневров 1935 года, Антонов заслужил похвалу наркома обороны Ворошилова и принятие в Академию Генштаба — где он тоже попал в ускоренный выпуск 1937 года. После выпуска Антонов ненадолго сделался начальником штаба Московского военного округа под началом сталинского фаворита Буденного, а затем был назначен в академию имени Фрунзе на замену попавших под чистку преподавателей.

Произведенный в июне 1940 года (вместе с Василевским и многими другими) в генерал-майоры, Антонов во время массовых замен командующих в январе 1941 года сменил Маландина на посту заместителя начальника штаба Киевского особого военного округа, где и служил до начала войны. После того, как Антонов принял участие в неудачных боях 1941 года и в закончившемся поражением сражении под Харьковом в мае 1942 года, Василевский в декабре 1942 года привел его в Генштаб на пост начальника оперативного управления. Именно здесь Антонов впоследствии заслужит своей работой уважение и похвалу со стороны всех, кто его знал или работал с ним.

Трагический ход начального периода войны подверг тяжелому испытанию довоенных советских командующих военными округами. Немногие пережили это испытание. Генерал-полковник Михаил Петрович Кирпонос поднялся с командира 70-й стрелковой дивизии во время Финской войны до командующего Киевским особым военным округом. Ветеран Первой Мировой войны, он был в Гражданскую войну начальником штаба знаменитой 51-й стрелковой дивизии во время штурма Крыма, посещал в 1923 году Академию Генштаба, а с 1934 по 1939 год был начальником Казанского пехотного училища. После участия в боях на Дальнем Востоке (у озера Хасан и на Халхин-Голе) и в Финской войне Кирпонос командовал корпусом, Ленинградским военным округом, а в феврале 1941 года — Киевским особым военным округом, где и служил, когда началась война. Жуков в своих воспоминаниях хвалил Кирпоноса:

«Я был рад, что Киевский особый военный округ поручается такому достойному командиру. Конечно, у него, как и у многих других, еще не было необходимых знаний и опыта для руководства таким большим приграничным округом, но жизненный опыт, трудолюбие и природная смекалка гарантировали, что из Михаила Петровича выработается первоклассный командующий войсками».

Кирпонос доказал правоту Жукова. Он боролся (большей частью тщетно) с Главным командованием, добиваясь увеличения готовности к войне, а когда война началась, его войска вели себя в зачастую неудачных боях много лучше, чем войска других командующих фронтами. В сентябре 1941 года Кирпонос погиб в окружении в Киеве вместе с большей частью своего фронта и был лишен славы, которую он столь сильно заслужил.

Соседним Западным особым военным округом командовал генерал армии Дмитрий Григорьевич Павлов, тоже ветеран (и военнопленный) Первой мировой и участник Гражданской войны. Павлов был кавалерийским офицером, посещавшим в 1928 году академию имени Фрунзе ив 1931 году — Военно-техническую академию, где он, согласно рапорту, «активно боролся с троцкистами». После выпуска Павлов командовал одной из первых механизированных частей Красной Армии — 4-й механизированной бригадой. Затем в 1937 году, он поднялся до главы Автобронетанкового управления Красной Армии, где заслужил неуместное прозвище «советский Гудериан». Во время Гражданской войны в Испании, Павлов был отправлен в Испанию для получения опыта боевого применения танковых войск и вернулся оттуда с более трезвым взглядом на использование бронетанковых сил в современной войне. Эти взгляды способствовали тому, что Красная Армия в конце 1939 года отказалась от громоздких механизированных соединений. В 1940 году Павлов стал командующим Западным особым военным округом, а в январе 1941 года принял участие в московских военных играх — где проявил себя, по оценке наблюдателей, не очень блестяще.

Когда началась война, Павлов пал жертвой сталинского гнева за то, что потерял контроль над обстановкой — которую, наверное, не смог бы контролировать никто. Сталин обвинил

Павлова в измене, снял с поста командующего и велел расстрелять. Трагическая судьба Павлова стала одним из последних проявлений дотянувшихся до войны безжалостных чисток.

Генерал-полковник Федор Сидорович Кузнецов был накануне войны третьим командующим крупным приграничным военным округом. Пехотный офицер и ветеран Первой Мировой и Гражданской войн, Кузнецов посещал в 1926 году академию имени Фрунзе, где в нем распознали присущие ему боевое мастерство и большой потенциал. В июле 1938 года, после службы преподавателем в Московском пехотном училище и в академии имени Фрунзе, он был назначен заместителем командующего Белорусским особым военным округом и помогал организовать вторжение в Восточную Польшу. Позже в том же году он командовал корпусом на Финской войне. Являя собой типичный пример «турбулентности» в советском командовании, Кузнецов на короткое время возглавил в 1940 году Академию Генерального штаба, затем принял командование Северокавказским военным округом, и наконец, в конце того же года, Прибалтийским особым военным округом.

Получивший в феврале 1941 года звание генерал-полковника, Кузнецов тоже тщетно боролся с Главным командованием, добиваясь увеличения боеготовности войск округа. Накануне войны он самостоятельно принял меры для улучшения боеготовности войск округа. Хотя его войска были в июне-июле 1941 года разбиты, а Кузнецова освободили от командования армией, он все же пережил это испытание и позже служил заместителем командующего фронтом и возглавлял Академию Генштаба.

Командование армией было в Красной Армии 1941 года задачей неблагодарной, а зачастую и гибельной. Среди уцелевших командующих армиями должно хватить двух примеров. 22 июня 1941 года генерал-лейтенант Михаил Федорович Лукин командовал 16-й армией из резерва Ставки, сформированной на Дальнем Востоке и переброшенной в апреле-мае 1941 года на запад в качестве части стратегического резерва. Карьера Лукина может служить примером довоенной и военной судьбы многих командующих советскими армиями. Бывший в Первую Мировую войну унтер-офицером, Лукин в Гражданскую войну командовал стрелковым полком и бригадой, в начале 1920-х годов был заместителем командующего 7-й, а потом 99-й стрелковой дивизии и посещал в 1926 году академию имени Фрунзе. После выпуска из академии имени Фрунзе он командовал 23-й стрелковой дивизией и московским гарнизоном. В 1937 году чистки вознесли его на пост помощника начальника штаба, а потом и в начальники штаба Сибирского военного округа, а в 1938 году — в заместители командующего этого военного округа.

В июне 1940 году Лукину доверили формировать и возглавить 16-ю армию, а в апреле 1941 года он занимался перед дислоцированием этой армии на запад. Предназначавшаяся первоначально для поддержки Киевского особого военного округа, армия Лукина был с началом войны развернута к северу и вступила в бои в бурлящем котле к западу от Смоленска. Уцелевшие боевые донесения Лукина четко запечатлели то угнетающее положение, в которое попала его армия до ее окружения и уничтожения под Смоленском. К счастью, Лукин избежал судьбы, постигшей его армию. Позже, в таких же тяжелых боях под Вязьмой, Лукин сам был тяжело ранен и попал в плен, и, хотя первоначально Сталин объявил его предателем, Лукин пережил и немецкий плен, и гнев Сталина, заслужив уважение своих боевых товарищей и страны. Жуков считал, что доблестная оборона Смоленска Лукиным и его войсками внесли немалый вклад в итоговое поражение немцев под Москвой.

Коллегой Лукина по резервному эшелону был командующий 20-й армией генерал-лейтенант Павел Алексеевич Курочкин — участник штурма Зимнего дворца в 1917 году, а также ветеран боев на Западном фронте в Гражданскую войну. Кавалерийский офицер, Курочкин сначала учился и преподавал в Академии имени Фрунзе, а потом командовал кавалерийской бригадой и дивизией. В Финскую войну он командовал 28-м стрелковым корпусом, а в 1941 году закончил Академию Генштаба. После выпуска он был назначен командовать сперва Забайкальским, а потом, всего за несколько часов до начала войны, Орловским военным округом. По его словам, он «вступил в войну с марша». Известие о начале войны Курочкин получил по пути из Читы в свою новую штаб-квартиру. Когда он сделал остановку в Москве, Генштаб приказал ему набрать из войск военного округа 20-ю армию и «вести оборонительные операции на одном из решающих направлений на Западном фронте».

Курочкин так и поступил, и через неделю его армия, впервые теперь действовавшая в боевых условиях под началом незнакомого командующего, развернулась на линии Днепра западнее Смоленска, чтобы дать бой передовым частям двух немецких танковых групп. Армия Курочкина сражалась храбро, но была большей частью уничтожена в Смоленском котле. Курочкин уцелел и впоследствии командовал армиями и фронтом, а в послевоенные годы стал плодовитым и талантливым автором работ по структуре и теории вооруженных сил.

Это лишь два примера из многих, которые иллюстрируют шоковую и парализующую обстановку, в которой оказались командующие фронтами и армиями. Многие из них погибли, но другие пережили это испытание и впоследствии воевали на более высоких постах. Схожий шок испытали и офицеры на более низких командных уровнях, где потери были еще более высокими. Именно из этих более низких уровней впоследствии вышли самые лучшие командиры корпусов и армий. Одним из них был Павел Алексеевич Ротмистров — кавалерийский офицер, участник Гражданской войны и армейский командир нижнего звена в 1930-е годы. Он начал войну в должности начальника штаба недавно сформированного 3-го механизированного корпуса в Прибалтийском особом военном округе. Ротмистров уцелел и позже командовал танковой бригадой под Москвой, танковым корпусом под Сталинградом и 5-й гвардейской танковой армией на более позднем этапе войны, а закончил войну в должности заместителя начальника автобронетанковых и механизированных войск советской армии.

Михаил Ефимович Катуков, начавший воевать полковником в должности командира 20-й танковой дивизии, впоследствии стал командующим 1-й гвардейской танковой армией. Полковник Семен Ильич Богданов схожим образом поднялся из командующего 30-й танковой дивизией до командующего 2-й гвардейской танковой армией. Та же картина проглядывает во всех родах войск. Уцелевшие при чистках и в первые кровавые месяцы войны не ударили в грязь лицом и в итоге победили. К чести Тимошенко, его реформы и та защита, которую он и другие обеспечили этим офицерам, дали возможность им и Красной Армии уцелеть и выйти из войны триумфаторами.

Однако на каждого из этих победителей хватало некомпетентных командиров и различных креатур Сталина, чьи положение и влияние создавали компетентным военачальникам массу проблем и затрудняли достижение победы. Шаблон их деятельности заложил непригодный для своего поста Ворошилов — и даже после замены на Тимошенко Ворошилов продолжал оказывать отрицательное влияние на доверенную ему часть военного руководства и распространять свою непригодность на весь доверенный ему фронт.

Однако больше всего вреда причиняли злобные и мстительные политработники, окружавшие Сталина, которых он использовал в качестве своих личных «инспекторов» для гарантирования дальнейшей преданности и повиновения всем его желаниям. Лишь самые сильные командующие могли противиться им, да и то с изрядным риском. Тут хватит и одного примера.

Лев Захарович Мехлис, который в 1944 году получил звание генерал-полковника, служил в Красной Армии партийным активистом со времен Гражданской войны, когда у него и завязались тесные отношения со Сталиным. Став выпускником Института Красной Профессуры, он с 1937 по 1940 год в звании армейского комиссара первого ранга являлся начальником Главного Политического Управления (ГлавПУР) Красной Армии, которое надзирало за проведением чисток. Назначенный в 1940 году народным комиссаром госконтроля СССР, он вскоре также стал заместителем наркома обороны. Во время войны, хотя Мех-лис проявил некомпетентность, служа представителем Ставки (в Крыму в 1942 году) и был смещен с поста начальника ГлавПУРа, он не лишился милости Сталина как партийный сторожевой пес и продолжал досаждать командующим.

Хотя мало кто из командующих чувствовал в себе достаточно уверенности, чтобы даже в послевоенные годы критиковать Мехлиса, у Жукова нашлось для него мало добрых слов, а Штеменко впоследствии писал:

«Донесения его часто проходили через мои руки и всегда оставляли в душе горький осадок: они были черны как ночь. Пользуясь предоставленными ему правами, Мехлис снимал с командных постов десятки людей, тут же заменяя их другими, привезенными с собой. Для комдива Виноградова он потребовал расстрела за потерю управления дивизией [в 9-й армии во время Финской войны]. Позже мне не раз приходилось встречаться с Мехлисом и тут я окончательно убедился, что человек этот всегда был склонен к самым крайним мерам»».

Тот факт, что Штеменко смог даже во времена, когда вовсю свирепствовала советская цензура, столь открыто обратить внимание читателей на эти и другие деяния Мехлиса, служит подтверждением той ненависти, которую советские командующие испытывали к своим мучителям вроде него.

Были, однако, и те, кто подтверждал наихудшие страхи Сталина и чье недовольство состоянием Красной Армии и страны побуждало их отвергнуть советское государство. Тоже явившиеся продуктами чисток, они прореагировали на них иначе, чем их коллеги, и из-за этого в памяти людей остались лишь немногих из них. Самым известным среди таких командиров был Андрей Андреевич Власов — еще один ветеран-кавалерист, участник Первой Мировой и Гражданской войн, чьи карьера и послужной список мало чем отличались от карьеры его товарищей. Он вступил в коммунистическую партию в 1930 г, до того как это стало необходимым для всех офицеров, служил под началом Тимошенко в Киевском особом военном округе, а затем в 1938 и 1939 годах в Китае в качестве военного советника Чан Кайши. В конце 1939 года он вернулся и стал командовать 99-й стрелковой дивизией в Киевском особом военном округе, где был награжден за наведение порядка в этой славящейся своей расхлябанностью части. За проявленные им блестящие способности к руководству его назначили командовать новым 4-м механизированным корпусом, и он командовал этой сильной частью в первые недели войны.

Избежав со своим корпусом окружения, а потом и окружения под Киевом с 37-й армией, которой он тогда командовал, Власов в качестве командующего 20-й армией принял участие в обороне Москвы. За выдающиеся достижения Ставка произвела его в генерал-лейтенанты, и в марте 1942 года Власова направили под Ленинград помочь восстановить успехи недавно окруженной 2-й ударной армии. В последующей катастрофе, постигшей Советы,

Власов и армия, которую его послали спасти, были уничтожены — а Власов сдался в плен немцам, где и основал Русскую Освободительную Армию. Хотя мало кто из других последовал по пути Власова, все же верно, что и он сам, и его действия тоже были, по крайней мере частично, продуктом чисток.

Таким образом, накануне войны компетентные и некомпетентные командиры служили бок о бок, чистки и те, кто организовывал их, никуда не делись — и все, как опытные, так и неопытные, вместе с частично реформированной Красной Армией, столкнулись с суровым испытанием войны.