Автор: admin

На тему:

Работу выполнил

Ученик 8«А» класса

Лукин Олег.

Герцен Александр Иванович – знаменитый русский публицист (псевдоним
Искандер); родился в1812г., умер в 1870г.; окончил физико-математический
Факультет. В 1834г. под влиянием произведений Сен—Симона, сделался революционером и, вместе с Огарёвым, стал во главе кружка, посвящавшего внимание общественным вопросам. В 1852г. он переезжает в Лондон, где издавал знаменитый журнал «Колокол». Основную всех теоретических работ служила философия Фейербаха.
Огарёв Николай Платонович – русский поэт и революционный деятель; родился в 1813г., умер в1877г. В 1832г. поступил в Московский Университет, откуда вскоре был выгнан за участие в революционном кружке. В 1858г. Огарёв эмигрировал за границу, где близко сошёлся с эмигрантами—революционерами, сделался ближайшим сотрудником Герцена в издании журнала «Колокол»,
«Полярная Звезда».
После разгрома восстания декабристов общественная жизнь в России проходила в трудной обстановке политической реакции. Как писал А.И. Герцен, после поражения декабристов «умственная температура в России понизилась…развитие было прервано, всё передовое, энергичное вычеркнуто из жизни».
Поражение декабристов вызвало у некоторой части общества пессимизм и отчаяние. Отражением этих настроений явились знаменитые «Философские письма» П.Я. Чаадаева (1794—1856 ), но по оценке Герцена данной им в «Былом и думах», «Философическое письмо» — «выстрел, раздавшийся в тёмную ночь
», всколыхнувший многих и заставивший задуматься о судьбах России.
Первые годы после восстания декабристов были временем действия небольших кружков, в основном студенческой молодёжи, малочисленных по составу, быстро раскрываемых полицией. Это так называемый кружковой период 20-х – начала
30-х годов XIXв. В освободительном движении был связан с усилением реакции, но с изменением состава участников. На смену декабристам пришла в основном студентческая молодёжь, полная революционного раздора, но ещё с совсем ещё ясными взглядами и без опыта конспиративной работы. Эти люди рассматривали себя продолжателями и наследниками декабристов, предпринимали робкие попытки возродить их дело. Наиболее известны студенческие кружки
Московского университета, который после восстания декабристов стал основным центром общественно-политической жизни страны. С ним были связаны первые выступления Герцена, Огарёва, Белинского.
В 1834г. раскрыт полицией кружок Герцена и Огарёва. Официально их обвиняли в «пении пасквильных песен», подслушанных доносчиком. Огарёв и Герцен были отправлены в ссылку. Кружок Герцена и Огарёва был собранием студентов и недавних выпускников
Московского университета. Он был более политизирован, чем кружок
Станкевича, его участники обсуждали не только философские системы, но и политические теории, в частности работы французских социалистов-утопистов.
В конце 40-х – начале 50-х ХIХв. складывается революционно—демократическое направление русской общественной мысли, представителями которого были В.Г. Белинский, А.И. Герцен, Н.П. Огарёв, «левое» крыло петрашевцев. К 40—50-м относится и начало разработки годам относится и начало разработки революционно—демократической теории, в основу которого легли новейшие философские и политические (главным образом социалистические) учения, распространявшиеся в Западной Европе.
В Росси на рубеже 40—50-х годов XIXв. Складывается оригинальная теория
«русского социализма». Основоположником её был А.И. Герцен, который изложил её основные идеи в своих работах, написанных в 1849—1853гг.: «Русский народ и социализм», «Старый мир и Россия», «О развитии революционных идей в
России» и др.
Поражение революций 1848—1849гг. в Западной Европе произвело глубокое впечатление на Герцена, породило у него неверии в европейский социализм, разочарование в нём. Герцен мучительно искал выход из идейного тупика.
Сопоставляя судьбы Росси и Запада, он пришёл к выводу, что в будущем в начале социализм должен утвердиться в России и основной «ячейкой» его станет крестьянская поземельная община. Крестьянское общинное землевладение, крестьянская идея права на землю и мирское самоуправление явится, по Герцену, главными условиями построения социалистического общества в России. Так возник русский (общинный) социализм Герцена.
Он исходил из идеи «самобытного» пути развития России, которая, минуя капитализм, через крестьянскую общину придёт к социализму. По существу, это были утопические мечтания о социализме, ибо осуществление на практике целей
«русского социализма» привело бы не к социализму, а к наиболее последовательному решению задач буржуазно—демократического преобразования страны. Реальное значение «русского социализма»—решение жизненных для страны задач в переходный период от феодализма к капитализму. «Русский социализм» ориентирован на крестьянство, как свою социальную базу, его главные цели в освобождении крестьян без всякого выкупа, ликвидации помещичьей власти и помещичьего землевладения, введение крестьянского общинного самоуправления, независимого от местных властей, демократизации страны. Вместе с тем «русский социализм» боролся, как бы «на два фронта»: не только против старого, феодально-крепостнического строя, но и против капитализма, противопоставляя капитализму специфически русский,
«социалистический» путь развития.

Либерально-консервативный реформизм. Светское направление

К 50-60-м гг. XIX в. относится и появление светского неолиберализма, развившегося в тесном соприкосновении с религиозным. В его рядах выступили такие крупные отечественные мыслители, как К.Д.Кавелин, А.И.Стронин, А.Д.Градовский, Б.Н.Чичерин, П.Б.Струве. Их интересы охватывают самые разнообразные проблемы — от соотношения личности и государства до гражданского общества и нации. Политика для них есть прежде всего дело реформирования и стабилизации социальной жизни. К сожалению, они остались непонятыми современниками и были оттеснены на второй план пропагандистами радикализма.

1. Государство, личность, культура: К.Д.Кавелин(1818-1885).

С трудов этого мыслителя начинается собственно политологическое изучение русской истории. Для его взглядов характерно, с одной стороны, убеждение в незыблемости западного идеала, а с другой — понимание того, что движение к нему не может свестись к простому заимствованию, а должно родиться и вырасти из стихии самой национальной жизни.

Методом его политологического исследования становится компаративистский синтез. Применяя триадическую схему Гегеля, Кавелин выделяет в истории России три этапа: родоплеменной (тезис), семейный, или вотчинный (антитезис) и государственный (синтез). Первый этап приходится на время княжения Ярослава Мудрого, который «задумал основать государственный быт на Руси и утвердил ее политическое единство на родовом начале». Власть сосредоточивается в руках одного княжеского рода, который и представляет систему государственного правления. Однако так продолжается недолго, поскольку родовой принцип не знает личности, отделенной от семьи, клана. Между тем только личность, свободная от кровно-родственных связей, способна удержать вертикаль власти. В родовой системе юридическими лицами выступают не отдельные индивиды сами по себе, а вожди, родоначальники, и число их растет по мере умножения членов княжеского рода. Они начинают срастаться с местными племенами, подвигая их к обособлению и раздроблению целостности государства. Упрочивается антитезис — удельно-вотчинное правление, семейно-родовой быт вместо государственного. Наконец, «отрицание отрицания» или синтез -новое объединение России на основе развития идеи государства, связанного с представлением о самоценности лица государя, правителя. Это период московской централизации. «История Московского княжества, — пишет Кавелин, — есть по преимуществу история политическая… Политическая система, созданная московскими великими князьями, — нечто совершенно новое в русской истории: она представляет полное отрицание всех прежних систем, не в одних явлениях, но в самом основании… На сцену действия выступает личность. Она непроизвольно выходит из кровного союза, ставит себя выше семьи: она отрицает их во имя идеи, и эта идея — государство». С этой точки зрения, Петр I лишь завершает то, что было начато еще Иваном Калитой. Полемизируя со славянофилами, утверждавшими, будто петровская европеизация «пришла слишком внезапно, действовала круто, насильственно», Кавелин утверждает, что «эпоха реформ… была подготовлена всем предшествующим бытом», ее «навязала» Петру I, дала средства «сама старая Русь». Уже тогда «оба эти начала — государственное и родовое — не могли уживаться вместе в одном и том же обществе; рано или поздно, но одно должно было вытеснить другое». Торжество государственной идеи свидетельствует о безусловно европейской направленности русского историко-политического процесса; поэтому правомерно ожидать, что в конечном счете пути России сомкнутся с путями Запада.

Ясность и четкость концепции Кавелина обеспечили ей широкое влияние на умы современников, дав толчок формированию «государственной школы» в отечественной историографии.

В своих более поздних работах либеральный идеолог обращается к анализу тех причин, которые, на его взгляд, тормозят сближение России и Запада. «Разгадку» проблемы он находит «в отсутствии культуры», полагая, что именно это не позволило русскому народу «подняться до внутреннего, духовного содержания христианства», ограничив его восприятие с чисто «формальной, внешней стороны». Бескультурие же вызвало и такое «характеристическое явление» русской жизни, как «склонность к молодчеству, к разгулу, к безграничной свободе, — удаль, не знающую ни цели, ни предела». Ее нельзя, по мнению Кавелина, «объяснить ни административным гнетом, ни склонностью к переходам и бродячей жизни, ни частыми разорениями, отлучавшими народ от оседлости, ни крепостным правом»; все корни ее только в бездуховности и неразвитости умственного строя.

Странно, конечно, что Кавелин не догадался вывести само русское «бескультурье» из указанных им многосложных и крайне «чувствительных» причин! Подобное «либеральное верхоглядство» неоднократно вызывало нарекания со стороны его политических противников.

2. «Политическая диагностика и прогностика России»: А.И.Стронин (1826-1889).

В противоположность учению Кавелина свое видение проблемы «Россия — Запад» представил Стронин, издавший в 1872 г. весьма содержательный трактат под названием «Политика как наука».

Автор берет государство в единстве двух его элементов — общества и правительства. Правительство есть «меньшинство», причем имеющее тенденцию к уменьшению до единственной особы — императора, верховного властелина. Это связано с пирамидальным строением общества, выражающим закон социального развития. По мнению Строни-на, не может все общество разом, одновременно продвигаться вперед, как бы вытянувшись в одну линию: непременно должен быть впереди авангард, позади арьергард. «Поход» этот, в свою очередь, зависит от характера развития мысли, которая также не зарождается «вдруг и одновременно во всех головах, но возникает сперва в одной голове, потом переходит к нескольким и, наконец, распространяется на множество». Такова первая причина, и устранить ее невозможно; следовательно, нельзя обойтись и без пирамидального строения общества, по крайней мере, до тех пор, пока общество находится в движении. Стронин даже онтологизирует свою «пирамидальную» идею, укореняя ее «еще глубже, чем в природе человека» — во всей живой и «мертвой, неорганической природе».

Другая причина — «статическая». Как разъясняет Стронин, устойчивость всякого предмета зависит от широкого и неподвижного основания. То же молено сказать об обществе. Если бы оно «приняло вид призмы, где основание и вершина одинаковы», тогда трудно было бы избежать падения: меньшинство, в соответствии с первой, «динамической», причиной, все равно прорывалось бы вверх, сокрушая всякую подчиненность и порядок. «Сохранить же, — полагает Стронин, — какую бы то ни было власть и какое бы то ни было подчинение значит сохранить пирамидальную фигуру общества».

В социальном выражении пирамидализм означает разделение общества на три «класса»: демократию, тимократию, или средний класс, и аристократию. Каждый из этих классов образует свой специфический треугольник: аристократы, или меньшинство, это законодатели, судьи, администраторы; средний класс — арендаторы, мануфактуристы, банкиры; большинство — земледельцы, ремесленники, торговцы. Представители первого класса по принципу пирамидальности «сливаются» в одной точке: «это верховная власть общества». Кроме того, они сущностно связаны с подразделениями второго класса. Так, арендаторы «составляют продолжение треугольника законодательного, потому что дают инициативу всей экономической жизни, как законодательство — всей политической». Мануфактура, соответственно, «есть продолжение судебного треугольника в среднем классе, потому что обрабатывает продукты законодательства». Наконец, банк, кредит есть продолжение административной сферы, правительственного режима, поскольку также направляет всю деятельность среднего класса и «распределяет в нем продукты земледелия и мануфактуры, как администрация направляет деятельность всех классов и распределяет между ними продукты законодательства и правосудия». Что касается большинства, то оно отличается от предыдущих подразделений тем, что является «представителем всего труда в обществе», обладателем «личной человеческой силы».

Однако этим состав социальной пирамиды не исчерпывается. В ней наличествует и такая категория «труда нервного», как интеллигенция. Она «не имеет никакого сомкнутого положения в обществе» и может выходить из всех социальных классов и групп. Поэтому интеллигенция в том или ином отношении «солидарна» со всеми слоями общества, не примыкая «ни к одному из них раз навсегда, не тождествляясь ни с одним». Эта «повсеместность интеллигенции», по мнению Стронина, содействует порождению и развитию духовной жизни общества. Она включает три функции: «созерцательную», т.е. познавательную деятельность, «эстетическую», воплощающуюся в искусстве, и «деятельную», составляющую предмет политики. Но политика не отгорожена целиком от созерцательной и эстетической деятельности; «отсюда и три политики: политика теоретической деятельности, политика эстетической деятельности и политика практической деятельности».11 На долю интеллигенции приходится отправление теоретической политики, т.е. творчество, на долю правительства -эстетической политики, т.е. претворение, на долю же большинства, или гражданства, — деятельной политики, т.е. воплощение. Между всеми этими видами политики должны существовать равновесие и субординация. Не может быть научной политики, если теоретический идеал создается в отрыве от экономического. Или еще хуже — когда стремление к воплощению опережает творчество или претворение. Все должно начинаться с творчества, т.е. производства идей, составляющего прерогативу интеллигенции.

Подведя под политологию социологический базис, несомненно, удачный с точки зрения концептуальной схематизации, Стронин переходит к важнейшему разделу своей теории — политической диагностике и прогностике России. Здесь особая роль отводится компаративистике — сравнению России с романским и германским обществом. Из этого сравнения исключается Америка, «потому что она, — как пишет Стронин, — есть страна будущего, а не настоящего, первое звено нового, а не последнее старого мира, колыбель совершенно иной системы обществ, такая же, какою была Германия, когда Фабий Пактор писал свою первую историю Рима». Сопоставление России и Европы приводит автора к двум принципиальным наблюдениям: во-первых, об отсутствии у нас буржуазии, т.е. среднего класса, а следовательно, и невозможности буржуазной политики в русском обществе; во-вторых, о примате демократических элементов в политической жизни России над аристократическими, элитарными. Эти идеи позднее подхватят идеологи веховства — Бердяев и Франк.

Поясняя свою мысль, Стронин отмечает, что развитие среднего класса в России сдерживалось прежде всего укоренившимся в народном быте общинным началом, круговой порукой, которая закрепляла «отрицание личности». Без этого же не могло быть не только буржуазности, но и просто «предрасположенности к буржуазности». В сфере правительственной еще могли совершаться процессы в пользу аристократических тенденций, однако отсутствие буржуазии, с которой аристократия Запада объединялась в борьбе за власть и привилегии, заставляла наших аристократов в сходных условиях тянуться к демократии, искать союза с простонародной интеллигенцией. Тем самым русская интеллигенция вместо теоретической деятельности уклонялась в радикализм, и «не только разделяла политический труд аристократии, но в важнейших случаях становилась даже на челе ее». Таким образом, на Западе историю вершили или рыцарство, как в средние века, или буржуазия, как в новое время; в России, напротив, все легло на плечи сперва крепостного мужика, раскольника, затем — интеллигента, демократа.

В этой «изумительной» сдвижке русской истории и «всего строения» русского общества «вниз, к основанию пирамиды», где сосредоточивается и вся интеллигенция, Стронин как раз и усматривает «отрицательную черту» русского политического уклада, русской общественной жизни. Интеллигенция перестает выполнять свои непосредственные политические функции (напомним: выработка идей!), и гражданство остается без духовного руководства. Правительство коснеет и еще более входит в разлад с обществом. Неудивительно, резюмирует Стронин, имея в виду собственную эпоху, что «у нас больше нет ни ученых, как Пирогов, Остроградский, Грановский, ни поэтов, как Пушкин, Лермонтов, ни беллетристов, как Гоголь, Тургенев, ни критиков, как Белинский, Добролюбов, ни актеров как Каратыгин, Мочалов, ни живописцев, как Брюллов, Иванов, ни музыкантов, как Глинка, Даргомыжский, ни популяризаторов, как Писарев, Чернышевский, ни пропагандистов, как Герцен, ни агитаторов, как Бакунин, и все что у нас есть, это только такие агитаторы, как Каракозов и Нечаев, — замена, от которой не поздоровится никакому обществу».

В представленной диагностике содержалась и прогностика России: либо она окончательно погрязнет в катаклизмах «политического произвола», либо освободит интеллигенцию для творчества, производства идей и утвердит нормальное отправление общественной пирамиды. Решить эту задачу должно было правительство, власть.

Очевидно, что изучение теории Стронина может оказаться полезным и для современной российской политики.

3. Теория национально-прогрессивного государства: А.Д.Градовский (1841-1889). В духе либеральной компаративистики разбирает проблемы государства и Градовский, профессор русского права Санкт-Петербургского университета, виднейший сотрудник либеральной столичной газеты «Голос».

В его трудах дана наиболее основательная критика классического «кодекса либерализма» — договорной теории происхождения государства. Градовский признает, что она имела «свой смысл» в определенное время — как реакция зародившегося буржуазного сословия против феодального «ига привилегий и бремени абсолютизма». Целью ее было «обеспечение свободы каждого», безотносительно к его классовой и национальной принадлежности. «В понятии общечеловеческого пропадали не только маркизы, герцоги, графы, бароны, прелаты, крестьяне, мастера и подмастерья, но и французы, немцы, турки, индусы, негры, готтентоты». Это была положительная сторона договорной теории, вследствие чего она быстро распространилась во всех странах, которые стали на пути цивилизованного развития. Однако в ней изначально содержался существенный недостаток, а именно: она предполагала неизменность, абсолютность того состояния общественной жизни, которое закреплялось «договором». Поэтому всякое изменение социального строя воспринималось как «искажение» совершенной системы и вызывало «революционные стремления». Либерализм превращался в некий радикальный постулат, требующий сохранения «законных форм», основанных на простом юридическом равенстве. В этом отношении, по мнению Градовского, и современный социализм есть прямое порождение старого либерализма; «он также хочет быть всемирною доктриною, применимою ко всем людям, на всем пространстве земного шара».

Таким образом, продолжает Градовский, договорная теория, благодаря установке на достижение формального равноправия, путем передачи каждым отдельным лицом части своей вольности государству, не могла возвыситься до воззрения на общество, как на целое, предполагающее зависимость всех его частей; она должна была «атомизировать» его, обратить в простое число, составленное из определенного количества единиц». Представление о целостности общества предполагает существование народа, т.е. такой совокупности людей, которая объединена общими условиями человеческого труда, сознанием, что личный труд не есть только проявление «индивидуальности», взятой самой по себе, а часть и функция труда общественного, социального. Либерализм же, «разрушая старый порядок», полностью обходит стороной именно этот момент, не замечая, что его «формула относится скорее к обществу дикарей, нежели к обществу цивилизованному». Только совместный труд сплачивает людей в нации, доводя их до сознания необходимости централизованной власти, т.е. государства. «В этом смысле, — констатирует автор, — государство есть национальность, дошедшая до самосознания», — идея, ставящая его в конфронтационное отношение к славянофильству.

Так ученый приходит к созданию теории национально-прогрессивного государства. В ней, помимо начала народности, выделяются еще два элемента: территория и политическая власть. Последний элемент признается определяющим, поскольку также имеет государствообразующее значение. Согласно Градовскому, до возникновения государства функции политической власти находились в руках «первобытных властей» — глав семей, родов, племен. Однако они сочетали политические функции с частными правами лиц, т.е. не отделяли себя от общества, что тормозило развитие государства. Необходима была фронтальная конфискация всего объема их политических прав и привилегий. Градовский называет это процессом сосредоточения или централизации, власти, протекающим одновременно с ростом и усилением национального самосознания. При наличии соответствующей территории все это приводит к образованию самостоятельного государства.

Другая ипостась государства — положение личности. Градовский и здесь отходит от либеральной трактовки прав и свобод личности исключительно в контексте борьбы с государством как формой политической организации общества. Это он воспринимает как нонсенс. Ведь государство есть единство составляющих его личностей. Признание борьбы с государством в качестве условия расширения прав и свобод личности лишь обрекает общество на бесконечные распри и размежевания. Вопрос о положении личности, на его взгляд, должен решаться не с позиций государства как такового, а с позиций его политического института — правительства. Ошибку либералов Градовский видит в том, что они отождествляют государство с правительством, т.е. сводят государство к политической власти. Оттого, их недовольство действиями правительства оборачивается, как правило, критикой самой государственной системы, без укрепления которой немыслимо и сохранение целостности нации.

Следовательно, должны быть правильно осознаны взаимные отношения личности и политической власти. Правительство действует на основе права принуждения. Оно охватывает самое широкое содержание — от запрета на известные действия (уголовное законодательство) до требования сообразовываться в частной деятельности с известными формами. Все виды государственного принуждения Градовский подводит под три понятия: охранения, затрагивающего общие условия безопасности государства, содействия, касающегося развития успехов народной жизни, и, наконец, прогресса, выражающегося в положительном осуществлении общественных целей и инициатив. Все, что остается за рамками этих форм принуждения, составляет область частной предприимчивости и свободы. Тем самым принуждение входит в определенные границы, отличающие его от властного произвола. Оно должно принимать во внимание состояние и запросы общества. В противном случае не будет успеха никаким правительственным начинаниям, даже самым благоприятным. «Так, — замечает Градовский, — попытка Петра Великого ввести в русское гражданское законодательство систему единонаследия не удалась, потому что закон этот шел в разрез с народными воззрениями на семейные отношения и наследственное право… Тщетно Екатерина II стремилась призвать некоторые основные корпорации к самоуправлению. Общество, построенное вообще на началах частного и государственного крепостного права не способно к самоуправлению… Если реформы, имевшие целью самоуправление, и должны были начаться в те времена, то, естественно, в основание их должна была лечь предварительная отмена крепостного права».19 Таким образом, историческая критика законодательства позволяет уяснить общее направление правительственных реформ, которое необходимо было для достижения общественного прогресса.

Поскольку почин в деле реформ принадлежит власти, то первым актом должно быть разграничение сферы частной и государственной деятельности. Для либерализма вопрос сводился к сужению правительственной сферы на основе борьбы либо взаимного соглашения (Г. Арене, Дж.Милль). Градовский и в этом случае рассуждает иначе. На его взгляд, развитие свободы личности и учреждений состоит не в уменьшении круга правительственных действий, а в изменении его формы. На примере Англии он показывает, как параллельно росту общественного самоуправления расширялся и увеличивался круг государственной регламентации «Причину этого удивительного явления, — пишет ученый, — должно искать в одном факте: в быстром развитии городов, городского народонаселения, следовательно, в образовании нового общества, выступившего со своими воззрениями на государство и породившего массу совершенно новых явлений». Все это повлекло за собой изменение формы государственной деятельности, не затронувшее, однако, полномочий и прерогатив общественного самоуправления. Более того, они даже значительно увеличились в объеме за счет включения в состав компетенции органов самоуправления тех новых функций, которые ранее подлежали государственной регламентации. Никакой борьбы с государством не потребовалось; они отошли обществу сами собой, лишившись материального субстрата в новых формах государственной деятельности.

Совсем по-другому выглядит ситуация, когда государство продолжает удерживать за собой устаревшие функции, не заботясь при этом о реализации стоящих за ними общественных стремлений. Тогда общество действительно приходит в волнение, возникают «революционные партии». Это, по мнению Градовского, помогает выйти из застоя. Во-первых, угроза народного выступления «делает невозможной осуществление эфемерных планов и частных затей» честолюбивых правителей, и, во-вторых, борьба в обществе приводит в конце концов к «установлению прочной политической организации» в соответствии с новыми формами государственной деятельности. Нет никакого «нарастания деспотизма», чем так стращали старые либеральные идеологи; просто движение прогресса делает в революциях спасительный зигзаг, чтобы затем вновь вернуться в свое прежнее правительственное русло.

Градовский твердо убежден, что «прогрессивное движение в правительстве всегда есть реформа», которая должна проводиться с соблюдением общих принципов «правильной политики». Во-первых, отмечает он, для успеха реформы необходимо точное уяснение искомой цели; без этого «лучше не трогать частных вопросов». Во-вторых, нельзя оценивать правительственные меры с точки зрения какого-нибудь одного, специального явления, например, достоинства земских учреждений, новых судов, законов о печати и т.д. с точки зрения развития или упадка революционных стремлений в обществе. Главным здесь должен быть учет того, насколько реформа дает каждой личности самостоятельное развитие и каждой общественной потребности практическую реализацию. Наконец, в-третьих, недопустимо слишком долгое пребывание в реформенном состоянии; надо быстрей завершать «процесс общественного перерождения», ибо всякое замедление или торможение чревато обострением таких симптомов «ненормального хода» жизни, как нигилизм, социализм, анархизм. Подтверждением своей правоты ученый считает — и не без основания! -время царствования Александра II.

Таким образом, поставив вопрос о власти на почву политической эмпирии, Градовский открывает перед ней пространство прогнозируемой перспективы. Это его главная заслуга перед русской политологией.

4. Проблема гражданского общества: Б.Н. Чичерин (1828-1904). Идея соединения монархии с общественным самоуправлением, выдвигавшаяся и либеральными, и консервативными мыслителями, получает свое воплощение в теории гражданского общества Чичерина, одного из авторитетнейших столпов русского неолиберализма.

Его учение зиждилось на гегельянстве, которое, впрочем, он несколько видоизменил со стороны диалектического метода, предложив вместо триады (тезис — антитезис — синтез) идею тетрады, т.е. четырехступенчатого развития. Новость состояла лишь в удвоении антитезиса на отношение и сочетание, тогда как у Гегеля это просто отрицание. В целом лее, подобно немецкому мыслителю, Чичерин исходит из идеи развития Абсолютного духа, высшей ступенью которого признавалось человеческое общество. Последнее, в свою очередь, дифференцируется на союзы, именно- семейство, церковь, гражданское общество и государство. За исключением государства в каждом из этих союзов воплощается субъективная сторона человеческой личности, ее свободный выбор. И только государство преследует общую цель, общее благо, поэтому оно и представляет собой высшую форму союза, объединяющего все остальные. Границей правомочий государства служит право как объективный способ осуществления власти и утверждения справедливости. Вместе с тем право ограничивает сферу деятельности государства, выступая тем регулирующим фактором, при помощи которого охраняется свобода лица. Именно здесь лежат истоки гражданского общества. Чичерин считает «установление понятия о гражданском обществе… одною из самых плодотворных мыслей Гегеля».

Русский мыслитель всесторонне анализирует сущность гражданского общества. Прежде всего, это совокупность частных отношений между лицами, управляемыми гражданским, или частным, правом. С этой точки зрения, в гражданское общество входит семейство, но оно не поглощается им, хотя и состоит у него в подчинении. Гражданское общество находится в государстве, но не как часть его, а как совершенно самостоятельная область явлений. Оно также не растворяется в государстве, как и семейство. «Для человеческой личности, для ее свободы и прав, — отмечает Чичерин, — это признание самостоятельности гражданского общества имеет в высшей степени важное значение, ибо этим оно ограждается от поглощения целым». Таким образом, сущность гражданского общества обусловливается главенством индивидуализма, свободой личности, тогда как государства — централизмом, выдвижением на первый план монархического начала. Вот почему, согласно Чичерину, без широкой свободы гражданской не может быть и свободы политической.

Другая отличительная особенность гражданского общества — примат нравственных отношений над экономическими. Речь не идет об их полном противопоставлении. Чичерин признает, что «между экономическими отношениями и нравственными требованиями есть та общая черта, что те и другие суть явления свободы, вследствие чего эти две области остаются самостоятельными, а соглашение их представляется свободной воле лиц». Однако экономические отношения преследуют цель накопления капитала, чреватого развитием неравенства, а следовательно, приводящего к разделению гражданского общества на сословия или классы. Тем самым открывается новое поприще для вмешательства государства, расширения правомочий власти. Экономические явления оказываются двойственными по своей природе, равно входя и в структуру гражданского общества, и государства. Оттого при одних обстоятельствах они усиливают централизм, при других — индивидуализм. Непонимание этого может легко привести к тому, что интересы власти возобладают над интересами личности.

По мнению Чичерина, обеспечение прав личности может гарантировать представительный порядок. Во всяком случае, отмечает он, общий ход истории состоит в переходе от самодержавия к конституционализму. Этого не может избежать и Россия: ее также ждет либо ограниченная монархия, либо республика. Сам Чичерин склоняется к идее конституционной монархии — ввиду исторической традиции: монархия была в течение столетий символом единства России, «знаменем для народа». Он не сомневается, что даже при иных политических трансформациях монархическое начало в России «еще долго сохранит первенствующее значение в государственных учреждениях». Как показали события XX столетия, прогноз Чичерина не был лишен оснований.

В постсоветский период с новой силой обострились споры о гражданском обществе. Можно выделить три подхода к данной проблеме.

Один из них является, по сути, радикалистским. В соответствии с этим подходом, гражданское общество есть система самоорганизации людей, которая «для своего поддержания не нуждается в государстве». Исходя из этого делается вывод, что «гражпанское общество заявляет о себе как естественная форма оппозиции авторитету власти», а следовательно, оно и возникает, так сказать, на развалинах государства, или, по наукообразному речению цитированных авторов, «там и только тогда, где и когда институт государства уже не в состоянии оптимально выполнять функции регламента общественных отношений…». Подтекст данных рассуждений очевиден: гражданское общество должно прийти на смену государству. Как первобытнообщинный строй упраздняется государством, так государство упраздняется гражданским обществом. Ускорителем же процесса, естественно, выступает революция (типа либеральной, «бархатной» и т.д.).

Второй подход к осмыслению перспектив развития гражданского общества в России можно назвать соборным. Для сторонников этой точки зрения, «Россия — это собор земли, державы и церкви, т.е. единство Духа, церкви и гражданского общества ». Другими словами, единство Духа — это церковь, держава -это царство, монархия, а гражданское общество — собор русской земли, т.е. некая высшая правовая инстанция, действующая от имени народа. Понятно, что такое «гражданское общество» во всем руководствуется исключительно «православной этикой святости и жертвы», решительно противодействуя «этике протестантской реформации, идейно подготовившей капитализм (власть денег)». Само собой разумеется, в таком гражданском обществе не может быть ни частной собственности, ни индивидуальной свободы.

Таким образом, перед нами нечто вроде очередной псевдоутопии христианско-социалистической окраски и ее воплощение было бы чревато очередным «рабством» русского народа, ничуть не «лучшим» старого «крепостного» и недавнего советского.

Не менее экзотичен третий подход — этнобежный (по аналогии с центробежным). Смысл его выражается в идее «открытости русского народа», т.е. фактически в его денационализации. В последнее время настойчиво звучит тезис, что «для сегодняшних российских… реалий… совершенно невозможно выделить репрезентативные признаки нации», а потому, мол, приоритет общечеловеческой идеи над национальной имеет для нас «поистине императивный характер». Русский народ, по этой теории, лишен всякой этнической целостности; это и не народ вовсе, а просто сообщество разноэтнического люда, скрепленного денационализированной культурой.

Вот, к примеру, некоторые высказывания одного автора: «Русский народ — не этническое понятие, а культурное. Поэтому русские и хохол Гоголь, и эфиоп Пушкин, и немец Фонвизин, и турок Жуковский, и евреи Левитан, Мусоргский и Пастернак, и татарин Куприн, и грузин Багратион, и армяне Вахтангов и Хачатурян, и поляк Достоевский…». Настаивая далее на «неоднозначности самого понятия русского», автор со всей категоричностью констатирует: «В этническом плане это действительно пустое понятие».30 При этом забывается славянский субстрат, ассимилировавший в течение веков бесчисленные инородческие элементы, сплачивая их в единое этнополитическое целое — русский или, точнее, российский народ.

Из идеи «открытостирусского народа» выводятся два следствия: первое — о невозможности построения национальной государственности в России; второе — о безусловной приверженности русского (в культурном смысле!) народа к идеалам демократии и гражданского общества. Как видим, здесь гражданское общество выступает как антипод национального государства. Это сближает данную позицию с радикалистским подходом.

Итак, гражданское общество остается понятием крайне расплывчатым и неопределенным. Однако уже теперь ясно: речь не может идти о замене государства гражданским обществом. Подобная анархизация проблемы должна быть полностью устранена из сферы политологических решений.

5. «Великая Россия»: П.Б.Струве (1870-1944). В числе последователей Градовского, как было сказано, находился и Струве, пик политологического творчества которого приходится на конец XIX- начало XX в. Говоря о себе, он заявлял, что «пылал свободомыслием, т.е. либерализмом в значении Карамзина», квалифицируя эти свои позиции как либеральный консерватизм. Сюда он, помимо Градовского, причисляет и Пушкина.

Исходный тезис Струве — нерасторжимость национального и государственного. Государство, утверждает он, по своей природе «сверхразумно и неразумно». Это значит, что оно не может быть ни объяснено «разумом или, напротив, неразумием», ни сведено к простой сумме индивидов. «Государство есть существо мистическое», с некой долей экзальтации провозглашает Струве, объявляя это «в высшей степени позитивным фактом». Мистическое начало государства проявляется в стремлении к могуществу, а стало быть, в самоупоре государств «непререкаемо на войне». С этой точки зрения, оно тождественно понятию империализма, которым, как полагает Струве, всегда было и будет проникнуто «всякое живое государство».

Однако мистическое начало не вытекает из самой природы государства; оно задается «культурной работой» нации, результатом которой и выступает государство. Всякая нация стремится к самоутверждению и величию, используя государство в качестве органа претворения национальной идеи. Поэтому нация даже более мистична, чем государство, и сила последнего самым непосредственным образом зависит от степени сопряженности с нацией, ее культурными стремлениями и чаяниями.

Переведя вопрос в плоскость отечественной жизни, Струве намечает ряд проблем «кризисного» характера, препятствующих, на его взгляд, становлению «Великой России».

Одна из них — «состояние открытой вражды меду властью и наиболее культурными элементами общества». Причина тому — слабое развитие «конституционного правосознания» в интеллигентской среде. Отсюда — «ее отчуждение от государства и враждебность к нему». «Отрицая государство, — пишет Струве, — борясь с ним, интеллигенция отвергает его мистику не во имя какого-нибудь другого мистического или религиозного начала, а во имя начала революционного и эмпирического». Это — феномен «отщепенства», дающий ключ к пониманию сущности русской революции. Задача состоит в том, чтобы переменить мировоззрение русской интеллигенции, дать иное направление ее «политике». В основе ее должна лежать «идея не внешнего устроения общественной жизни, а внутреннего совершенствования человека». Только при таком «перерождении», по мнению Струве, она сможет войти в соприкосновение с властью и стать посредницей между монархией и народом.

Принципиально важным представляется Струве и «инородческий вопрос», прежде всего еврейский и польский. Решение еврейского вопроса, осложнившегося в пореформенный период, он ставит в зависимость от внешнеполитических актов, призванных обеспечить «экономическое господство России в бассейне Черного моря», которое само собой приведет ее к политическому и культурному преобладанию «на всем так называемом Ближнем Востоке». Струве полагает, что как раз здесь «евреи представляют элемент весьма ценный» и могут стать «пионерами и посредниками» в осуществлении идеала Великой России. Однако для этого они должны быть как можно крепче «привязаны» к русской культуре, причастны к атмосфере «общего хозяйственного подъема страны». Так совершится в конечном счете эмансипация евреев, без которой трудно рассчитывать на возрождение российского государства. (Несколько в ином ключе рассматривает еврейский вопрос Н.Х.Бунге, одно из наиболее доверенных лиц Николая П. С его точки зрения, решение этого вопроса зависит не столько от «расширения предоставленного евреям права местожительства», сколько от того, «когда будет поколеблен их кодекс, данный им Талмудом» и научающий «еврея смотреть на все другие народы, как на подвластных ему». Средство тут одно — разлагать еврейство с помощью ересей: «надо желать, чтобы ереси в него проникали и чтобы эти ереси заключали в себе признание евреями других народов такими же людьми, как и они».)

Польский вопрос совсем иного рода. Он относится к разряду преимущественно политических, даже международно-политических, а не экономических: «русским экономически почти нечего делать в Польше». Ее принадлежность к России есть чистейший вопрос политического могущества, а значит не может быть и речи о предоставлении ей государственной самостоятельности. Вместе с тем для «внутреннего спокойствия» империи необходимо, чтобы польское население «было довольно своей судьбой и дорожило связью с Россией, было морально к ней прикреплено». При этом недопустима никакая русификация Польши, денационализация ее народа. Ссылаясь на историю взаимоотношений России и Польши, Струве отмечает: верить в осуществимость такой политики — «совершенно несбыточная утопия». Но тут он явно попадает в заколдованный круг. Ведь если всякий народ, сохраняющий собственное культурное достояние, непременно «стремится создать себе государственное тело», то как можно было удержать от этого Польшу, отмеченную всеми признаками высокой культурной работы?!

Струве, как «империалисту», известно только одно средство — «принуждение», насилие. Перефразируя Пушкина, он заявляет, что «лицо государства», «как лик Петра Великого», «прекрасно» и «ужасно». Такой ему виделась и «Великая Россия» — мощным исполином, всеми способами утверждающим свое непререкаемое могущество в мире. Это был либерал не только «в значении Карамзина», но и с катковскими инстинктами.

Итак, анализ русского неолиберализма приводит к выводу, что в нем фантастическое, сиюминутное сочетается с действительно жизненным и реальным. Таковы проблемы правовых гарантий личности и общества, развития местного самоуправления, укрепления властной пирамиды и всемерной поддержки зарождающегося среднего класса. Все это стоит на очереди сегодняшнего дня. Однако присущие ему абстрактный идеологизм и «постепенство» подрывали его влияние на русское общество, возвышая значение радикалистских теорий.

Список литературы

Замалеев А.Ф. Учебник русской политологии. СПб. 2002.

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://nicbar.narod.ru/

Наука в Башкортостане.
В прошлом башкиры накопили определенный опыт и навыки в использовании природных богатств края. Они обладали простейшей технологией выплавки и обработки металлов, знали целебные свойства растений и продуктов животноводства. Башкирские рудознатцы оказали видную помощь в разведке рудных месторождений при строительстве заводов в XVII-XVIII вв. Лучшее достижение народной медицины (например, кумысолечение) применяются в современной врачебной практике. Некоторые башкирам даже в условиях дореволюционной России удавалась получить образовании и вести научные изыскания. В XVII в. Башкир И. Тасимов явился инициатором основания Горной академии в Петербурге. Во второй половине XIX в. Появляется ряд ученых просветителей, которые внесли заметный вклад в изучение исторического прошлого, нравов и обычаев башкирского народа, культуры и языка. Среди них
М. Бикчурин, автор пособия по изучению восточных языков и составитель сравнительного словаря башкирского языка, М. Куватов и С. Батыршин, опубликованные образцы башкирского фольклора, этнографы М. Баишов и В.
Юлуев, разносторонний ученый и писатель М. Уметбаев. В начале XX в. М.
Султанов собирал произведения народной музыки и издал сборник башкирских и татарских мелодий. Врач и филолог М. Кулаев разработал оригинальную азбуку для башкир на базе русской графики и составил грамматику башкирского языка по типу европейских.

В 30-е годы XX в. Сделали большие шаги наука в Башкортостане. В 1930 г. был создан Башкирский комплексный научно-исследовательский институт, а 1931-
1932 гг. было организовано несколько научных центров Башкирский научно- исследовательс-кий институт социалистической реконструкции сельского хозяйства и Почвенно-ботанический институт, Башкирский научно- исследовательский институт национальной культуры, Институт марксистко- ленинской педагогики и Научно-исследовательский институт промышленности.

Большое значение для развития научных исследований в республике имело создание в 1951 г. Башкирского филиала Академии наук СССР, который объединил Горно-геологический и Биологический институты, Институт истории языка и литературы. А также отделы органической химии и экономических исследований. Позднее были организованы самостоятельный Институт химии, отделы биохимии и цитохимии, физики и математики, Ботанический сад.

Научные изыскания ведутся во всех вузах, многочисленные отраслевых научно-исследовательских институтах. В научных учреждениях и вузах работает более 250 докторов и 2,5 тыс. кандидатов наук. Ученые Башкортостана добились значительных результатов в изучении геологического строения края, в разведке нефтяных, газовых и рудных месторождений, в исследовании биологии растений и выделении высокоурожайных культур. Многие технологические процессы в промышленности, особенно в нефтепереработке и нефтехимии, впервые разработаны в Башкортостане. К крупным достижениям общественных наук в республике относятся фундаментальные исследования по истории края и его коренного населения-башкир, по башкирской филологии, археологии, этнографии и фольклористике. Башкирский народ выдвинул из своей среды целый ряд талантливых ученых, внесших определенный вклад в развитие науки. Широко известны в республике и в стране имена доктора геолого- минералогических наук К. Р. Тимергазина, профессоров-лингвистов Дж.
Киекбаева и К. Ахмерова, члена-корреспондента АН СССР С. Рафиков, доктора исторических наук Р.Г.Кузеева, доктора биологических наук М. Бурангуловой, докторов сельскохозяйственных наук В.Г. Гирфанова и С. Тайчинова, врача- офтальмоголога профессора Г. Х. Кудоярова, профессоров-филологов А. Н.
Харисова, А. Н. Киреева, Г. Б. Хусаинова и др.

В настоящее время в Башкирии насчитывается более 80 научно- исследовательских институтов, конструкторских и проектных организаций. В них трудится 33тыс. человек, в том числе 7 тыс. научных сотрудников. Среди них два члена корреспондента, 170 докторов и 2500 кандидатов наук.

Из истории науки Башкортостана.

Сложением шести и единицы

Десятки, как ни бейся, не добиться,

Смещеньем стрелок время не ускорить

Без помощи наук мечтам не сбыться.

Эти проникновенные и мудрые строки принадлежат замечательному сыну башкирского народа, поэту-просветителю Муфтахетдину Акмулле, чьё творчество является неисчерпаемым духовным источником национальной культуры и культуры народов практически всего тюркского мира. Оглядывая мысленным взором историю науки и культуры Башкортостана, можно убедится, что призыв мудрейшего не остался без отклика.

Говоря о научной мысли Башкортостана раннего периода, нельзя упоминать
Мухаметсалима Уметбаева-историка и этнографа, языковеда и географа, поэта и просветителя. Много сделали для становления башкирской науки и образования видные деятели татарской интеллигенции Ш. Марджани, Г. Алпаров, Г.
Ибрагимов. Особое место в создании государственности в Башкортостане, росте национального самосознания башкирского народа принадлежит выдающемуся ученому-историку и лингвисту, общественному деятелю Ахметзаки Валиди.
Десятилетия забвения его имени и трудов не смогли умалить великих достоинств этого человека, и сейчас в Башкортостане Ахметзаки Валиди пользуется почти такой же популярностью, как А. С. Пушкин в России и Дж. Г.
Байрон в Англии.

Развитие промышленного производства в Башкортостане в начале XX в. с зачатками рыночных отношений в экономике подготовило условия для возникновения первых научно-исследовательских учреждений, занимавшихся научными изысканиями в области медицины, ветеринарии и агрономии. В 1905 г. в Уфе начала действовать Пастеровская станция, а позднее — ветеринарная и химико-гигиеническая лаборатория. Все эти учреждения в 1908 г. были объединены в Бактериологический институт. Любопытно заменить, что это скромное научное учреждение ныне известно как НПО «Иммунопрепарат», исследования и продукцию которого хорошо знают далеко за рубежом России.

В1912 г. была организована Чишминская сельскохозяйственная опытная станция. Впервые в условиях Башкортостана станция проводила исследования по применению удобрений, изучала различные виды занятых паров, разрабатывала меры по борьбе с вредителями растений.

Разумеется, в сравнении с современными , это были весьма небольшие научные учреждения, работы которых не могли оказать заметного влияния на хозяйственную и культурную жизнь Башкортостана. Тем не менее, исследования русских ученых и путешественников, первых ученых-краеведов башкир, научных организаций и учреждений региона оказались чрезвычайно важными, ибо на их основе было начато и продолжено системное изучение природных ресурсов республики, её хозяйства и культуры.

Как известно, вместе со всем Советским Союзом и Башкортостан прошёл пятилетние циклы планирования и развития народного хозяйства. В период индустриализации в республике были открыты первые вузы: педагогический институт (1929 г.), сельскохозяйственный (1930 г.) и медицинский (1932 г.) институты.
Начали функционировать институт реконструкции сельского хозяйства (1931 г.), почвенно-ботанический институт, институт национальной культуры и НИИ промышленности (1932 г.). Сформировался первый отряд башкирских учёных, среди которых выделялись С.З.Лукманов, Г.Г.Терегулов, И.Г.Кадыров,
Г.Х.Кудояров, З.Ш.Загидуллин, В.А.Смирнова, И.А.Сайгин, А.С.Шутко,
Ю.А.Усманов и др.

В последующие годы, когда Башкортостан стал признанным центром добычи и переработки нефти, получила сильное развитие профилирующая наука.
Уже к концу 40-х годов республика начала готовить кадры нефтяной, химической и авиационной промышленности. К началу 50-х годов в
Башкортостане работало около 600 научных и научно-педагогических работников.

Так начиналась современная наука в республике. Сейчас в институтах и лабораториях Академии наук Республики Башкортостан и Уфимского научного центра РАН трудятся сотни докторов и тысячи кандидатов наук. В 60-
70-е годы получили развитие новые и весьма актуальные для республики отрасли науки, такие как математика (теория функций, дифференциальные уравнения, вычислительная математика), перспективные разделы физики
(молекулярная физика, теоретическая физика, теория ферро- и антиферромагнетиков), нефтехимия, химия полимеров, молекулярная биология и генетика, региональная экономика и др. На современном же этапе для науки
Башкортостана решающими направлениями являются прежде всего математика, физика, механика, молекулярная биология, микробиология, нефтехимия и химия полимеров. Впечатляющи успехи учёных Башкортостана в области офтальмологии и микрохирургии глаза. Достаточно сказать, что в Уфе функционируют два центра офтальмологии, достигших мирового уровня в своих теоретических исследованиях и практики.

Ахмектзаки Валиди Тоган

(учёный, политик, личность)

Судьба народа иногда находит наиболее яркое проявление в судьбе его выдающихся представителей. Примером этому может служить жизненный путь двух наиболее значительных представителей. Примером этому может служить жизненный путь двух наиболее значительных представителей башкирского народа-
Салавата Юлаева и Заки Валидова. Оба после самоотверженной борьбы за свободу, подняв на неё весь свой народ, большую часть жизни провели на чужбине, Один — в царской каторжной тюрьме в Эстонии, другой – в эмиграции в Германии и Турции.

Детство и юность будущего историка Заки Валиди прошли в небольшой деревне Кузяново Ишимбайского района. Кузяново было захолустьем с точки зрения таких центров русской культуры, как Москва и Петербург, но оно не было оторвано от великих культурных традиций Востока. Отец и мать учёного владели арабским, персидским и чагатайским (старотюркским) языками. Чтение книг религиозного содержания на двух-трёх языках для них было делом повседневным. Такие семьи отнюдь не были редкостью и встречались тогда в каждой башкирской деревне. Дядя учёного по матери – Хибибназар Сатлык из аула Утяково – ученик великого татарского просветителя Шихабетдина Маржани и учитель юного Ахметзаки.

Не только такие культурные центры татарского и башкирского народов, как Казань, Уфа, Оренбург, Троицк, но и села жили на рубеже веков напряжений, глубокой духовной жизнью, уходящей корнями в многовековую исламскую культуру Востока, а ветвями – в расцветающую русскую культуру. И это привело к появлению нового, качественного поколения политических деятелей, учёных, писателей, лучшими представителями которых были Ризаитдин
Фахретдин, Габдулла Тукай, Галимжан Ибрагимов, Садри Максуди и многие другие. Духовная атмосфера, созданная этой интеллигенцией, привлекла к себе самую лучшую и активную часть татарской и башкирской молодёжи, и многие из её среды в начале века стремились получить образование в городских джадидистских медресе и русских гимназиях и университетах и частенько ради этой цели, как молодой З.Валиди, совершали побег из родного дома.

Нравственное воспитание будущего учёного протекало в этнически смешанной среде, где он сызмальства впитывал чувство родственной преданности широкомо кругу близких и дальних родственников, расселившихся на достаточно обширной территории, и его не тяготило преодоление верхом на коне значительных расстояний ради общения с ними. Это шло от традиции башкир, недавних кочевников.

Глубоко человечная атмосфера в кругу семьи была настолько благотворной для формирования мировоззрения юноши, что в конце своей жизни он написал: «У этого круга людей было немало качеств, достойных восхваления. Они были искренне преданы и уважительны друг к другу, в любом деле энергичны и рачительны. Им были чужды проявления фанатизма, пороки пьянства и иные дурные наклонности. Эта среда, в которой я вырос, старалась никогда никого не унизить и не обидеть. Из неё вышло бы немало видных людей. Но русская революция отрицательно сказалась на их судьбе. Хотя красные русские на весь мир ославили нас, что «они, мол, не умели ни читать, ни писать, это мы научили их этому», по существу именно они искоренили эту одухотворённую культурную среду».

С 1908 г. Валиди продолжает свою учёбу в медресе «Касимия» в
Казани, мечтает поступить в университет, начинает самостоятельно готовиться к экзаменам по гимназическому курсу. Целый ряд видных татарских учёных и писателей заметили способного и целеустремлённого молодого человека, сумевшего в башкирской глубинке овладеть языками и не только хорошо ориентирующегося в восточных средневековых источниках, но и знакомого с русской востоковедческой литературой. В судьбе Валидова приняли участие и оказали на него благотворное влияние Риза Фахретдинов, Дэрдменд, Муса
Ярулла Бигиев, Галимжан Ибрагимов и многие другие

Особую роль в судьбе молодого историка, в становлении его как сыграл известный востоковед, профессор Казанского университета Н. Ф. Катанов, который оказывал ему всяческую помощь в подготовки к поступлению в университет и в издании первой книги. В 1913 г. Н.Ф. Катанов предложил
Казанскому университету командировать З. Валидова в Фергану для проведения историко-археологических исследований и сбора книг, документов, рукописей, представляющих интерес для ориенталистики. Поездка была настолько успешней, что ею заинтересовались востоковеды Петербурга. По рекомендации В.В.
Бартольда Академии наук в 1914 г. направляет З. Валидова с аналогичной миссией в Бухару. Эта экспедиция молодого ученного была ещё более результативной: он нашел и приобрёл для Академии наук рукопись перевода
Корана на тюркский язык, относящуюся к X в. До сих пор эта рукопись остается самым древним переводом Корана на тюрки.

Разразившая мировая война отражается и на судьбе Валиди. От призыва в армию его избавляет то, что он в Казани сдал экзамены по программе учительских курсов и получил квалификацию учителя русского языка для инородческих школ. Царским указом эти учителя освобождались от призыв в армию. З. Валидов возвращается в Уфу и начинает преподавать историю в медресе «Госмании».

В конце 1915 г.уфимские мусульмане решают послать молодого ученого, хорошо ориентирующего в земельных, демографических, социальных проблемах края, в качестве своего представителя в мусульманскую фракцию Думы. С начала 1916 г. З. Валидов окунулся в бурную политическую деятельность.

С момента пересечения границы Ирана в начале 1923 г. начинается совершенно новый этап жизни А. Валиди, на котором резких и драматических поворотов было ничуть не меньше чем в России. Даже в экстремальных условиях освободительной борьбы в Средней Азии З. Валидов не прекращал свои научные изыскания. Собирал фольклор, вёл археологические и этнографические исследования, например, посетил живущих среди каракалпакского народа потомков башкир, переселившихся сюда после одного из многочисленных кровопролитных восстаний XVIII в. против колониального гнёта царского самодержавия.

Поиски редких рукописных книг в библиотеках Ирана привели
З.Валиди к необыкновенным открытиям в Мешхеде: он обнаружил рукописи путешественников Ибн аль Факиха и Ибн Фадлана, книги, которые считались безнадёжно утеренными. Одни эти открытия были бы достаточны для того, чтобы его имя в науке стало бессмертным.

С трудом добравшись через Индию, Суэц и Турцию во Францию, З. Валиди и
Ф. Сулейман (А. Инан) продолжили во Франции и Германии Научную и политическую деятельность.

В Европе им удалось установить научные связи со многими выдающимися востоковедами, в том числе с П. Пейо, С.А. Штейом, Ж. Ферраном,
Ж. Дени, В. Минорским, М.М. Казвини, Э. Захау, Т. Нельдеке, И. Мордтманном,
Ф.В.К. Мюллером, Фон Ле Коком, Й.Марквартом. Лежавшая в портфеле З. Валиди рукопись Ибн Фадлана, обнаруженная им в Мешхеде, легко открывала перед ним двери крупных учёных. По просьбе профессора Вейля он работал над каталогом рукописей восточного отдела Прусской государственной библиотеке в Берлине.

Решившись обосноваться в Турции, З.Валиди и А.Инан прибыли в
Стамбул в мае 1925 г. Валиди интенсивно продолжает свою научную деятельность. Важным событием для него стал приезд академика Бартольда в
Стамбул. Он читал лекции в Тюркологическом институте, а Валиди сопровождал его и был при нём переводчиком. Возможно, под влиянием Бартольда он был приглашён на литературный факультет Стамбульского университета в качестве преподавателя тюркской истории.

Напряжённая научная работа не ограждала учёного и от волн продолжающихся среди эмигрантов политических столкновений, более того, его судьба в науке в будущем в немалой степени оказалась зависимой от политического прошлого.

Ещё до прибытия в Турцию, в Европе, обнаружилось, что давние разногласия с некоторыми татарскими деятелями не только не затихают в эмиграции, но приобретают новые, порою неожиданные формы. В то время в
Турции жили известные татарские интеллигенты. В их число входил и член
Государственной Думы России, видный правовед Садри Максуди, в Турции ставший профессором Стамбульского университета, а затем и членом парламента Турции – Милли Меджилиса. Позже прибудет в Турцию и Гаяз Исхаки
– другой видный деятель татарского национального движения и классик татарской литературы. Главными оппонентами З. Валиди Тогана в татаро- башкирском, более того, татаро-среднеазиатском вопросе в течении сорока лет до своей кончины были именно Гаяз Исхаки (умер в 1954 г.) и Садри Максуди
(умер в 1957 г.)

Опытные политики без особого труда завели З. Валиди на заседании Исторического конгресса в 1932 г. в полемическую западню в присутствии самого Ататюрка. С. Максуди ловко подменил понятие «казанские татары» понятием «тюрки», что было подхвачено и турками, не сведущими в подробностях национально-освободительного движения и в тонкостях взаимоотношений тюркских народов России.

Все эти события будут иметь более драматическое продолжение с теми же участниками одиннадцать лет спустя. А полемика того времени о раздроблении якобы изначально единого тюркского национального движения З.
Валидовым не потеряла своей актуальности и поныне. Во всяком случае авторы, варьирующие эту мысль, не перевелись ни в Турции, ни в Татарстане.

Из всех национальных движений среди мусульманских народов России самым глубоким и в то же время самым противоречивым было движение казанских татар. Это объясняется тем, что татары дальше других продвинулись в развитии капиталистических отношений, была более развита социальная структура нации и её культура. Имелись вполне реформированные новометодные медресе, развились литература и литературный язык, достаточно близкий к языку народа, система периодической печати, блестящая интеллигенция, часть которой получила образование в русских кадетских корпусах, гимназиях, университетах, а часть – в восточных странах. Но развитие татарского народа имело целый ряд своеобразных черт. Самый активный и влиятельный слой – буржуа — вырос на посреднической торговле между рынками России и Средней
Азии, Казахстана. Миллионные состояния татарских торговцев в Москве,
Казани, Уфе, Оренбурге, Орске и других городах быстро формировались на продажи втридорога товаров Европы и Азии и товаров Азии в Европе.
Рынки, труднодоступные для купцов-христиан, давали фантастические прибыли татарскому торговцу-мусульманину, который чувствовал себя вполне свободно и в Европе. Попытки царского самодержавия законами и полицейскими мерами помешать усилению татарской буржуазии, успешно конкурирующей с русской, большого успеха не имели. Возникшее в ходе русской революции 1905-1907 гг. татарское национальное движение, руководимое состоятельной прослойкой, в целом больше ставило проблем о судьбе религии, культуры, языка, всячески подчеркивая единство мусульман. После Февральской революции 1917 г. мусульманское движение раскололось на федералистов и унитаристов.
Унитаристское движение, подержанное наиболее проницательными идеологами татарской буржуазии, ратовало за демократическую Россию, где не было бы гонений ни на языки, ни на религии. Такая позиция соответствовала в то время и интересам мусульманской буржуазии, и интересам нерусских народов.
Но татарское крестьянство, обеспеченное землей еще хуже, чем обездоленное русское, татарские рабочие, в массе своей менее квалифицированные, чем русские, и еще более подавленные и униженные, были равнодушны к идеологии татарской интеллигенции; они больше прислушивались к лозунгам лево- эсеровского толка или даже большевиков. Идеология Садри Максуди и Гаяза
Исхаки оставляла народные массы равнодушными. Отрицательное отношение значительной части татарской интеллигенции к федеративному устройству
России в конечном счете объясняется тем, что татарскому капитану не были нужны никакие государственные границы, таможенные барьеры, национальные различия внутри мусульман России. Идеальный вариант для него-единое, необъятное государство твердыми демократическими законами, со свободой вероисповедания, равенством перед законом всех граждан независимо от национальной принадлежности.

Что касается башкирского и казахского народов, почти сплошь крестьянских, то их интересы существенно отличались от интересов татарской буржуазии и крестьянства. Более того, в условиях Башкирии исторически сложившиеся земельные отношения противопоставили интересы башкира- вотчинника, достаточно хорошо обеспеченного землей несмотря на многолетние грабежи, татарину-припущеннику и русскому крестьянину, которые были менее обеспечены землей, чем башкиры, и хотели бы ее уравнительного перераспределения. Еще более отчужденными были отношения между быстро богатеющей татарской буржуазией и стремительно беднеющим башкирским крестьянством. В этих условиях З. Валиди, защищавший идею федерализма, имея в виду судьбу всей Средней Азии, Казахстана, Восточного Башкортостана с преимущественно тюркским населением, в начале сам того не ожидая, стал кумиром башкирской интеллигенции, а вскоре и народа. Как историк он оказался весьма чутким к глубинным чаяниям народа и встал во главе движения с идеями, глубоко отражавшими наиболее важные исторические тенденции в империалистической России, остался до конца верен этим идеям и в
Башкортостане, и в Средней Азии. Время продолжает доказывать его правоту.
Обвинения его в раздроблении тюркских народов столь же несостоятельно, как объяснение возникновения революции в России личной ограниченностью Николая
II.

Политическая идеология татарской интеллигенции, возглавлявшейся Садри
Максуди и Гаязом Исхаки, также не из разряда исторических случайностей. Их историческое значение глубже, их идеи о демократической России при подлинном равенстве народов, языков, религий актуальны сегодня как никогда.
Но в тех исторических условиях – революций и гражданской войны – Валиди оказался намного ближе к народу, к крестьянству и в практических политических событиях тех лет сыграл более заметную роль. А попытка Садри
Максуди и других татарских деятелей в эмиграции, особенно в Турции, выдать татарский гегемонизм по отношению к башкирам и другим тюркским народам
России в начале XX века за идею о единстве тюркских народов представляет собой условку которую можно обнаружить и в современных исторических трудах как в Турции, так и в Татарстане.

Идейные противники не оставили без своего внимания Валиди и после его отъезда в Вену. То и дело появлялись газетные и журнальные публикации, где он изображался главным виновником, расколовшим единое тюркское движение в
России на мелкие части и тем самым обрекшим его на поражение. Все это характеризовалось как нечто очевидное, доказанное, бесспорное.
Распространялись вымыслы о том, что якобы З. Валиди на Историческом конгрессе был уличен в фальсификации первоисточников, подверглась сомнению не только его научная компетенция , но и нравственность.

Валиди не мог не ответить на эти обвинения и написал брошюру
«Семнадцать занесенных песком городов и Садри Максуди Бей», которая была издана в Стамбуле в 1934 г.

Полемика З.Валиди Тагана с Садри Максуди и Гаязом Исхаки по татаро- башкирскому вопросу продолжалось до конца их жизни и осталось в наследство нашему поколению. И наша задача заключается в том, чтобы эта полемика, опиралась на идеи мыслителей такого масштаба, как З.Валиди Таган и Садри
Максуди и не наносило вреда ни одному народу России.

В Венском университете З.Валиди проучился 3 года прослушал курс лекций по истории экономики у А.Допша, истории народов – у В.Копперса, арабской филологии – у Зейфа, иранской филологии — у Гейгера, досконально изучил немецкий язык и латынь, написал диссертацию на немецком языке
«Путевые заметки Ибн Фадлана», которую успешно защитил 7 июня 1935 г., получив степень доктора философии.

После получения диплома З.Валиди воспользовался приглашением профессора П.Кале преподавать в Боннском университете, где читал лекции по истории Средней Азии и ислама. В это же время он выбрал себе фамилию Тоган по имени своего далекого предка Иштугана, погибшего в ходе одного из башкирских восстаний против царизма. В Боннском университете он работает до осени 1938 года 19 сентября 1938 года министерство просвещения Германии присваивают ему звание почетного доктора за его педагогическую деятельность. В Германии он переживает счастливейший этап своей научной судьбы в Дрездене в 1939 г. выходит в свет главный труд его жизни «Путевые заметки Ибн Фадлана». Комментарии к книге Ибн Фадлана, содержащиеся в этом произведении, принесли З. Валидову широкую известность во всем научном мире. Высоко оценивая эти комментарии, известный немецкий востоковед
Б.Шпулер назвал их «малой тюркской исторической энциклопедией».

В 1939 г. согласно заявлению З. Валиди Тоган был назначен профессором тюркской истории литературного факультета Стамбульского университета, и в день начала второй мировой войны он выехал из Германии в Турцию. З. Валиди погружается в науку, работает над несколькими произведениями, в частности над статьями для «Энциклопедии ислама», первые тома которой уже начали выходить. Три с половиной десятка статей ученого, помещенных в
«энциклопедии ислама», могут составить один большой том. О них Г.Янски пишет особо: «История тюрков от древнейших времен до современности, а так же этнографические и общие сведения о тюркских народах, наконец, труды об исторической географии стран, принадлежащих тюркскому жизненному пространству, в том числе и Азербайджану – вот области, где Заки Валиди
Тоган имеет перед наукой величайшие заслуги. Никто, кроме него, не был способен написать эти работы на том уровне, на каком они выполнены, так как для этого нужно было родиться и вырасти на той земле».

С 1943 г. государственная политика Турции начинает менять свою ориентацию. Прогерманская, ярая антисоветская пресса умерила пыл.
Правительство опасалось недовольства со стороны побеждающего Советского
Союза. В результате этих событий губернатор Анкары, министр просвещения
Турции и некоторые другие деятели потребовали ареста «националистов», в числе которых оказался и Заки Валиди Тоган.

Он был арестован в мае 1944 г. и осужден на 10 лет «за попытку государственного переворота». Но так как З. Валиди в Турции ни в какие партии и движения не вступал, ни в каких политических делах участия не принимал, военный трибунал отменил этот приговор, хотя ученому пришлось 15 месяцев оставаться в заключении. Это были времена самых суровых испытаний для ученого и его молодой семьи, оставшейся без средств к существованию.

Благоприятный период в творческой жизни ученого начинается лишь в 1948 г. с получения позволения преподавать в Стамбульском университете. Ему было уже 58 лет, но здоровьем и энергией З. Валиди Тоган был наделен в избытке.
В этот период он завершает очередной фундаментальный труд – книгу по методологии истории, начатую еще в 1929 году.

Ученый справедливо считал, что история каждого народа должна быть написана на его собственном языке, ибо только родное слово может отобразить все тонкости, все своеобразие, самые сокровенные стороны его судьбы.
Действительно, язык народа сам по себе – главный сосуд его культуры, нравственности, памяти.

Зенита своей славы Ахметзаки Валиди Тоган достиг в качестве председателя XXII всемирного конгресса востоковедов, который был организован в 1951 г. в Стамбуле под его руководством.

Путь становления Заки Валиди Тогана от медресе отца и дяди до ученого исламоведа, от молодого учителя мусульманских школ до всемирно известного ученого дает возможность ясно выделить этапы его развития. В первые годы учительства в Казани главную задачу он видит в том, чтобы своими сочинениями по истории, этнографии и литературе познакомить тюркских сородичей с их собственной историей, довести до их сознания, а также до сознания западных тюркологов, мысли и труды их собственных ученых. В 1914 г., открыв в Туркестане ценнейшие рукописи, он привлекает к себе внимание русской, а затем и мировой науки. Ода на персидском языке, мастерски сочиненная афганским государственным деятелем Сердаром Габдерасул Ханом в честь Заки Валиди как руководителя большой освободительной борьбы мусульманской Средней Азии против экспансии России, и письменные отзывы друзей Тогана из числа государственных мужей и ученых Ирана, Индии и западных стран – доказательства того, что Заки Валиди Тоган в глазах ученых самых разных стран, с которыми свела его судьба, представляет как личность, значение которой не ограничивается рамками религиозного или национального сообщества.

Несмотря на широкую известность, достигнутую открытиями редких рукописных книг в Средней Азии и Иране еще в 20-е годы, З. Валиди до конца своей жизни не был вхож в главные исторические научные учреждения Турции.
Тунжер Байкара пишет об этом: «В период создания Турецкого исторического общества Заки Валиди небыл допущен к нему вследствие преобладания в нем казанских историков. А исторический конгресс 1932 г. еще больше увеличил пропасть между этим Обществом и Заки Валиди; влиятельные деятели Турецкого исторического общества как раз и противостояли Заки Валиди. В 1962 г. в
Анкаре с одобрения и при поддержке правительства был организован Институт исследования турецкой культуры. В его руководство вошли старые политические противники Заки Валиди – казанские татары, поэтому он не мог в то время стать его сотрудником. Но принять его стоило хотя бы для того, чтобы будущая деятельность института была более плодотворной и впечатляющей».

Если бы противниками ученого были лишь некоторые из его земляков, то можно быть уверенным в том, что он сумел бы преодолеть их сопротивление.
Проблема была глубже и сложнее: ученый своими планами развития ориенталистики в Турции слишком далеко опережал уровень понимания значимости востоковедческой науки для будущей судьбы тюркских народов не только государственными чиновниками, но и своими коллегами.

Как отмечал австрийский востоковед Г. Янски, «…Заки Валиди Тоган – великий ученый и великий человек. Но вместе с этими двумя качествами еще один компонент образует его личность: он тюрк. Это придает его научной деятельности особый смысл. В числе авторов трудов по тюркской истории тюрки были представлены учеными из числа других народов. С выдвижением Тогана на авансцену на переднем крае тюркской исторической науки появился тюрк в лучшем смысле этого слова, исследующий и объясняющий тюркскую историю».

После XXII всемирного конгресса востоковед Заки Валиди Тоган значительную часть своего времени посвящал работе научных конференций во всех частях света, его часто приглашали для чтения лекций в самые известные университеты. 1954-й год он провел в Англии, в 1957 году работал в США,
Пакистане, общался не только с видными учеными, но и с выдающимися политиками – Д.Неру и Р. Пехлеви, например. Ученый и в начале 1963-го года, впрочем, так же, как и в начале 1923-го, был уверен в том, что рано или поздно тюркские народы в Средней Азии обретут самостоятельность. Его историческое предвидение подтвердилось. Политическое мировоззрение
З.Валиди, способного к столь точным прогнозам, в течении более семидесяти лет вызывает неослабевающее внимание всех, вплоть до спецслужб СССР,
Германии, Турции многих иных государств. Эта сторона деятельности великого востоковеда тоже ждет своего кропотливого, объективного исследователя.

Легализация имен трудов историка Ахметзаки Валиди Тогана впервые произошла в Башкортостане в 1990 году, когда его столетие было широко отмечено проведением в Уфе международной научной конференции. На этой конференции присутствовали его дочь и сын, профессора Исенбике ханым и
Субидей бей.

Литература.
1. Ф.Г. Хисамитдинова, З.Я. Шарипова, Л.И. Нагаева «История и культура
Башкортостана» Научное издательство «Башкирская энциклопедия» Уфа –
1997г.
2. Т.Х.Ахмадиев, Р.У. Кузыев, З.И. Сираев, Б.Х. Юлдашбаев, В.А. Якимов «
История Башкирской АССР» Башкирское книжное издательство Уфа – 1976 г.
3. Г.М. Арсланов «Стерлитамак» Башкирское книжное издательства Уфа – 1984 г.

Происходящие в последние годы в нашей стране масштабные политические и социально-экономические преобразования привели к необходимости переосмысления многих исторический событий как в России, так и в зарубежных странах. Не являются исключением и события, произошедшие в 1956 г. в Венгрии.
В советский период венгерская революция 1956 г. была объявлена контрреволюционным мятежом. Вот как говорится о его содержании в Большой советской энциклопедии:
“Контрреволюционный мятеж 1956 г. в Венгрии, 23 окт. — 4 ноября, вооруженное выступление против народно-демократического строя, подготовленное силами внутренней реакции при поддержке международного империализма с целью ликвидации социалистических завоеваний венгерского народа, восстановления в стране господства капиталистов, составлявших наряду с примкнувшими к ним мелкобуржными элементами классовую базу контрреволюционного мятежа. Внутренние контрреволюционные силы, поддерживавшие тесную связь с империалистическими кругами США и западноевропейских держав, использовали в борьбе против рабоче-крестьянской власти ошибки и извращения, допущенные руководством (М. Ракоши, Э. Герэ) Венгерской партии трудящихся. Это дало возможность силам реакции втянуть в борьбу на стороне контрреволюции некоторую часть населения. Ошибки Ракоши — Герэ облегчили подрывную работу сформировавшейся задолго до контрреволюционного мятежа 1956 г. ревизионистской группы И. Надя — Г. Лошонци. … 3 ноября 1956 было сформировано революционное рабоче-крестьянское правительство во главе с Я. Кадаром, создано Временное руководство Венгерской социалистической рабочей партии. Новое правительство обратилось за помощью для ликвидации мятежа к правительству СССР. Части Советской Армии, временно дислоцированные на территории ВНР на основе Варшавского договора, помогли венгерским революционным силам разгромить (4 ноября) мятеж. … Разгром мятежа явился серьёзной победой венгерского народа, социалистической системы, мирового коммунистического движения”1.
Были ли действительно описанные выше события “контрреволюционным мятежом”? Каковы их причины, только ли “ошибки и извращения”, допущенные руководством ВПТ (М. Ракоши, Э. Герэ)? Какая часть населения была “втянута в борьбу на стороне контрреволюции”? Какие цели преследовало правительство И.Надя? Каков был характер проводимых им реформ? Что представляли из себя действия руководства СССР: подавление “контрреволюционного мятежа” или карательную акцию?
Анализ этих вопросов и является целью данной работы.

1. Итоги социалистической революции. Режим М. Ракоши

Венгерское восстание осенью 1956 г. явилось первым наиболее серьезным проявлением кризиса административно-командной системы советского типа социализма в Европе. Первопричина этих острых кризисных явлений, приобретших самую острую форму, состояла в грубых, граничивших с преступлениями, ошибках и нарушениях руководством венгерской партии трудящихся (ВПТ) во главе с М. Ракоши элементарных норм общественно-политической жизни, управления страной.
Установив сталинского толка режим, оно слепо копировало и активно насаждало все те командно-силовые методы управления обществом, которые получили распространение в СССР. Политика генсека ВПТ и узкого круга его ближайшего окружения в составе правящей «четверки» (Э. Гере, М. Фаркаша и И. Реваи), фактически отказавшейся от принципов коллективного руководства и узурпировавшей власть в государстве, характеризовалась не только атмосферой всеобщего насилия, произвола, беззакония, запугивания и слежки за каждым гражданином, но и мелочной регламентацией жизни всего общества, резким ухудшением материального положения трудящихся. За 1949-1953 гг. представители каждой третьей-четвертой венгерской семьи из общего числа 9-миллионного населения прошли через «венгерский ГУЛАГ». Особенно пострадало крестьянство. В условиях начатой в те годы коллективизации около 800 тыс. крестьян предстали перед ракошистским судом, из которых больше половины было противозаконно осуждено, до 400 тыс. семей подверглись деклассированию2.
Тогда же была предпринята попытка превращения сельскохозяйственной Венгрии в «страну железа и стали». На алтарь индустриализации приносились огромные жертвы, отвлекавшие средства от сельского хозяйства, что сопровождалось голодом и обнищанием масс.
Искусственное «обострение классовой борьбы» привело к нагнетанию в обществе истерии бдительности и поиску врагов повсюду — начиная с акций против католической церкви и кончая компартией и органами безопасности. С 1949 г. с помощью советников из СССР началась серия сфабрикованных так называемых концепционных судебных процессов. Из них наиболее нашумевшим оказался процесс по «делу» Л. Райка (бывшего секретаря Центрального руководства (ЦР) партии, министра МВД)3, открывшего серию «разоблачительных» судебных разбирательств, в ходе которых был арестован 141 человек, из них 38 -интернированы, 15 — приговорены к смертной казни (Райка казнили 1 октября 1949 г.), а 11-к пожизненному заключению. В тюремных застенках оказались многие видные деятели компартии и бывшие левые социал-демократы, работавшие в годы войны в условиях подполья (среди них секретарь ЦК Янош Кадар)4.
В начале 50-х годов М. Ракоши достиг апогея своей личной власти. Власть «хозяина» страны, считавшегося «лучшим учеником И.В. Сталина», была неограниченной и сравнима разве что с советским образцом. Наряду с постом генсека ЦР ВПТ Ракоши с августа 1952 г. занял и пост премьер-министра, стал председателем комитета обороны и фактически управлял госбезопасностью, сосредоточив тем самым в своих руках непомерную полноту власти. Проблема требовала неотложенного решения.
После смерти И.В. Сталина новое московское руководство, не заинтересованное в осложнении обстановки в Венгрии, в мае 1953 г. в срочном порядке негласно пригласило Ракоши в советскую столицу и, осознав возможные катастрофические последствия его политики, попыталось убедить его последовать примеру Кремля, поделиться властью и ослабить тоталитарный пресс на общество5. Ракоши и его окружение, однако, не желали расставаться с привычной сталинской моделью власти.
Глядя на бездействие Ракоши, Москва решила вмешаться и в середине июня 1953 г. по поименному списку пригласила в СССР не только Ракоши, но и таких партийно-государственных руководителей как И. Доби, Э. Гере, И. Надь, А. Хегедюш, Я. Хидаш, Б. Салаи и Р. Фёльдвари для обсуждения положения в стране. Такие ортодоксальные лидеры как М. Фаркаш и И. Реваи, относящиеся к узкому кругу Ракоши, не были приглашены. На совещании, где с советской стороны присутствовали Г.М. Маленков, Л.П. Берия, В.М. Молотов, Н.С. Хрущев, Н.А. Булганин, А.И. Микоян и посол К.В. Киселев, политика Ракоши была подвергнута резкой критике, подчеркнута личная ответственность за создавшееся положение лидера партии, а также Гере, Фаркаша и Реваи6. Венгерское руководство порицалось за допущенные «ошибки», за тяжелую экономическую ситуацию в стране, за массовые злоупотребления и нарушения законности. Советские лидеры требовали отказаться от догматического курса ВПТ. Ракоши было предложено поделиться властью: уступить пост премьер-министра предписывалось Имре Надю и удалить из высшей партийной власти скомпрометировавших себя министра МВД, уличенного в ряде противозаконных действий, М. Фаркаша и «главного идеолога» И. Реваи. Сам Ракоши должен был признать свои ошибки, но получил возможность продолжить работу в качестве первого секретаря ЦР ВПТ.
Ракоши и его ближайшее окружение, однако, не осмелились открыто заявить о своих «ошибках», так как еще надеялись на возвращение к старому. С правительственной программой было поручено выступить премьеру И. Надю, занявшему свой пост по рекомендации Кремля. Из его слов страна узнала о предстоящих переменах, намерениях исправить наиболее вопиющие нарушения законности, о реабилитации незаконно репрессированных и некотором смягчении тоталитарного давления на общество (снижение темпов коллективизации и индустриализации и др.). Программа демократического обновления Надя предлагала альтернативу жесткому сталинистско-ракошистскому режиму и сняла остроту социально-политической напряженности, она встретила всеобщее одобрение населения Венгрии. Однако она с самого начала вызвала явное и скрытое сопротивление со стороны Ракоши и его приближенных, выжидавших удобного момента, осложнения международной обстановки, чтобы совершить поворот назад к ортодоксальному курсу. Такой случай появился в начале 1955 г. под влиянием осложнения международной напряженности, когда в СССР были внесены коррективы во внешнюю политику. Ситуацию использовали ракошисты. В середине 1955 г. популярный в народе премьер-министр за «правый уклон» с согласия советских лидеров был отстранен от власти. От Надя требовали ритуальной самокритики (как в 1949 г.), но он отказался и в итоге был даже исключен из рядов ВПТ. В партии и в обществе в целом развернулась борьба между догматическими и реформаторскими силами, приобретая все большую остроту.
Венгерская общественность с недовольством восприняла поворот в политике, не желала возврата к сталинизму. Ретроградный поворот стал возможным с молчаливого согласия Москвы, которая в условиях «холодной войны» предпочитала видеть во главе Венгрии испытанного человека «сильной руки». Реставрация ракошистских порядков имела катастрофические последствия для страны. Противоречия в стране продолжали обостряться и в итоге в октябре 1956 г. вылились в народное восстание.

2. Деятельность правительства И. Надя

Руководство Венгрии во главе с Гере продолжало управлять прежними методами, оно не желало каких-либо перемен и поэтому не предпринимало серьезных мер в интересах снятия социально-политической напряженности. Ракоши остался в составе ЦР, но, опасаясь дальнейших разоблачений, уехал в подмосковную Барвиху. Противоречия в стране продолжали обостряться и в итоге в октябре 1956 г. вылились в народное восстание.
Основной причиной выступления студентов и широких слоев венгерского общества послужило массовое недовольство внутренней политикой обанкротившегося партийного руководства. Состоявшееся 6 октября перезахоронение останков Л. Райка, а затем ряда невинно казненных генералов — жертв ракошистского произвола — взбудоражило общество. События же в Польше подтолкнули студентов к проведению собраний, а затем и демонстрации 23 октября 1956 г. Выдвигаемые ими и интеллигенцией основные требования касались отказа от сталинизма, проведения внеочередного съезда ВПТ, отстранения опозорившихся партийных функционеров, демократизации режима, обновления социализма в духе XX съезда КПСС, уважения национальных традиций и государственного суверенитета. Партийно-политическая элита не только растерялась, но и оказалась далекой от понимания этих проблем, по сути, не сразу уловила смысла происходящего.
23 октября газета Союза писателей не без основания писала: «Руководители партии и государства до сих пор не представили жизнеспособной программы. Ответственность за это несут те силы, которые вместо расширения социалистической демократии упорно работают над восстановлением сталинистско-ракошистской террористической системы». Ситуация в тот день в Венгрии достигла особого накала.
Колебание партийно-государственного руководства, то разрешавшего, то запрещавшего проведение митинга солидарности с польскими рабочими, только осложнило обстановку. Лозунги студентов и их требования «Долой сталинизм!» постепенно радикализировались, и среди них появилось требование о приведении в соответствие с мирным договором 1947 г. пребывание советских войск на территории Венгрии.
Обеспокоенные сложившейся в Венгрии ситуацией, 23 октября в Будапешт в срочном порядке прибыли генералы армии — глава КГБ СССР И.А, Серов и первый замначальника генштаба М.С, Малинин. В присутствии Серова начальник милиции г. Будапешта И. Силади отказался дать согласие на использование оружия против демонстрантов. Стрелять в массы выразили готовность лишь ракошистский идеолог И. Реваи и вице-премьер Д. Марошан. В итоге демонстрация была разрешена, и столичный партком во избежание эксцессов даже призвал партийцев к участию в митингах, которые и прошли мирно возле памятников польскому генералу И. Бему и поэту Шандору Петефи, где в присутствии десятков тысяч человек были зачитаны требования студентов. Затем значительная часть демонстрантов в ожидании реакции на свои требования высшего партруководства отправилась к зданию парламента, надеясь получить ответ на такие самые яркие предложения, как удаление «символа сталинской тирании» (памятника И.В, Сталину), продолжение реформ и суд над Ракоши.
Здесь к студентам в конце трудового дня присоединились рабочие, служащие крупнейших промышленных предприятий, интеллигенция, офицеры, курсанты военных училищ. Их численность, согласно советским источникам, составляла около 200 тыс. человек7. Они требовали, чтобы перед ними выступил И. Надь, и ожидали обещанного на 20 часов выступления Э. Гере по радио. Но им пришлось разочароваться. Надь, который только что вернулся с Балатона, где провел три дня, долго не появлялся, так как ждал официального приглашения со стороны высшего партруководства. А вечером, когда это произошло, его, пытавшегося успокоить разгоревшиеся страсти, просившего собравшихся разойтись и предоставить решение проблемы руководству ВПТ, уже освистали.
В специальном докладе Особой комиссии ООН, заслушавшей огромное число очевидцев, об этом акте, в частности, отмечалось: «… после 21 часа из окон на втором этаже стали выбрасывать гранаты со слезоточивым газом, а через минуту два сотрудника безопасности открыли огонь по толпе. Много было убитых и раненых. Если вообще можно выделить момент, когда демонстрация перерастет в бурное столкновение, то таким поворотным пунктом стало вмешательство и без того непопулярных, вызывавших ужас в народе сил госбезопасности против беззащитных людей… На помощь гэбистам были направлены к месту происшествия части венгерской армии, но солдаты после минутного колебания встали на сторону толпы». Ночью повстанцы овладели зданием радио, но вещание было отключено, поэтому к утру они сами разошлись.
Советское руководство, обеспокоенное ситуацией в Венгрии, уже заранее начало принимать подготовленные меры. Командование Советской Армией еще в июле утвердило «план действий по восстановлению общественного порядка на территории Венгрии». Среди офицеров Особого корпуса, расквартированного в Венгрии, 21 октября состоялась проверка готовности к действиям по плану «Волна». Командование корпуса во главе с генералом Е. Малашенко регулярно информировалось о ситуации в стране послом Андроповым. На территории СССР также заранее были предприняты меры на случай неконтролируемого развития событий. 19-20 октября 108-ой парашютно-десантный полк в Прибалтике, 7-я воздушно-десантная дивизия Прикарпатского военного округа были приведены в полную боеготовность для вылета в Венгрию; последняя 19 числа вылетела на советскую военную базу в Текёле под Будапештом. Решающие действия были предприняты, однако, 23 октября, когда в полную боевую готовность были приведены не только Особый корпус, но и четыре гвардейские механизированные дивизии, дислоцированные в Венгрии, такая же дивизия, а также одна стрелковая, одна зенитно-артиллерийская Прикарпатского военного округа и 38-ая общевойская армия генерала Х.Д. Мансурова того же военного округа. К ним присоединилась 33-я механизированная дивизия из Румынии, которая 24 числа в полдень уже обосновалась вблизи Будапешта.
Согласно венгерским исследованиям, первые советские формирования появились в Будапеште из частей, расположенных в Венгрии, на основании распоряжения главного советского военного советника при Минобороне ВНР генерал-лейтенанта М.Л. Тихонова. Окончательное же решение о военном вмешательстве в события принималось на заседании Президиума ЦК КПСС 23 октября после информации министра обороны Г.К. Жукова. Согласно протокольной записи в ходе обсуждения проблемы лишь один А.И. Микоян выразил сомнение в целесообразности ввода войск и заявил, что «без И. Надя нам не овладеть движением». Официальный документ о приглашении советских войск был составлен Андроповым несколько позже и 28 октября подписан удаленным 24 октября с поста премьер-министра А. Хегедюшем (Гере юридически не обладал такими государственными полномочиями). Под документом стояла дата 24 октября.
События у дома радио, приведшие к вооруженному столкновению, явились началом кровавой драмы октября-ноября 1956 г. 24 октября на рассвете на улицах Будапешта появились первые танки, призванные произвести, как в ГДР в 1953 г., устрашающее воздействие на непокорных венгров.
Они и взяли под контроль важнейшие стратегические объекты столицы. Эти действия, однако, не оправдали ожидания Гере и его окружения. Военное вмешательство скорее способствовало радикализации требований повстанцев, и, задев национальную гордость, привело к возникновению новых очагов борьбы и сопротивления. Произошло это несмотря на то, что с подачи Гере и его сторонников пропагандистская машина во всеоружие заговорила о вооруженном нападении «фашистских, реакционных», а затем и «контрреволюционных сил» на общественные здания.
Тем временем в ночь с 23 на 24 октября в Будапеште проходило заседание высших органов партийно-государственной власти, где И. Надь был возвращен в партийное руководство, а утром избран главой правительства. Согласившись занять пост без всяких условий, Надь столкнулся с дилеммой: пойти на уступки демонстрантам и восставшим, либо отказать им в этом. Выступая в полдень по радио, он высказался за решение проблем мирными средствами.
Это несколько снизило напряженность, но резко контрастировало с представлениями Гере и его окружения, которые намеревались решать их с помощью оружия.
Противостояние власти и народа особенно ярко проявилось 25 октября, когда перед зданием парламента собралась 10-тысячная толпа мирного безоружного народа, все еще надеявшегося добиться уступок. Но в ответ по собравшимся (тем более, что они начали братание с экипажами советских танков) с крыш и балконов близлежащих домов раздались смертоносные очереди тяжелых пулеметов. Мирная демонстрация благодаря провокации гэбистов превратилась в кровавую драму, которая еще больше взбудоражила общество и дала толчок дальнейшей эскалации сопротивления. На площади вокруг парламента осталась сотня убитых и огромное число раненых горожан. В донесениях посольств США и Великобритании из Будапешта в этот день были такие слова:
“Кровопролитие произошло после того, как туда приехало несколько сотен демонстрантов на грузовиках, бронемашинах и даже на русских танках. «Русские с нами! Они говорят, что не хотят стрелять в венгерских рабочих», — кричали они нашему корреспонденту… В полдень на площади перед парламентом лежало много трупов, умирающих мужчин и женщин”. «Численность жертв велика, среди них женщины и дети. Население побаивается массовых репрессий». Массовый расстрел безоружных людей, вошедший в историю как «кровавый четверг», вызвал волну широкого народного гнева по всей стране и усугубил и без того сложное положение, способствуя дислокации восстания прежде всего в таких городах как Сегед, Печ, Мишкольц, Дебрецен, Комаром, Мадьяровар, Дёр и др. На следующий день в городах Дебрецен, Дендеш, Дйр, Кечкемет, Мишкольц, Мошонмадьяровар, Залаэгерсег, Цеглед отряды госбезопасности произвели массовые расстрелы мирных безоружных демонстрантов. Именно после этих событий армейские офицеры и солдаты в ряде мест встали на сторону восставшего народа.
Массовый террор не сломил силу сопротивления, наоборот, вызвал со стороны восставшего народа требование немедленной отставки Гере и роспуск органов госбезопасности, а местами привел даже к самосудам разъяренной толпы над офицерами этих органов.
Тем временем в столице проходили бесконечные заседания партийно-государственных органов. На них присутствовали Суслов и Микоян, убедившие скомпрометировавшего себя Э. Гере уйти в отставку. По утверждению А. Хегедюша, Микоян на заседании Политбюро от 25 октября назвал его главным виновником восстания 23 октября. Новое руководство ВПТ возглавил Я. Кадар, и в его состав были кооптированы еще несколько реформаторов. Удаление Гере в обществе было воспринято как победа сторонников мирного демократического разрешения конфликта, но на деле Гере сохранил членство в составе высшего руководства и вместе с некоторыми ястребами продолжал оказывать воздействие на него в интересах силового решения конфликта.
Народное восстание, переросшее в революционную борьбу под народно-демократическими лозунгами, обострение сопротивления после кровавых событий 25-26 октября заставило политическое руководство страны пойти на уступки восставшим. Необходимость проведения более гибкой политики стала очевидной. Документы заседания ЦР ВПТ от 26 октября свидетельствуют, что партийная элита только в это время стала осознавать реальности. Она пришла к выводу, что события нельзя считать «сплошной контрреволюцией», как это преподносилось до этого, что в «решающем большинстве» следует уже говорить «о массовом демократическом движении». Кадар признал, что «против нас, по сути, теперь уже стоят рабочие массы». Обновленное партруководство, в целом единогласно, в присутствии высокопоставленных советских представителей официально отказалось от квалификации событий в качестве «контрреволюции» и признало их общенародный, национальный и демократический характер.
После заседания Политбюро ЦР ВПТ Кадар и Надь, осознав, что нельзя «опираться только на советские войска» и следует искать какую-то опору в самой стране, выступили по радио с соответствующим заявлением. Были отменены запреты на митинги, объявлено о прекращении огня и дано обещание на удовлетворение некоторых требований повстанцев. После этого Микоян в телефонограмме в Москву так мотивировал необходимость этой переоценки событий: «Прибывают делегации от разных групп населения — рабочие, студенты, интеллигенция, которые требуют изменения правительства. Перед нами два возможных пути: отклонить все эти требования… и, опираясь на части Советской Армии, продолжать борьбу. Но в таком случае они потеряют всякий контакт и доверие у мирного населения — рабочих, студентов, и будут новые жертвы, которые еще больше усугубят пропасть между правительством и населением… Поэтому венгерские товарищи считают приемлемым второй путь: это вовлечь в состав правительства несколько видных демократов, сторонников народной демократии как из бывших мелкобуржуазных партий, так и интеллигенции, студентов, рабочих».
Обсуждение ситуации в высших партийных инстанциях, их повторный анализ в правительстве, растущее давление снизу, согласование предпринимаемых мер с высшими советскими представителями способствовали тому, что 28 октября партийно-государственная власть сделала решительный шаг навстречу требованиям масс. По поручению высшего руководства ВПТ вечером этого дня от имени правительства было сообщено населению Венгрии по радио о переоценке событий, о признании стихийно возникших революционных органов власти. В заявлении была изложена программа выхода из кризиса и решимость осуществить демократические преобразования социализма с использованием «новых демократических форм самоуправления, возникших по народной инициативе» в ходе революции, дано обещание в кратчайший срок вывести советские войска из Будапешта и начать переговоры об урегулировании советско-венгерских отношений. В этот же день, — после консультаций с представителями Москвы — правительство, заручившись их согласием, равно как и одобрением ЦР ВПТ, решилось также на официальный роспуск органов безопасности, считавшихся в народе главными виновниками массовых расстрелов по стране, равно как и на восстановление демократической многопартийности (было начато возрождение партий периода 1945-1948 гг., признающих социалистические ценности). Получили официальный статус революционные органы самоуправления, были восстановлены национальный праздник (15 марта) и герб страны; охрана общественного порядка поручалась полиции, были даны обещания на повышение зарплаты и пенсий. Обо всем этом народ узнал из радиовыступления И. Надя.
Правительство встало, таким образом, на позицию урегулирования вооруженного конфликта мирными средствами. Оно не только заявило о прекращении огня, но и вступило в переговоры с повстанцами, обещая амнистию всем участникам борьбы, готовым сложить оружие. «Перестрелки уже полностью прекратились», — сообщали Микоян и Суслов в этот же день в Москву. В то же время перед лицом растущего негодования масс, требовавших предать суду Гере и остальных обанкротившихся партийно-государственных деятелей, как основных виновников расправы с безоружными массами, они (по предложению Надя и Андропова) в тот же день были эвакуированы в СССР.
Правительственное заявление вызвало облегчение и было встречено с одобрением в народе. Оно сняло остроту и произвело перелом в противостоянии власти и народа. Дни вслед за прекращением огня показали, что эти прагматические реформаторские устремления позволяли обеспечить мирное, эволюционное завершение событий политическими средствами, ценою уступок и некоторого отхода от традиционного советского образца социализма.
Началась реорганизация правительства, в состав которого было введено несколько незапятнавших себя коммунистов, два места отдано членам руководства бывшей Партии мелких сельских хозяев (3. Тильди и Б, Ковач) и зарезервировано одно место для представителя возрождаемой Социал-демократической партии. Руководящие органы ВПТ были преобразованы в Президиум, который вместо фактически распавшейся партийной структуры приступил к созданию Венгерской социалистической рабочей партии (ВСРП). Среди возрождающихся (наряду с названными) были также Национальная крестьянская и некоторые другие партии, но их образование не пошло дальше оформления программных заявлений. Следует отметить, что ни одна из этих партий — включая буржуазные — судя по их доступным сегодня программам, не ставила целью реставрацию довоенного общественно-политического строя, они признавали социальные завоевания, не пересматривали результаты земельной реформы и национализации, добивались возрождения парламентской республики, высказывались за гражданские права, за свободу слова и печати, в защиту частной торговли и предпринимательства.
Новый министр внутренних дел Ф. Мюнних в соответствии с требованиями повстанцев 28 октября издал указ о роспуске органов госбезопасности. Наряду с этим обновленное венгерское политическое руководство встало перед необходимостью выполнения другого требования повстанцев — вывода советских войск из Будапешта. По сути, это стало главным условием сложения оружия повстанцами. С 30 на 31 октября оно было также выполнено. Ревком венгерской интеллигенции эти шаги расценил как «конец предательской сталинской политики Ракоши-Герё-Фаркаша'».
В стране сложилась новая политическая обстановка. В последующие дни в Будапеште жизнь постепенно начала возвращаться в нормальное русло, появились первые признаки консолидации. Установился не только диалог между повстанцами и властью, но последняя начала овладевать ситуацией: прекратились вооруженные стычки, рабочие Советы заверили новый кабинет И. Надя о своей поддержке, заявили о готовности промышленных рабочих прекратить общеполитическую забастовку, началось формирование Национальной гвардии, призванной восстановить общественный порядок, заработал транспорт… Казалось, что путь к гражданскому примирению найден.
В стране заговорили о мирной победе революции. После вывода советских войск из Будапешта даже дипломатическая служба США сообщала в Вашингтон, что «венгерская революция является свершившимся фактом» и поворотным пунктом здесь — наряду с прекращением огня и формированием правительства на коалиционной основе — считала как раз вывод войск из столицы. Донесения западных дипломатов из Будапешта и Москвы в последующие дни, хотя и содержали определенные сомнения и говорили о сохранении некоторых неясностей, в целом все же касались успехов венгерского восстания, начавшейся стабилизации положения в стране.
Начавшаяся после прекращения огня стабилизация положения продолжалась вплоть до 4 ноября и была прервана лишь одним серьезным инцидентом 30 октября у Будапештского горкома партии. Там группа повстанцев заметила солдат официально уже не существующих органов безопасности и посчитала, что там в подвалах держат арестованных, Делегацию повстанцев, попытавшихся проникнуть в горком, гэбисты уничтожили, после чего началась перестрелка, завершившаяся в тот же день штурмом здания и самосудом толпы над несколькими офицерами госбезопасности. В целом за период венгерского восстания жертвами народного гнева стали 28 человек (из них 26 были сотрудниками госбезопасности).
В таких условиях стала известной в Венгрии Декларация советского правительства «Об основах развития и дальнейшего укрепления дружбы и сотрудничества между Советским Союзом и другими социалистическими странами» от 30 октября 1956 г., выражавшая готовность строить «взаимоотношения только на принципах равноправия, уважения территориальной целостности, государственной независимости и суверенитета, невмешательства во внутренние дела друг друга». Документ был встречен в Венгрии с большими надеждами, добавив еще больше оптимизма к возможному мирному и демократическому исходу по разрешению венгерского кризиса.
Вместе с тем пропагандистская машина радиостанции «Свободная Европа», которая вместе с «Голосом Америки» будоражила венгерское население в дни восстания и, подталкивая его на необдуманные действия, вселяла иллюзии о том, что Запад «не оставит Венгрию в беде», продолжала настраивать своих слушателей на недоверие к И. Надю и его правительству, считая нового венгерского премьера одним из тех, кто вместе с Ракоши довел страну до катастрофы. Радиостанции Запада делали ставку на освобожденного из заключения кардинала Миндсенти, предлагая его, или известного композитора 3. Кодая, в премьер-министры страны.
3. Поражение реформаторских сил в Венгрии
Хотя советские войска с 30 октября и были выведены из Будапешта, в Венгрию продолжали прибывать новые военные формирования. Только 27-29 октября из Прикарпатского военного округа три механизированные и одна стрелковая дивизии, а также железнодорожная бригада пересекли венгерскую границу, а 30 числа в г. Веспрем была переброшена одна из двух мобилизованных военно-воздушных дивизий. Материальная база снабжения воздушного десанта была организована в г. Мукачеве. Военная машина продолжала работать в этом направлении, получая стимул от разработки генштабом МО СССР плана завершающей военной операции против Венгрии на основании приказа министра обороны Г.К. Жукова от 27 октября.
31 октября и в ночь на 1 ноября президиум ЦК КПСС вновь обсуждал положение в Венгрии и принял окончательное решение разрубить «венгерский узел» с помощью оружия, создать новое Временное революционное правительство в Венгрии. Разработка плана военных действий была поручена Жукову, пропагандистское обеспечение действий — Шепилову, Брежневу, Фурцевой и Поспелову. Последний предлагал использовать следующий основной аргумент для ликвидации завоеваний венгерской революции: «не дадим задушить социализм в Венгрии». На пост нового премьер-министра Хрущев предложил поставить Мюнниха, а его заместителем — Кадара, которому поручалось «обратиться к нам с просьбой о помощи, а мы оказываем помощь и наводим порядок». С правительством Надя, согласно протокольной записи, было решено покончить следующим образом: «пригласить то ли на переговоры о выводе войск, и решить вопрос».
Готовящаяся акция по «оказанию интернациональной помощи» в интересах «наведения порядка» в Венгрии руководством КПСС согласовалась также с лидерами компартий других социалистических стран Европы, особенно соседних, а также Китая.
Главнокомандующий объединенными вооруженными силами ОВД маршал Конев незамедлительно был отправлен в Венгрию, что само по себе говорило о грядущей военной операции. Тем временем в страну продолжали прибывать новые воинские соединения. Они и вызвали настороженность венгерского руководства. Отметим, что Суслов и Микоян, еще будучи в Будапеште, советовали Москве не вводить дополнительные воинские формирования в страну, а сосредоточить их у границ. Но в новых условиях продвижение войск было продолжено. Только с 30 октября по 4 ноября две танковые, две воздушные, одна зенитно-артиллерийская и одна механизированная дивизии пересекли границу Венгрии с востока, а одна — из Одесского военного округа через Румынию. Посол Андропов сначала заверял венгерское руководство, что это «явное недоразумение», а затем, отвечая на настоятельное требование венгерского МИДа, представившего конкретные факты продолжающегося прибытия новых частей, пообещал выяснить причину.
Реакция венгерской стороны на концентрацию войск, особенно на вторжение в страну новых советских формирований, была адекватной и прослеживается на основе сохранившихся венгерских документов.
30 октября Ю.В. Андропова пригласили в МИД Венгрии, где ему было заявлено о том, что новые советские военные части пересекли границу и продолжают продвигаться в глубь страны. Посол не мог дать необходимые объяснения, что повторялось и в последующие дни. Впоследствии И. Надь, который после Декларации советского правительства явно не ожидал такого поворота событий, отмечал: «Андропов не мог дать ответа и пытался отрицать вообще пребывание советских частей. Он, как и в прежние дни (а я разговаривал с ним неоднократно), всегда давал один и тот же ответ». На заседании Совмина Венгрии для решения оперативной работы еще 30 октября был создан узкий правительственный кабинет (в составе А. Апро, И. Богнар, И. Доби, Я. Кадар, И. Надь, 3. Тильди и Ф. Эрдеи), который принял решение обратиться к советскому правительству, начать переговоры о выводе советских войск из страны. 31 октября И. Надь отправил письмо Председателю Верховного Совета СССР К.Е. Ворошилову, выразив желание страны «немедленно начать переговоры о выводе советских войск» с территории страны. Об этом решении правительства, как и о провозглашении 23 октября национальным праздником, глава кабинета в тот же день объявил народу возле парламента.
1 ноября 1956 г. И. Надь стал также министром иностранных дел, и ввиду продолжающегося вторжения советских войск в пределы страны он пригласил к себе посла Андропова и заявил ему правительственный протест в связи с прибытием новых войск, «требуя их неотложного и немедленного вывода», ссылаясь на недавнюю декларацию советского правительства. Андропову было заявлено, что «если это не будет сделано, то венгерское правительство заявит о выходе из ОВД, одновременно сообщит об этом ООН, провозгласит нейтралитет страны и для ее гарантирования обратится за помощью к четырем великим державам». Заявление было Андроповым принято к сведению, и он пообещал доложить об этом своему правительству.
Венгерское правительство, не получив к 19 часам от посла СССР внятного ответа, предоставило ему конкретные доказательства продолжающегося военного вторжения и предупредило о возможных последствиях. При этом Андропову было заявлено, что в случае положительного ответа из Москвы телеграмма в ООН будет отозвана.
Вслед за этим правительство Венгрии обнародовало факт вторжения советских войск и свои намерения по радио, а телеграммой проинформировало генерального секретаря ООН Д. Хаммершельда о нейтралитете и выходе Венгрии из ОВД, прося одновременно о содействии в проведении венгеро-советских переговоров. Не получая ответа от советской стороны, премьер-министр 2 ноября вновь проинформировал Д. Хаммершельда о продолжающемся вторжении, подтвердил заявление о нейтралитете и о необходимости обсуждения венгерского вопроса в Совете Безопасности. Казалось, 2-3 ноября с венгерской стороны были исчерпаны все дипломатические возможности решения проблемы. С советской стороны в Будапешт ответ пришел лишь 3 ноября в форме довольно резкой ноты от Андропова, предупреждавшего венгерское правительство о нереальности его требований и устремлений.
И это понятно, ведь 31 октября уже было принято окончательное решение о ликвидации завоеваний венгерского восстания, о чем, естественно, руководство ВНР не извещалось.
Частью реализации советского плана «наведения порядка» в Венгрии стали не только готовящиеся военные акции, но и политические — с опорой на Ф. Мюнниха и Я. Кадара. Я. Кадар, до 1 ноября включительно полностью поддерживавший вместе с остальными членами высшего партийного руководства все действия правительства И. Надя, решительно выступал против ввода в страну новых военных формирований. Он заявил, что готов выйти на улицы и голыми руками останавливать танки. 1 ноября Я. Кадар целый день провел в Будапеште, и радио вечером передавало записанное им еще утром обращение к народу. В нем звучали слова: «Славное восстание нашего народа сбросило с себя, с шеи народа и страны ракошистское господство, добилось народной свободы и восстановления независимости страны, без чего нет и не может быть социализма… Мы не хотим больше быть зависимыми! Не желаем превратить страну в военный плацдарм! Обращаемся ко всем честным патриотам: сплотимся ради венгерской независимости, во имя венгерской свободы!». Когда его призыв передавался по радио, Кадара в Будапеште уже не было. Он вместе с Мюннихом по телефону был приглашен к Андропову, а затем они исчезли из страны и оказались в Москве. В Будапеште о них несколько дней не знали ничего. Советскому руководству не легко и не сразу удалось убедить Кадара возглавить контрправительство Венгрии, которое должно было обратиться за советской военной помощью «разбить черные силы реакции и контрреволюции», спасти «социалистический строй» в стране (этот вопрос был согласован с И.Б. Тито).
На рассвете 4 ноября на основании приказа № 01 Главнокомандующего войсками ОВД маршала Конева и в соответствии с планом «Вихрь» войска Особого корпуса генерал-лейтенанта П.Н. Дащенко начали наступление на Будапешт с целью свержения правительства И. Надя и восстановления социализма в Венгрии в его прежнем виде. К ним на основании приказа генерала армии М.С, Малинина присоединился 108-ой парашютно-десантный полк 7-ой гвардейской воздушно-десантной дивизии, приземлившийся в Тёкеле. Почти одновременно с массированным наступлением на Будапешт на волне Солнокского радио прозвучало заявление о создании Революционного рабоче-крестьянского правительства Венгрии, которое и обратилось за советской военной помощью в борьбе «против реакции и контрреволюционеров». Второе решающее вмешательство советских войск в венгерские дела, преследующее вполне определенные реставраторские стремления, было, таким образом, формально осуществлено по просьбе «параллельного» кадаровского правительства, которое в тот момент состояло из членов (Я. Кадар и Ф. Мюнних), пребывавших в СССР, и двух номинальных фигур кабинета, которые находились тогда на советском аэродроме в Тёкеле (А. Апро и Д. Марошан) и узнали об этом из прозвучавшего заявления по радио.
Советская военная мощь, ее неимоверно большая концентрация в восставшей Венгрии сыграла свою роль, и в итоге вооруженное сопротивление венгров было подавлено. “Первоначально у нас в Венгрии было 2 дивизии, — отмечал в этой связи Г.К. Жуков, выступая на совещании руководящего состава советских войск в Германии 5 марта 1957 г. — Одна прикрывала австрийскую границу, другая была введена в Будапешт и там рассосалась… Возникла необходимость вывода частей дивизии из Будапешта. Мы вывели эту дивизию. Затем мы скрытно бросили в Венгрию 12 дивизий”. Эти слова маршала, извлеченные советскими военными историками из архива Минобороны, являются свидетельством не только громадной концентрации военной силы в Венгрии в 1956 г., но и подтверждением того, что молодые советские воины, брошенные 23-25 октября на разгром мирных демонстраций и митингов в Будапеште, осознали на месте, что воюют не против «контрреволюционеров», как их информировали, а против народа, желающего сбросить с себя ярмо ракошистского сталинизма и намеревающегося демократизировать социалистический строй в своей стране.
Разумеется, советские солдаты, участвовавшие в боях, не могли знать о подлинном характере и содержании венгерских событий. Они благодаря идеологической обработке были убеждены в том, что выполняют свой «интернациональный долг», но, столкнувшись с реалиями на месте, начали догадываться о сущности происходящего. Поэтому и пришлось вывести эту дивизию из Будапешта и заменить другими. Второе же мощное и целенаправленное вмешательство большой военной силы уже было направлено на уничтожение демократических завоеваний восставшего народа, на восстановление отвергнутой народным движением авторитарной однопартийной государственной власти, хотя и в ее кадаровском исполнении.
Осуществление силовых акций воздействия на венгерское общество ради сохранения объявленного «единственно верным образцом» социализма, недопущения какого-либо отхода от него, потребовало немалых жертв и привело к человеческим трагедиям. В боях с 23 октября по 11 ноября и в последующих карательных операциях, до января 1957 г. включительно, со стороны повстанцев и защитников революционных завоеваний погибло более 2,5 тыс. человек, а число раненых превысило 19 тыс. Потери с советской стороны, по официальным данным, исчисляются следующими показателями: численность погибших, скончавшихся от ран и безвестно пропавших — 720 человек (87 офицеров и 633 солдата и сержанта), так называемые санитарные потери (ранено, травмировано) — 2260 человек (225 офицеров и 2035 солдат и сержантов). Такова была цена вооруженного подавления первой значительной и отчаянной попытки несколько демократизировать в Европе социализм советского типа. И это произошло в условиях, когда активное вооруженное сопротивление в основном фактически оказывали повстанческие центры. Венгерская же армия, как организованная сила, была не только обезглавлена (арест министра обороны и всего верховного командования), но, осознав в большинстве случаев бессмысленность сопротивления мощной советской военной машине, спокойно выжидала неизбежное в казармах и была разоружена.
Заключение
В данной работе били рассмотрены события в Венгрии 1965 г. В результате можно сделать следующие выводы.
Венгерские события 1956 г. в итоге были квалифицированы в социалистическом лагере как «контрреволюционный мятеж», направленный на ликвидацию социалистического строя. Лишь во второй половине 1980-х годов, в условиях гласности и начавшегося процесса демократизации общественно-политической жизни, комиссия ЦК ВСРП решила отказаться от этой предвзятой оценки и признала события «народным восстанием». Весной 1990 г. венгерский парламент также рассмотрел проблему и специальным законом восстановил его первоначальное. бытовавшее в дни восстания название — революция, в ходе которой народные массы с оружием в руках выступили против сталинистской тирании и за независимость страны.
Приведенные в работе сухие и, по всей вероятности, еще не окончательные цифры не дают полного представления о последствиях кровавого подавления народного восстания 1956 г., борьбы за «улучшение социализма» и национальную независимость. К печальному итогу событий относятся также массовые аресты, депортация и бегство венгерских граждан из страны. Несколько сотен демонстрантов в разных городах стали жертвой массовых расстрелов.
Сложный и противоречивый реставрационный процесс осуществлялся как методами репрессий, устрашения и усмирения, так и путем обещаний и неизбежных уступок. Репрессивные органы нового режима вскоре заработали на полную силу. Новая власть сначала обещала сохранение демократической многопартийности, но от этой идеи быстро отказалась.

Список использованной литературы

1. Венгрия 1956 года. Очерки истории кризиса. М., 1993.
2. Желицки Б.И. Элита партийной власти о характере и содержании событий 1956 г. в Венгрии // Славяноведение. 1996. № 4. С. 45-50.
3. Желицки Б.Й. Венгрия 1956 года. Эволюция оценок венгерских историков // Новая и новейшая история. 1992. № 3. С. 397.
4. Краткая история Венгрии. М., 1991.
5. Кыров А.М. Советская карательная акция в Венгрии. (Хроника событий 1956 г. по материалам военного архива). Конфликты в послевоенном развитии восточноевропейских стран. М., 1997.
6. Малашенко Е. Особый корпус в огне Будапешта // Военно-исторический журнал. 1993. №10.
7. Мксатов В.Л. Трагедия Имре Надя //Новая и новейшая история. 1994. №1.
8. Советская внешняя политика в годы «холодной войны» (1945-1985), Новое прочтение. М., 1995. С. 242.
9. Советский Союз и венгерский кризис 1956 года. Документы. М., 1998.
1 Большая советская энциклопедия. Т.13. М., 1973. С.73.
2 Венгрия 1956 года. Очерки истории кризиса. М., 1993. С. 18-20.
3 Там же. С.16.
4 Там же.
5 Советская внешняя политика в годы «холодной войны» (1945-1985). Новое прочтение. М., 1995. С. 242.
6 Там же. С. 242.
7 Кыров А.М. Советская карательная акция в Венгрии. (Хроника событий 1956 г. по материалам военного архива). Конфликты в послевоенном развитии восточноевропейских стран. М., 1997. С. 110.

Царев изограф — Симон Ушаков

Борис Шеватов

Удивительные, почти детективные истории порой происходят с иконами. Так, после революции, в 20-е годы, случайно под дровами у собора Саввино-Сторожевского монастыря были найдены три иконы «Звенигородского чина» кисти Андрея Рублева. К счастью, подобных происшествий с ушаковскими иконами из Николо-Угрешского монастыря не произошло, они лишь надолго выпали из поля зрения любителей древнерусского искусства. После закрытия Угрешской обители в 1925 году чудом уцелевшие иконы царского изографа поступили в фонды Государственного исторического музея (ГИМ), где хранятся по сей день. Недавно самая известная из них наконец заняла почетное место в вышедшем каталоге русских икон из собрания ГИМ. Материал, предлагаемый читателю, посвящен малоизвестному эпизоду биографии Симона Ушакова и истории появления его работ на Угреше.

Золотых и серебряных дел знаменщик

Имея от господа Бога талант иконописательства, врученный моему ничтожеству, не хотел я его скрыть в землю, чтобы не принять за то осуждение… Симон Ушаков. Слово к любителям иконного писания

Угрешский монастырь, любимое государево богомолье, в «бунташном» семнадцатом веке был нередко местом ссылки опальных подданных. За эти стены и башни заточили после суда вождей старообрядчества, а годом ранее, в 1665-м, туда под присмотром пристава привезли Симона Ушакова, царева изографа…

Происходил знаменитый московский иконописец из потомственных дворян. По-видимому, в юном возрасте Симон получил серьезную художественную подготовку, основательно освоил искусство «знамения» (рисования). Только этим можно объяснить тот факт, что всего двадцати двух лет от роду он был принят «жалованным» царским мастером Серебряной палаты при Оружейном приказе в Кремле. А вскоре его именовали не иначе, как «золотых и серебряных дел знаменщик и иконописец».

Талантом Ушаков обладал многогранным. Он делал эскизы для предметов церковной утвари и дворцового обихода, сочинял узоры для рукоделий, рисунки для ювелирных украшений, чертил и раскрашивал карты, рисовал державных орлов в клеймах на мушкетах, а на ножах по серебру — зверей, птиц и травы, расписывал в Рождественские праздники стены царской комнаты. Все делал мастерски, а главное — стремясь понять природу и суть человека, передать своеобразие изображаемого. Неслучайно художник сравнивал живопись с зеркалом, обладающим чудной тайной отражать реальность жизни, как она есть.

В архивах того времени сохранились любопытные сведения о работе Симона Ушакова в Серебряной палате. Из расходной книги Царицыной Мастерской палаты за 1649 год узнаем, чем занимался мастер, какое денежное вознаграждение получил за свой труд. «А знаменил он покровце под шитье, Спасов Нерукотворенного образ, да на покровце жь Николая Чудотворца образ. Апр. 27, даны ему 29 алтын…»

«Знаменил», то есть рисовал, Симон образы святых на сосудах церковных, на дробницах. (В Толковом словаре В. Даля слово «дробницы» означает: чеканная бляха или украшение на облачении и шапке архимандрита.) А тут требовались особое знание рисунка, вкус и самостоятельное творчество. Расписывал мастер фресками храмы, делал эскизы для знамен, монет и украшений. Обращался изограф и к рисованию с «живства», то есть с натуры.

Нужно вспомнить, что в то время иконописцы писали лики святых по готовым прорисям. Симон Ушаков сам был мастером рисунка и прекрасным иконописцем: неслучайно в Москве имел славу первого иконописца. В свои иконы он вводил портретные изображения и пейзажи. Именно с его творчеством связывают постепенный переход от средневековой иконописи к светской реалистической живописи.

Со временем художника перевели в Оружейную палату, где он встал во главе царских мастеров и образовал школу иконописцев.

По указу великого государя

Кажется, о Симоне Ушакове немало написано. Однако до сих пор остаются неизвестными некоторые факты его жизни.

Вернемся к печальному 1665 году, когда появились в делах Оружейной палаты черновые «памяти» — служебные записки, где говорилось о двух разных монастырях, о Николо-Угрешском и Покровском, что на Убогих домах, за Земляным валом, у Покровской заставы. Оба назначались местом заключения Ушакова.

В черновой «памяти» было сказано: «По указу великого государя послан к вам в монастырь под начал Оружейной палаты иконописец, Симон Ушаков, с приставом Григорием Ивановым и как к вам се память придет, а пристав Григорий того иконописца к вам привезет, и вы бы того иконописца Симона, у пристава приняв, держали под началом, до указу великого государя».

Из двух таких записок одна была написана строителю Покровского монастыря, старцу Кириллу, другая — угрешскому игумену Викентию. Конечно, власти могли отправить художника под надзор и в Покровский монастырь, где одно время держали под стражей раскольников. Но думается, что местом его ссылки стала Угреша. Во всяком случае, факты говорят о том: с XVII века в Никольском соборе на Угреше хранились несколько икон кисти Ушакова, причем одна из них написана художником именно в 1665 году.

Иконописные образы царского изографа, включая и те, которые он писал для царской семьи, обычно тесно связаны с его биографией, с храмами и обителями, близкими ему. Лучшие его иконы украшали иконостас Грузинской церкви в Китай-городе, где жил художник, храмы Троице-Сергиева и Новодевичьего монастырей. По его эскизам изготовлены царские врата в одной из церквей Флорищевой пустыни, под Гороховцом, настоятелем которой был его родственник Илларион, позднее митрополит Суздальский и Юрьевский.

И все-таки, каковы причины того, что большого мастера и живописца ссылают в загородный монастырь? Существовала версия, что причиной стала гравюра «Семь смертных грехов», где иконописец изобразил обнаженную натуру. Однако изображение обнаженных фигур и прежде допускалось в русской иконописи. Вспомним иконы Марии Египетской, Алексея — Божьего человека.

Шестидесятые годы ХVII столетия — время сложное. Возможно, в кругу друзей Симон Ушаков с сочувствием отозвался о старообрядцах. А любое неосторожное слово тогда могло вызвать царский гнев. Так что причину для опалы найти было легко, хотя государь и благоволил к талантливому художнику.

Правда, режим содержания Ушакова на Угреше нельзя назвать суровым. Обычно вслед за ссыльными шло указание, как содержать провинившихся, чтобы «дурна над собой никакого не сделали», или наставление о том, чтобы «корму давать как и прочим колодникам». Ни о чем таком в памятной записке не сказано. И трудно представить, что настоятель Николо-Угрешского монастыря, игумен Викентий, не воспользовался услугами опального царского мастера, чтобы «искусно украсить» монастырские государевы палаты, которые часто посещал богомольный царь Алексей Михайлович. Точно неизвестно, сколько времени пробыл Симон Ушаков в Никольском монастыре. Во всяком случае, с апреля 1665 года по сентябрь 1666 о нем нет никаких сведений в архивах Оружейной палаты.

Увольнение от дел изографа Оружейной палаты и ссылка в монастырь не могли обрадовать боярина Богдана Матвеевича Хитрово, под началом которого находились лучшие кремлевские мастера. Любимец царя, отличавшийся веротерпимостью, он наверняка не раз молвил слово за ссыльного. Авторитет приближенного боярина был высок; барон Майерберг, близко наблюдавший обычаи царского двора, писал о Хитрово: «Множеством оказанных ему милостей Алексей Михайлович заявляет свое уважение к его военной и гражданской известности».

С сентября 1666 года наконец снова появляются сведения о занятиях Ушакова на царской службе, о наградах, полученных им наряду с другими иконописцами. Царские заказы, личные пожелания самого Тишайшего талантливый мастер выполнял не только в Оружейной палате Кремля, но и в своем доме, который со временем превратился в мастерскую и иконописную школу.

Иконописные образы Симона Ушакова

Догадку о ссылке художника в Угрешский монастырь косвенно подтверждает исследователь Г. Филимонов. В семидесятые годы XIX столетия он писал, что в Николо-Угрешской обители хранятся две иконы с подписями Симона Ушакова. Первая с изображением Алексея — Божьего человека, отмеченная 1665 годом (вклад дьяка Богдана Силина). Внизу на иконе надпись: «лета 7172 писал изограф Пимен Федоров по реклу (то есть по прозванию. — Б. Ш.) Симон Ушаков. По обещанию дьяка Богдана Силина». Вторая — местная из древнего Никольского собора, изображавшая Спаса Всемилостивого (1672 год).

Известно, что за свою творческую жизнь Ушаков неоднократно обращался к образу Спаса Вседержителя: он писал его в разные годы для Новодевичьего и Троице-Сергиева монастырей. Неслучайно художник В. Гурьянов, реставрировавший ушаковские иконы в 1907 году, говорил об удивительном сходстве образа Спаса из Троице-Сергиевой лавры с более ранней угрешской иконой.

Недавно мне посчастливилось увидеть замечательное творение из Николо-Угрешс кого монастыря в одном из хранилищ Исторического музея — икону (размер: 140х97,5 см) в прекрасном состоянии. Художник изобразил Спаса Вседержителя сидящим на престоле в красных царственных одеждах (см. фото на стр. 91). Правой рукой Спаситель благословляет, а левой придерживает Евангелие. Образ удивительной внутренней силы. Черты лица Господа спокойные, величественные. Серебряная риза оклада не сохранилась, однако внизу рукой Ушакова написано: «Лета 7180 писал сей образ царев писец Пимен Федоров по прозванию Симон Ушаков, при игумене Викентии, при келаре, старце Софронии, при казначее Черном диаконе Дорофее…»

Любопытно, что подробно перечислены имена угрешских священников. Возможно, это дань уважения иконописца к заказчику, возможно, — свидетельство его дружеского расположения к монастырю. Икона Спаса Вседержителя была написана спустя семь лет после ссылки Симона. Это время, когда мастер давно уже вернулся к обычной жизни, к делам в Оружейной палате и иконописанию. Не исключено, что с обителью его все-таки связывало нечто большее.

Если заглянуть сегодня в Никитников переулок, мы окажемся в тех местах старинной Москвы, где жил Ушаков. До сих пор стоит здесь пятиглавая церковь Троицы, украшенная русским узорочьем. Белокаменные наличники окон и порталы церкви удивляют диковинными птицами и затейливым растительным орнаментом. До наших дней в Троицком храме сохранились древние фрески. Совсем неподалеку от храма находится трехэтажное здание ХVII века с маленькими оконцами и предельно простыми наличниками. Верхние этажи постройки раньше были жилыми, а в подклете располагались сводчатые палаты с сенями. Палаты эти принадлежали Симону Ушакову, здесь и была его знаменитая иконописная мастерская.

Кстати, Угрешское монастырское подворье располагалось неподалеку от Китай-города, и кто-то мог навестить художника по просьбе игумена Викентия и заказать икону Спаса для Никольского собора. Уже тогда современники признавали художественное значение творений Ушакова, а, к примеру, его икону Успения Богородицы из Флорищевой пустыни считали чудотворной. Так или иначе появление ушаковских икон на Угреше, долгие годы украшавших обитель, было делом неслучайным.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.nkj.ru/

Завдання 1. Охарактеризуйте отаманщину як явище у період української національно-визвольної революції 1917-1920 років

У результаті всенародного протигетьманського повстання в листопаді грудні 1918р. до влади прийшла Директорія Української Народної Республіки (УНР) орган, що виник як широка політична коаліція, яка представляла політичні сили різнопланової орієнтації з протистоянням державницької лінії та соціалістичних ілюзій.

Історія не дала для УНР можливості мирного будівництва, щоб уповні відновити демократичні органи влади, створити надійну національну збройну силу держави. В той же час на плечі українського народу та його провідників ліг важкий тягар боротьби за визволення. Уже на початку 1919р. війна велася одночасно на трьох фронтах, причому українська армія була слабшою від кожного окремо взятого противника і, на відміну від них, не мала жодної зовнішньої підтримки.

Найбільшою перепоною у становленні УНР стала друга російсько-українська війна. Анулювавши Брестську мирну угоду, більшовицька Росія заявила, що не визнає Україну суверенною державою. Директорія УНР змушена була розпочинати не налагодження державного життя, а вести війну з більшовиками, до якої зовсім не була готова і яка перманентно, одразу ж за протигетьманським повстанням була розв’язана Червоною армією. Прикриваючись маріонетковим, створеним 28 листопада 1918р. у Курську «Тимчасовим робітничоселянським урядом України» та його «збройними формуваннями», більшовики розгорнули наступ на Україну. Агресія супроводжувалась жорстокістю, кривавими злочинами, тортурами і садизмом червоноармійських військ на українській землі. Частини Червоної армії 3 січня 1919 р. увійшли в Харків. 2 лютого 1919р. перед неминучим захопленням Києва радянськими військами Директорія та уряд УНР залишили Київ і перебазувалися до Вінниці.

На заклик Директорії в армію УНР вливалися сотні повстанських загонів зі слабкою дисципліною та небажанням виконувати накази командування. Мали місце непокора армійських командирів, спроби різних отаманських переворотів тощо. У війську поглиблювалася деморалізація та анархія.

За таких обставин зародилося явище, що отримало назву «отаманщина». Загалом історична наука дала отаманщині негативну оцінку, як деструктивній силі, що паралізовувала українську визвольну боротьбу, поглиблювала внутрішній фронт, підточувала провідні сили народу і послаблювала можливості протистояти перед зовнішнім фронтом, яким були передусім російські біла і червона імперії. Глибока роз’єднаність та антагонізм, що панували між окремими загонами, та ворожнеча між отаманами завдавали великої шкоди. Отамани часто виявляли багато геройства і самопосвяти в боротьбі з ворогами, але, виступаючи відокремлено, розпорошували національну енергію, занархізовували життя, деморалізовували національні сили. Сваволя і отаманія у війську часто зводили нанівець плани командування.

До проблеми отаманщини в добу Директорії УНР зверталося багато авторів історичних досліджень, нарисів, спогадів тощо. У працях сучасників тієї доби В.Винниченка, Д.Дорошенка, М.Шаповала та інших це явище було застосовано до характеристики загалом усієї української армії. Ними до української історіографії привнесені суб’єктивні твердження, що нібито вся армія УНР була недисциплінованою, малосвідомою, здатною лише на бунти, а її командири були хворі «отаманією». Головною з причин отаманщини ці автори неправомірно називають незадоволення політикою С.Петлюри та українських урядів. В.Винниченко вважав, що з народженням отаманщини скінчилася влада Директорії. Він неправомірно переносить визначення «отаманщина» на все суспільнополітичне життя цього періоду, характеризуючи його епітетами суцільно негативного спрямування і перекладаючи всю відповідальність за неї на С.Петлюру, начебто тому, що він «поєднав в своїх руках військову і політичну владу, яка стала на загал «отаманською».

Отже, існування феномену отаманщини в добу Директорії УНР має такі глибинні причини, як-то пробудження селянської стихії, стислі строки формування армії, наявність незаконних збройних формувань, самоуправство окремих місцевих політичних та отаманських авторитетів, слабкість державного апарату і центральної влади, вплив підривної більшовицької пропаганди, внутрішні суперечності між українськими політичними силами.

Завдання 2. Як ви вважаєте у чому виявляється обмеженість суверенітету УСРР на початку 20-х років ХХ ст

Курс на об’єдання державних утворень, що виникли в результаті розпаду Російської імперії, під орудою Москви був невід’ємною складовою загального політичного курсу більшовиків. Для цього Москва застосовувала широкий набір засобів — від зброї до «політичної дипломатії» в усіх її формах.

Ще влітку 1919 р. під приводом «спільної небезпеки», «спільних інтересів» та «зміцнення військово-політичного союзу» Москва добилася злиття найголовніших наркоматів Росії та національних республік. Після закінчення війни Центр посилив намагання включити формально незалежні республіки до складу РСФРР. У червні 1920 р. 20 членів ВУЦВК були введені у ВЦВК. Шалений тиск справлявся навіть на ті сфери, компетенція яких належала республікам.

Практично будь-який самостійний крок українського керівництва викликав звинувачення Москви, і чим далі, тим більше. В січні 1921 р. Командувача Збройних Сил України було підпорядковано спеціальному уповноваженому Реввійськради РСФРР в Україні. На V Всеукраїнському з’їзді Рад (лютий—березень 1921 р.) проти договору про військовий та господарський союз із Росією виступили представники опозиційних партій — УКП та лівих есерів. Але переважна більшість делегатів-комуністів не підтримала їх і проголосувала за об’єднання семи наркоматів обох держав і входження їх до складу центральних наркоматів Російської Федерації.

Наставала черга сфери міжнародних зносин. У січні 1922 р. делегати від радянських республік, у тому числі УСРР, підписали протокол про передання РСФРР свого представництва на Генуезькій конференції. Російське зовнішньополітичне відомство фактично узурпувало повноваження «незалежних» республік і почало виконувати функції загальнофедеративної структури.

Додамо до цього, що в тому ж році в Україні був закритий спеціальний навчальний заклад, який готував національні дипломатичні кадри, — Інститут зовнішніх відносин. Саме з того часу підготовка таких фахівців почала вестися виключно в Москві. Україна не мала змоги робити цього аж до 1944 р., коли в Київському університеті був започаткований факультет міжнародних відносин (з 1990 р. — Інститут міжнародних відносин).

Повернімося, однак, до періоду, що передував створенню СРСР. Розроблений Й. Сталіним проект «Про взаємовідносини РСФРР з незалежними республіками» передбачав входження останніх до Російської Федерації на правах автономії.

Це був так званий проект автономізації. Він викликав енергійну критику з боку більшості тодішнього керівництва УСРР. Проти плану автономізації виступив і В. Ленін. Він запропонував покласти в основу взаємовідносин радянських республік інший принцип — принцип рівних прав у складі федерації.

10 грудня на VII Всеукраїнському з’їзді Рад було схвалено Декларацію про утворення СРСР і проект основ Конституції СРСР. З’їзд звернувся до з’їздів Рад інших радянських республік з пропозицією невідкладно оформити створення СРСР. 30 грудня 1922 р. І з’їзд Рад СРСР затвердив в основному Декларацію про утворення СРСР і Союзний Договір. Процес конституційного оформлення тривав і далі. В січні 1924 р. на II з’їзді Рад СРСР було остаточно затверджено Конституцію СРСР. У ній права союзних республік, у тому числі і України обмежувалися значно більшою мірою, ніж у попередніх проектах документів, пов’язаних зі створенням СРСР. Принципи рівноправності і федералізму практично поступилися автономізації. Союзні республіки стали адміністративними одиницями СРСР. Усі основні повноваження узурпувалися Центром, або, згідно з офіційними тлумаченнями, «добровільно» передавалися Союзу РСР. Це ярмо український народ вимушений був тягти протягом майже 70 років.

Завдання 3. Охарактеризуйте діяльність Українського таємного університету у Львові

Реагуючи на полонізацію освіти, свідома українська інтелігенція заснувала у Львові таємний Український університет (1921—1925). Масштаби діяльності цього підпільного (сучасники назвали його «катакомбним»), навчального закладу вражають. У період свого піднесення він мав три факультети (філософський, правничий та медичний) і 15 кафедр. Майже 1500 студентів навчалися під керівництвом 54 професорів

Львівський (таємний) український університет — український нелегальний вищий навчальний заклад у Львові заснований у липні 1921 року і існував до1925 року.

Університет був заснований за ініціативи Наукового товариства ім. Шевченка, Товариства українських наукових викладів ім. П. Могили та Ставропігійського Інституту у Львові, як реакція на дії польської влади із закриття українських кафедр у Львівському університеті і забороною навчання в ньому для студенів української національності. Останнє було спричинено рішенням стосовно обов’язку студентів Львівського університету та Політехніки служити в польській армії.

Рішення приступити до створення Л(т)УУ було прийнято на з’їзді українського студентства у Львові в липні 1921 року. У середині вересня 1921 року новостворений навчальний заклад розпочав свою роботу. Університет діяв нелегально, на громадських засадах. Заняття проводились в приміщеннях НТШ, «Просвіти», Національного музею, закладах «Рідної Школи», підвалах собору св. Юра, на приватних квартирах викладачів і студентів.

У першій рік свого існування університет мав три відділи (факультети): філософський, юридичний, медичний, пізніше було утворено технічний відділ. В 1922 році на базі технічного відділу було створено Українську (таємну) Високу Політехнічну Школу (існувала в 1922—1925 роках) у Львові. В 1924 році до університету формально було приєднано ще й факультет мистецтва під керівництвом Олекси Новаківського і протекторатом Андрея Шептицького. В університет записалося 1028 студентів. З них:

на філософський факультет — 235;

на юридичний — 608;

медицини — 185.

Крім того було ще 230 надзвичайних студентів. Таким чином всіх записаних в університет нараховувалось — 1258. На технічному від ділі навчалось 150 студентів.

Першим ректором Л(т)УУ був доктор Василь Щурат, потім Мар’ян Панчишин, Микола Чайковський, Є. Давидяк. Ректором Високої Політехнічної Школи було обрано В. Лучківа.

У 1924—1925 роках на трьох відділах університету нараховувалося 58 кафедр. На філософському факультеті було 22 кафедри, юридичному — 26, медичному — 10. На філософському та юридичному факультетах навчання тривало 4 роки, на медичному та в політехніці — 2 роки. Після двох років навчання у Львові студенти медицини та політехніки мали змогу продовжувати навчання у вищих навчальних закладах Праги, Відня, Гданська. В 1921 році для керівництва справами у закладі був створений Сенат університету, до складу якого входили Василь Щурат, Мирон Кордуба (декан історичного факльтету), Іван Крип’якевич, Іван Раковський, Володимир Вергановський (декан юридичнного факультету), М. Левицький, Р. Ковшевич, Іван Куровець (декан медичного факультету), М. Музика, Анатоль Вахнянин. Серед викладачів університету були відомі українські вчені: Іван Крип’якевич, Кирило Студинський, М. Корчинський, Степан Балей, Михайло Возняк, Михайло Галущинський, Ф. Копесса, Іларіон Свєнціцький, В. Левицький, Микола Чайковський, Микола Чубатий, С. Старосольський, С. Шухевич, Юліан Гірняк та інші.

Незважаючи на складні умови, пов’язані з нелегальним існуванням, рівень викладання і підготовки спеціалістів в університеті був високим. Студенти університету мали свої численні молодіжні організації, серед яких «Український Студентський Союз», «Академічна громада», «Медична Громада», «Гурток Правників», «Крайова Студентська Рада» та інші. Науковий гурток істориків видавав журнал «Історичний Вісник». Матеріальну підтримку діяльності університету надавали українські господарсько-економічні установи, частина фінансової допомоги поступала від численної еміграції із Чехословаччини, США і Канади.

Викладачі та студенти університету зазнавали постійних переслідувань з боку польських органів влади. Заходи національних громадсько-політичних організацій і українських депутатів польського сейму, спрямовані на легалізацію діяльності Л(т)УУ, були безуспішними. Переслідування та арешти польською поліцією студентів та професорів, відсутність матеріальної бази і нестача коштів, урядова заборона службовцям державних установ викладати в університеті та дискримінація випускників привела до припинення діяльності Л(т)УУ в 1925 році. Після закриття український університет було створено за кордоном — Український вільний університет.

Завдання 4. Продовжте речення:

Ініціаторами створення дивізії «СС — Галичина» були представники німецького командування та українського визвольного. Ініціатором цієї ідеї був губернатор Галичини Отто Вехтер, який за допомогою української дивізії хотів залучити українців до тіснішої співпраці з німцями.

Ініціативу Вехтера підтримав професор В. Кубійович — Голова Українського Центрального Комітету — єдиної легальної установи, яка відстоювала інтереси українців у Генеральній губернії й одночасно з проголошенням 28 квітня 1943 р. створення дивізії «Галичина» закликала українське громадянство вступати до лав дивізії.

Список використаної літератури:

Верстюк В.Ф., Дзюба О.М., Репринцев В.Ф. Україна від найдавніших часів до сьогодення: Хронологічний довідник. — К.: Наукова думка, 1995.

Довідник з історії України. — 2-е видання. — К., 2001.

Мудрий В. Змагання за українські університети в Галичині.- Львів; Нью-Йорк, 1999. −129 с.

Підкова І.З., Шуст Р.М.. Довідник з історії України — Т.1. — К.: Генеза, 1993; Т.2. — К.: Генеза, 1995.

Субтельний О. Україна. Історія. — 2-е видання. — К.: Либідь, 1992.

9