Автор: admin

Введение

В художественном творчестве «богатство и разнообразие речевых жанров необозримо, потому что неисчерпаемы возможности разнообразной человеческой деятельности…». Эти слова вполне могут быть отнесены и к фотографическому творчеству.

В фотографии утвердились следующие жанры: пейзаж, натюрморт, свадебная фотография, портрет, архитектурные снимки, интерьер, жанровая фотография, репродукция, фоторепортаж, панорамная фотография.

Из большого разнообразия жанров следует, что одним людям нравится снимать одни снимки, вторые предпочитают фотографировать другие виды фотографии. На мой взгляд, наиболее актуальное и интересное место в фотографии на сегодняшний день занимает такой жанр как пейзаж. А какому человеку не нравится пейзаж? Его любят все. Нет такого фотохудожника, который не попробовал бы себя в этом жанре. Ни один из них не может устоять перед соблазном запечатлеть в фотографии красивый вид или те изменения в ландшафте, которые возникли в результате гигантских по своему размаху работ по преобразованию природы. Каждый человек не прочь возле компьютера поставить фотографию с красивым видом вечернего заката солнца, либо повесить на стену картину с горным пейзажем.

Темой своей курсовой работы я выбрал особенности фотосъемки пейзажа. Пейзаж в фотоискусстве представляет собой самостоятельный жанр, в котором основным предметом является природа под небесным сводом: лес, сад, поле, луг, степь, водоем, болота, равнины, холмы, горы. К понятию «городской пейзаж» относится архитектурное пространство.

А трудно ли это? Впервые приступающему к съемке пейзажа может показаться, что жанр этот несложен и доступен каждому. В действительности же жанр пейзажа – один из наиболее трудно усваиваемых видов фотоискусства. По моему мнению, чтобы создать стоящий кадр, который можно показать другим, фотографу необходимо долго работать, причем, иногда даже вставать в пять часов утра, и ехать за сотню километров. Чтобы сделать хороший пейзаж, необходимо, прежде всего, любить природу, понимать и чувствовать ее красоту, иметь художественный вкус и хорошо владеть фотографической техникой. Пейзаж – это, прежде всего ваш рассказ о природе и ее красоте, ведь пейзаж может показать природу простой, трогательной и подкупающе красивой, а может раскрыть ее грозную силу. Далеко не все, что на первый взгляд кажется красивым в природе, представляет интерес для пейзажного изображения. Иногда красота бывает кажущейся, как промелькнувшее мгновение. И наоборот, порой удивляешься, что самая обыкновенная, заурядная картина природы на снимке может предстать красотой удивительной. Так в своей курсовой работе я хотел бы раскрыть всю прелесть зимней фотосъемки, красочность вечернего морского пейзажа.

Зимний пейзаж необычаен рыхлостью снежного покрова, его переливами искр под солнечным светом, снежными махровыми деревьями.

Прелесть вечернего пейзажа заключается в озаренности облаков, в отражении бурого света в морской глади. Эти пейзажи писались многими художниками прошлых столетий, да и сейчас они привлекают своей необычайностью.

Фотография учит смотреть, наблюдать и видеть окружающий мир, и не только двумя глазами, но и монокулярно, т.е. так, как изображает объектив.

Вряд ли можно овладеть искусством съемки пейзажа, путешествуя на автомобиле или мотоцикле. Порой в погоне за сюжетом при быстром передвижении мы утрачиваем сосредоточенность. Перед нами мелькают лишь внешние красоты, и мы при этом упускаем жизнь природы, в которой земля, небо, облака, деревья образуют самые выразительные сочетания. С природой лучше находиться наедине. Неторопливая прогулка с частыми остановками даст фотографу возможность глубоко почувствовать природу, ощутить себя ее частью, постичь ее тайны, раскрыть образы первозданной красоты. Только в таком состоянии можно в капле росы на листке обнаружить безграничное величие мироздания.

Способность видеть все как бы впервые, без тяжелого груза привычки, присуща только художнику, без различия – живописец он или фотограф.

Литературный обзор

История создания художественного пейзажа

Пейзаж (франц. paysage, от pays – страна, местность) – жанр, в котором объектом изображения является природа. К пейзажу принято относить изображение больших пространств независимо от их «предметной начинки». Она может быть городской, индустриальной, но чаще всего пейзаж – это изображение природы.

Важнейший и самый древний вид пейзажа – изображение первозданной природы, сельской местности. Таково изначальное понимание французского слова «paysage» и немецкого «Landschaft» (образ села, образ земли), которые за три столетия прочно укоренились в нашем языке. Индустриальный ландшафт, зарождающийся в конце XVIII – начале XIX века, а также городской пейзаж составляют отдельные направления развития пейзажной живописи.

Пейзаж средневековой Европы

Как написано в книге В.Н. Стасевича «Пейзаж. Картина и действительность», [1]: «В средневековой Европе искусство изображения природы долгое время переживало определенный упадок. Изображая сбор винограда, райский сад или окончание потопа, средневековый европейский художник ограничивался лишь декоративным обозначением природы, не заботясь о каком-либо визуальном подобии натуральному миру.»

Завоевания античного реализма, пришедшие в средневековую живопись, как бы угасают и перерождаются в декоративные мотивы или предельно условные обозначения места действия. Особенно характерно это для искусства Византии. В XIV веке в искусстве этой страны заметен определенный поворот к реализму. Соответственно изображение природы приобретает более конкретный характер.

Влияние искусства Византии распространилось на Италию и на часть европейского континента севернее Альп. Родственные принципы изображения деревьев, гор и других элементов природы встречаются в западноевропейском искусстве, в том числе во фресках художников итальянского треченто – периода, предшествовавшего Возрождению.

Пейзажи в европейской миниатюре XV века – это лирические изображения знакомых художнику мест, нередко очень точно передающие вид конкретного ландшафта и архитектурных сооружений.

Начиная с раннего Возрождения художников, занимают вопросы линейной и воздушной перспективы. Перспективное изображение применяется даже в рельефе, приобретающем не свойственный скульптуре живописный характер. Интерес к реальному пространству послужил толчком к открытию законов перспективы

Пейзаж Голландии XVII века

Как написано в «Кратком справочнике художественных терминов» Н.М. Сокольникова, [2]: «В XVII веке Голландия переживала подъем духовного обновления. В этой стране получают большое распространение такие жанры искусства, как натюрморт и пейзаж, которые предполагают способность зрителя наслаждаться искусством без религиозных, исторических или героических реминисценций. Здесь впервые получил широкое признание реалистический пейзаж как изображение конкретной местности. Здесь море становится героем картин. Ведь оно было настоящим кормильцем для страны мореходов и рыбаков».

Подобно тому, как ремесленники специализировались на изготовлении определенного вида предметов, так и художники специализировались на разных видах пейзажа. Один предпочитал писать море, другой – деревья, третий – городские уголки. Художники создавали свои картины для рынка. Этот прозаический стимул в сочетании с отменным вкусом и талантом давал поразительные результаты. Морские пейзажи Адриана ван Вельде настолько превосходны по точности изображения природы, по чувству света и цвета, что позднее искусствоведы стали думать, не с натуры ли писал художник свои картины.

Не менее значительны художественные достоинства работ Альберта Кейпа, Яна ван Гойена, Соломона ван Рейсдаля.

Для голландских мастеров середины века характерна живопись сближенных тонов, в коричневато-серебристой или желтовато-серебристой гамме. Эти тона привлекали художников возможностью передать насыщенный влагой воздух Голландии (Мейндерт Гоббема, Филипп Воуверман, Клас Берхем и др.). Художники любили писать пасмурное небо, когда через тонкий слой облаков проникает неяркий свет солнца и ровно окутывает природу.

Рис. 1. «Вид Дельфта». Вермеер Дельфтский

Настоящими жемчужинами живописи можно назвать пейзаж Вермеера Дельфтского «Вид Дельфта» (Рис. 1). В нем «художник изобразил тот момент летнего дня, когда только что прошел дождь. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь серебристые облака, еще не высушили крыш, и дождевые капли сверкают на листве деревьев, на стенах домов и бортах лодок. Картина вся искрится и трепещет множеством красочных оттенков, световых бликов.

Рисунок архитектурных сооружений в пейзажах Вермеера Дельфтского настолько достоверен, а композиция настолько естественна, что есть предположение, будто художник писал картины с натуры, глядя в окно. Это было необычно для того времени.

Но голландские пейзажисты не ограничивались достоверным «портретированием» родной земли. Были художники «итальянисты», или «романисты», рисовавшие итальянские пейзажи либо следовавшие тенденциям «сочиненного» итальянского пейзажа (Клас Берхем, Ян Асселейм, Ян Бот и др.). Крупным мастером романтического склада был Геркулес Сегерс, которому в трактовке природы следовали Якоб ван Рейсдаль и Харменс ван Рейн Рембрандт. В пейзажах этих художников голландский реализм сочетается с романтическим началом. Из реалистического мотива старого кладбища или группы деревьев художники посредством тональных, цветовых и линейных противопоставлений извлекали драматическую силу духовного напряжения. Таково полное таинственности, тревожных вспышек света «Еврейское кладбище» (Рис. 2) или мрачно-экзотичное «Болото» (Рис. 3) Якоба Рейсдаля.

Этих художников гораздо менее волновала тщательная отделка вещи, нежели ее философский смысл и психологический эффект при ее созерцании. Характерно, что темой превосходных пейзажных набросков и рисунков Рембрандта стали не чистенькие, уютные улочки и дворы голландских городов, а хижины крестьян, старые дома, проселочные мостки.

Пейзаж барокко и классицизма

А так описано в энциклопедии «Аванта+. Том5», [3]: Иное отношение к образу природы наблюдается у фламандского художника Питера Пауля Рубенса. Искусство Рубенса формировалось под сильным влиянием барокко. Барокко – склонное к преувеличениям художественное направление, в котором реалистическое отношение к предметному миру свободно уживается с вымыслом. Оно зародилось в Италии и распространилось по всей Европе.

Рис. 2. «Еврейское кладбище». Якоб Рейсдал

Рис. 3. «Болото». Якоб Рейсдал

Исключительно талантливый художник, Рубенс стал главой фламандской школы, а принципы барокко перенес на изображение природы. Когда в своих поздних работах художник обращался к образу фламандской природы, он писал героизированный, идеальный, собирательный образ. Отсюда характерный панорамный размах его полотен, идущий от традиций XVI века.

Но пейзаж XVII века – это не только Голландия и Фландрия. Характерное решение получил этот жанр в искусстве Франции, в частности в творчестве Никола Пуссена, Клода Желле, и Клода Лоррена. В пейзажах Пуссена и Лоррена есть все необходимые приметы классицизма: упорядоченное равновесие, продуманное распределение объемов, тональных и живописных масс композиции, необходимые с точки зрения классицизма обломки античных колонн, статуй и даже целые сооружения, напоминающие античную архитектуру. Встречаются мифологические и библейские мотивы, заимствованные из литературных памятников античного мира и средневековья и введенные в пейзаж в качестве стаффажа для его оживления и смысловой направленности.

Классический пейзаж называют «историческим», за его связь с сюжетами из античной и средневековой истории. В отличие от барочного пейзажа с его стихийной героикой, классический обладает гармонией и ясностью природы. Классический пейзаж – сочиненный пейзаж, но сочиненный на основе художественного освоения реальной действительности.

Национальный реалистический пейзаж

Во Франции к 30-м годам XIX столетия складывается школа художников – создателей национального пейзажа. Одним из первых к образу национальной природы обратился Жорж Мишель. Природа «будничной» Франции, с ее березами, тополями, стала темой картин Камиля Коро. Он любил писать переходные состояния вечера и утра, избегая ярких контрастов.

Группа современников Коро – Теодор Руссо, Леон Дюпре, Шарль-Франсуа Добиньи, Констан Тройон, Нарсис Диаз де ля Пенья, которых не удовлетворяла рациональная система академического пейзажа, – решилась на эксперимент, напоминающий опыт Констебля. Они стали писать окружающие Париж рощи, поля, заводи. Иногда они работали вместе, собираясь в деревне Барбизон у Теодора Руссо. Результатом их усилий стала естественная, жизненно правдивая композиция пейзажа.

Пейзаж XX века

XX век внес в историю пейзажа нечто совершенно новое, порывающее с вековыми традициями изображения природы. Это кубизм, первыми представителями которого были французские художники Жорж Брак и Пабло Пикассо. В основе кубизма лежит сугубо умозрительный конструктивный анализ форм, расчленение их на произвольно предполагаемые элементы или абсолютизация их геометрического смысла. С пейзажем-действительностью кубистические пейзажи, пожалуй, менее связаны, нежели пейзажи прошлых столетий.

Художественный пейзаж в России

В России XIX век в искусстве пейзажа начался постепенным завоеванием реалистических позиций. Как и в Европе, это выразилось в освоении пленэра и национального мотива. В начале века еще сохранялись многие традиции классического пейзажа. Русские художники ездили за пейзажами в Италию.

Однако художников поколения Сильвестра Щедрина не устраивала статичная схема классицистического пейзажа-декорации с его безымянными деревьями. Стремясь передать жизнь природы, они вводят в свои работы романтические эффекты освещения, отходят от «кулисной» композиции и коричневого колорита, стремятся запечатлеть солнечный свет и конкретный характер природы.

Колоссальный шаг в этом направлении сделал Александр Андреевич Иванов (Рис. 4). Его картины характерны чистотой и естественностью цвета, богатством тонально-цветовых отношений. Иванова, как и других его современников, привлекали в природе приметы вечного, а не преходящего.

Рис. 4. «Оливы у кладбища в Альбано. Молодой месяц» А.А. Иванов

Эпическое спокойствие идеального образа преобладает даже в тех случаях, когда русские художники брали за основу национальный ландшафт и стремились бесхитростно изобразить родную природу, как она есть. Таковы пейзажи А.Г. Венецианова, его учеников Г.В. Сороки, И.С. Крылова и других зачинателей национального русского пейзажа, увидевших размах и красоту «невзрачной» русской природы.

Среди этих художников оригинальное явление представляли братья Г.Г. и И.Г. Чернецовы, первые художники Волги. Намереваясь написать панораму обоих берегов реки, они на специальной барже совершили путешествие от Рыбинска до Астрахани и создали много оригинальных этюдов и зарисовок. Одним из них является «Вид Сюкеевских гор на Волге в Казанской губернии» (Рис. 5).

Так говорится в книге В.П. Ротмистрова «Русский пейзаж», [4]: «Настоящее систематическое художественное освоение русской природы началось во второй половине XIX века, в творчестве художников 60-х годов. Русская природа, неброская и «не идеальная» – болотистые низменности, слякотные распутицы, однообразная равнинность, – стала главным героем пейзажей передвижников. Русские художники, наконец «открыли» Родину и перестали ездить за красотой в Италию. Они открыли красоту естественного проявления жизни и потеряли необходимость искать «идеальную» природу».

Рис. 5. «Вид Сюкеевских гор на Волге в Казанской губернии» Г.Г. и И.Г. Чернецовы

В середине XIX века идеализирующая эстетика романтизма и классицизма стала уходить в прошлое. Ведущее значение в русском искусстве начинает приобретать национальный пейзаж.

Само понятие «национальный пейзаж» предполагает «портретирование» определенной географически конкретной природы, характерной для Голландии, Франции или Англии. Для русских художников такой натурой надолго стала средняя полоса России. Но, в отличие от европейцев, русские мастера нередко вкладывали в национальные мотивы социальный смысл.

На характере русского пейзажа сказались принципы критического реализма. Скорбные мотивы присущи образам природы не только в картинах В.Г. Перова («Проводы покойника») или И.М. Прянишникова «Порожняки» (Рис. 6), где пейзаж имеет значение аккомпанемента к изображению негативных сторон русской жизни.

Рис. 6. «Порожняки» И.М. Прянишников

Характерно для русского национального пейзажа и влечение к эпическому, в некотором смысле идеальному образу русской земли, славной своими лесными богатствами, широкими полями и могучими реками (И.И. Шишкин).

Начало лирического русского пейзажа обычно связывается с творчеством А.К. Саврасова и его широкоизвестной картиной «Грачи прилетели». Трудно указать на другой пример пейзажа начала 70-х годов, в котором бы с такой полнотой и конкретностью была решена тема весны. Это изображение русской природы настолько правдивое, что кажется, будто пейзаж списан с натуры, будто в него вместилась вся Русь. С тонкой проникновенностью выражено весеннее настроение. Пейзаж по праву можно называть лирическим. Вместе с тем в других работах Саврасова – «Проселок» или «Рожь» – жив дух романтизма.

Проникнуты романтическим чувством динамичные пейзажи талантливого художника Ф.А. Васильева. В картине «Болото в лесу. Осень» (Рис. 7).

Рис. 7. «Болото в лесу». Ф.А. Васильев

В просвете осенних туч выглянуло солнце, и лучи его брызнули на лесное болото. Деревья, травы будто заиграли драгоценным золотом, заискрилась влага недавнего дождя. Природа улыбнулась ненадолго. Скоро солнце уйдет, настанут сумерки, нахмуренное небо станет серым, ровным и безразличным, птицы улетят. Художник, спеша запечатлеть краткое состояние природы, энергичными мазками набрасывает золото осенних деревьев, не заботясь о подробном рисунке деталей.

Иную задачу ставил перед собой учитель Васильева И.И. Шишкин. Шишкин считал, что «картина с натуры должна быть без фантазии». Полной иллюзии в пейзажах Шишкина нет. Краски здесь довольно условны и далеко не достигают того богатства, которое наблюдается в живой природе. Солнечные картины Шишкина не лишены поэзии, чувства эпического величия природы.

А.И. Куинджи, художник эпико-романтического плана, считал, что художник должен писать пейзаж «наизусть», опираясь полностью на творческую фантазию. При полном впечатлении естественности его пейзажи отличаются продуманной уравновешенностью. Нередко художник вводит в картину почти стереоскопическое изображение объемных деталей на первом плане. Они служат для того, чтобы еще более подчеркнуть иллюзию и размах пространства.

Менее распространен в русском искусстве морской пейзаж. В этом нет ничего удивительного: море менее характерно для России, нежели равнины, леса и реки. Тем не менее, почти каждый крупный русский художник писал море. И.К. Айвазовский прошел долгий творческий путь от романтических до реалистически убедительной поэмы «Черное море» (Рис. 8) или великолепной «Волны».

Рис. 8. «Черное море» И.К. Айвазовский

Без подчеркнуто романтических эффектов, убедительно и правдиво писал свои «водные» пейзажи А.П. Боголюбов.

В последние десятилетия прошлого и в начале нашего века эпический пейзаж получил продолжение в творчестве таких известных мастеров, как ученик Саврасова И.И. Левитан, Н.К. Рерих, А.М. Васнецов. И, тем не менее, главенствующее место занял пейзаж интимный, лирический.

Уже в пейзажных этюдах И.Н. Крамского можно заметить признаки иного отношения к образу природы. Иван Николаевич, художник умный и дальновидный находил, что опыт французских мастеров имеет бесспорные достоинства. «Нам непременно нужно двигаться к свету, краскам и воздуху», – писал он в 1874 году под впечатлением работ, которые видел в Париже.

Пейзаж также часто играет равноправную смысловую роль в картинах и других жанров: в портретах В.А. Серова, сюжетных картинах М.В. Нестерова, этюдах К.А. Коровина, А.С. Степанова, а позже в работах Б.М. Кустодиев, К.Ф. Юона, М.В. Добужинского, К.А. Сомова и многих других русских художников.

Пейзаж как жанр фотографии

Как написано в книге А.В. Афанасьева «История фотографии», [5]: Жанр пейзажа начал складываться с момента зарождения фотографии. Первая в мире фотография, сделанная Н. Ньепсом в 1826, представляет собой пейзаж (Рис. 9).

Рис. 9. «Вид на городские крыши» Н. Ньепс 1826 г.

С появлением дагерротипии многие фотографы стали снимать всемирно известные памятники архитектуры и другие знаменитые достопримечательности древности (ряд таких снимков был опубликован в книге «Путешествия дагерротипа»). Широкому и быстрому распространению архитектурного пейзажа способствовали большие размеры, локальные объёмы и неподвижность объектов архитектуры, тогда как изображения живой природы для светописи того времени с её длительными выдержками и несовершенными (низкочувствительными) фотоматериалами удавались с большим трудом. Причиной тому было движение на ветру листьев и травинок, дробность деталей пейзажа (ветвей, стволов), труднодоступная воссозданию игра света и тени. Поэтому первые изображения пейзажа отличались обобщённостью формы, отсутствием излишних деталей и подробностей. В то же время уже первые мастера пейзажа, следуя традициям живописи, научились передавать в пейзажных мотивах определённое настроение, личностное восприятие натуры. В этом смысле на развитие пейзажного жанра существенное влияние оказал импрессионизм, лучшие представители которого довели до совершенства искусство передачи впечатления от мотивов природы. Этим отличались работы отечественных фотохудожников Н. Андреева, П. Клепикова, Н. Свищова-Паола, С. Иванова-Аллилуева (Рис. 10).

Рис. 10. «Человек на природе» Иванов-Аллилуев

Дальнейшая эволюция пейзажного жанра была связана с новыми возможностями более совершенной фототехники и развитием творческих принципов фотографии. После длительного периода отображения природы в общих чертах, передачи общего впечатления от её картин с 1930-х гг. пейзажные снимки становятся более подробными, включающими мельчайшие детали ландшафтов и предметы конкретного времени. Элементы пейзажного жанра органично соединяются с чертами репортажа, снимки получают публицистическую направленность. Это было особенно характерно для таких мастеров-новаторов, как А. Стиглиц (США) и М. Дмитриев. Снимок стал документальным свидетельством изображённого фрагмента природы пейзажи литовского мастера И. Кальвялиса (Рис. 11), в него стали входить экологические мотивы отношения человека к окружающей среде, подверженной гибельному антропогенному воздействию (пейзажи В. Филонова).

Рис. 11. «Набережная Немана» И. Кальвялис

В современном пейзажном жанре значительное развитие получили такие его разновидности, как индустриальный, городской и архитектурный пейзажи, в которых появились новые темы и мотивы, эстетические оценки. Значительное место индустриальный пейзаж занимает в творчестве А. Родченко, Б. Игнатовича, А. Шайхета, М. Альперта, А. Скурихина и др.

Важной чертой современного пейзажа стало разнообразие точек зрения на запечатлеваемую природу. Стали доступными для съёмки пейзажи, открывающиеся с больших высот (с воздушного шара, самолёта, космического корабля, межпланетных станций), в т.ч. пейзажи Луны и планет Солнечной системы. Кроме того, в свете новых знаний о природе, новых отношений к ней взгляд фотохудожника стал проницательнее, зорче, масштабнее, что позволяет ему более глубоко передавать через картины природы своё художественное видение мира и отражать в них множество других общественно значимых явлений, проблем, идеалов.

Особенности фотосъемки пейзажа

Пейзажную фотографию можно подразделить по периодам фотосъёмки: летняя, зимняя, осенняя, горная, при закате солнца. Эта разделенность обусловлена природными особенностями. К природным особенностям относят: в какое время проводится фотосъемка, температура, ландшафт местности.

Как написано в книге Л.Д. Курского, Я.Д. Фельдмана «Иллюстрированное пособие по обучению фотосъемке», [6]: «Главная особенность фотосъемки пейзажа это конструктивная. В отличие от натюрморта, здесь невозможно привнесение никаких корректив. Нельзя, например, убрать склон горы, мешающий общей композиции, невозможно поменять расположение целого. Таким образом, работа над компоновкой сюжета ограничена единственным приемом выбором точки съемки и выбором объектива с желаемым фокусным расстоянием. Этих точек может оказаться множество, и каждая из них имеет свою особенность, свою индивидуальность». В каждом пейзаже имеется несколько планов: ближний, дальний и средний. Их появление связано с сокращением масштабов предметов, удаляющихся в глубину пространства, к линии горизонта. Сопоставление масштабов линейных форм является линейной перспективой фотографического снимка.

Неотъемлемой частью построения снимка является освещение. Свет является одним из наиболее определяющих источников наших ощущений. Он рассматривается как главное средство создания художественного фотографического произведения. Индивидуальность пейзажа зависит главным образом от единства и цельности, которые придает натуре удачно выбранный эффект освещения. Свет дает возможность видеть реально-существующий мир. При этом важную роль играет своеобразие и привлекательность освещения, каким оно бывает в различное время светового дня: на рассвете, утром, в полдень, во второй половине дня, во время заката.

Рис. 13. «Рассвет. Слоистые облака»

Рассвет характеризуется легкостелющимися туманами или слоистыми облаками (Рис. 13), бестеневым мягким освещением, при котором форма объектов приобретает неясность очертаний и они кажутся расплывчатыми. Слабые испарения утренней влаги слегка притуманивают дали, и в зависимости от глубины пространства воздушная перспектива бывает выражена едва ощутимой дымкой.

Самый благодатный для съемки на натуре – утренний свет, когда небо прозрачно и не закрыто густыми облаками. В утреннее время насыщенность цвета невелика и колеблется от незначительной до нейтральной насыщенности цветовой гаммы.

Полуденному времени свойственно особенно яркое свечение солнца. Падая отвесно, его лучи создают высокий контраст светотени и резкие световые контуры на горизонтальных поверхностях ветвей. Для съемки пейзажей эффект полуденного света принято считать менее выразительным.

Вторая половина дня и время приближения заката – наиболее благоприятны для натурной съемки. Косые лучи солнца удлиняют падающие тени, его лучи ложатся горизонтально земле, нежно моделируя контуры деревьев и строений. Закат и восход солнца, когда пространство заполнено нежным рассеянным светом, – лучшее время любования природой. Сам ее вид напоминает живописный пейзаж. Дымка, ранее поглощавшая часть красных лучей и рассеивавшая синие растворяясь, окрашивает горизонт розовым или красным цветом, а верхняя часть неба все еще остается синей, и на нем наблюдаются удивительно нежные переходы разнообразных цветовых оттенков (Рис. 14).

Рис. 14. «Закат Солнца. Море»

Экспериментальная часть

Особенности фотосъемки зимнего пейзажа

Съемка в зимнее время имеет некоторые трудности: в это время года солнце стоит низко, световой день короток. Открытый пейзаж можно снимать от восхода и до заката всего лишь в течение нескольких полуденных часов, а для съемок в лесу это время сокращается до минимума, особенно на узких полянах или просеках. Не способствуют зимним пейзажным съемкам и сильный мороз, и малое количество солнечных, благоприятных для этой цели дней.

Фотосъемка в зимнее время технически сложнее, чем в какое-нибудь другое время года. Считается, что зимний пейзаж в солнечную погоду имеет большой интервал яркостей, который невозможно воспроизвести на снимке без утраты деталей в светах либо в тенях изображения. Бороться с этим можно, проведя положительную экспокоррекцию, примерно на +/-0,7.

Вторая трудность зимних съемок – это воспроизведение на снимке фактуры снежных поверхностей. Достигается это выбором наиболее выгодных характеров освещения, светофильтра и величины экспозиции. Фактура снега хорошо воспроизводится при боковом, полуконтровом или костровом освещении. За счет низкого положения солнца зимой от каждой неровности на снегу возникают длинные косые тени, способствующие выявлению на снимке его структуры. Фронтальный свет неудачен, так как при таком освещении фактура снега почти не выявляется. Плохо воспроизводится фактура снежных поверхностей и при рассеянном освещении из-за отсутствия светотени, поэтому снимать зимний пейзаж в пасмурную погоду не следует.

Поверхность снега на переднем плане не должна быть ровной, нетронутой. Снег значительно естественнее выглядит на снимках, когда он взрыхлен и на нем видны следы, лыжня или протоптанная тропинка (Рис. 16).

Правильное соотношение света и тени на снегу, обеспечивающее естественность воспроизведения его поверхности, возможно при правильном выборе светофильтра. При голубом безоблачном небе чаще всего используют светлые желтые и желто-зеленые светофильтры (Ж-1,4Х и ЖЗ-1,4Х). Более плотные фильтры этой группы применяют реже, в основном при наличии на небе большого количества белых облаков. Оранжевый светофильтр повышает контраст светотени на снегу, ухудшая тем самым характер его воспроизведения на снимках. Оранжевый и красный светофильтры находят применение на зимних съемках лишь, когда требуется подчеркнуть белизну и густоту инея на ветвях деревьев, проводах, которые в этом случае проецируются на фоне темного, почти черного неба. Голубой светофильтр Г-1,4Х почти не находит применения в подобных съемках, поскольку, понижая контраст светотени на снегу, ухудшает его проработку на снимках.

При съемке пейзажей, включающих участки сверкающего на солнце льда, большую пользу приносит поляризационный светофильтр, с помощью которого можно пригасить блики. В ряде случаев этот светофильтр может быть использован и для притемнения неба без опасения увеличить контраст светотени.

Чтобы снег получился белым, а не грязно-серым, важно также отстроить баланс белого. Обычно для этого используется лист белой бумаги, но в зимнее время для этой цели сгодится, и свежий белый сугроб главное, чтоб на нем не было никаких посторонних предметов. Но такая установка будет верной лишь для того освещения, в котором была сделана, и каждый раз при смене места и света баланс надо отстраивать заново – иначе снег так и будет серым, а лица синими.

Иней и замерзшие капли на черных ветвях, наоборот, ослепительны в солнечные дни. Для того чтобы иней не слился с блеклым фоном, нужно фотографировать его на контрасте с тенистой местностью или темным объектом, а еще лучше иней выглядит на фоне ярко-синего неба.

Для предстоящей фотосессии с зимними видами лучше всего подбирать время с наиболее подходящими погодными условиями. Это может быть яркий солнечный день, или пасмурное небо с тёмными снежными тучами, которые придадут фотографии некоторую драматичность.

Рис. 15. «Вечерний пейзаж»

На рис. 15 изображен вечерний пейзаж. Цель была изобразить, как воспроизводится фактура снега. Фотосъемка проводилась на открытом воздухе в вечернее время. Фотография была сделана на фотоаппарате Canon 450D. Диафрагму поставил 5,6 и, выдержку поставил 1/125. Компоновка снимка несколько неправильная, передний план пустой. Освещение применялось светотеневое, фактура снега ощутима, но недостаточно проработана. Фотография имеет темную тональность, снег на снимке имеет сероватый оттенок, что говорит о неправильном подборе экспозиции.

Рис. 16. «Зимний парк»

На рис. 16 изображен зимний парк. Цель − воспроизвести фактуру снега среди деревьев. Фотосъемка проводилась на открытом воздухе в дневное время. Данная фотография сделана на фотоаппарате Canon 450D. Для уменьшения бликов на снегу использовался поляризационный светофильтр. Для создания правильной композиции снимка, я решил на переднем плане разместить дорогу, на заднем расположить много заснеженных деревьев. В отличие от предыдущей фотографии этот снимок имеет светлую тональность. Для передачи фактуры снега я использовал заднедиагональное освещение, благодаря чему на фотографии снег имеет хорошую проработку.

На рис. 17 изображены деревья. Цель − показать заснеженные деревья. Для получения фотографии использовался фотоаппарат Canon 450D. Деревья были сфотографированы в солнечный день при помощи заднедиагонального освещения. На переднем плане показаны два дерева, благодаря которым кадр выглядит симметричным. Голубое небо с бледно-розовым переходом делает кадр выразительным. Для подчеркивания белизны и густоты инея на ветвях деревьев применялся оранжевый светофильтр. Съемка проводилась издалека при помощи зума. Для диафрагмы установил значение 5.6, выдержка 1/250. Ветви деревьев прорисованы четко, имеют снежный вид.

Рис. 17. «Зима. Деревья»

Рис. 18. «Замершая река»

На рис. 18 изображен зимний пейзаж. Цель − показать заснеженную природу. На фотографии имеется несколько планов. Первым планом можно назвать место, где изображена кормушка для птиц. Если ее не было бы, фотография была менее интересна. Благодаря этой кормушки изображение приобретает «круговой осмотр». Вторым планом являются деревья уравновешивающие композицию кадра. Мост как бы соединяет две группы деревьев справой и левой стороны. Завершают плановое строение кадра деревья, находящиеся позади моста. Кадр я считаю уравновешенным, он идеален. Данный снимок был сделан на фотоаппарате Canon 450D с поляризационным светофильтром, для смягчения искр на снегу. Съемка деревьев проводилась издалека при помощи зума. Для диафрагмы установил значение 5.6, выдержку подобрал 1/125. Фотография имеет хорошее качество. Ветви деревьев прорисованы четко. Снимок уравновешен правильно.

Рис. 19. «Речной пейзаж»

На рис. 19 изображен зимний речной пейзаж. Цель − показать речной пейзаж. Для данного кадра использовался фотоаппарат Canon 450D. Съемка пейзажа проводилась в полуденное время. Чтобы показать всю панораму реки я выбрал высокую точку съемки. Для диафрагмы установил значение 5.6, выдержка 1/125. Сюжет фотографии интересен: здесь присутствует и замерзшая река, и покрытая снегом набережная, и зимние деревья. С одной стороны данный кадр скомпонован правильно, но с другой, в чем большой недочет фотография имеет темную тональность. Этот минус показывает, как важно подбирать правильную экспозицию при фотосъемке фотографии.

Особенности фотосъемки вечернего морского пейзажа

Утром и вечером освещенность прибрежного ландшафта наиболее оптимальна для фотосъемки. Закат считается, наиболее красочным, чем восход.

Заход солнца с большой водной поверхностью можно сделать красочным. Спокойное море будет отражать небо, образуя зеркальное отражение; рябь на поверхности воды будет разбивать это отражение, сохраняя теплое сияние воды и прокладывая световую дорожку от горизонта до переднего плана. Закат наиболее лучше снимать с более высокой точки. Этому может служить вершина прибрежной скалы либо пирс.

При фотосъемке заката могут возникнуть трудности. Наиболее сложная из них это определении экспозиции. Если воспользоваться экспозицией по яркости солнца, то в результате получится изображение только солнца, а вся остальная часть, включая облака, останется совершенно неяркой. А если определить экспозицию по яркости неба, то солнце получится «выжженным» и будет выглядеть не золотым шаром, который вы намеревались сфотографировать, а белой массой. Следовательно, необходим компромисс. Один метод состоит в том, что из двух отсчетов экспозиции – по яркости солнца и по яркости неба над головой – берется среднее значение. Другой метод определяет экспозицию по средневзвешенной яркости кадра, состоит в том, что отсчет экспозиции берется при положении солнца у одного из краев в границах видоискателя. При таком положении солнца недостатков в яркости и контрасте не возникнет. Экспозиционные параметры, которые получаются при этом, выставляются затем вручную до перевода камеры в рабочее положение, соответствующее выбранной композиции кадра. Независимо от того, какой метод измерения экспозиции применяется, снимая этот сюжет, целесообразно дублировать кадры с вилкой экспозиций, поскольку различие в одно деление на шкале диафрагм может полностью изменить настроение картины.

В данной ситуации диафрагма управляет не только экспозицией. Если применяется небольшая диафрагму, то получится на изображении солнца нечто, подобное эффекту звездной вспышки. Чем меньше диафрагма, тем сильнее этот эффект. Так как при данном виде съемки в объектив попадают прямые солнечные лучи, то возникает опасность засветки от бликов. Можно работать с любым объективом, но если смысловым центром сюжета является солнце, используйте самый длиннофокусный объектив из всех возможных. При низком положении солнца на небе уровень освещенности тоже низкий и придется использовать продолжительную выдержку, при которой невозможно устойчиво держать в руках длиннофокусные объективы. Поэтому при съемке низкого солнца полезен штатив – тренога.

Солнечные дорожки и блики на воде при заходе солнца дают возможность получать разнообразные световые эффекты. Интервал яркостей такого сюжета хотя и меньше, чем при подобной картине без водной поверхности, но все, же очень велик. Поэтому такие снимки чаще всего получаются в темной тональности, очень контрастными, напоминающими лунную ночь. Однако их можно делать и в светлой тональности. Для этого выбирают моменты, когда низко стоящее и не очень яркое солнце прикроют легкие, полупрозрачные облака, и снимают с голубым или синим светофильтром, снижающим яркость солнца, в спектре которого в этот период преобладают красные и оранжевые лучи. При этом используют объектив с многослойным просветлением, снижающим вероятность появления на негативе паразитных засветок и рефлексов. Блики на воде ослабляют с помощью поляризационных светофильтров. Для спокойной воды с зеркально отражающей поверхностью свет имеет максимальную поляризацию, когда угол падения солнечных лучей составляет 35-40°. При более высоком или более низком положении солнца возможность гашения солнечных бликов с помощью поляризационного светофильтра уменьшается. В моменты восхода или заката отраженный от воды свет солнца практически не поляризован, поэтому применение в таких ситуациях поляризационного светофильтра бесполезно.

Большие водные поверхности лучше снимать с высокой точки. В этом случае изображение воды занимает большую часть площади кадра, при низкой же точке съемки основную часть кадра займет небо. Чтобы подчеркнуть огромность водного пространства, включают в кадр изображение лодки, корабля, которые помогают выявить масштабные соотношения. Иногда их отражения в воде способствуют более точной передаче состояния ее поверхности и погоды.

Во время заката солнца общий цветовой тон меняется буквально каждую минуту. Чем ниже опускается солнце, тем краснее его свет, и задолго до того, как человек замечает это изменение цвета, матрица регистрирует его как переход от густого желтого к оранжевому и затем к красному. То же самое, но в обратном порядке происходит при восходе солнца.

Как только солнце зашло за горизонт, небо быстро приобретает темно-синий цвет с полосой красной зари вдоль горизонта. Через полчаса после того, как солнце окончательно исчезло, если ночь ясная, все небо заполнит теплое послесвечение. Это именно тот момент, когда надо установить стандартный объектив и начать фотографировать. Выдержки будут продолжительными, но на этот раз экспозицию можно надежно определить по яркости самого неба, так как это свечение равномерное и в кадре нет солнечного диска, который повлиял бы на показание экспозиции. Такое же свечение появляется в небе перед рассветом. Оба этих момента стоит запечатлеть на фотоаппарате, и часто они гораздо интереснее, чем сами по себе восход и закат.

Рис. 20. «Море»

На рис. 20 изображен морской пейзаж. Цель − показать закат в солнечный день. Фотосъемка проводилась на открытом воздухе в вечернее время. Фотография была сделана на фотоаппарате Canon 450D. Применялся ультрафиолетовый светофильтр. Для диафрагмы установил значение 5.6, выдержка 1/250. Можно сказать, что горизонт делит кадр пополам, но в данном снимке это оправданно. От этого снимка нельзя верх либо низ «отрезать». Наличие на снимке слоистых облаков фотографию делают выразительной. Также выразительность снимку придает солнечная дорожка. Фотографию я считаю правильно-уравновешенной.

На рис. 21 изображен морской пейзаж. Цель − показать небо при закате солнца. На фотографии главным образом изображено небо, озаренное красным цветом заходящего солнца. На небе присутствуют красно-синие элементы цвета, что говорит о солнечной погоде данного дня.

Рис. 21. «Алый закат»

Алый тон заката может сказать: скоро уйдет солнце за горизонт и наступит ночь. Фотосъемка данного пейзажа проводилась на открытом воздухе в вечернее время. Фотография была сделана на фотоаппарате Canon 450D. Применялся красный светофильтр. Для диафрагмы установил значение 8, выдержка 1/1000. Фотография имеет хорошее качество. Море на фотографии темного почти черного цвета. Солнце лежит чуть выше уровня моря, также на снимке много облаков, что придает фотографии красочный вид. Кадр уравновешен правильно. Задуманная цель удачно выполнена.

Рис. 22. «Бурый вечер»

На рис. 22 изображен морской пейзаж. Цель − показать закат солнца. Фотосъемка проводилась на открытом воздухе в вечернее время. Фотография была сделана на фотоаппарате Canon 450D. Применялся красный светофильтр. Для диафрагмы установил значение 5.6, выдержка 1/500. Фотография имеет хорошее качество. Небо имеет розовый цвет, море главным образом темно-красное, а наличие облаков делают кадр выразительным. Создавая данный снимок, я намеревался показать красочное небо при закате солнца. Компоновку кадра я делал, какие цели я преследовал. Я не хотел показать необъемлющие просторы океана, главный герой здесь небо. На нем расположено и много облаков, и диск солнца, и светло-желтые блики все это говорит, что композиция кадра построена правильно. Преследуемая цель достигнута. Закат красочен.

Рис. 23. «Дождливый вечер»

На рис. 23 изображено море после дождя. Цель − показать закат в пасмурный день. Да, действительно это показано: дымка, ранее поглощавшая часть красных лучей и рассеивавшая синие растворяясь, окрашивает горизонт розовым или красным цветом, а верхняя часть неба все еще остается синей, и на нем наблюдаются удивительно нежные переходы разнообразных цветовых оттенков. Фотосъемка проводилась на открытом воздухе в вечернее время. Фотография была сделана на фотоаппарате Canon 450D. Применялся желтый светофильтр. Для диафрагмы установил значение 5.6, выдержка 1/125. Фотография была сделана за час после дождя. Наличие черных облаков на небосводе говорит о минувшем дожде. Главный герой здесь небо по этой причине я предпочел показать горизонт незначительным.

Рис. 24. «Морской пейзаж»

На рис. 24 изображен морской пейзаж. Цель была показать закат в солнечный день. Фотосъемка проводилась на открытом воздухе в вечернее время. Фотография была сделана на фотоаппарате Canon 450D. Применялся ультрафиолетовый светофильтр. Для диафрагмы установил значение 5.6, выдержка 1/250. Горизонт хоть и делит кадр пополам, но в данном снимке это оправданно. От этого снимка нельзя «что-то отрезать». Закат имеет светло-фиолетовый оттенок что придает снимку необычность, выразительность.

Выводы

Подводя итоги, хочется отметить, при съемке снега наиболее хорошо передает фактуру боковое, полуконтровое и контровое освещении. Благодаря низкому положению солнца зимой от каждой неровности на снегу возникают длинные косые тени, способствующие выявлению на снимке его структуры.

Важно чтобы фотосъемка не проводилась в пасмурную погоду, так как при рассеянном освещения фактура снега почти не выявится иначе можно испортить снимок в художественном смысле.

В качестве изобразительного приема целесообразно использовать различные светофильтры. Для подчеркивания голубого безоблачного неба чаще надо использовать светло-желтые и желто-зеленые светофильтры. При желании подчеркнуть белизну и густоту инея необходимо использовать оранжевый и красный светофильтры. Для необходимости пригасить очень яркие блики сверкающего на солнце снега можно применить поляризационный светофильтр.

Лучшие времена для фотосъемки морского пейзажа при закате солнца − лето. В этот период больше облаков, которые усиливают выразительность сюжета. Облака воспринимают красное свечение солнца, дополняя картину постоянно изменяющейся световой палитрой. Очень часто, когда солнце находится за облаками, его лучи светят во все стороны, создавая особенно впечатляющую картину.

При желании можно усилить впечатление, от картины расположив на переднем плане с большой водной поверхностью различные сюжеты. Так спокойное море или озеро будет отражать небо, образуя зеркальное отражение; рябь на поверхности воды будет разбивать это отражение, сохраняя теплое сияние воды и прокладывая световую дорожку от горизонта до переднего плана.

Список используемой литературы

В.Н. Стасевича «Пейзаж. Картина и действительность» М.: «Импульс», 2006 — 184 с.

Энциклопедия «Искусство. Том 5». М.: «Аванта+», 2001 — 547 с.

В.П. Ротмистров «Русский пейзаж». М.: «Авангард», 1999 — 205 с.

Дж. Уэйд «Техника пейзажной фотографии». М.: «Мир», 1989 — 200 с.

А.А. Тихонов «Приемы освещения фотографии». Минск.: «ООО Новое знание», 1999 — 143 с.

 «РУССКИЙ ГЕРОИЧЕСКИЙ ЭПОС В РАБОТАХ В.Я. ПРОППА»

Реферат студента 244 группы ф-та (ЕНФ)

Новикова Бориса Юрьевича

Министерство образования Российской Федерации

Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования

Санкт-Петербургский государственный институт точной механики и оптики

(Технический университет)

Гуманитарный факультет

Кафедра культурологии

Санкт-Петербург

2000

I. Введение

Работы известного профессора Ленинградского университета, специалиста по русскому фольклору Владимира Яковлевича Проппа (1895-1970), созданные им в первой половине и середине ХХ века, считаются одними из наиболее значительных по вкладу в развитие отечественной фольклористики. Я немного интересуюсь русским фольклором и мне давно хотелось ознакомится с ними. Эти фундаментальные исследования доступны даже читателям не имеющим специальной филологической подготовки. Они исследуют не только фольклор, его жанры и проявления в обрядах и ритуалах, но и его значение для народа, его поэтику, его влияние на современную культуру. Книга В.Я. Проппа «Русский героический эпос» – первая и остающаяся до сих пор единственной монография, посвящённая русским былинам. Она впервые появилась в 1955 г., второе исправленное издание вышло в 1958 г. Уже увидели свет труды ученого «Морфология сказки» (1928 г.) и «Исторические корни волшебной сказки» (1946 г.), повлиявшие на характер этого исследования. Автором рассмотрены все многообразные сюжеты, так что возможно использовать книгу в качестве справочника по эпосу. Каждая мысль сначала формулируется, а затем развивается и доказывается. Наиболее важные суждения дублируются. Педагогический опыт позволил В.Я. Проппу наиболее четко организовать разделы и темы, изложить факты и их анализ доступным и живым языком. Читатель не утомляется излишними подробностями, но и не остаётся без многочисленных ссылок и пояснений. Упорядоченный материал и описание методов его обработки убеждают в правильности сделанных автором выводов. Монография «Русский героический эпос» получила первую университетскую премию. В дальнейшем рассматриваться будет именно она, все ссылки, кроме специально оговоренных, будут относится к указанному в списке литературы изданию.

II. Главная часть

II-1. ВЗГЛЯДЫ РАЗЛИЧНЫХ УЧЕНЫХ НА РАБОТЫ В.Я. ПРОППА

После выхода труда «Русский героический эпос» возник импульс к полемике по многим вопросам эпосоведения. Главный спор у В.Я. Проппа развернулся с Б.А. Рыбаковым, влиятельным в фольклороведческой среде сторонником исторической школы (Рыбаков Б.А. Исторический взгляд на русские былины // История СССР. 1961. № 5. Стр. 141-166; № 6. Стр. 80-96; Пропп В.Я. Об историзме русского эпоса (ответ акад. Б.А. Рыбакову) // Русская литература. 1962. № 11. Стр. 98-111; см. также: Об историзме русского фольклора и методах его изучения // Пропп В.Я. Поэтика фольклора. М., 1998. Стр. 185-208). Учёные Б.Н. Путилов, Ю.И. Юдин и И.Я. Фроянов развивали и дополняли идеи В.Я. Проппа. В дальнейшем возникла тенденция как применять в анализе былинного сюжета методику учёного, так и выявлять историческую основу былины. При исследовании былин современные фольклористы ведут научный поиск, неизменно используя достижения В.Я Проппа.

II-2. МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ АНАЛИЗА

В своём труде «Русский героический эпос» В.Я. Пропп проявляет талант исследователя и навыки педагога. Прежде чем приступить к рассмотрению материала автор определяется с самим предметом изучения. Наиболее решающими признаками эпоса он считает, конечно, героический характер его содержания, а также музыкальную форму исполнения, стихотворную и особую метрическую структуры. Важным для него здесь является отделить собственно героический эпос как от некоторых прозаических жанров, например, сказки и некоторых видов старинной повести, так и вообще от произведений былинного стихотворного размера, таких как эпические духовные стихи, песни балладного и скоморошного характера. Также от былины отделяются тесно связанные с ней исторические песни, причем автор встаёт здесь в оппозицию господствующим в то время исторической и неоисторической школам [см.: стр. 6-12]. Сторонники этого направления стремились обнаружить в былине отражение конкретного исторического события и отыскать для её героев исторические прототипы. При этом общий замысел песни и её основная идея не принимались во внимание. Отсюда следовали неправомерные и развенчанные попытки вывести былинных персонажей из летописных, соотнести появление эпоса с образованием Киевской Руси, приписать авторство былин не народу, а дружинной верхушке. Автор против этого решительно возражает. Он сам стоит на том, что эпос, часть фольклора, является исключительно народным творением, выражает народные идеалы и потому хранится в народной памяти. С этой точки зрения учёный удачно объясняет практически все былинные сюжеты, лишь в редких случаях прибегая к ссылкам на идеологическое либо авторское влияние.

После установления области рассмотрения В.Я. Пропп исследует вопросы эпической методологии в дореволюционной и советской науке. Он показывает несостоятельность большинства из направлений, пытается акцентировать внимание на необходимости изучения эпоса без отрыва от исторической либо художественной сторон. Большое внимание уделено заслугам русских революционных демократов (Н.А. Добролюбова, Н.Г. Чернышевского и, особенно,  В.Г. Беллинского, автора многих статей о народной поэзии), а также А.М. Горького. Это, несомненно, связано с обстановкой борьбы против космополитизма и шовинистическим распространением идей превосходства и самобытности всего русского, характерными для времени создания монографии. Конечно, непререкаемые и упоминаемые при любой возможности мнения К. Маркса, Ф. Энгельса, В.И. Ленина и др. социальных демократов также обусловлены не ориентацией В.Я. Проппа, а господствовавшей идеологией. Сам автор настаивает на определении идей былин, для чего нужно правильно понять их, вникнуть во все детали. Он изучает и сопоставляет различные записи для выдачи полной картины сюжета. Здесь он не составляет сводный вариант и не выявляет наиболее часто встречающиеся варианты, не ищет районных отличий, а анализируя авторские добавления и переделки, вносимые с течением времени, старается проявить тот смысл, который был вложен первоначально. Получившаяся картина может быть не подтверждена ни одним из конкретных вариантов былины, но всегда позволяет выявить коллективный замысел народа. Многообразные записи по отношению к этому замыслу – лишь частные художественные случаи его воплощения. В.Я. Пропп видит былину, отражающей вековые идеалы народа, её создание относится ко всем столетиям, в течении которых она шлифовалась и приобретала новые либо теряла старые черты. Он отрицает мифологизацию эпосом истории народа, ведь напротив, эпос в своём развитии отбрасывает пережитки мифологии. Процесс взаимоотношения эпоса и истории мыслится им зависимым не от событий, а от различных эпох. Именно в этом направлении он и ведёт своё исследование [см.: стр. 12-28].

Несомненным плюсом является вынесенная в приложения краткая справка об анализе каждой из рассматриваемых былин другими исследователями [см.: стр. 558-591]. В том случае, когда литературы по данной песне слишком много, чтобы упомянуть её всю, автор отбирает наиболее значительные работы. Он выделяет работы, с которыми полностью не согласен, оставляя остальные без комментариев.

II-3. ОСОБЕННОСТИ ГЕРОИЧЕСКОГО ЭПОСА РАЗЛИЧНЫХ ЭПОХ

Первобытно-общинный строй. В.Я. Пропп убеждён, что героический эпос начал формироваться задолго до начала феодальных отношений. Поскольку прямых следов существования такого явления нет, он приводит в пример многочисленные народы, населявшие территорию СССР, которые задержались в развитии на уровне разложения первобытно-общинного строя. Все они имеют героический эпос. Применяя метод сравнения учёный выявляет в эпических песнях народов Сибири и Крайнего Севера развитие эпоса из мифологии; переход героических деяний от борьбы за семейную ячейку (лиричные чувства не играют роли) до защиты родного народа или сражений против угнетателей; преображение стихийных хозяев во враждебных чудовищ; общий для всех героев высокий моральный дух и готовность забыть свои интересы для общего блага (часто они являются вождями); гиперболизированность внешнего вида и действий героев и их врагов. Эпос свидетельствует о начавшейся борьбе за новое общественное устройство: так семья есть фактор, разрушающий родовые отношения, а рыцарство героя это не признак прошлого, где поддержка подразумевалась сама собой, а реакция на возникновение классового неравенства и эксплуатации. В русском же эпосе коллизии героя в различных мирах заняли место в волшебных сказках, не сохранившись в былинах. Героические тексты отражают идеалы, которые лежат в будущем, стремления эпохи. В этом залог их долголетия. Сделанные выводы применяются автором в изучении русского эпоса, давая возможность выделить наиболее древние его элементы, что облегчает возможность рассмотреть его развитие. Автор выявляет весьма интересную особенность русских эпических песен. В то время как внешняя форма песен других народов многосоставна и сюжет развивается не за счёт усложнения, а присоединением новых, одинаковых звеньев, русские былины по существу односоставны и монолитны. Лишь песни о Садко и о Потыке сохранили черты былой многосоставности. Возможное слияние двух сюжетов в один (контаминация), по мнению В.Я. Проппа, это вторичное явление, а простота, краткость и неделимость есть результат длительного совершенствования эпоса [см. подроб.: стр. 29-58].

Киевская Русь и период феодальной раздробленности. Эпос Киевской Руси не рассматривается как продолжение эпоса, сложившегося в эпоху родового строя. Государственные отношения потребовали не развития прежних идей, а утверждения новых, поэтому в эпосе прослеживаются не остатки старого в новом, а конфликт мировоззрений, принадлежащих этим двум всегда противоборствующим временам. Зародившись ещё в общинном строе, традиции не прерывались. Старые сюжеты сохранялись, но наполнялись новым содержанием. Часть из них была использована и переработана с целью утверждения идеалов молодого государства, часть приобрела полусказочный характер. Такое столкновение идеалов прослеживается в древнейших русских былинах, былинах эпохи Киевской Руси [см. подроб.: стр. 59-61].

Весь русский эпос В.Я. Пропп рассматривает как один Владимиров или киевский цикл, а не областные эпосы. Однако к Владимирову циклу принадлежат далеко не все былины. Часть былин сформировалась ещё до образования Киевской Руси, а содержание их не поддавалось процессу циклизации. Таковы, например, былины о Волхе и Святогоре. Другие создавались уже после того, как образование цикла закончилось. Это, например, былины о набеге литовцев или о Хотене Блудовиче, появившиеся в московский период. Некоторые, носят полусказочный характер и отражают более узкие идеалы, чем интересы государства. Среди них, например, былина о Глебе Володьевиче или о Соломане и Василии Окуловиче. Наконец, в цикл не входят былины ярко местного характера, как новгородские. Автором отрицается концепция разделения былин на два цикла: на киевский и на новгородский. Картина бытования и распространения былин на современном ему Севере показывает всеобщую известность основных героев и сюжетов, да и отражаемые в былинах общенациональные идеи вряд ли могли волновать только жителей какой-либо конкретной области. Остальные же являются местными образованиями, не получившими широкого распространения [см. подроб.: стр. 66-69].

Развитие ранне-государственного русского эпоса автор делит на два периода: киевский и феодальной раздробленности, когда значение Киева стушевалось среди множества местных центров. В новых и переработанных старых песнях народ отразил напряжённую борьбу с иноземными захватчиками, создал образы героев-защитников отчизны. Былины Киевского или Владимирова цикла объединяются общим центром-Киевом, главе которого, князю Владимиру («Красно Солнышко»), служат богатыри. Образ Владимира двояк. От периода прогрессивного развития государства ему досталась роль народного вождя, классовое же расслоение позднее создаёт социальный конфликт между богатырями и князем, превратившемся в главу своего класса. Несколько иначе меняется второстепенный образ жены Владимира, княгини Евпраксии (Опраксы). От родового строя ей как женщине может достаться роль сподручницы врага, как, например, в былине об Алёше и Тугарине, в дальнейшем она наделяется чертами героической женщины, в частности, спасающей Илью Муромца от гнева мужа. Эпический Киев служил народу знаменем единства, хотя таковым не являлся. Богатыри из самых различных областей становятся героями эпоса только с момента приезда в Киев. Они служат Родине и всегда являются к стольно-киевскому князю добровольно. Удельные войны совершенно не отражены в русском эпосе, ведь они не были народными. Также не отражена и служба богатырей удельным князьям [см. подроб.: стр. 61-70].

Период централизованного государства. С созданием в Х в. нового мощного государства чаяния народа об объединении и национальной независимости сбылись. Прежние былины стали получать названия «старин», но они не забываются, а относятся к области героического прошлого. Воинские функции переходят к исторической песне. С нарастанием классового антагонизма на первый план выходят былины о социальной борьбе. Такие песни мы встречали и раньше, но теперь они теряют монументальность, выигрывая с тем в реалистичности, шире описывают быт и сословия, классовые конфликты становятся основной темой. Новую роль начинают играть женщины, возникают их новые положительные образы. Типы могучих богатырей останавливаются в своём развития, переставая входить в новые песни. Былина начинает сближаться с балладой, но дух её остаётся героическим [см. подроб.: стр. 369-374].

Новое время (капитализм). При капитализме активное развитие эпоса прекращается. Его географический ареал сокращается от некогда повсеместного распространения до глухих районов Севера. В.Я. Пропп спорит с многочисленными теориями, ищущими причины этого вымирания, везде отстаивая творческую самостоятельность народа. Угасание эпоса он объясняет общественными отношениями и противоречиями, сложившимися в новое время, а его сохранность частными причинами, встречающимися на Севере: замедленным проникновением эксплуатации, специфическим трудом крестьянства и природными особенностями [см. подроб.: стр. 505-510]. С середины ХIХ в. наука заинтересовалась былинами. Только от тех пор можно судить об исполнительстве былин. Автор деликатно подходит к определению роли исполнителя при пении былины. Исследуя степень и характер талантливости певца можно установить роль отдельных певцов и роль всего народа в создании эпоса [см. подроб.: стр. 510-516]. Большое внимание уделено и поэтическому языку былин : его богатству, выразительности, точности описаний, ритму. В былинах отразились ласковые отношения народа к защитникам-богатырям, ненависть к захватчикам, восхищение красотой родной земли, представления об очень многих актуальных для народа вещах [см. подроб.: стр. 516-540]. Вообще говоря, умирание эпоса В.Я. Пропп связывает с исторически закономерным переходом к новым формам народного творчества [см. подроб.: стр. 540-545].

Советское время. Экспедиции советских учёных показывали не только существование эпоса в последнем его оплоте, русском Севере, но и постепенное прекращение эпической традиции [см. подроб.: стр. 546-548]. Тем не менее можно говорить о новом былинном эпосе. Эту проблему автор обсуждает на примере знаменитой певицы М.С. Крюковой. Её талант был обнаружен в 1934 г. В советское время она фактически являлась единственным исполнителем сознательно посвятившим себя не только сохранению уже имеющегося наследия, но и созданию песен с качественно новым содержанием. Новые темы Крюкова создаёт сама на материале старых былин и сказок, черпает из художественной, научно-популярной литературы и СМИ. Она преодолела замкнутость старого эпоса, но предметом воспевания так и не стала жизнь её современников. Новое содержание плохо укладывалось в старые формы, зачастую влияющие на передаваемую информацию. Былинная форма эпоса отжила своё, она вошла в наследие национальной культуры. Эпос продолжает своё существование в другом виде, его лучшие достижения оказывают влияние на героические поэзию и литературу традиции [см. подроб.: стр. 549-557].

II-4. АНАЛИЗ БЫЛИН

Все рассматриваемые В.Я. Проппом былины разбиты им по тематическим группам на основе как эпохи, идеалы которой она отражает, так и главной темы. Внутри группы они располагаются в условно-хронологическом порядке, начиная с тех, которые содержат наиболее древние элементы или прослойки.

Былины периода Киевской Руси и феодальной раздробленности. Прежде чем приступить к киевскому циклу автор исследует сохранившихся древнейших героев [см.: ч. 2, гл. II], образы которых сложились столь задолго до образования государства, что притянуть их к новой идеологии оказалось затруднительно. В их число он помещает Волха (или Вольгу Всеславлавича или Святославовича) и Святогора, несущих на себе не только первобытные воззрения, но и отвергаемые новым временем художественные приёмы. В рассказах о Волхе сохранились древнейшие тотемистические и магические представления. За его заграничным походом для обороны Киева проглядывает воспеваемый хищнический набег первоначально в поисках охотничьих угодий, а позднее с целью угона скота. Сочетание старого и нового, фантастичного и мнимо-историчного тем не менее не помогли эпической песне о нём сохраниться и она принадлежит к наиболее редким в русском эпосе. Впоследствии образ Вольги используется как чисто отрицательный и противопоставляется Микуле Селяниновичу [см. подроб.: стр. 70-76].

В отличии от Волха, образ Святогора очень популярен, хотя также заметно стёрт. Его основные черты – громадные сила и величина – характерные для первобытного эпоса, не так важны в новое время как способ применения этой силы. Он не может совершить подвиг, сила Святогору в тягость, и не только ему. Оба связанных с ним эпических сюжета – о сумочке Микулы и о приготовленном гробе – связаны с гибелью героя. Смерть Святогор несёт в себе. Время хтонического мироупорядочения прошло, нужен упорный труд освоения и судьба посылает ему если не гибель, то вечный сон [см. подроб.: стр. 76-87].

Сватовство героя представлено в русском эпосе в разнообразных вариантах [см.: ч. 2, гл. III]. В таких былинах сталкиваются героизация самого сватовства и отвергание такой героизации государством. Интересно, что женщина в них если не богатырка, то практически всегда колдунья либо существо нечистой силы. Гибелью последних народ поддерживает здоровые семейные устои. В дошедшей до нас былине о Садко главным мотивом является конфликт человека из низов и не принимающими его социальными верхами. Песня есть новгородское творение, она полна ярких жизненных реалий, но вместе с тем сказочно-фантастична. Её уникальная особенность – многосоставность. В первой части бедному гусляру Садко морской царь, стихийный хозяин, помогает разбогатеть, перейти в более высокие социальные слои. Вторая – уже полностью реалистична. Садко пытается утвердить себя на равных в среде высшего купечества, вступает с ней в конфликт, но понятно, что он конфликтует с великим Новгородом и победителем остаётся город. В наиболее архаической третьей части герой преодолевает соблазн брака с морской царевной ради родного Новгорода. Реальный мир одерживает победу над мифическим [см. подроб.: стр. 87-111].

Другая многозвеньевая и местами ещё более архаичная былина – песнь о Михайло Потыке. По сюжету она одна из самых сложных, а для меня и одна из самых интересных. Марья лебедь белая, явившись отлучившемуся из Киева Потыку, предлагает себя в жены и запросто вступает с ним брак, ставя условие: по смерти одного из супругов похоронены будут оба. Вскоре Михайло ложится с ней в могилу, но находит способ её оживить и вернуться сам. Обман позволяет Марье совершать ещё несколько попыток его убить, причём тогда, когда она уже изменила ему. Нечестивый брак на чужой всеми осуждается, но тем не менее именно благодаря людской и высшей помощи Потык после всех перипетий остаётся в живых. Борясь за свою жену, он совершает не подвиг, а доходит до позорного падения. Очарованный колдовской страстью, один Михайло не в состоянии понять инфернальную природу избранницы. Для русского эпоса мотив женитьбы перестаёт быть героичным, против него ведётся борьба [см. подроб.: стр. 111-128]. Лично мне в этой былине в образе Марьи видится развитие понятия о нечистой силе, слившегося с противопоставлением русского иноземному, а не просто враг. Она избирает мужем Потыка, чтобы использовать его как шанс ожить, но когда потом Марья пытается избавиться от Михайло, он не умирает. Время таких как она кончилось. Нечистая сила имеет на человека влияние, но не может построить его судьбу как ей угодно.

Иван Годинович сознательно ищет себе невесту-иноземку. Она же при первой возможности предпочитает предать киевского богатыря чтобы вернуться в языческий мир. Народ не позволяет погибнуть русскому богатырю от рук чужаков, даёт ему возможность отомстить, уничтожив тем враждебную нечисть, но вместе с тем насмехается над ним [см. подроб.: стр. 128-136].

Драматичная и высоко художественная былина о Дунае и Настасье недаром считается одной из лучших в русском эпосе. В этой песне источником всех зол является гордый и отбившийся от Киева богатырь, а не его чужеродная супруга, и он в своём позоре не достоин народной жалости. Дунай, ранее находившийся на службе у зарубежного короля, едет к нему за его дочерью, невестой для князя Владимира, которую забирает силой. На пути обратно, он сталкивается в бою с воительницей, побеждает её, но в последний момент узнаёт в богатырке другую дочь своего прежнего хозяина, с которой долго находился в близких отношениях. Двойная свадьба по законам эпоса омрачается конфликтом. Хвастовство Дуная своей силой (настоящий богатырь скромен) приводит к состязанию в стрельбе между ним и Настасьей, указавшей ему допустимую степень вежливости и настоящую цену богатырю. Обозлённый неудачами Дунай убивает жену, зная, что она беременна, а когда, распластав её чрево, видит чудесного младенца-будущего великого богатыря, то бросается на копьё рядом с трупом [см. подроб.: стр. 136-156].

Эпическая песнь о Козарине носит полубалладный характер и лишь по мотиву спасения женщины может быть отнесена к былинам о сватовстве. Благородный по характеру и отвергаемый родной семьёй герой спасает из рук татар, играющих здесь роль похитителей, а не завоевателей, девушку, которая оказывается его сестрой. Вернув в семью её он вновь отправляется в чисто поле. Русский герой не ищет подвигам одобрения, а совершает их потому, что он не может поступить иначе [см. подроб.: стр. 156-169].

Идиллическая былина полностью балладного характера о Соловье Будимировиче тоже относится к области эпоса. После постепенного снижения чуждости невесты от представителя нечистой силы до русской колдуньи (см. ниже былину о Добрыне и Маринке) закономерно появилась песня о счастливом замужестве героя. Счастливая былина, тесно связанная с обрядовой свадебной поэзией, завершает большую ступень русского эпоса, давая дорогу для развития других форм героических песен [см. подроб.: стр. 169-181].

Группа былин о борьбе героя с чудовищами (см.: ч. 2, гл. IV) объединяет имена любимых народных богатырей. Облик врага менялся в зависимости от реальной исторической борьбы русского народа. Самая распространённая в русском эпосе былина о Добрыне и Змее сталкивает наиболее культурного и дипломатичного богатыря с ярким художественным воплощением природных стихий. Первый бой со Змеем у Пучай-реки лежит вне киевского цикла и не может быть доведён до конца, чтобы, освобождая Забаву Путятишну по приказу её дяди Владимира, герой мог, сразившись со Змеем во второй раз, вывести из его логова на волю множество русских людей. Древний мотив похищения людей помогает превратить подвиг, совершённый по приказу князя, в подвиг по защите Руси. Отвергание Добрыней руки Забавы и особенности некоторых вариантов песни обращают внимание на скрытый антагонизм богатырей, народных героев, и высших слоёв [см. подроб.: стр. 181-208]. Эта конфликтность подчёркивается в русском эпосе неоднократно, а автор ввиду господствующих идеологических установок уделяет социальному противостоянию большое внимание.

Песня об Алёше и Тугарине очень близка к былине о змееборстве Добрыни. Однако, здесь жизнерадостный, остроумный и иногда не очень сильный герой при помощи смекалки расправляется с неуклюжим, грубым и невоспитанным противником, в котором фантастические черты частично вытеснены близкими к реальности. Враг нагло расположился в палатах Владимира, он вызывающе ведёт себя и вольно держится с княгиней Евпраксией, демонстрируя их близкие отношения. Однако, никто не протестует (богатыри в это время отсутствуют). Это застаёт скромно пришедший Алёша. Он насмехается над непорядочным поведением Тугарина, вызывает его на бой и уничтожает позор пресмыкательства русского князя перед захватчиками [см. подроб.: стр. 208-227].

Центральная фигура русского героического эпоса – Илья Муромец. В нём народ сочетал беззаветную любовь к Родине, высшие моральные качества и уважительно выделяющую богатыря зрелость. В былине об Идолище, скорее всего происходящей от былины об Алёше и Тугарине, почти антропоморфное чудовище, несущее некоторые татарские черты, обкладывает Киев войсками, а само отправляется в княжеский дворец, где также безобразничает. Узнав о том от «калики перехожего», Илья спешит на выручку. Пришедший в одежде гонимых новым хозяином города нищих он без лишних прелюдий убивает врага. В другой существующей версии, когда Идолище обосновывается в Царьграде и запрещает там православие, ясно чувствуется более позднее церковное влияние. Хранящий эту былину народ сам насмехается над каликой-вестником и паломническим образом Ильи [см. подроб.: стр. 227-239].

Истории об исцелении Ильи Муромца и покорении им Соловья-Разбойника часто объединяются в эпическую песнь о первой поездке Ильи. В первом повествовании неизменны упоминания о крестьянском происхождении, долгой болезни Ильи от юношеских до зрелых лет и дарованная ему чудесными странниками богатырская мощь. Архаичный сюжет здесь приобретает реалистические черты. Народ приближает своего любимого героя не только к мыслимому идеалу, но и к самому себе, к реальности. Во втором – Илья, едущий служить Родине в Киев, уничтожает враждебное войско под Черниговом, пленяет Соловья-Разбойника, перегораживавшего своей заставой прямоезжий путь, и уничтожает его нечистый выводок. По пути он мостит болота и расчищает от леса заброшенную дорогу. Его главная заслуга в прокладывании пути на Киев. Раздробленная Русь начинает объединятся. Уже при первой встрече видна конфликтность между Ильёй и Владимиром, которая в дальнейшем будет только нарастать. Князь и боярство выставляются в смешной вид, когда пытаются отдать приказания гордому, но более чем Владимир понимающему роль Муромца Соловью [см. подроб.: стр. 239-260].

Сказка более древний жанр чем былина, она сохраняет в себе многое из доисторической старины. Эпос усложняется и отбрасывает либо преображает то, что не соответствует повышающимся требованиям. Однако, существует группа былин, которые очень близки к сказке. Они не типичны для героического эпоса, часто носят личностный и развлекательный характер, но тем не менее из-за наличия героических мотивов В.Я. Пропп исследует и их [см.: ч. 2, гл. IV]. Один из наиболее интересных сюжетов – битва Ильи Муромца со своим сыном. Временный брак Ильи с побеждённой им «поленицей» и покидание им беременной жены наиболее архаичны. Вместе с тем их сына дразнят сверстники и он отправляется мстить за бесчестье матери. Муромец сталкивается с сыном как с нарушителем границы, узнаёт его и вводит в круг богатырей. Но когда тот вновь пытается убить отца ночью, Илья без колебаний убивает вдвойне изменника [см. подроб.: стр. 263-266].

В былине о трёх поездках Ильи герой от распутья трёх дорог следует в направлениях, где согласно подорожному камню его ожидают смерть, женитьба и богатство. Спокойное избрание им первой дороги и уничтожение подстерегающей там опасности близки к героическому эпосу, остальные же приключения носят сказочный и церковный характер [см. подроб.: стр. 260-270].

Песня о Добрыне и Маринке мне нравится. И так имеющий высокие моральные качества богатырь предстаёт нравственно совершенно чистым, а вредящая ему колдунья – соблазнительной чаровницей. Маринка, пытающаяся соблазнить героя, вызывает в его целомудренной душе только отвращение. Тогда злая волшебница привораживает его, а когда тот, измученный колдовскими силами, против воли приходит к ней, превращает его в тура. Мать Добрыни, которая сама иногда чистая чародейка, способствует спасению сына, а он, согласившись на символический брак с Маринкой, на правах мужа жестоко расправляется с врагиней [см. подроб.: стр. 270-279].

Былина об отъезде Добрыни и неудавшейся женитьбе Алёши относится к самым распространённым в русском эпосе. Ввиду долгого отсутствия Добрыни его жена собирается выйти замуж за Алёшу, принесшего весть о смерти её мужа, когда Добрыня возвращается невредимым и Алёша остаётся в неудобном положении. Интригующий конфликт двух очень различных по темпераменту героев, объединённых защитой Родины, не может приобрести характерную для эпоса мрачную кровавую развязку. Древний сюжет приобретает в финале шуточную окраску, богатыри мирятся, а женщина прощается. Эта песня давала многим учёным возможность пытаться изобразить Алёшу Поповича в отрицательном и безнравственном виде, в качестве прельстителя честных женщин, хотя единственное в чём можно обвинить его здесь – ложная весть. Вообще говоря, в эпосе Алёша предстаёт темпераментным и озорным, но не никак аморальным. Князь Владимир же, в некоторых вариантах принуждавший жену Добрыни к браку, резко осуждается [см. подроб.: стр. 279-288].

Былины об отражении татар. Тяжёлоё иго монгольских завоевателей, затруднившее развитие Руси, одновременно способствовало новой ступени развития русского эпоса, появлению ряда патриотических былин, воспевавших военное свержение гнёта. Песни наполнились новым идейным содержанием, приобрели новые художественные черты и порвали-таки со старинными традициями. Единственным содержанием былин надолго стала тема борьбы за независимость, честь и свободу Родины [см.: ч. 3]. В песне о бунте Ильи против Владимира мы видим как будто противоречие основной идее русского эпоса, служению Киеву, однако, здесь социальная разность богатыря из народа и богатого князя окончательно выливается в столкновение. Неприглашённый на пир Муромец приходит туда самовольно. Князь не узнаёт его, в очередной раз демонстрируя сколь мало он ценит все заслуги богатыря. Оскорблённый Илья демонстративно уходит и устраивает свой пир для всех бедняков. По навету бояр Владимир сажает его тут в погреб на голодную смерть. Иногда, это указание выполняется, в других вариантах Владимир вынужден примирится с героем и устроить пир специально для него или Илья и все богатыри покидают Киев. В любом случае в дальнейшем срамится князь, богатырь же торжествует. Былина эта демонстрирует как между народом и классовой властью перед нашествием татар раскрылась непреодолимая пропасть [см. подроб.: стр. 291-303].

Практически во всех былинах об отражении татар поётся о появлении татар под Киевом и разгоне их русскими войсками. Круг песен об Илье Муромце и царе Калине, органически связанных одна с другой, В.Я. Пропп рассматривает в совокупности [см.: ч. 3, гл. II, п. 2]. Это позволяет получить рисуемую народом картину нашествия шаг за шагом и выяснить глубокие народные устремления в каждой песне. Поэтический запев, открывающий одну из былин рассматриваемого цикла, повествует о знамение, предвещающем Киеву гибель. Так как это единственный случай встречи веры в знамения в эпосе, Киев отнюдь не погибает, а спасается и существует отдельная старина с аналогичным сюжетом на полностью религиозную тему, то автор со всеми основаниями видит здесь мотив необоснованно прикрепившийся к воинскому эпосу [см. подроб.: стр. 306-310]. Появление татар описывается с большой степенью историчности: громадные вражеские полчища, чёткая организация войска, единовластное командование, осадная тактика татар [см. подроб.: стр. 310-314]. Татарский посол, прибывший в Киев с ханским ярлыком, всегда ведёт себя вызывающе, подчёркивая ультиматумные условия сдачи и презрение к русским [см. подроб.: стр. 314-316]. Также историчны многие жестокие требования и угрозы татар [см. подроб.: стр. 316-318]. Владимир перед лицом надвигающейся опасности не предпринимает ничего для активной обороны города. Он молится, думает о сдаче города, о принятии татарских условий [см. подроб.: стр. 318-321]. Богатырей в это время в Киеве нет. Иногда они разъехались по делам, но чаще они в княжеской опале, о чём тот сожалеет [см. подроб.: стр. 321-322]. Главный защитник города, Илья Муромец, осуждённый на голодную смерть в погребе, стараниями княгини Евпраксии тайно снабжался пищей и теперь Владимир пытается уговорить его стать на защиту не властей, но Отечества. Богатырь соглашается, часто после расправы с боярами, виноватыми в наговорах [см. подроб.: стр. 322-326]. Трезво оценив силы врага [см. подроб.: стр. 326-327], Илья сам отправляется в стан к Калинину, где просит отсрочки и получает её [см. подроб.: стр. 327-328]. Поручив кому-либо укрепление города [см. подроб.: стр. 328-329], Муромец берётся разыскивать богатырей. Он находит их в ставке Самсона, новом лагере, где войны проводят свое время в праздности со времён опалы. Как ни странно для эпоса богатыри отказываются ехать. Но это желание возникает из-за близости к народной, а не княжеско-боярской Руси. Они нанесут удар в решающий момент [см. подроб.: стр. 329-331]. В опустевшем Киеве к Владимиру является молодой богатырь Ермак (не историческое лицо, а введённый в эпос за заслуги одноимённый персонаж) и просит разрешения сразиться с врагами. Не выполнив княжеские поручения, Ермак отправляется в богатырскую ставку. Муромец посылает его считать вражескую силу, но горячий Ермак бросается в бой и погибает. Этот исключительный в русском эпосе случай гибели богатыря есть следствие нарушения приказа Ильи [см. подроб.: стр. 332-334]. Бой всегда описывается кратко. Если богатырской поддержки нет, то Муромец бросается в бой один. Если она есть, он толково руководит распределением сил [см. подроб.: стр. 334-337]. Иногда Илью хитростью берут в плен и приводят к Калину, который пытается переманить богатыря на свою сторону [см. подроб.: стр. 337-338]. Вражеское предложение приводит Муромца в такую ярость, что он рвёт свои цепи и, размахивая первым попавшимся татарином и призвав наговорённой стрелой Самсона и других богатырей, окончательно добивает татар. Уходя, враг даёт клятву никогда не возвращаться [см. подроб.: стр. 338-339]. Наряду с окончательным разгромом врага бытует другой финал данной песни, называемый былиной о Камском (Мамаевом) побоище, или о том, с каких пор на Руси перевелись витязи. В одном его варианте, двое не участвовавших бою братьев начинают пустохвалиться и татары оживают, причём порубить живых мертвецов не представляется возможным, их число только увеличивается. Нездешнюю силу губит молитва, богатыри же расходятся по монастырям. Эта песня носит религиозно-церковную направленность, она обусловлена проповедями о смирении. В другом варианте, гордые своей победой богатыри сами бросают вызов «небесным силам». Ожившую силу они безбоязненно уничтожают. Характер этой былины, напротив, богоборческий, и он выражает народные мысли [см. подроб.: стр. 339-344]. Кроме этой песни о борьбе с татарами повествуют и основывавшиеся на ней многие позднейшие, например, былина о Василии Игнатьевиче и Батыге. Перед надвигающимся нашествием Владимир идёт в кабак просить помощи у единственного оставшегося богатыря Василия, который уже не первый год пьянствует и прогулял абсолютно всё добро. Опохмелившись, тот убивает наговорёнными стрелами приближённых Батыя, который шлёт требование выдать виноватого. В одном случае, богатырь сам едет во вражеский стан и, обманом заведя татарское войско в глушь, уничтожает его. В другом, совет бояр тут же выдаёт Василия. Теперь он действительно заключает договор с врагом, чтобы вести его против городских богачей, щадя всё-таки князя Владимира. Татары грабят город, не соблюдая договор, и Василий лично изгоняет их. Так или иначе враг истребляется, а бунтарские устремления крестьян ищут пути избавления от враждебных, хоть и опирающихся на народ верхов [см. подроб.: стр. 344-355].

Былина о Добрыне и Василии Казимировиче демонстрирует нам освободительную борьбу в других формах, когда нашествие завершилось длительным игом. Владимир посылает Батыю дань. За её доставку, недостойное богатыря дело, берётся верный слуга Василий, его сопровождает Добрыня, который и есть главный герой. Когда Батый испытывает героев, чтобы в качестве неудачи казнить их, Добрыня оказывается искусней татар. Войдя в раж при борьбе, он расправляется с татарским войском. Народ верит в победу даже под сильнейшим гнётом [см. подроб.: стр. 355-368].

Эпос эпохи образования централизованного русского государства. В былине о Вольге и Микуле главный герой – земледелец, что для русского эпоса необычно, хотя хранителем песен является именно крестьянство. Воин Вольга по пути к пожалованным ему в собственность князем городам встречает пахаря Микулу и приглашает его с собой. Вскоре выясняется, что оратай (пахарь, орать – пахать, орало – плуг) во всём превосходит богатыря: в богатстве одежды, в силе, в удали, даже его неприметная кобылка оказывается лучше, чем великолепный вольгин конь. Микула горд своей классовой принадлежностью и своим трудом. Такая песня могла сложится только тогда, когда крестьянство осознало своё значение. В лице Микулы оно возвеличивает себя [см. подроб.: стр. 374-387].

В данный исторический период Киев и Владимир теряют своё значение как символы единой Руси. Образ бывшего Красна Солнышка, главного представителя феодальной и социальной верхушки, окончательно развенчивается, причём социальная несправедливость изображается в эпосе как моральное зло, что помогало народу соответственно воспитывать себя [см.: ч. 4, гл. III]. Скрытая оппозиция богатыря и князя в былине о Сухмане кончается самоубийством героя, оскорблённого деспотичным поведением Владимира. Витязь отправляется на охоту за лебедью для княжеского стола. Такое поручение для богатыря есть добровольное изгнание или опала, если его посылает князь. Охота неудачна, как невозможны мирные отношения между антагонистами. На обратном пути у Днепра Сухман сталкивается с надвигающимися татарами и уничтожает всё войско. В бою он получает рану, что подготавливает трагическую развязку песни, которую закладывает маковым листочком. Рассказ богатыря о своём подвиге не воспринимается Владимиром всерьёз и героя ждёт наказание. Когда выясняется истина, Сухман гордо отвергает попытки примирения и, выдернув листочки из раны, истекает кровью, показывая, что для него лучше [см. подроб.: стр. 387-397].

В песне о Данило Ловчанине князь представлен прямым негодяем и преступником. Владимир ищет себе жену, а народу – государыню. Мишата Путятин подсказывает ему завладеть женой Данило Ловчанина Василисой, а того отослать на смертельное задание. Воин справляется с поручением, но на обратном пути сталкивается с войском, присланным из Киева для его убийства. Хотя Данило со слезами побивает всю русскую рать, он всё равно погибает от предательской руки Мишаты. Не медля, князь шлёт к Василисе сватов. Верная женщина, с тревогой отпускавшая мужа, просит прежде отвести её к телу Данилы и убивает себя над его трупом. Как и в предыдущей былине победа врага временна, будущее принадлежит героям [см. подроб.: стр. 397-407].

Хотя с новой тактикой войн, сложившейся после свержения ига, воинский эпос и уступал место исторической песне, тем не менее его затухание шло постепенно. В основе последней былины воинского содержания, былины о наезде литовцев, первоначально лежал характерный для эпоса мотив похищения женщины, но он впоследствии вытеснился патриотическими идеями. Племянники литовского короля, братья Ливики, вторгаются в пределы России с грабительско-разорительными целями. Также они похищают сестру князя Романа Дмитриевича. Князь гонится за ними со своей армией и разбивает иноземное войско. Хотя песня и полна архаических деталей, тем не менее речь в эпосе ведётся уже не об идеальных героях, а о живых людях [см. подроб.: стр. 407-418].

В это время ещё возникают позднейшие былины о сватовстве [см.: ч. 4, гл. IV], но борьба за невесту в них носит характер борьбы социальной. Песнь об Алёше Поповиче и Елене Петровичне очень растрогала меня. Братья Петровичи по прозвищу Збродовичи хвастают на пиру тем, что содержат в затворничестве свою сестру Елену. Алёша дразнит их, намекая, что видится с Еленой и она давно принадлежит ему. Гнев братьев обращается на сестру, которую они приговаривают к публичной казни. В их лице осуждается сам строй, позволявший такое угнетение. В последний момент появляется Алёша и увозит девушку, часто прямо в церковь. Здесь герой борется уже не с мифическими, а с человеческими чудовищами [см. подроб.: стр. 418-426].

В богатой разнообразными деталями былине о Хотене Блудовиче жених и невеста разъединены исключительно классовыми различиями. На пиру бедная Блудова вдова сватает у зажиточной Часовой вдовы, иногда даже родственницы Владимира, её дочь Чайну для своего сына-богатыря Хотена, часто об этом и не знающего. Часовая вдова только жестоко оскорбляет весь Блудов род. Хотен в ответ крушит двор Часовых, с угрозами повторяет сватовство столь же крутой нравом, как и её мать Чайне и вызывает на бой её братьев. После того как богатырь расправляется с сыновьями Часовой вдовы и с высланным против него войском, гордая мать Чайны сама предлагает свою дочь. Хотен отказывается, но по просьбе удовлетворённой унижением соперницы Блудовой вдовы соглашается, и песня заканчивается весёлой свадьбой [см. подроб.: стр. 426-441].

Вершиной эпических песен о социальной борьбе можно считать былины о бунте Василия Буслаевича против Новгорода и о его смерти [см.: ч. 4, гл. VI]. Я не совсем согласен с В.Я. Проппом, который считает, что Василий при всех его действиях не ушкуйник. По-моему, герой именно таков, хотя, конечно, на значении его образа это никак не сказывается. Василий с детства задирал детей богатых родителей, причём богатырская сила уже позволяла калечить их. Выросши, Василий набирает себе дружину, как и было разумней при жестокой внутриполитической борьбе Новгорода того времени. Его отборный отряд состоит из людей низших слоёв, ремесленного труда. Когда на братчине (пир, устраиваемый в складчину по церковным праздникам) разгорается драка и в неё втягивается вся дружина, Василий вызывает на бой весь Новгород. Мать запирает богатыря и пытается остановить конфликт, упрашивая противников сына отменить кровопролитие, на что те не соглашаются. Пока Василий прибегает на сражение его дружина успевает сильно пострадать. Отпустив её, он в одиночку защищается, разрушает дома богачей и побеждает старище-пилигримище, символизирующего старую систему. Идея «господина великого Новгорода» давно рухнула в народном сознании. Лишь мать останавливает разошедшегося богатыря [см. подроб.: стр. 441-464].

Не завершив конфликт, Василий не смиряется, а переводит его в новые формы. Он выпрашивает у матери благословение на поездку в Иерусалим на покаяние, а на самом деле, хотя и выполняет на месте внешние религиозные обряды, полон вызова потусторонним силам. Он пренебрегает пророчеством пнутого им черепа, иронизирует над предрекаемым за купание нагим в Иордане несчастьем и, когда находит камень, не рекомендующий прыгать через него, начинает развлекаться, нарушая запрет. Гибель его вызвана несвоевременностью борьбы. Трагизм в осознании разрушения старого уклада, но невозможностью пока это осуществить [см. подроб.: стр. 464-475].

Несмотря на резко сатирический характер былина О Дюке Степановиче и его состязании с Чурилой свободна от скоморошьего влияния, её действие подсказано высмеиванием зажиточного боярского сословия. Невероятно богатый щёголь Дюк прибывает в Киев показать себя. После того как посланный Владимиром на проверку Добрыня подтверждает громадное состояние хвастливого щапа (щёголь, пижон) начинается соперничество Дюка с главным пижоном Киева Чурилой в красоте одежды, в котором Дюк побеждает, но соперника всегда милует. Подобно всем героям эпоса Дюк Степанович наделяется наикачественнейшими вещами, однако, в отличии от богатырей, для которых качество служило признаком идеализированности и величия, у Дюка мы видим ненужную пышность и пижонскую демонстративность. Кольчуга и стрелы из дорогих материалов служат не ратному делу, а щёгольству. Утончённость Дюка даёт тому повод ругать недостаточность изысканности и простоту, богатство позволяет гордится и хвастаться. Киеву он самодовольно противоставляет свою страну и собственное хозяйство [см. подроб.: стр. 475-504].

III. Заключение

Главным содержанием песен В.Я. Пропп определяет борьбу за самые высокие идеалы народа и победу во имя их осуществления. Былины пропитаны патриотичностью и воспитательным духом. Народ вкладывает в эпос свои стремления, содержание песен настраивает его на высокий моральный уровень. Эпос отражает развитие и самоосознание народа. Учёный отвергает теорию об иноземном происхождении былин, подчёркивает связь эпоса с русской историей, с русской действительностью и бытом. Описания и реалии эпических песен историчны. Народ понимает эпос как часть своей истории. Былины есть признак гармоничной внутренней жизни и освободительных устремлений народа, борьбы за возможность жить независимо и быть счастливым.

Знакомство с монографией В.Я. Проппа «Русский героический эпос» доставило мне большое удовольствие. Я смог ознакомится с развитием эпоса с древнейших пор до наших дней, встречая ценные и очень подробные объяснения. Былинные сюжеты окрасились для меня высоким смыслом, позволяя почувствовать гордость за патриотичность и нравственность моего народа. Жаль, что автором не рассмотрена подробно мифологическая основа эпоса, вероятно, это вызвано нападками на предыдущие работы учёного, но приведённые им данные очень интересны сами по себе, а также необходимы при желании понять творческие устремления и идейные воззрения русского народа.

Список литературы

1) В.Я. Пропп «Русский героический эпос» (Собрание трудов В.Я. Проппа). Комментирующая статья Н.А. Кричниной. Составление, научная редакция, именной указатель С.П. Бушкевич. – М., 1999. – 640 стр.

2) Пропп В.Я. «Об историзме русского эпоса» // Русская литература. 1962. № 11. Стр. 98-111.

3) Пропп В.Я. «Поэтика фольклора» (статья «Об историзме русского фольклора и методах его изучения»). Стр. 185-208. – М., 1998.

4) Путилов Б.Н. «Перечитывая и передумывая Проппа» // Живая старина. 1995. № 3. Стр. 2-7.

Содержание

Введение

Глава 1. Художественная жизнь россии в начале xx столетия

Глава 2. Творчество К. Петрова-Водкина до революции 1917 года

Глава 3. Творчество мастера в период великой октябрьской революции

Заключение

Список источников и литературы

Введение

«Искусство движет человеком,

Его вечный путь, вечная борьба

За новые и новые откровения»

К.С. Петров-Водкин

Как известно, период конца XIX — начала XX века представляет собой коренную ломку не только всего политического и экономического уклада жизни, но, несомненно, и культурных ценностей. Непрерывно сменяющие друг друга группировки, постоянное противостояние «левых» и «правых», привело к глубокому кризису в искусстве. И лишь немногие мастера из великого множества, рожденного эпохой кризиса, сумели выявить зерно прекрасного и единственного того, что впоследствии явилось гордостью искусства социалистического реализма. И не случайно лучшие из живописцев вошли в историю советского изобразительного искусства не только как первоклассные мастера, но и как признанные учителя целых поколений молодых живописцев.

Однако в данной работе, нам хотелось бы рассмотреть творчество одного единственного художника, абсолютно самобытного, не принадлежащего ни к одному из течений и направлений той эпохи — Кузьмы Сергеевича Петрова-Водкина. В присущем Петрову-Водкину умении раскрыть в малом великое, придать простой жанровой сцене, внеся в нее большую идею, монументальные черты, проявляется отличительная особенность его искусства, всегда идущего новаторским путем, с чем бы ни соприкасалась его творческая мысль. Его творчество, для одних слишком традиционное и классическое, а для других чересчур своеобразное и необычное привело к тому, что художник постепенно сам становится «направлением» живописи. Именно эта его уникальность и побудила нас попытаться более тщательно рассмотреть творчество мастера во всех его проявлениях.

Вообще, литература по русскому искусству конца XIX — начала XX века и непосредственно по творчеству Петрова-Водкина очень обширна. Однако путь постижения наукой и критикой всего многообразия художественной культуры этого периода был достаточно сложен, поскольку длительное время бытовало искаженное представление о творчестве художников начала XX столетия. И лишь в конце XX века появилась возможность исследовать творчество мастеров русского авангарда, которое прежде было под запретом. Многие общие обзоры русского искусства рубежа столетий так или иначе затронуты искажающей тенденцией, и, тем не менее наука накопила немалый материал по этой теме и дает нам некоторый опыт анализа и обобщения.

Важную роль в осмыслении искусства рубежа столетий сыграла современная ему художественная критика, которая выдвинула такие значительные имена, как А.Н. Бенуа, И.Э. Грабарь, С.К. Маковский, Н. Н.Пунин и др. Многие характеристики различных явлений искусства сделаны этими критиками блестяще и не могут не приниматься во внимание. Но, будучи сами связанными с тем или иным художественным направлением, они могли оценивать другие направления чрезвычайно субъективно. Именно поэтому сформировать целостную концепцию развития художественной культуры эти критики не смогли.

Тем не менее, для того, чтобы составить наиболее правдивую картину событий, нам необходимо обратиться и к восприятию событий непосредственно участниками событий, сопоставив их размышления с точкой зрения последующих исследователей.

Н.Н. Пунин в своей работе «Русское и советское искусство»1 помогает взглянуть на события рассматриваемой нами эпохи глазами современника. Описывая свои ощущения от времени, он субъективно переносит их на творчество мастеров, рассматривая биографические подробности из их жизни. В том числе, раскрывая творчество Петрова-Водкина, он говорит о том, что мастер «относится к тем художникам, которые сумели претворить новые идеи в образах страстных, взволнованных, значительных и героических»1. Определяя главное содержание искусства художника, автор писал: «Уходя с выставки Петрова-Водкина, уносишь с собой праздничное чувство торжества, героического оптимизма и крепкой веры в будущее. В этом и заключается большое общественно-художественное значение творчества Петрова-Водкина — одного из наиболее мужественных и сильных мастеров нашего сегодня»2.

Очень важной для нас оказалась книга Е.Н. Селизаровой «К.С. Петров-Водкин. Письма. Статьи. Выступления. Документы»3, в которой представлены дневник самого художника, письма матери и жене, наброски докладов для выступлений, и множество др. При составлении данной работы автор использовала архивы музеев Ленинграда, именно поэтому они столь ценны для нашей работы. Книга состоит из нескольких разделов, нами же в основном была использована глава «Заметки. Выступления. Статьи», где автор разместила высказывания художника и его размышления непосредственно об искусстве.

Еще одна монография Е.Н. Селизаровой «Произведения Петрова-Водкина в Государственном Русском музее»4 повествует нам непосредственно о жизни самого художника, раскрывая на примере его работ, представленных в фондах музея, коренные моменты творчества мастера. Автор очень точно раскрывает суть искусства Петрова-Водкина, отмечая, что в работах мастера привлекает властная убедительность формы, цветовая насыщенность, композиционная ясность, на них лежит печать больших размышлений, тяга к философскому истолкованию каждого явления действительности1. Решающим же в его творчестве стало естественное желание критически переосмыслить наследие, выработав свой творческий метод, соответствующий мировосприятию и образному мышлению художника2.

С этой точкой зрения согласен и В.И. Костин, давший впервые достоверный и точный анализ искусства мастера. Его монография «К.С. Петров-Водкин»3 раскрывает основные моменты жизни и творчества художника, основываясь на документах самого Кузьмы Сергеевича, так же добытых им в архивах и фондах музеев. Именно поэтому данная работа отличается подлинной достоверностью, основанной на фактах, и последующие исследователи не могут не признать это, опираясь на его труды.

Если же говорить об истоках творчества и ключевого стержня искусства мастера, неоценимым окажется труд С. Каплановой. Анализируя в своей книге «От замысла натуры к законченному произведению»4 творчество трех таких казалось бы разных художников, как В.И. Суриков, М.А. Врубель и К.С. Петров-Водкин, каждый из которых был для своего времени художником в значительной степени определяющим высший уровень искусства страны, автор выявляет общий для них стержень, пронизывающий творческие искания этих мастеров. Этим стержнем являются поиски большого стиля, поиски монументальности. Кроме того, автор стремится показать на высоких образцах классики русского искусства, как рождаются подлинные шедевры. Именно поэтому, изучение творческого процесса художников в динамике дает возможность следить за мыслью художника, делает нас как бы соучастником произведения, которое на долгие годы переживет своего творца.

Если же говорить непосредственно о творчестве Петрова-Водкина, то автор настаивает на том, что тенденции монументальности в искусстве мастера 1910-х годов явились залогом его будущих достижений. Его живописно-пластические искания никогда не были оторваны от той внутренней значительности, которая составляла сущность его искусства.

В каждой работе художника, будь то маленький набросок или большая картина, над которой он работает долго и целенаправленно, мы чувствуем мысль художника о человеке, которому он несет свой труд. Отношение к человеку как носителю высоких моральных и эстетических ценностей, вера в неисчерпаемость его духовных возможностей, внимание к духовной красоте человека, умение кристально ясно показать в частном всеобщее всегда имеет отклик в душе зрителя, возвышая ее1.

Следующей ценной работой для нас является монография В.А. Тамручи «К.С. Петров-Водкин»2. Помимо описания творческого пути художника, где автор дает очень глубокий анализ творческого метода и сущности мировоззрения Петрова-Водкина, В. Тамручи представляет нам характеристику эпохи, непосредственно связывая с ней все события в жизни художника. Она говорит о том, что мастер относился к своей деятельности традиционно для русских художников, как в высокой миссии, видя в искусстве одну из форм познания мифа и мечту о красоте — вечный поиск гармонии3.

Автор считает, что неразрывность связи теоретических взглядов с собственной художественной практикой составляли существо творческой индивидуальности Петрова-Водкина. Он принадлежал к тем художникам, которые глубоко продумывают, анализируют творческий процесс, умея подчинить свой художественный темперамент рационалистически построенной цели. И хотя такая черта становится характерной для ряда современных Петрову-Водкину художников начала 1900-х годов, она все же прежде всего роднит его с идущей из глубины веков классической традицией эпохи Возрождения1.

При этом, отмечает она, при всей рациональности склада ума, склонности к теоретическим построениям и планомерности творческих исканий, Петрову-Водкину были свойственны и импульсивность решений, непосредственность восприятий и образных воплощений. Отсюда тот поэтический реализм живописца, сочетающийся с широтой философских обобщений, вдохновенность творчества и одновременно строгая продуманность в построении всего организма произведения, подчиненного особому мироощущению художника, в основе которого в ряде случаев лежит оригинальная, самостоятельно разработанная система восприятия натуры, названная им «наука видеть»2. Определить сущность этой системы и охарактеризовать ее ключевые моменты и попыталась В. Тамручи в соей работе.

Еще одним исследователем, по достоинству оценившим творчество Петрова-Водкина является А.Т. Ягодовская. Рассматривая в своей работе «Автор и герой в картинах современных художников»3 творчество мастеров XX века, А. Ягодовская дает великолепный анализ их картин, выявляя причины и мотивы, побудившие того или иного художника создать того или иного героя произведения. При этом, автор, конечно, неразрывно связывает все мотивации непосредственно с жизнью самого мастера и с событиями эпохи. Таким образом, в данной работе содержится сплав исторических событий, биографических подробностей и потрясающего стилистического анализа произведений.

Характеризуя эпоху, автор говорит о том, что для творческой личности тех лет история начиналась сегодня, отменив вчерашний день ради дня завтрашнего. Настоящее было лишь временным, еще непроясненным и потому требующим преодоления переходом к тому, что виделось впереди как историческая необходимость, представлялось единственно достойной целью. Здесь сходились самые различные индивидуальные и групповые устремления. Нетерпеливый молодой задор строителей будущего требовал «и в искусстве отбросить без жалости все прошлое и окунуться в воображаемый пока, но столь вожделенный мир технического прогресса»1.

Автор замечает, что в созданных художниками того времени картинах мира главная черта — это поэтическое целое, исполненное ожиданий и волнующих предчувствий, которое в самой своей достоверности является идеальным. Эта особого рода заданность, незавершенность образного мира была порождением того остро и непосредственно переживаемого чувства времени, которое, по-видимому, в большей или меньшей степени осознавалось всеми современниками Великого Октября. История словно сошла с пьедестала, перестала быть принадлежностью школьных программ, прерогативой науки. История утратила статус прошлого. Историческими становились события современной общественной жизни и безымянные люди, историческими могли оказаться любые вещи. Слово «новый» было одним из самых распространенных эпитетов, слово «бывший» получило безусловно негативный смысл. Художественное мировосприятие питалось импульсами, идущими от жизни, и соединялось в сознании художника с представлением о небывало новой стране Советов2.

Именно поэтому, считает А. Ягодовская, для того, чтобы выявить то общее в искусстве новой эпохи, необходимо прибегнуть к конкретному примеру — наследию большого мастера, в котором всегда диалектически сопряжены проблемы его эпохи и личное их разрешение. Только тогда в неповторимо самобытном творческом опыте, рассматривая круг интересующих нас вопросов, реализуется до конца проблема ясного и правдивого раскрытия эпохи. В индивидуальном истолковании современных живописцу задач неизбежно проступают контуры единых для многих художников представлений о человеке, жизни, мире вокруг. Чем значительнее и самобытнее личность мастера, тем рельефнее и его причастность к своему времени.

И данную проблему автор пытается раскрыть на примере творчества К.С. Петрова-Водкина. Человек всесторонней одаренности, говорит она, он оставил наследие, которое можно было бы рассматривать как своего рода образно-пластическую энциклопедию двадцатых — тридцатых годов. Нет, пожалуй, ни одного профессионального вопроса, на который бы в той или иной мере не откликнулось его восприимчивое искусство. Ему, так же как и многим его современникам, творчество представлялось становлением, движением к будущему, он, как и другие, хотел участвовать в созидании нового. Прежде всего его искусству нужен был герой не только предчувствуемый, ожидаемый (отрок на «красном коне»), но живой герой во плоти, который мог бы стать рядом и вровень со своим творцом-автором1. Таким образом, в данной работе очень ярко раскрыта проблематика мировоззрения и мировосприятия художника, что, конечно, для нас очень важно.

Помимо этих авторов, творчество Петрова-Водкина рассматривали еще многие исследователи, но, как правило, все их работы сводятся к биографическому описанию и анализу наиболее значительных произведений, опирающемуся на уже вышеперечисленные работы. Сюда следует отнести монографию Ю. Русакова «Петров-Водкин»2, одноименную работу Н. Адаскиной3, работу под редакцией Л.В. Мочалова «Мастера мировой живописи»4 и др.

Помимо этого, нами, конечно, была использована литература, касающаяся непосредственно событий эпохи предреволюционного времени. Здесь необходимо назвать книгу Д. Сарабьянова «история русского искусства конца XIX — начала XX века»5, в которой освещен один из самых плодотворных периодов в истории русского искусства, когда живопись за короткий срок прошла путь от раннего импрессионизма Серова и Коровина к авангарду Малевича и Кандинского, а высшими достижениями было отмечено развитие графики, скульптуры и архитектуры. Так же здесь исследуются теоретические искания художников, смена стилевых и мировоззренческих тенденций, раскрывается вклад русского искусства этого времени в мировую художественную культуру.

Автор отмечает, что целостность периода сохраняется, даже несмотря на обилие тенденций, группировок, манифестов, программ и множество заявлений, направленных против предшественников и современников. Установить эту общность и помочь разобраться в закономерностях единого историко-художественного процесса — одна из задач данной книги.

Практически те же цели преследуют и такие работы, как «История русского искусства» под редакцией И. Грабаря1, «Всеобщая история искусства», под редакцией Ю.Д. Колпинского и Б.В. Вейнмарн2, Г. Островского «Рассказ о русской живописи»3, Н. Степанян «Искусство России XX века»4, Е.И. Савостьянова «Искусство принадлежит народу»5 и др.

Таким образом, мы видим, что по рассматриваемой нами проблеме литературы обширное множество. Однако, и в наши дни ценность оставленного Петровым-Водкиным художественного наследия не померкла, а, напротив, еще более возросла. Именно поэтому целью нашей работы явилась попытка выявить ключевые особенности в творчестве мастера. Для наиболее полного раскрытия темы нами были поставлены следующие задачи:

раскрыть основные тенденции в искусстве России начала XX века;

проследить творческий путь художника вплоть до начала революционных событий;

выявить основные направления в творчестве Петрова-Водкина во время событий революции, а так же после них.

В данной работе нами были использованы методы анализа научной литературы и биографический метод. Объектом в данном случае является искусство России конца XIX — начала XX века, а предметом — творчество К.С. Петрова-Водкина.

Глава 1. Художественная жизнь россии в начале xx столетия

Обратившись к русской художественной культуре периода, который располагается на рубеже двух революций, нельзя не поразиться удивительной сконцентрированности на небольшом отрезке времени не только крупнейших явлений культуры, ярчайших индивидуальностей — великих поэтов, художников, актеров, режиссеров, композиторов, но и множества различных художественных группировок и объединений. Все вместе они создают на редкость многоликую картину, где в почти неправдоподобном соседстве оказываются мастера, подчас противоположные по своим творческим устремлениям, здесь сталкиваются стилевые направления, активно заявляют о себе творческие группы.

В это время продолжали работать, а во многом находились в зените творческих сил, мастера старших поколений, участники выставок «Мира искусства» или «Союза русских художников». Одновременно на арену творческой жизни выходили и новые живописные течения, такие как «Голубая роза», «Бубновый валет», «Ослиный хвост», сложившиеся в период между 1907 и 1917 годами. Их идеологи ошеломляли публику парадоксальными теориями и манифестами, всплывали все новые идеи, державшиеся порой на поверхности всего один-два сезона. Немало было выставок, оставивших после себя лишь привкус общественного скандала, немало было среди их участников и недоучек, канувших в забвение.

И все же подспудно в среде этой молодежи вызревали серьезные творческие силы, формировались художники, искренне и горячо протестовавшие против старого общества, старой эстетики, старого искусства. Их бунт не всегда имел под собой твердую мировоззренческую основу, взрывчатость их полотен нередко исчерпывалась чисто формальными дерзаниями, но уже то, что в их числе были П. Кончаловский, М. Сарьян, И. Машков, П. Кузнецов, К. Петров-Водкин, А. Лентулов, Н. Альтман, Н. Крымов, А. Куприн, Р. Фальк, А. Шевченко и многие другие, ставшие впоследствии выдающимися мастерами советского изобразительного искусства, обязывает более внимательно отнестись к исканиям тех предреволюционных лет.

Преодолевая крайности молодости, в сложных, порой мучительных противоречиях обретая надежную почву, они пронесли через всю жизнь интенсивность и напряженность художнического1 поиска, обостренное чувство современности, ту живописную культуру, приверженцами которой они явились.

Этот период — время глубокого идейного кризиса, когда значительная часть русской интеллигенции изменяет демократическим идеалам и переходит на позиции буржуазного либерализма, ясно обнаружившего в это время свою реакционную природу. Широкое распространение получают идеи философского идеализма, религиозной мистики, повлиявшие и на эстетические доктрины тех лет, идет интенсивный распад художественных ценностей, завершающийся абстракционизмом. Никогда прежде в русском искусстве не рождалось столько поспешных эстетических концепций, столько весьма сомнительных художественных теорий, призванных оправдать и утвердить очередную идею, изобретенную в пылу шумливой полемики. И вместе с тем было бы неверно отрицать в новых течениях живописи какое бы то ни было живое начало. В художественную жизнь России входит в это время ряд молодых талантливых мастеров. Они много и интенсивно ищут, еще более интенсивно и страстно отрицают. И хотя находки этих художников нередко односторонни, а решения гипертрофированны, их напряженным творческим трудом создавались порой весьма значительные произведения, которые нельзя не учитывать при анализе данного периода истории русского искусства.

Процесс перехода к новым творческим системам, который мы наблюдаем в России, был характерен для всего европейского искусства. В России он приобрел свои национальные особенности, которые были связаны как с далекими или близкими традициями, в частности с традициями самого развития культуры, так и со своеобразием ситуации, сложившейся в русской истории, в русской культуре на рубеже XIX и XX столетий — в период трагических взрывов и потрясений, на долгие годы предопределивших судьбу России.

Первая русская революция 1905 — 1907 годов была подавлена. Сотни революционеров томились в тюрьмах, каторжных централах, сибирской ссылке, иным удалось эмигрировать. Значительная часть интеллигенции растерялась: одни, махнув рукой на честь и достоинство, выражали верноподданнические чувства, другие пытались отгородиться от мирской суеты, третьи искали бога, конструируя странный гибрид философского идеализма, христианской мистики и утопического социализма. Бунтующая и протестующая против всех и вся молодежь облачалась в желтые кофты футуристов, шокировала обывателя «пощечинами общественному вкусу» и ложками в петлицах, шумными скандалами на поэтических вечерах и художественных выставках1.

«Мы переживаем бурные времена, — писал В.И. Ленин, — когда история России шагает вперед семимильными шагами, каждый год значит иногда более, чем десятилетия мирных периодов»2.

Кризис эстетических ценностей захватил и всех представителей так называемого «авангарда». Они не могли опираться на передовую идеологию, ее у них попросту не было. Вместе с тем в характере новых идей, выдвигавшихся молодым поколением, значительную роль играл протест против современного им общественного уклада, а заодно и против принципов искусства их предшественников. Хотя антибуржуазность новых художественных движений легко соскальзывала в анархический нигилизм, а сам «бунт» художественного «авангарда», не будучи связан с каким-либо серьезным общественным движением, оставался утопическим, в творческих порывах лучших из молодых художников ощущался пафос мятежного времени, в них сохранялось напряжение, которое даже чисто живописным исканиям нередко придавало своего рода общественную значимость1. Именно этому, по-новому преломившемуся в творчестве общественному пафосу искусство предреволюционного десятилетия обязано и многими своими достижениями.

Тем не менее, Развитие изобразительного искусства на протяжении рассматриваемого периода, несмотря на отмеченную выше неравномерность, подчинено определенной логике. Есть своя последовательность и закономерность в тех переменах, которые претерпела живопись в своем движении от «Девочки с персиками» В. Серова до «Черного квадрата» К. Малевича, хотя эти явления отделены друг от друга огромной дистанцией. Смысл этих перемен заключался в преодолении свойственного реализму принципа непосредственного изображения окружающего мира, в обретении нового метода, с помощью которого художник преображал видимый мир и в конце концов приходил к воссозданию новой реальности.

Первые шаги на этом пути связаны с утверждением лирической концепции художественного произведения, которая позволяла перенести акцент с самого изображаемого предмета на способ его истолкования. Этот, казалось бы, еле заметный сдвиг раскрепощал художника, давал ему возможность «сокращать» повествовательный аспект, заменять развернутый сюжет бессобытийным мотивом, сосредоточиваться на выражении собственных чувств и погружаться в созерцание. Постепенно на первый план выдвигалось субъективное начало, что в конце концов привело к своеобразной апологетике субъективизма.

Параллельно шел процесс освобождения искусства от той, во многом служебной, роли, которую оно прежде выполняло в русском обществе, озабоченном разрешением наболевших социальных проблем. Русское искусство второй половины XIX века чаще служило идеям, ему неположенным, взятым из гущи общественной борьбы, из философских и религиозных споров. На переломе двух революций искусство возгорелось идеей полной самостоятельности, самодостаточности. Зачинателями борьбы за чистоту и самоценность искусства стали поэты-символисты и художники группы «Мир искусства». Между самими поборниками нового движения подчас возникали споры. Но эти внутренние споры не ослабили общего порыва к новым принципам художественного мышления. Пусть искусство так и не освободилось от тех проблем, которые не укладывались в параметры «чистой» эстетики, и вплоть до авангардных своих проявлений оставалось «философией в красках», продолжало выполнять пророческую функцию, оно все более укреплялось в своей специфике, полагаясь на внутренние возможности1.

Что касается отношения художника к окружающему миру, то здесь процесс пролегал через все более последовательное преображение реальности Мастер-творец проникал сквозь внешнюю оболочку явлений, стремясь раскрыть их глубинную сущность и полагая художественным образ местом пересечения феноменального и ноуменального. Он рассчитывал на многогранность и многозначность этого образа, его несводимость к какому-то определенному понятию. Реальность преображалась, как бы про ходя различные стадии пересоздания — на уровне сюжета, средствами театрализации действительности, с помощью возрождения мифологического мышления. В соответствии с этим менялась жанровая структура. Жанры, предусматривавшие прямые формы общения искусства и действительности, такие как бытовой жанр или пейзаж, уступали место историческому, мифологическому, подготавливая полную отмену того принципа жанрового структурирования, который существовал в течение многих столетий.

Мифологизированное мышление завоевывало все более прочные позиции в изобразительном искусстве. Расширение сферы его действия определило смену традиционных ориентиров, поворот от классического наследия к различным формам примитива, что давало художнику дополнительное право преображать реальность. Как цель постижения эта реальность все более последовательно утрачивала земные формы, приобретала вселенский, а подчас космический характер. Искусство стремилось прозреть такие закономерности жизни, которые составляли некую параллель законам бытия, ставшим предметом науки и философии XX века. Интуиция художника и «новый рационализм» XX века шли навстречу друг другу, открывая новые горизонты перед искусством.

Таким образом, рассматриваемый период был временем переломов, острой борьбы передовых и реакционных течений, напряженной внутренней борьбы в сознании людей, стремившихся разобраться в новой эпохе и отразить ее в своем творчестве. Одни художники не шли дальше мечтаний об обновлении общества, другие возвышались до смелых протестов, до открытого участия в революционной борьбе. Говоря словами Ленина, в современной России шли «две войны: одна — общенародная борьба за свободу, другая — борьба пролетариата с буржуазией за социалистическое переустройство общества»1.

Глава 2. Творчество К. Петрова-Водкина до революции 1917 года

Есть художники, занимающие в искусстве особое место. Их работы резко отличаются от произведений современников, но вместе с тем не являются чем-то чуждым общему процессу художественного развития, а, скорее, дополняют и обогащают его.

Именно такой своеобразной и крупной личностью был в русском и советском искусстве первой трети XX века Кузьма Сергеевич Петров-Водкин. Выходец из народа, Петров-Водкин слишком хорошо знал российскую действительность, мир, где одни — «безнаказанные мучители», другие — «беззащитные жертвы»1. Вместе с тем, из детства, пронизанного солнцем волжского простора, полного материнской любви и заботы со стороны близких, в рассказах и сказках которых «были» легко переплетались с «небылицами», а реальное окрашивалось вымыслом, он вынес веру в добро, в возможность справедливой и светлой жизни.

Увлеченность рисунком возникла у художника после четырехмесячной поездки в Италию в 1905 году, а рисунку большой формы молодой художник учился и в Москве, знакомясь с картиной Александра Иванова «Явление Христа народу» и особенно с подготовительными рисунками и этюдами к ней. «Кажется, не было ни одного движения человеческого тела, которого не зарисовал бы я на тысячах листах бумаги карандашом, пастелью и акварелью» — говорил сам мастер2. На основе этих пластически очень четких рисунков были написаны и первые его большие картины — «Элегия», «Берег», «Колдуньи» — композиции из нескольких обнаженных и полуодетых женских фигур, выполненные с натурщиц.

Неожиданно почти полностью академическое направление работы было поколеблено придуманной самим художником в 1907 году трехмесячной поездкой в Африку. Он получил от знакомства с экзотическими странами массу неожиданных впечатлений, которые отразил в двухстах рисунках, акварелях и небольших этюдах маслом, колористически довольно скромных, но верных в передаче облика людей и среды, их окружающей. Эта поездка сыграла заметную роль в его творческой судьбе, поскольку, когда он приехал в конце 1908 года в Петербург, именно эти этюды привлекли внимание известного критика и редактора организованного в 1909 году журнала «Аполлон» Сергея Маковского, который и выставил их вместе с парижскими работами в помещении редакции журнала. Он написал также вступительную статью для каталога и опубликовал статью в «Аполлоне», и тем самым именно ему принадлежит открытие нового имени в русской живописи.

Ранние работы Петрова-Водкина распадаются на две четкие категории. К первой относятся такие произведения, как африканские этюды, «Портрет матери» (1908), картина «Старухи» (1910). Ко второй — «Берег» (1907), «Колдуньи» (1907), «Сон» (1910) и др. Первый ряд — «были». Второй — «небылицы». Вспоминая о своих мучительных колебаниях в начале творческого пути, художник говорил: «Одновременно я даю такие разные работы, как «Старухи» и «Сон», — вещи совершенно различного порядка: то одно вспыхивает, то вспыхивает другое»1.

Это раздвоение, в основе которого лежали причины мировоззренческого характера, присущее большей части тогдашней интеллигенции чувство неустойчивости бытия, неясность общественных идеалов, художник стремится разрешить путем преодоления противоречий творческого метода.

Каждое новое поколение художников, помимо освоения наследия прошлого, отталкивается и от непосредственных предшественников — и в смысле преемственности и в смысле полемики с ними. Петров-Водкин находит себе достойную антитезу в лице одной из ведущих традиций современности — традиции импрессионизма. Впоследствии, объясняя, почему он не поддался искушению импрессионизма, художник полушутя говорил: «Видимо, я туп до бесконечности и из меня не льется непосредственное творчество»1.

Не примкнул Петров-Водкин и к мощной ветви постимпрессионизма, олицетворяемой творчеством Сезанна и его последователей, а в России — художниками «Бубнового валета», придавшими «сезаннизму» поистине русский размах и почвенность. Но сезаннисты шли от натуры к воображению. Петров-Водкин, склонный к обобщающему философскому мышлению, шел от воображения к натуре. Чуть позже, отвечая на высказывание Серова о том, что Петров-Водкин является «счастливым художником», мастер иронически заметит — «не потому ли, что возле «Сна» всероссийский скандал поднялся?», на что получит ответ учителя: «не в том дело, у вас счастливый глаз и воля. Берете вы натуру и из нее живопись делаете»2.

По-настоящему же ему было близко, пожалуй, лишь творчество незадолго до этого умерших В.А. Серова, М.А.Врубеля и В.Э. Борисова-Мусатова.

Первой картиной, написанной после приезда в Петербург, стала уже выше упомянутая композиция «Сон», изображающая двух обнаженных женщин, ожидающих в пустынной местности пробуждения юноши. Картина получила большую известность, но известность скандала и сенсаций. Причиной этому была очень резкая критика картины со стороны И.Е. Репина, который называл данную работу не иначе, как «вызов всему демократическому». Оппонируя ему, А. Бенуа, в свою очередь отзывался о работе так: «на обновленной земле спит человеческий гений… пробуждение его стерегут две Богини, вечно сопутствующие творчеству. Розовая, юная, робкая, болезненная Красота и крепкое смуглое Уродство…в их общении гений найдет полноту понимания жизни, смысл вещей»3.

Острая полемика вокруг картины сразу создала известность молодому автору, и он сразу становится участником многих крупных выставок того времени.

В эти годы Петров-Водкин ищет пути создания своего индивидуального стиля в живописи. Он все более ясно стал понимать свою способность к монументальному обобщению всех отдельных частей в создаваемых им произведениях. Недаром критики того времени пророчили ему успех именно в монументальной настенной живописи. Поэтому Петров-Водкин охотно берется за выполнение заказов по росписи новых церквей. В это же время он пишет картины «Юность» (1912) и «Играющие мальчики» (1911), целиком построенные на ритмическом движении фигур.

«Играющие мальчики», — вспоминает художник, — приводят к вопросу смотрения на натуру… Я заметил очень интересную вещь… Движение — это есть взаимоотношение художника с предметом, это есть та композиция, которая создает на холсте жизненность… Люди движутся, бегут не потому, что у них бегущая поза, а потому, что это динамически разработанная композиция формы и цвета»1. При этом художник хорошо сознает, что «Мальчики» являются как бы поиском чисто абстрагированного вопроса о ритмике, о движении, о цвете.

И все же все эти работы еще не были вполне самостоятельными, напоминая то один, то другой образец символико-аллегорической живописи тех лет. Но в 1911-1912 годах произошла встреча Петрова-Водкина с искусством, которое не только произвело на него сильнейшее впечатление, но помогло ему создать свой собственный монументальный стиль, выявившийся затем не в росписях, а в его больших станковых картинах. Именно в это время он увидел в Москве в частных собраниях первые расчищенные иконы ХIY-ХY веков, произведшие на него огромное впечатление. Истинно монументальный высокий стиль этих произведений был творчески воспринят художником и помог ему найти путь к выражению в монументальной форме идей и чувств, волновавших многих людей того времени.

Здесь нужно сказать и о том, что если в предшествующих работах само их содержание было отвлеченно-аллегорическим и далеко не всегда связанным с наблюдениями и впечатлениями, полученными в реальной действительности, то в новых картинах вдохновляющим началом стала сама жизнь, именно жизнь Хвалынска, небольшого волжского городка, где художник родился и провел детство. Приехав в родные места он снова пережил красоту приволжских полей, холмов и лесов и теперь уже навсегда связал свое творчество с жизнью близких ему людей и с природой родного края.

Первой картиной на этом пути стало его знаменитое «Купание красного коня» (1912). Центром ее стал пылающий, огнеподобный конь, вызывающий в памяти образы Георгия Победоносца на многих древнерусских иконах. В картине он прозвучал как символ могучей воли, благородства и энергии. В образах картины многие зрители увидели предзнаменование грядущих перемен в жизни общества, на что сам художник иронично замечал: «Когда разразилась война, то наши многоумные искусствоведы заявили: «Вот что значило «Купание красного коня», а когда произошла революции, поэты наши написали: «Вот что значит «Красный конь» — это праздник революции»1.

Для самого художника после этой картины определяющими стали монументальность, духовная наполненности образов, народность содержания, следование национальным художественным традициям.

Рассматривая работы этого периода, нельзя обойти одну особенность Петрова-Водкина — его стремление не только изучать все связанное с содержанием картины, но и анализировать сам процесс осуществления замысла: «Предмет от художника всего устремления требует… тогда только и рассказ проявится полностью… Искать надо те пертурбации, которые он производит в нас, переходя в новую жизнь образа., и наши индивидуальные понимания и знания переноса на холст и дадут ему тот вечный, реальный момент живее натуры, т.е, произведение искусства»2.

Он, вполне осознанно проявляя большую волю и настойчивость, стал добиваться такого художественного решения, при котором колорит, рисунок, композиция не только передавали реально видимые цвет и форму предметов, но и лаконично, с большой силой образной концентрации, обобщения выражали духовную сущность изображаемых явлений, например состояние покоя, нежность, возвышенность мыслей и чувств или ощущение грусти, тревоги, страсти. Отсюда известная условность в пластической трактовке композиций, цвета, пространства. Этот рациональный элемент в творческом методе Петрова-Водкина был органично связан с его натурой исследователя и аналитика, человека, жизнь которого наполнена большим внутренним духовным содержанием. И органическое выражение этого начинается с картины «Мать» 1913 года и продолженное одноименной работой 1915 года. В обеих работах прекрасный образ женщины, простой русской крестьянки, кормящей ребенка, представлен как обобщенный образ материнской любви и человеческого счастья.

Еще более важной в творческом росте художника и в окончательном формировании его своеобразного индивидуального стиля стала картина «Девушки на Волге» (1915). Написанная в том же декоративно-монументальном плане, что и лучшие предшествующие работы, колористически построенная на гармонии трех звучных, почти открытых основных цветов спектра — красного, синего и желтого, — эта картина представляла идеальный тип русской женщины, покоряющей скромностью, чистотой души и изяществом натуры.

Именно в это время Петров-Водкин окончательно пришел в своей живописи к системе трехцветия. Он считал, что все колористическое богатство мира основано на трех главных цветах спектра — красном, синем, желтом, и композиции из этих цветов разной тональности позволяют создавать наиболее сильные и чистые гармонии: «еще античные греки при наблюдении радуги принимали за основные только три цвета… считая остальные оттенки произвольными от смешения основных друг с другом»1.

По этому принципу написаны и следующие картины: «Утро. Купальщицы» и «Полдень. Лето» (1917). Интересна вторая работа: на ней изображены приволжские просторы, на которых раскинулись деревеньки, поля. Мы обозреваем все пространство как бы с птичьего полета и обнаруживаем сцены из жизни крестьян, происходящие в самые важные моменты их существования. Перед зрителем развертывается все «житие» крестьянина от рождения до смерти. Причем каждый этап, каждый акт этого жития запечатлен в своем непреходящем значении, что подчеркивается, в частности, равновеликостью фигур. Последовательное в каком-то ином измерении предстает как одновременное. «Сейчас» преобразуется во «всегда». Смертен человек. Народ, Родина — вечны.

Исходя из этого, мастер выводит свою систему, получившую название «сферической перспективы». Впрочем, сам художник в последние годы жизни протестовал против этого термина, говоря, что он не строит сферичности, а ищет «живое смотрение»2. Начало данной системе положила его прогулка, где Петров-Водкин упал, и как впоследствии рассказывал художник, «когда я падал на землю, передо мной мелькнуло совершенно новое впечатление от пейзажа, какого я еще никогда, кажется, не получал…Я увидел Землю как планету. Неожиданная, совершенно новая сферичность обняла меня…»3.

Таким образом, можно сказать, что Петров-Водкин был таким художником, которого влекла поэзия познания. И вполне логично от исследования предмета он приходит к исследованию взаимоотношений предметов в пространстве, а одновременное открытие красоты и величия древнерусской живописи и красоты родной земли оказалось решающим в новых творческих исканиях художника, определив философский подтекст его работ: место деяний человека — как часть беспредельного простора вселенной. Мастер до конца жизни был убежден, что «человеку суждено жить во многих сферах». Он считал, что «наши чувства, натасканные приспособлением к покою, очень извращенно воспринимают видимость»1.

Глава 3. Творчество мастера в период великой октябрьской революции

Советская эпоха открывает новый значительный период в творчестве Петрова-Водкина. Его живописная и образная системы, эволюционируя по пути углубления реалистических тенденций, получают в это время значительно больший размах, черпая подтверждение в окружающей действительности. Раздвигаются тематические рамки творчества, все большее место в нем отводится социальным мотивам, появляется жанровое многообразие. Прежние тенденции, переосмысленные в свете нового миропонимания, наполняются иным жизнеощущением. В письме к матери он пишет: «Море расхлесталось волнами, буря пронесется; и люди примутся снова за честный, благородный труд, и то, что сейчас происходит, будет на пользу, умудрит людей и выяснит их возможные отношения»2.

Окрыленность большими идеями давала ему возможность создавать образы высокой духовной красоты, наполненные новыми идеями. Статьи художника свидетельствуют о высоком строе его мыслей и чувств: «Каждый почувствовал, что солнце для него светит и деревья распускаются не в саду Ивана Ивановича, а на земле моей, земле каждого, на земле-родине. Так всколыхнулось сердце страны нашей, что вот-вот оно взлетит огромной птицей и подымет за собой все народы к радости общной жизни… и к последнему мятежу за человека, за самоопределение человека во вселенной»3.

Кузьма Сергеевич полностью включился в бурную, горячую борьбу передовых сил за создание нового общества, новой культуры и искусства. Художник выполнял плакаты, оформлял журналы, делал иллюстрации. В эти годы он выполнил серию натюрмортов, в которых отыскивал художественные средства, способные с наибольшей полнотой передавать суть вещей: «каков есть предмет, где он и где я, воспринимающий этот предмет, в этом основное требование натюрморта. И в этом — большая познавательная радость, воспринимаемая от натюрморта зрителем»1.

Натюрморты Петрова-Водкина програмны. В них он решал главнейшие вопросы, которые стояли перед ним в живописи: о существе предмета, его пространственном окружении, среде, движении, реализуемом в пространстве и времени, колористической системе трехцветия. «Натюрморты — это скрипичные этюды, — говорил художник, — которые я должен делать раньше, чем приступлю к концерту»2. И действительно, то, что в картине порой казалось сложным и трудновоспринимаемым, в натюрморте выступало со всей доступной обнаженностью и наглядностью. Здесь в своих истоках явно обнаруживалась глубокая продуманность и аналитичность метода художника, который экспериментировал, проверял в натюрморте верность своих теоретических посылок, своей живописной системы.

Таковы почти все его натюрморты — «Селедка» (1918), «Розовый натюрморт. Ветка яблони» (1918), «Утренний натюрморт» (1918), «Скрипка» (1918), «Натюрморт с пепельницей на зеркале» (1920), «Натюрморт. Бокал и лимон» (1922), «Черемуха в стакане» (1932) и другие.

«Он любит предметный мир, как добрый хозяин, изучив досконально все свойства, «повадки», особенности окружающих его вещей», — говорила о художнике искусствовед Е.Н. Селизарова3. Однако главное в них — желание автора понять реальное положение предметов в пространстве, почувствовать их взаимоотношение между собой, что не исключало, однако их поэтизации.

Тайна реального пространства, прерывистого и непрерывного, разъединяющего и связующего предметы, будоражит поэтическое воображение художника. Кажется, в его натюрмортах предметы напряженно связаны между собой силовыми линиями большого мира: «Вскрытие междупредметных отношений, — писал Петров-Водкин, — дает большую радость от проникновения в мир вещей… Закон тяготения из абстрактного, только познавательного, становится ощутимым… колебания встречных пересекающихся, сходящихся и расходящихся осей предметов, как в увеличительном стекле, проделывают перед нами законы движения, сцепления и отталкивания»1.

Не менее поразительна способность художника преломлять натуру своим видением претворять предмет в образ: на большинстве натюрмортов 1918 года изображен голодный петроградский паек 1918 года. Но не элементарный документализм делает натюрморт поистине историческим, а именно взгляд художника на вещи. Перед нами возвышенная будничность, одухотворенная предметность. Горькую прозу дня Петров-Водкин превращает в высокую поэзию эпохи2.

Углубленная работа над натюрмортами позволила художнику приступить к большим композиционным произведениям, уже во многом отличающимся от предреволюционных картин. Прежде всего, их пластически-образный строй стал более близок натуре и реальным формам жизни. Символические элементы, столь важные в ранних картинах, не исчезли совсем, но приобрели живую связь с конкретными явлениями революционной действительности. Первым таким произведением стала картина «1918 год в Петрограде» (1920). Женщина с ребенком, стоящая на балконе дома, изображена на фоне улицы со взбудораженными группами людей. Сама мать, охраняющая своего ребенка, еще более раскрывает тревожное настроение сцены. Однако совершенно очевидный историко-бытовой характер картины автор сумел расширить, создав не просто образ матери-пролетарки, а образ матери — хранительницы судьбы и счастья детей, в духе традиционных изображений на ранних итальянских фресках или на древнерусских иконах. Недаром картина имеет и второе название — «Петроградская мадонна».

Еще более прямым откликом художника на реальные революционные события стали картины «После боя» (1923) и «Смерть комиссара» (1928). Обе работы построены по принципу «сферической перспективы», где мастер смело совмещает разновременные события.

Вообще же, к войне художник относился очень не однозначно. Заканчивая очередное произведение на тему революции, Кузьма Сергеевич писал: «Война не дает мне покоя… в отвратительной духоте тогдашнего Питера я пишу первую «социальную» картину «На линии», как заказ, якобы заданный мне родной страной»1. Но понимая необходимость данной работы, художник принимал поставленные условия.

Одновременно с большими композиционными произведениями в течение всех 20-х и 30-х годов Петров-Водкин работал над портретами. В портрете художником была создана своя, совершенно оригинальная концепция. Его портретные произведения монументальны и по замыслу, и в осуществлении. Не ограничиваясь решением узкопортретных специфических задач, художник ставил и решал свою, особую «сверхзадачу», что делало его непохожим на то, что привычно укладывалось в русло традиции русского портрета. Иными словами, модель рассматривалась Петровым-Водкиным под особым углом зрения: не в живой непосредственности мгновенного состояния, выражающего изменчивое и зыбкое, и не с позиций психологически углубленного и обстоятельного анализа, а с желанием выявить и удержать нечто постоянно пребывающее в ней, неизменные ее черты. «Главное отличие портрета от прочих «сюжетов», мне кажется, в том, — говорит художник, — что «портрет» не требует окружающего, т.е. идеал окружающего в портрете — быть незаметным. Портрет тем строже, чем больше сосредоточен сам в себе…»1.

В портрете Анны Ахматовой (1922), «Девушке в красном платке» (1925), «Девушке в сарафане» (1028), «Девушке у окна» (1928), «Дочери рыбака» (1934) и др. в полной мере выражена концепция художника, и более даже, чем в картинах, утверждаются пластически-обобщенная и монументальная форма и соответственное ей сосредоточенно-спокойное состояние моделей.

Иное, более напряженное психологическое содержание свойственно автопортретам мастера. В них он всегда предельно собран и строг. Суровость характера была сопряжена у Петрова-Водкина с чувством ответственности за труд художника, которую он сознавал и утверждал всем своим образом жизни, своим пониманием целей и задач искусства.

Изучая и анализируя все, что связано было с его работой, Петров-Водкин в то же время продолжает анализировать и сам процесс этой работы, подвергая строжайшему разбору все художественные приемы и средства, а также и технические свойства материалов, необходимых ему для достижения наибольшей глубины содержания своих картин. Говоря словами Е.Н. Селизаровой, «Яркая, неповторимость работ неоспорима… они заставляют нас углубленно размышлять не только над проблемами жизни, но и над вопросами мастерства»2.

Это осмысление процесса творческой работы художника, пути становления мастера, как творческой личности содержательно раскрыл Петров-Водкин в своих основных литературно-биографических произведениях, повестях — «Хлыновск», «Пространство Эвклида», «Самаркандия».

В графических искусствах Петров-Водкин также сказал свое слово. Н. Баженов говорил по поводу его работ: «Что же касается его рисунков, то они обнаруживают такую фундаментальную эрудицию, такую высшую технику и виртуозность, что кроме слов одобрения ничего не найдешь по их адресу»1. И действительно, не говоря уже о сопровождающих текст иллюстрациях к своим повестям, он и почти все рисунки строил на основе «сферической перспективы», что придавало им неожиданную пластическую остроту и подчеркивало динамичность повествования. Таковы рисунки «Фантазия» и «Мать», где сцена обеда в бедной семье представлена как событие, имеющее не материальное, а духовно-человеческое значение.

Начиная с 1934 года, после тяжелой болезни, Кузьма Сергеевич, снова принялся за работу, и в первую очередь за новые историко-революционные композиции, которые он считал главнейшими в своем творчестве. На этот раз он вспомнил тревожные дни 1919 года, время гражданской войны, когда во многих городах власть переходила из рук в руки и горожане, особенно рабочие, обычно по ночам ожидая внезапного налета банд, бдительно следили за тишиной в городе. Взяв за основу свой ранний рисунок 20-х годов, воскрешающий эти тревожные ночи, художник сделал еще несколько эскизов, пока, наконец, не нашел наиболее верное решение картины «1919 год. Тревога» (1934).

Достаточно интересной является картина «Весна» (1935). Просматривая в это время свои старые работы, Петров-Водкин обнаруживает рисунок пером 1920 года, изображающий двух девушек, сидящих над обрывом. Ниже девичьих фигур и над ними художник нарисовал маленькие деревенские домики, реку, луга, окружающие холм с двумя фигурами. Этот рисунок и лег в основу новой картины, где на холме он поместил двух влюбленных, обозревающих мир с вершины своего счастья.

Последней большой картиной мастера стало полотно «Новоселье» (1937). На картине изображено вселение рабочей семьи в оставленный капиталистами особняк. Петров-Водкин строит рассказ на контрасте скромной рабочей одежды, их домашних вещей — и картин в золоченых рамах на стенах особняка, с зеркалами и креслами, оставленными сбежавшими от революции бывшими хозяевами. Однако, своей работой мастер был не доволен, о чем говорят его следующие записи: «У меня есть ошибка. Она заключается в том, что я не по тому пути повел развертывание сюжета — я слишком загрузил картину, чересчур много рассказывая, и это сбило меня с устремления на предмет и отвлекло в сторону рассказа, от которого зритель ничего хорошего не получит»1.

Таким образом, в живописи Петрова-Водкина последних лет, как и в этой большой работе, появились новые особенности, связанные с общим движением в советской культуре конца тридцатых годов к полноте реалистического изображения явлений и фактов жизни. Для художника намечался выход к новым большим свершениям в связи с открывающимися в те годы возможностями работ в области монументального искусства, проектированием и началом работ по оформлению Дворца Советов, с постройкой многих дворцов культуры и т.д., но смерть прервала новые замыслы в самом их начале.

Заключение

Подводя итоги, мы можем отметить, насколько сложным и противоречивым был путь развития русской живописи в период между двух революций. Кризис буржуазной культуры, характерный для этого периода, выразился не только в решительном усилении субъективистских и формалистических тенденций в искусстве, но и в непрерывной смене отрицавших друг друга группировок, и, что особенно важно, в разладе художника с действительностью. Этот разлад порождал у одних мастеров настроения смятения, желание бежать от острейших противоречий жизни в свой внутренний мир, у других — потребность бунтовать, эпатировать, либо замкнуться в сфере чисто формальных исканий.

Вместе с тем все живое и творческое, что было в то время в искусстве, жаждало выхода из кризиса, мучительно искало новых путей, новых идеалов, совершая порой подлинные художественные открытия.

Одним из мастеров, совершивших такие открытия и был Кузьма Сергеевич Петров-Водкин. Его творчество предстает перед нами как искусство большого масштаба, идущее от традиций древнерусской живописи, классического искусства, тенденций А. Иванова и живописи современных ему Серова, Врубеля и Борисова-Мусатова. Он владел своеобразным, только ему присущим художественным языком, неожиданным и прекрасным. Он умел видеть дорогу к будущему искусству и открывал новые его дали. Своей творческой жизнью Петров-Водкин показал, что истинные достижения в искусстве возможны лишь в близости художника к истокам жизни своего народа и своего времени.

Вопреки процессу дегуманизации, поразившему мировое искусство, Петров-Водкин четко придерживался принципов гуманизма. Художник по самому духу творчества сугубо национальный, он озабочен общечеловеческими, «планетарными» проблемами. Именно на этой основе и расцвело творчество Кузьмы Сергеевича Петрова-Водкина, большого, философски мыслящего художника, новатора своего времени.

В одной из его статей есть замечательное высказывание, которое не теряет своей актуальности и в наши дни: «Крылья народа — есть его искусство»1. Эта мысль художника всегда была внутренним стержнем, который пронизывал и конкретные пластические искания художника, и его далекие замыслы. Именно эта особая «окрыленность» искусства Петрова-Водкина при всей его рациональности делает творчество мастера особенно значительным.

Петров-Водкин — художник-мыслитель; его искусство — это искусство больших обобщений, искусство синтеза. В эпоху кризиса искусства, в период, когда день сегодняшний отрицал день вчерашний, Петров-Водкин нашел возможности восстановления рвущейся связи времен. Имея прочные корни, художник сумел не только выстоять и урагане времени, но и воспринять, осмыслить то новое, что принес с собою XX век. Своим творчеством он связывает век нынешний с прошедшим и вместе с тем намечает пути в будущее. И не случайно М. Шашнян еще в начале двадцатых годов назвала его искусство «зрячим», а самого художника «думающим»2.

И в заключение, если говорить словами Ю. Русакова, не смотря на забвение, произошедшее после смерти художника, на сегодняшний день уже ни у кого нет сомнений в том, что в лице Петрова-Водкина русское и советское искусство имело мастера огромного масштаба, глубоко самобытного и оригинального, художника-философа, стремящегося понять и претворить человека, предмет, явление, Вселенную во всей их сложности и глубине. Именно такие редкостные по самой природе их дарования люди более всех других продвигают вперед художестве6нное познание мира3.

Список источников и литературы

Источники:

К.С. Петров-Водкин. Письма. Статьи. Выступления. Документы. / Авт. -сост. Е.Н. Селизарова. М.: Советский художник, 1991.383 с.;

Пунин Н.Н. Русское и советское искусство. М.: Советский художник, 1976. с.211-219;

Литература:

Адаскина Н. Петров-Водкин. М.: Изобразительное искусство, 1970.40 с.;

Всеобщая история искусства. Искусство XX века. Т.6, кн.2. / Под ред. Б.В. Вейнмарн, Ю.Д. Колпинского. М.: Искусство, 1966. с. 19-27;

История русского искусства. Т.10, кн.2. / Под ред. И.Э. Грабаря, В.Н. Лазарева, А.А. Сидорова, О.А. Швидковского. М.: Наука, 1969. с.151-161;

Капланова С. От замысла натуры к законченному произведению. М.: Изобразительное искусство, 1981. с.140-205;

Костин В. И.К.С. Петров-Водкин. М.: Советский художник, 1986.164 с.;

К.С. Петров-Водкин. Живопись. Графика. Театрально-декорационное искусство. / Под ред. Н.А. Барабановой. Л.: Аврора, 1986.300 с.;

Островский Г. Рассказ о русской живописи. М.: Изобразительное искусство, 1989. с.131-144;

Петров-Водкин. / Под ред. В.И. Ракитина. М.: Советский художник, 1971.36с.

Петров-Водкин. Мастера мировой живописи. / Под ред. Л.В. Мочалова. Л.: Аврора, 1971.50 с.;

Русаков Ю. Петров-Водкин. Л.: Искусство, 1975.136 с.;

Савостьянов Е.И. Искусство принадлежит народу. М.: Знание, 1978. С.11-50;

Сарабьянов Д. История русского искусства конца XIX — начала XX века. М.: Галарт, АСТ-Пресс, 2001. с.150-155;

Селизарова Е.Н. Произведения Петрова-Водкина в Государственном Русском музее. М. -Л.: М.: Советский художник, 1966.44 с.;

Степанян Н. Искусство России XX века. взгляд из 90-х. М.: Эксмо-Пресс, 1999. с.13-48;

Тамручи В.А. К.С. Петров-Водкин. Л.: Художник РСФСР, 1977.58 с.;

Ягодовская А.Т. автор и герой в картинах советских художников. М.: Советский художник, 1987. с.56-76.

Список иллюстраций:

К.С. Петров-Водкин. Мать. 1915. Холст, масло. 66х88. Государственный русский музей.

К.С. Петров-Водкин. Фантазия. 1925. Холст, масло. 50х64,5. Государственный русский музей.

1 Пунин Н.Н. Русское и советское искусство. М., 1976.

1 Пунин Н.Н. Русское и советское искусство. С. 219

2 Пунин Н.Н. Русское и советское искусство. С. 219

3 К.С. Петров-Водкин. Письма. Статьи. Выступления. Документы. / Авт.-сост. Е.Н. Селизарова. М., 1991.

4 Селизарова Е.Н. Произведения Петрова-Водкина в Государственном Русском музее. М.-Л., 1966.

1 Селизарова Е.Н. Произведения Петрова-Водкина в Государственном Русском музее. С. 20

2 Селизарова Е.Н. Произведения Петрова-Водкина в Государственном Русском музее. С. 6

3 Костин В.И. К.С. Петров-Водкин. М.,1986.

4 Капланова С. От замысла натуры к законченному произведению. М., 1981.

1 Капланова С. От замысла натуры к законченному произведению. С. 141

2 Тамручи В.А. К.С. Петров-Водкин. Л., 1977.

3 Тамручи В.А. К.С. Петров-Водкин. С. 4

1 Тамручи В.А. К.С. Петров-Водкин. С. 12

2 Тамручи В.А. К.С. Петров-Водкин. С. 13

3 Ягодовская А.Т. автор и герой в картинах советских художников. М., 1987.

1 Ягодовская А.Т. автор и герой в картинах советских художников. С. 57

2 Ягодовская А.Т. автор и герой в картинах советских художников. С. 56

1 Ягодовская А.Т. автор и герой в картинах советских художников. С. 62

2 Русаков Ю. Петров-Водкин. Л., 1975.

3 Адаскина Н. Петров-Водкин. М., 1970.

4 Петров-Водкин. Мастера мировой живописи. / Под ред. Л.В. Мочалова. Л., 1971.

5 Сарабьянов Д. История русского искусства конца XIX – начала XX века. М., 2001.

1 История русского искусства. Т. 10, кн. 2. / Под ред. И.Э. Грабаря, В.Н. Лазарева, А.А. Сидорова, О.А. Швидковского. М.:, 1969.

2 Всеобщая история искусства. Искусство XX века. Т.6, кн. 2. / Под ред. Б.В. Вейнмарн, Ю.Д. Колпинского. М., 1966.

3 Островский Г. Рассказ о русской живописи. М., 1989.

4 Степанян Н. Искусство России XX века. взгляд из 90-х. М., 1999.

5 Савостьянов Е.И. Искусство принадлежит народу. М., 1978.

1 Островский Г. Рассказ о русской живописи. С. 442

1 Островский Г. Рассказ о русской живописи. С. 338

2 Савостьянов Е.И. Искусство принадлежит народу. С. 29

1 История русского искусства. Т. 10. С. 88

1 Сарабьянов Д. История русского искусства конца XIX – начала XX века. С. 7

1 Всеобщая история искусства. Искусство XX века. С. 24

1 Костин В.И. К.С. Петров-Водкин. С. 5

2 Тамручи В.А. К.С. Петров-Водкин. С. 13

1 К.С. Петров-Водкин. Письма. Статьи. Выступления. Документы. С. 234

1 Петров-Водкин. Мастера мировой живописи. С. 6

2 Капланова С. От замысла натуры к законченному произведению. С. 173

3 Селизарова Е.Н. Произведения Петрова-Водкина в Государственном Русском музее. С. 12

1 К.С. Петров-Водкин. Письма. Статьи. Выступления. Документы. С. 300

1 Костин В.И. К.С. Петров-Водкин. С. 14

2 К.С. Петров-Водкин. Письма. Статьи. Выступления. Документы. С. 293

1 Тамручи В.А. К.С. Петров-Водкин. С. 15

2 Петров-Водкин. Мастера мировой живописи. С. 14

3 К.С. Петров-Водкин. Живопись. Графика. Театрально-декорационное искусство. С. 16

1 Адаскина Н. Петров-Водкин. С. 27

2 К.С. Петров-Водкин. Письма. Статьи. Выступления. Документы. С. 208

3 Капланова С. От замысла натуры к законченному произведению. С. 149

1 К.С. Петров-Водкин. Письма. Статьи. Выступления. Документы. С. 292

2 Тамручи В.А. К.С. Петров-Водкин. С. 24

3 Селизарова Е.Н. Произведения Петрова-Водкина в Государственном Русском музее. С. 26

1 К.С. Петров-Водкин. Письма. Статьи. Выступления. Документы. С. 297

2 Костин В.И. К.С. Петров-Водкин. С. 15

1 Селизарова Е.Н. Произведения Петрова-Водкина в Государственном Русском музее. С. 18

1 К.С. Петров-Водкин. Письма. Статьи. Выступления. Документы. С. 331

2 Селизарова Е.Н. Произведения Петрова-Водкина в Государственном Русском музее. С. 6

1 Капланова С. От замысла натуры к законченному произведению. С. 145

1 Русаков Ю. Петров-Водкин. С. 122

1 Тамручи В.А. К.С. Петров-Водкин. С. 29

2 Ягодовская А.Т. автор и герой в картинах советских художников. С. 70

3 Русаков Ю. Петров-Водкин. С. 125

Древнегреческий героический эпос и «Илиада» Гомера

Как мы узнали в результате многолетних раскопок, начатых в 1870 г. Генрихом Шлиманом и законченных перед второй мировой войной американским археологом Блегеном, примерно пять тысяч лет назад, около 3000 г. до н. э., на небольшом холме, расположенном в 5 – 6 километрах от южного берега пролива Дарданеллы, недалеко от входа в пролив из Эгейского моря, впервые поселились люди и построили крепость. Холм этот носит сейчас турецкое название Гиссарлык. Обитатели крепости контролировали торговлю по суше из Азии в Европу и обратно, держа в своих руках переправу через пролив. Постепенно развивавшееся мореплавание из Эгейского в Черное море также оказалось под контролем обитателей поселения-крепости. Множество золотых изделий, найденных при раскопках Шлимана, говорит об огромных по тем временам богатствах, накопленных в городе.

Около 1900 г. до н. э. холм и его окрестности захватило новое племя, выращивавшее лошадей, которых не знали их предшественники. Новые пришельцы строят крепость, большую по размерам и более могущественную, чем прежняя.

Около 1250 г. до н. э., если судить по археологическим данным, поселение снова было захвачено, разрушено и сожжено, а через некоторое время на холме селятся пришельцы из центральной Европы. Около 1100 г. до н. э. город постиг еще один пожар, и холм делается необитаемым на несколько сот лет.

Кто жил в этом городе, местоположение которого более всего соответствует Илиону, или Трое, как он изображен в «Илиаде»? Как называли этот город его жители, не оставившие каких-либо письменных памятников?

В середине II тысячелетия до н. э. земли на восток от Гиссарлыкского холма принадлежали могущественной хеттской державе. В анналах хеттского царя Тутхалийи IV, правившего примерно с 1250 по 1220 г. до н. э., упоминаются две местности, очевидно находившиеся на северо-западе Малой Азии, – Вилусия и Труиса: одно из этих названий, скорее Вилусия, вероятно, носил город на Гиссарлыкском холме, который греки впоследствии называли Илионом (в более древние времена Вилионом), или Троей. Из тех же хеттских анналов мы узнаем, что Вилусия входила в воевавшую против хеттов коалицию.

Захватить столь мощно укрепленное поселение могла либо регулярная армия, либо переселяющееся с женами и детьми воинственное племя, могущее обосноваться вокруг города и предпринять длительную осаду. Так как, по археологическим данным, пришельцы поселились лишь через некоторый промежуток времени после разрушения города, вероятнее всего предположение, что его взяло хеттское войско царя Тутхалийи IV: анналы дошли до нас не полностью, и о захвате Вилусии могло говориться в утраченной для нас части анналов.

Среди хеттских документов, найденных при раскопках хеттской столицы Хаттусас, обнаружен отрывок эпоса на лувийском языке, родственном хеттскому, в котором упоминалась «крутая Вилуса». Очевидно, судьба города на крутом холме Гиссарлык волновала народы хеттской державы, ибо только такие события находят отражение в героическом эпосе.

Однако не меньшее впечатление судьба Вилусии произвела на появившихся на Балканском полуострове около 1900 г. до н. э. и постепенно заселявших острова Эгейского моря древних греков. В XV в. до н. э. они обосновались прочно на юго-западной оконечности Малой Азии, основав город, который позднее назывался Милетом. Вскоре должны были они познакомиться и с Вилусией: когда в VIII в. до н. э. будет создаваться «Илиада», холм Гиссарлык будет покрыт развалинами и Гомер сможет систематически характеризовать троян как «конеборных», лишь опираясь на полутысячелетнюю традицию, запомнившую, что жители Вилусии выделялись среди соседних народов той ролью, которую у них играла лошадь. Отношения греческих племен, которые, очевидно, именовали себя ахейцами (ахайвой), с Вилусией, видимо, не были мирными: об этом свидетельствует само то обстоятельство, что осада Вилусии (в языке греков Илиона) и ее взятие оказались в центре греческой эпической традиции, ибо эта традиция, как показывает героический эпос шумеров и германцев, тюркских народов и славян, не строит своих сюжетов из ничего, всегда отправляясь от каких-то реально имевших место столкновений. Греки могли предпринимать и самостоятельные военные экспедиции против Валусии-Илиона (они едва ли могли закончиться взятием города), могли принимать участие и в войне, которую вел против Вилусии и ее союзников хеттский царь: хеттская держава находилась в оживленных сношениях с одним из ахейских греческих государств, которое именуется в хеттских текстах как Ахийава и находилось, скорее всего, на о. Родосе. Греки могли быть и в числе тех, кто поселился на Гиссарлыкском холме после разрушения города.

Пытаться извлечь из гомеровских поэм подробности исторических событий бесполезно; хотя героический эпос всегда отправляется от каких-то подлинных исторических фактов (и мы это можем доказать, когда в нашем распоряжении есть независимые свидетельства об этих событиях), эпос так трансформирует историческую реальность в духе своей специфической поэтики, что никакая реконструкция реальных событий на основе одного эпоса невозможна: мы не могли бы восстановить по русским былинам даже в общих чертах события истории Киевской Руси, если бы не знали их из летописей.

Лишь упоминание в хеттских текстах Труисы дает нам основание предполагать, что в греческую эпическую традицию о войне и взятии Илиона – Трои проникли также и какие-то отголоски военных событий, связанных с городом Труисой, сколько-нибудь отчетливо заметные лишь в необъяснимом иначе двойном названии осаждавшегося греками города – Троя – Илион.

Перейдем теперь от исторических событий к самой древнегреческой эпической традиции. Истоки ее восходят по крайней мере к началу III тысячелетия до н. э., ко времени, когда предки греков и других индоевропейских народов (в том числе, по-видимому, и обитателей холма Гиссарлык с 1900 по 1250 г. до н. э.) жили еще на их общей родине, скорее всего в наших северопричерноморских степях. Греки, когда они появились на Балканском полуострове в начале II тысячелетия до н. э., пели под аккомпанемент лиры песни о славных подвигах воителей прошлых веков. Завоевание Балканского полуострова и военные экспедиции II тысячелетия до н. э. сделались толчком для создания новых песен, вбиравших в себя древнюю традицию и приспосабливавших ее к новым обстоятельствам. При раскопках Пилосского дворца, разрушенного ок. 1200 г. до н. э., обнаружена фреска, изображающая сидящую фигуру, играющую на лире, очевидно, аккомпанируя себе, так как сольная игра на лире не была известна греческой традиции. Высказывались предположения, что на фреске изображено божество, но никому не пришло бы в голову вкладывать лиру в руки божества, если бы певец, аккомпанирующий себе на лире, не был привычной фигурой в микенском обществе. В гробнице микенской эпохи, раскопанной в Мениди, недалеко от Афин, обнаружены остатки шлема и двух лир; похороненный в ней человек мог быть в чем-то похож на гомеровского воителя Ахилла, певшего, сидя у себя в шатре, о («славных деяниях мужей» и аккомпанировавшего себе на лире.

Еще гомеровские поэмы, проникнутые духом новой эпохи, сохранят все же как обломок праиндоевропейского примитивного героического эпоса поразительное словосочетание «неувядающая слава», как сохранят его и священные гимны древнеиндийской «Ригведы». В середине II тысячелетия до н. э. в греческую эпическую традицию войдет и сохранится описание большого, «подобного башне», щита, закрывающего воина с головы по ног; к раннемикенской эпохе восходит и упоминаемый в «Илиаде» (Х, 261 – 271) кожаный шлем, украшенный кабаньими клыками. В послемикенские времена таких щитов и шлемов не было в употреблении, и Гомер мог знать о них лишь из поэтической традиции.

Героями эпических песен в микенское время делаются цари тогдашних государств, известных нам, как, например, Микенское и Пилосское царства, столицы которых предстали перед нашими глазами в результате археологических раскопок, и других, которые нам известны хуже или совсем неизвестны.

Но эпос избирателен в использовании исторических событий; из множества военных столкновений эпохи экспедиция под Трою, видимо, уже вскоре после самого события заняла важное место в эпической традиции, в репертуаре певцов-аэдов. Занявшие в конце концов второе место песни о походах на город Фивы в Средней Греции и об ужасной судьбе царя Эдипа, по-видимому, также восходят в своих истоках к Микенской эпохе.

Вскоре после гибели Трои страшная катастрофа постигла микенский мир. Дворцы Пилоса и Микен и Пелопоннесе были сожжены, уцелевший дворец в Тиринфе был покинут его обитателями. Египетские и хеттские источники говорят о нашествии доселе неведомых народов, потрясшем все восточное Средиземноморье. В микенскую Грецию вторгаются с севера снявшиеся с места под натиском соседей греческие племена эолийцев и дорийцев, жившие до сих пор родоплеменным строем где-то к северу от Балканского полуострова. Наступает эпоха послемикенского упадка. Изделия художественного ремесла становятся грубыми, примитивными. Сложная слоговая письменность микенских дворцов, так называемое линейное письмо Б, была забыта. Греки снова сделались бесписьменным народом – наступает эпоха, которую принято называть «темными веками». Жизнь греков приобретает формы, характерные для народов, живших родоплеменным строем и разрушивших более высокую культуру, как это сделали германцы во время великого переселения народов или предки индийцев арьи, разрушившие в XIV – XIII вв. до н. э. протоиндийскую цивилизацию. В центре интересов такого племени – военные экспедиции предводителей с их дружинами, захват и дележ добычи, героическая смерть в поединке с неприятелем, слава подвигов – при жизни и после смерти. Идеальной формой выражения идеологии такого общества является героический эпос: ею проникнуты песни древнеисландской «Старшей Эдды», индийская «Махабхарата», героический эпос тюркских народов.

Греки эолийского племени, жившие первоначально севернее, усваивают поэтическую традицию Микенской эпохи, объединяют ее со своей собственной: язык гомеровских поэм свидетельствует о том, что поэтическая традиция микенских времен дошла до Гомера через эолийских аэдов – творцов героических эпических песен первых послемикенских веков.

В Х в. до н. э. эолийцы и греки ионийского племени, жившие в Греции, видимо, уже в микенские времена, начинают колонизировать острова Эгейского моря и северную часть западного побережья Малой Азии. В условиях тесного контакта эолийцев и ионян эпическая традиция переходит к ионийским аэдам. Из сплава эолийских и ионийских диалектных черт с сохранением архаизмов еще более древних эпох складывается поэтический язык гомеровского эпоса. Язык этот был понятен слушателям, привыкшим с детства к песням аэдов – творцов и исполнителей греческого эпоса, хотя в жизни никто на этом языке не говорил. Необычность языка подчеркивала необычность событий, о которых повествовали аэды, помогала слушателям перенестись в мир героического прошлого, люди которого представлялись намного сильнее, храбрее, во всех отношениях значительнее нынешних. Если даже какое-то выражение оказывалось не совсем понятным, это только поднимало авторитет аэда, который казался знающим то, чего не знают простые люди.

Четко урегулированный стихотворный размер – гексаметр, где каждый стих состоял из шести стоп с правильным чередованием долгих и кратких слогов, характерным для всей древнегреческой поэзии, незатейливая торжественная мелодия стихов, певшихся под аккомпанемент лиры, – все это еще больше приподнимало песнь аэда над уровнем повседневного существования слушателей.

Между тем Греция постепенно выходила из состояния тяжелого экономического упадка, политической и культурной деградации, в которые она впала после гибели микенских царств. В Х в. до н. э. греки начинают в заметных количествах выплавлять железо, и оно постепенно вытесняет бронзу в качестве материала для изготовления орудий труда и оружия. Наступает подъем земледелия, ремесла и торговли, увеличивается численность населения. Возрождается на новой основе изобразительное искусство – вазовая живопись, рельефы на бронзе, скульптура. Религиозные празднества и погребальные церемонии собирают все больше людей из соседних местностей, и исполнение эпических поэм соперничающими между собой в мастерстве аэдами становится неотъемлемым элементом праздничных или траурных церемоний.

Наконец, около 800 г. до н. э., греки заимствуют у финикийцев и приспосабливают к греческому языку финикийский алфавит. В течение VIII в. до н. э. он распространяется, как об этом свидетельствуют надписи, по всему греческому миру. Этим закончился длившийся четыре столетия период, в течение которого послемикенские греки обходились без письменности, период формирования древнегреческого народного героического эпоса.

И вот в то самое время, когда начавшийся подъем все ускорялся в восходящем темпе, где-то в ионийских колониях – на островах или в Малой Азии – традиционное искусство аэда усвоил юноша, наделенный от природы поэтическим гением, какой не проявлялся до того и проявился с тек пор всего несколько раз на протяжении всей истории человечества. Имя его – Гомер.

Биографические сведения о нем, дошедшие до нас от позднейших античных авторов, противоречивы, не всегда правдоподобны, зачастую представляют собой очевидные домыслы. Греки позднейших времен не знали даже, откуда Гомер был родом, что нашло свое отражение в знаменитой эпиграмме, вошедшей в так называемую «Греческую антологию».

Семь городов, пререкаясь, зовутся отчизной Гомера:

Смирна, Хиос, Колофон, Пилос, Аргос, Итака, Афины.

(пер. Л. Блуменау)

Вызывает сомнение античная традиция о слепоте Гомера: автор «Илиады» и «Одиссеи», во всяком случае, прожил зрячим большую часть жизни, впитал в себя яркие картины природы и бытия человека на ее фоне, побывал в гуще сражения, лично соприкоснулся едва ли не со всеми сторонами тогдашней жизни. Видел он своими глазами и троянскую равнину, как это явствует из ряда деталей в описаниях «Илиады». Представление о слепом Гомере легко могло возникнуть по аналогии со слепым аэдом феаков Демодоком в «Одиссее» (VIII, 62 слл.), которого, как и аэда Фемия («Одиссея», I, 151 слл. и др.), Гомер, по-видимому, наделил идеализированными чертами аэда – своего современника, а может быть, и действительно какими-то собственными. Могли сыграть свою роль в возникновении легенды о слепоте Гомера и слова автора так называемого гомеровского гимна к Аполлону Делосскому (ст. 169 – 173), назвавшего себя «слепым мужем, живущим на Хиосе»: ведь в позднейшую эпоху автором этого гимна считали Гомера.

Греки архаической эпохи, к сожалению, не проявляли интереса к личности и к обстоятельствам жизни авторов даже таких сочинений, которые пользовались широчайшей популярностью. Если бы живший поколением позднее или даже младший современник Гомера Гесиод, автор поэм «Труды и дни» и «Теогония», не вставил в «Труды и дни» некоторых сведений о самом себе, ни эллинистические ученые, составлявшие жизнеописания поэтов классической эпохи, ни мы не знали бы ничего определенного и о нем.

Имя «Гомер» скорее всего подлинное, хотя многие исследователи высказывали сомнения на этот счет. Оно не принадлежит к числу греческих имен, бывших в употреблении, греки его не понимали и всячески пытались объяснить, толкуя его то как «заложник», то как «слепец». Едва ли кто мог придумать такое имя для автора «Илиады» и «Одиссеи»: очевидно, имя автора стояло в заглавиях уже первых рукописей поэм. Судя по имени, гениальный поэт мог быть даже и не греком по происхождению: в становлении и развитии эллинской культуры сыграли важную роль многие «варвары» или «полуварвары», усвоившие с детства греческий язык и греческую культурную традицию,– философ Фалес Милетский, отец истории Геродот, писатель-сатирик Лукиан.

Поэмы такой длины и такой сложной структуры, как «Илиада» и «Одиссея», не могли сохраниться в устной эпической традиции, в которой важнейшую роль играла импровизация. Устное эпическое творчество не знает авторского права, и аэды, которые попыталась бы воспроизводить «Илиаду» или «Одиссею» по памяти на слух, неизбежно разрушили бы стройную композицию поэмы, пытаясь каждый на свой лад сделать поэму лучше. То, что поэмы дошли до нас не погибнув, может быть объяснено только тем, что они были записаны самим поэтом или под его диктовку при помощи совсем недавно созданного греческого алфавита. Восхищение гением Гомера привело английского филолога Уэйд-Джери даже к предположению, что Гомер мог сам создать греческий алфавит на основе финикийского для того, чтобы написать «Илиаду».

Гомер должен был впитать в себя с юных лет вековую и даже тысячелетнюю традицию устного эпического творчества. У этого жанра фольклора есть свои закономерности, более или менее общие для всех народов, которые создают фольклорный героический эпос. Выявляются эти законы легче всего при изучении эпического творчества народов, у которых оно еще живо, где самый процесс творчества можно непосредственно наблюдать и исследовать. Такие наблюдения были предприняты русским ученым В. В. Радловым в отношении эпоса тюркских народов еще в XIX в. В нашем веке еще живое эпическое творчество народов Югославии изучали с этой точки зрения Матиас Мурко, американцы Мильман Парри и его ученик Альберт Лорд. Исследовалось и исследуется и эпическое творчество других народов.

При этом выяснилось, что в фольклорном эпосе важнейшее место занимает импровизация в процессе исполнения. Певец или сказитель никогда не повторяет единожды созданный и раз навсегда заученный текст. Эпическая песнь в известной мере творится заново для каждого исполнения, но для того чтобы справиться с этой задачей, певец держит наготове у себя в памяти целый набор эпических клише, подходящих одинаково для песней на различные сюжеты. Объем этих клише колеблется от сочетания существительного с его постоянным эпитетом, переходящим из песни в песнь, как «добрый молодец» или «силушка великая» русских былин, принадлежащих к тому же жанру героического эпоса, до целых блоков в несколько стихов, описывающих какую-то повторяющуюся типическую ситуацию.

Фольклорный эпос обычно однолинеен в развитии повествования: события, которые в жизни естественно происходили бы одновременно, развиваясь параллельно, эпос изображает как происходящие последовательно. Действующие лица всегда характеризуются однозначно положительно или отрицательно, рисуются либо сплошной черной, либо белой красной. Характеры героев изображаются статично, в них не видно развития, даже если цикл эпических песней изображает судьбу героя от рождения до самой гибели.

Эту фольклорную эпическую поэтику вместе с техникой импровизации унаследовал от своих учителей и Гомер. Так, в частности, Гомер сохраняет фольклорную однолинейность повествования; этот принцип изображения событий был открыт у Гомера Ф. Ф. Зелинским и был назван им «законом хронологической несовместимости». Так, в III песни «Илиады» поэт сначала дает довольно длинную сцену между Еленой и Парисом, спасенным Афродитой от рук Менелая, а затем уже сообщает о том, как Менелай разыскивал Париса на поле сражения, в то время как Менелай, естественно, должен был ринуться на поиски Париса сразу после того, как тот исчез.

Широко использует Гомер и характерные для фольклорного эпоса и вообще для фольклора клише. Бог Аполлон у него многократно характеризуется как «сребролукий», а Ахилл как «быстроногий», хотя способность Ахилла быстро бегать не играет роли в развитии действия «Илиады» и в XXII песни (ст. 136 – 203) он так и не смог догнать убегавшего от него Гектора. Небо именуется звездным, даже когда действие происходит средь бела дня («Илиада», VIII, 46; XV, 371). В I песни «Илиады» в описании жертвоприношения мы читаем:

Кончив молитву, ячменем и солью осыпали жертвы.

Выи им подняли вверх, закололи. тела освежили,

Бедра немедля отсекли, обрезанным туком покрыли

Вдвое кругом и на них положили останки сырые.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Бедра сожегши они и вкусивши утроб от закланных,

Все остальное дробят на куски, прободают рожнами,

Жарят на них осторожно и, все уготовя, снимают.

Кончив заботу сию, ахеяне пир учредили;

Все пировали, никто не нуждался на пиршестве общем;

И когда питием и пищею глад утолили…

(I, 458 – 461; 464 – 469)

Во II песни (421 – 424, 427 – 432) эти стихи в греческом тексте повторяются слово в слово.

И все же приемы индивидуальной и обусловленной ситуацией точной характеристики героя уже проявляются отчетливо в гомеровских поэмах. Так, эпитет «ужасный» необычен для Ахилла (он применяется чаще всего и Аяксу, сыну Теламона), и когда мы читаем в ХХI песни «Илиады»:

Царь Илиона, Приам престарелый, на башне священной

Стоя, узрел Ахиллеса ужасного: все пред героем

Трои сыны, убегая, толпилися; противоборства

Более не было…

( «Илиада», ХХI, 526 – 529),

невозможно допустить, что Ахилл назван «ужасным» случайно, а не в соответствии со сложившейся ситуацией и как бы увиденный глазами Приама.

В самом стиле прямой речи героев Гомера заметны различия, свидетельствующие о том, что Гомер характеризует своих героев не только тем, что они говорят, но и тем, как они говорят. В частности, склонность престарелого Нестора к многословию была отмечена уже в древности. Аякс, сын Теламона, говорит не так, как Диомед.

Характеры гомеровских героев уже очень далеки от фольклорной однозначности и прямолинейности. Гектор, главный противник Ахилла и всех ахейцев, предстает перед нами героем, который готов погибнуть и погибает, защищая свой город, предстает любящим мужем и отцом («Илиада», VI, 404 – 483) . Именно в уста Гектора, а не кого-либо из ахейских воителей вкладывает Гомер слова, которые выглядят как; прочувствованная формулировка его собственного мироощущения:

Ты не обетам богов, а ширяющим в воздухе птицам

Верить велишь? Презираю я птиц и о том не забочусь,

Вправо ли птицы несутся, к востоку денницы и солнца,

Или налево пернатые к мрачному западу мчатся.

Верить должны мы единому, Зевса великого воле,

Зевса, который и смертных и вечных богов повелитель!

Знаменье лучшее всех – за отечество храбро сражаться!

Что ты страшишься войны и опасностей ратного боя?

Ежели Трои сыны при ахейских судах мореходных

Все мы падем умерщвленные, ты умереть не страшися!

( «Илиада», ХII, 237 – 246)

Но и его охватывает трепет при виде приближающегося Ахилла. Он обращается в бегство, обегает трижды вокруг Трои, преследуемый Ахиллом, и только обманутый Афиной, явившейся к нему в облике его брата Деифоба, решается на роковой поединок с Ахиллом («Илиада», ХХII, 131 – 248).

Образ главного героя «Илиады» Ахилла не только неоднозначен, но и обнаруживает на протяжении поэмы черты развития. Ахилл, сильнейший из сильных и храбрейший из храбрых, не выдерживает обиды, нанесенной ему верховным предводителем ахейцев под Троей Агамемноном, отобравшим у него любимую им пленницу Брисеиду. Разгневанный Ахилл перестает участвовать в сражениях и через свою мать, богиню Фетиду, добивается того, что Зевс ниспосылает ахейцам поражения, которые заставляют их раскаяться в обиде, нанесенной самому могучему из героев. Гомер признает, что у Ахилла были все основания для того, чтобы прийти в ярость, и все же он уже во вступлении к «Илиаде» называет гнев Ахилла «губительным, пагубным» (I, 2: в переводе Гнедича «грозный»), а затем шаг за шагом показывает, что поведение Ахилла привело к гибели его лучшего друга Патрокла. (Фигура Патрокла, одна из наиболее симпатичных в «Илиаде», является, вероятно, созданием самого Гомера, не имевшим прототипа в эпической традиции.) Ахилл наконец раскаивается в своем поведении. Он выступает на защиту ахейцев и убивает в поединке Гектора. Но здесь Гомер изображает Ахилла преступившим в скорби по Патроклу и в ненависти к Гектору божеские и человеческие законы: Ахилл глумится над телом мертвого Гектора и собирается лишить его погребения. Лишь в заключительной песни «Илиады» Гомер показывает Ахилла, смягченного горем явившегося к нему отца Гектора Приама. Ахилл выдает ему для погребения тело Гектора и сам плачет вместе с Приамом (ХХIV, 509 – 512). Тот самый Ахилл, которого лишь вмешательство Афины удержало в I песни от нападения на Агамемнона (188 – 221), в ХХIV, последней, сам принимает заранее меры, чтобы не допустить вспышки гнева, которая могла бы побудить его посягнуть на явившегося к нему просителем Приама (582 – 586).

Одним из наиболее бросающихся в глаза художественных приемов гомеровского эпоса является изображение героев действующими не по собственному побуждению, а получающими в важные моменты помощь и советы от покровительствующих им богов. Так, уже в I песни «Илиады» видимая только Ахиллу Афина по поручению Геры останавливает его в тот момент, когда он был готов броситься с мечом на Агамемнона, и обещает Ахиллу удовлетворение за нанесенную ему обиду (I, 193 – 218). В III песни Афродита спасает от гибели Париса-Александра, потерпевшего поражение в поединке с Менелаем (III, 374 – 382). При этом боги всегда добиваются того, чтобы действие развивалось либо в соответствии с уже сложившейся эпической традицией, либо в согласии с художественным замыслом поэта, так что немецкие филологи метко охарактеризовали эту поразительную черту гомеровского эпоса как Gotterapparat – т. е. «аппарат богов», который поэт использует для развития действия в нужном направлении.

Очевидно, люди догомеровской и гомеровской эпохи могли в критических ситуациях ощущать принимаемые ими решения как результат внушения божества, а кому-то из них казалось, что он слышал их указания или даже видел этих богов в человеческом или в каком-либо ином облике. Однако в гомеровской поэзии вмешательство богов в дела людей и их руководство героями явно превратились в художественный прием, имеющий, в частности, целью приподнять героев эпоса и их дела над обычным человеческим уровнем. Не случайно неожиданное выступление Терсита, призвавшего воинов отправляться по домам, мотивировано всего лишь его собственным низменным характером, а противодействие, которое оказал ему и другим желавшим вернуться Одиссей, мотивировано полученным им от Афины поручением («Илиада», II, 166 – 277): вмешательства богов Гомер удостаивает только лучших – благородных героев знатного происхождения.

Даже саму судьбу – Мойру – ставит Гомер на службу своим художественным задачам: он прибегает к ссылке на нее, когда не может, не вступая в противоречие с традицией или с общим замыслом произведения, развивать действие так, как это соответствовало бы его симпатиям или было в данный момент художественно выигрышно. Так, явно сочувствующий Гектору в его поединке с Ахиллом поэт заставляет сочувствовать Гектору самого Зевса (ХХII, 167 слл.) и объясняет гибель Гектора, видимо закрепленную в традиции и, во всяком случае, необходимую в соответствии с замыслом «Илиады», решением судьбы.

Догомеровская эпическая традиция была обширна и разнообразна. Слушатели Гомера должны были хорошо помнить множество сказаний о богах и героях, очевидно, чаще всего облеченных в эпическую форму. Об этом говорит то, что Гомер часто довольствуется лишь намеками на чрезвычайно интересные мифические эпизоды типа подвигов Геракла и конфликтов, возникавших у Зевса с преследовавшей Геракла Герой: аудитория не простила бы Гомеру такой скупости в изложении, если бы большинству слушателей не было хорошо известно, о чем идет речь. Некоторые эпизоды из эпической традиции, в том числе и не относящейся к Троянской войне, Гомер, судя по всему, использовал в своих поэмах не только непосредственно, но и в качестве отправных пунктов для создания аналогичных эпизодов на совсем другом материале. Так, есть основания думать, что древнее повествование о гневе Мелеагра и об его отказе сражаться, которое использует в своей речи, увещевая Ахилла, Феникс («Илиада», IХ, 529 – 599), могло подать Гомеру идею поставить гнев Ахилла в центре действия «Илиады».

Гомер мог опираться на сложившуюся эпическую традицию о Троянской войне и должен был считаться с ней начиная с ее предыстории с похищением Елены и кончая взятием Трои с помощью деревянного коня и возвращением ахейцев из-под Трои. Гомер не стал в своих дошедших до нас поэмах пытаться последовательно излагать ход войны. Он сказал свое, новое слово о походе греков под Трою, сконцентрировав его в двух больших поэмах, каждая из которых посвящена всего лишь одному эпизоду – ссоре Ахилла с Агамемноном и победе его над Гектором и, соответственно, возвращению Одиссея на Итаку. Для народного эпоса типичны либо кроткая песнь, посвященная одному эпизоду, либо более пространное повествование, нанизывающее последовательно эпизоды. В духе этой традиции должны были строить свои песни предшественники Гомера, и так поступали даже его ближайшие преемники, находившиеся в общем под его влиянием, – так называемые киклические поэты. Гениальный прием Гомера был замечен уже в древности, и Аристотель писал в своей «Поэтике»: «Думается, что заблуждаются все поэты, которые сочиняли «Гераклеиду», «Тесеиду» и тому подобные поэмы, – они думают, что раз Геракл был один, то и сказание [о нем] должно быть едино. А Гомер, как и впрочем [перед другими] отличается, так и тут, как видно, посмотрел на дело правильно, по дарованию ли своему или по искусству: сочиняя «Одиссею», он не взял всего, что с [героем] случилось, – и как он был ранен на Парнассе, и как он притворялся безумным во время сборов на войну, – потому что во всем этом нет никакой необходимости или вероятности, чтобы за одним следовало другое; [нет] он сложил «Одиссею», равно как и «Илиаду» вокруг одного действия» (1451а, 19 – 30).

Особенно сложно в композиционном отношении построена «Одиссея»: повествование несколько раз переходит от сына Одиссея Телемаха к самому Одиссею и обратно, пока, наконец, обе линии не объединяются в завершающей части поэмы, изображающей расправу Одиссея над претендентами на руку Пенелопы. При этом основная часть фантастических приключений Одиссея излагается поэтом в виде повествования Одиссея во дворце царя феаков Алкиноя.

Четко продумано в целом и построение «Илиады». Взрыву гнева Ахилла в I песни симметрично соответствует умиротворение его души при свидании с Приамом в песни завершающей. Очевидно, не случайно вскоре после завязки действия «Илиады» и перед завершением наступают задержки развития действия: во II песни поэт вводит длинные перечисления ахейских и троянских предводителей, а сцене выкупа тела Гектора в конце поэмы непосредственно предшествует прерывающий действие рассказ о состязаниях над гробом Патрокла.

Гомер в отличие от более поздних «киклических» авторов с большой осторожностью использует грубо фантастические фольклорные мотивы. В «Одиссее» сказочные приключения героя в неведомых странах вкладываются поэтом в уста самого Одиссея: поэт не хочет брать на себя полную ответственность за их реальность. В «Илиаде» ничего не говорится о неуязвимости Ахилла, которой, по имевшим во времена Гомера хождение рассказам, наделила его Фетида; более того, в ст. ХХI, 568 он, по-видимому, даже полемизирует с этим представлением. В рассказе о Беллерофонте (VI, 155 – 196) обходится молчанием волшебный помощник Беллерофонта – крылатый конь Пегас, с помощью которого Беллерофонт совершал свои подвиги и, в частности, убил Химеру, как по догомеровским сказаниям, так и у позднейших поэтов, например у Пиндара.

Хотя поэмы в целом построены по тщательно обдуманному плану, внимание поэта, искусство которого сформировалось как искусство аэда-импровизатора, всегда сосредоточено на эпизоде, который он создает в данный момент. Ему чуждо стремление к скрупулезной последовательности повествования во всех деталях. Так, в «Илиаде» Агамемнон, Диомед, Одиссей получают серьезные ранения, но когда поэту нужно показать их снова на поле брани, он не смущается тем, что им ничего не было сказано об их исцелении.

В VI песни «Илиады» (ст. 129) Диомед делает заявление, скорее всего традиционное для героев еще догомеровского эпоса: «Я, пожалуй, не стану сражаться с богами». Поэт здесь не видит противоречия с тем, что в предыдущей песни он изобразил Диомеда в исключительной ситуации – ранящим с соизволения Афины Афродиту и Ареса.

Разговор Елены с Приамом на троянской стене, когда она называет поименно ахейских героев и рассказывает о них, а также поединок Париса с Менелаем, изображенные в III песни, кажутся не совсем естественными на десятом году войны: они были бы гораздо уместнее в начале осады Трои. Однако поэт не считается с этим: эти эпизоды нужны ему для развития действия в его поэме, и он смело вводит их, поддерживая интерес слушателя, заставляя его все время оставаться в напряженном ожидании.

В IХ песни «Илиады» посольством к Ахиллу отправляются Феникс, Аякс, сын Теламона, и Одиссей (стт. 168 – 169), но затем о них говорится в двойственном числе (ст. 182 и далее), употреблявшемся в греческом языке только по отношению к двум людям или двум предметам.

Эти и ряд других непоследовательностей в тексте «Илиады» и «Одиссеи», не вполне однородный язык поэм объясняются, очевидно, тем, что они складывались постепенно, на протяжении многих лет, с использованием эпических песен предшественников Гомера, песен, восходивших к разным ответвлениям эпической традиции.

Уже давно вызывающая недоумение исследователей Х песнь «Илиады» (так называемая «Долония»), слабо связанная с основным содержанием и причудливо сочетающая архаизмы с упоминанием верховой езды и с другими характерными чертами близкой к Гомеру эпохи, очевидно, является вставкой самого Гомера в более или менее готовый текст «Илиады». Видимо, поэт не смог удержаться от того, чтобы сохранить от забвения песнь на троянскую тему, созданную им в несколько иной манере, с использованием не тех песен его предшественников, которые послужили ему основным материалом для создания «Илиады», а каких-то других.

Герои Гомера живут в условно приподнятом эпическом мире. Характерными чертами его художественного метода, сложившимися уже в фольклорном эпосе, являются героизация и архаизация. Герои Гомера как подлинные эпические герои больше всего стремятся к славе, при жизни и после смерти. Ахилл предпочитает гибель, неизбежную вскоре после того, как он убьет Гектора, бесславному существованию:

Я выхожу, да главы мне любезной губителя встречу,

Гектора! Смерть же принять готов я, когда ни рассудят

Здесь мне назначить ее всемогущий Кронион и боги!

Смерти не мог избежать ни Геракл, из мужей величайший,

Как ни любезен он был громоносному Зевсу Крониду;

Мощного рок одолел и вражда непреклонная Геры.

Так же и я, коль назначена доля мне равная, лягу,

Где суждено; но сияющей славы я прежде добуду!

( «Илиада», XVIII, 414 – 121)

Своему коню Ксанфу, заговорившему человеческим голосом и предупреждающему его о грозящей ему гибели, Ахилл говорит:

Что ты, о конь мой, пророчишь мне смерть? Не твоя то забота!

Слишком я знаю и сам, что судьбой суждено мне погибнуть

Здесь, далеко от отца и от матери. Но не сойду я

С боя, доколе троян не насыщу кровавою бранью.

( «Илиада », ХIХ, 420 – 423)

Гектор, вызывая ахейцев на поединок, предлагает в случае своей победы выдать тело противника для погребения:

Пусть похоронят его кудреглавые мужи ахейцы

И на брегу Геллеспонта широкого холм да насыплют.

Некогда, видя его, кто-нибудь и от поздних потомков

Скажет, плывя в корабле многовеслом по черному понту:

– Вот ратоборца могила, умершего в древние веки:

В бранях его знаменитого свергнул божественный Гектор! –

Так нерожденные скажут, и слава моя не погибнет.

( «Илиада», VII, 85 – 91)

Гомеровские герои постоянно пытаются превзойти друг друга в доблести. и дважды появляющаяся в «Илиаде» формула

Тщиться других превзойти, непрестанно пылать отличиться («Илиада», VI, 208; ХI, 783)

отчетливо передает царящий в эпосе дух героического соперничества.

Приподнимая своих героев над обычными людьми – своими современниками или рядовыми воинами героической эпохи, Гомер, следуя эпической традиции, изображает сражение как серию поединков (Реальная тактика боя – массированный натиск колесниц микенской эпохи, о которой Гомер знает из эпической традиции, или сражение в сомкнутом пешем строю, характерное для времени Гомера, – находит отражение в «Илиаде» в основном в рассказах и советах Нестора («Илиада», IV, 303 – 309; ХI, 747 слл.; II, 362 – 368). Рядовые воины не принимаются в расчет, и исход всей войны зависит от того, будет ли сражаться Ахилл, единственный из ахейских воителей, способный одолеть Гектора. Именно в силу этого поединок Ахилла и Гектора делается центральным эпизодом всей войны.

Время Гомера – время распространения железа как материала для изготовления и орудий труда, и оружия. Гомер отлично знает, какова ценность железа для изготовления различных хозяйственных инструментов («Илиада», ХХIII, 826 слл.). Гомер, очевидно, сам видел, как действуют в бою стальным мечом: бронзовым мечом невозможно так отрубить руку, как это наглядно изображено в «Илиаде» (V, 79 – 83). Дух Ахилла («Илиада», ХХII, 357) и сердце Приама, решившего отправиться за телом сына в ахейский лагерь (ХХIV, 205, 521), метафорически характеризуются в «Илиаде» как железные. Пандар стреляет стрелами с железными наконечниками («Илиада», VII, 141), и тем не менее на всем протяжении «Илиады» герои сражаются бронзовым оружием: такова сила тенденции к архаизирующей идеализации.

Рыба всегда была одним из основных продуктов питания в Греции. Однако герои Гомера едят мясо и хлеб, но не рыбу, и в «Илиаде» лишь мимоходом упоминается ужение рыбы (ХVI, 408; ср. еще ХХIV, 80 сл.) и ловля рыб сетью (V, 487) .

Приметы современной Гомеру жизни проявляются больше всего в рассыпанных в тексте поэм развернутых сравнениях, которые поражают разнообразием и точностью деталей, неожиданностью ассоциаций. Упорная битва, не дающая перевеса ни той ни другой стороне, сравнивается с весами «честной рукодельницы», точно отвешивающей шерсть, которую она прядет, чтобы хоть как-то прокормить себя и детей («Илиада», ХII, 432 – 436). Воины, сражающиеся за тело Сарпедона, сравниваются с мухами, роящимися вокруг подойников с молоком («Илиада», ХVI, 641 – 644). То со львом, то с ослом сравнивается Аякс, сын Теламона:

Стал он смущенный и, щит свой назад семикожный забросив,

Вспять отступал, меж толпою враждебных, как зверь, озираясь,

Вкруг обращаяся, тихо колено коленом сменяя.

Словно как гордого льва от загона волов тяжконогих

Гонят сердитые псы и отважные мужи селяне;

Зверю они не дающие тука от стад их похитить,

Целую ночь стерегут их, а он, насладиться им жадный,

Мечется прямо, но тщетно ярится: из рук дерзновенных

С шумом летят, устремленному в сретенье, частые копья,

Главни горящие; их устрашается он и свирепый,

И со светом Зари удаляется, сердцем печальный, –

Так Теламонид, печальный душой, негодующий сильно,

Вспять отошел: о судах он ахеян тревожился страхом.

Словно осел, забредший на ниву, детей побеждает,

Медленный; много их палок на ребрах его сокрушилось;

Щиплет он, ходя, высокую пашню, а резвые дети

Палками вкруг его бьют, – но ничтожна их детская сила;

Только тогда, как насытится пашней, с трудом выгоняют, –

Так Теламонова сына, великого мужа Аякса,

Множество гордых троян и союзников их дальноземных,

Копьями в щит поражая, с побоища пламенно гнали.

( «Илиада», ХI, 545 – 565)

Возвращая слушателя эпической поэмы на какое-то время в реальный мир, в котором он живет, гомеровские сравнения силой контраста еще более приподнимали над обыденным уровнем повествование о подвигах героев минувших дней.

Несмотря на то что боги все время появляются в «Илиаде» и помогают направить действие в нужную поэту сторону, по сути дела интересы и поэта, и его героев сосредоточены на посюстороннем человеческом мире. От богов, как они изображены в «Илиаде», очевидно в духе эпической традиции, человеку не приходится ждать справедливости или утешения в жизненных горестях; они поглощены своими интересами и предстают перед нами существами с нравственным уровнем, соответствующим отнюдь не лучшим представителям человеческого рода. (Один единственный раз говорится в «Илиаде» о том, что Зевс карает людей за несправедливость, и при этом за неправосудие власть имущих он обрушивает губительный ливень на весь город («Илиада», ХV, 384 – 392)). Так, Зевс угрожает Гере, ненавидящей троянцев, тем, что разрушит город людей, любезных ей, и Гера предлагает ему, если он того захочет, разрушить три самых любезных ей города – Аргос, Спарту и Микены с их ни в чем не повинными жителями («Илиада», IV, 30 – 54). Эпические герои, имеющие свои человеческие недостатки, выглядят в нравственном отношении явно выше богов.

Однако современные Гомеру представления о божестве как блюстителе нравственного порядка, которые в развернутом виде предстанут перед нами в поэмах Гесиода, прокладывают себе дорогу и в «Илиаду», причем по большей части в прямой речи действующих лиц. Любопытно, что боги чаще фигурируют в таких высказываниях безымянно или под обобщенным именем Зевса. Еще большие уступки складывающимся представлениям о божестве – поборнике справедливости делаются в «Одиссее». Гомер даже вкладывает в уста Зевсу в самом начале поэмы полемику с людьми, которые обвиняют богов в своих несчастьях (I, 32 – 43) .

Боги Гомера бессмертны, вечно юны, лишены серьезных забот, и все предметы обихода у них золотые. И в «Илиаде», и в «Одиссее» поэт развлекает свою аудиторию рассказами о богах, и нередко боги выступают в ролях, каких постыдился бы любой смертный. Так, в «Одиссее» рассказывается о том, как бог Гефест хитро поймал на месте преступления с прелюбодеем богом Аресом свою жену Афродиту (VIII, 266 – 366). В «Илиаде» Гера бьет по щекам свою падчерицу Артемиду ее собственным луком (ХХI, 479 – 49б), Афродита плачет, жалуясь на раны, которые нанес ей смертный Диомед (V, 370 – 380), а ее мать Диона утешает ее рассказом о том, что смертные гиганты От и Эфиальт засадили как-то в медную бочку самого бога войны Ареса, так что он едва не погиб там (V, 383 – 391).

С полной серьезностью говорит всегда Гомер о наполовину персонифицированной судьбе – Мойре. Над ней не властны сами боги, и в ее руках находятся в конечном счете жизнь и смерть человека, победа и поражение в сражении. Мойра неумолима, к ней бессмысленно обращаться с молитвами и совершать жертвоприношения.

Как это и естественно при таких религиозных воззрениях, мрачны и представления о загробной жизни, отражающиеся в гомеровских поэмах, они не оставляют человеку надежды на лучшее будущее после смерти. Души умерших, подобные теням, обитают в преисподней, в царстве Аида. Они лишены сознания и сравниваются поэтом с летучими мышами. Только испив крови жертвенного животного, обретают они на время сознание и память. Сам Ахилл, которого Одиссей встречает во время своего путешествия в царство мертвых, заявляет ему, что он лучше хотел бы быть на земле поденщиком у бедняка, чем царствовать над тенями в подземном мире («Одиссея», ХII, 488 – 491). Души умерших отделены от мира живых неодолимой преградой: они не могут ни помочь оставшимся на земле своим близким, ни причинить зло своим врагам. Но даже этот жалкий удел бессмысленного существования в преисподней недоступен для душ, тело которых не было погребено надлежащим образом. Душа Патрокла просит о погребении Ахилла («Илиада», ХХIII, 65 – 92), душа спутника Одиссея Эльпенора обращается с аналогичной просьбой к Одиссею («Одиссея», ХI, 51 – 80), ибо в противном случае их ждет еще более тяжкая участь – скитаться, не находя себе даже того горестного успокоения, которое ждет их в царстве мертвых.

Надо сказать, что как в вопросе о вмешательстве богов в земную жизнь людей, так и в том, что касается загробной жизни, в «Одиссее» заметнее отразились новые тенденции в верованиях греков VIII в. до н. э. Отражением этих тенденций являются и стихи ХI, 576 – 600, где говорится, что совершившие при жизни преступления против богов Титий и Сизиф несут наказание в преисподней, и стихи ХI, 568 – 571, согласно которым Минос – царь Крыта, «славный сын Зевса» – и на том свете творит суд над тенями.

Эти и другие несомненные различия между «Илиадой» и «Одиссеей» лучше всего можно объяснить, на наш взгляд, исходя из высказывавшегося уже в древности предположения, что Гомер создал «Илиаду» более молодым, а «Одиссею» – ближе к старости (см., например: [Лонгин] «О возвышенном», IХ, 13). Так, персонажи «Илиады», и в частности Одиссей, неоднократно предаются ликованию, повергнув врага (ХI, 449 – 458; ХХII, 20 – 127 и др.), а в «Одиссее» тот же Одиссей заявляет, что такое поведение нечестиво (ХХII, 411 – 413). Опыт показывает, что мудрость такого рода и в наше время приходит к людям лишь к концу их жизненного пути.

Успех гомеровских поэм сразу после их создания был колоссален. Уже через несколько десятков лет после появления «Илиады» грек, имени которого мы никогда не узнаем, очевидно сам аэд, нацарапал на своем дешевом глиняном сосуде несколько стихотворных строк, сопоставляющих в шутливой форме этот сосуд с кубком царя Нестора, о котором рассказывается в «Илиаде» (ср.: ХI, 618 – 644):

Это кубок Нестора, удобный для питья.

А кто из этого кубка выпьет, того тотчас же

Охватит страсть прекрасноувенчанной Афродиты.

Надпись эта едва ли имела бы смысл, если бы друзья владельца сосуда не были уже хорошо знакомы с появившейся при жизни их поколения поэмой, хотя автор ее жил за 2000 километров: черепок найден на другом конце греческого мира, в только что основанной греческой колонии на острове Исхии в Тирренском море, недалеко от нынешнего Неаполя. Трудно представить себе более красноречивое свидетельство молниеносного проникновения гомеровских поэм всюду, где только звучала эллинская речь.

«Илиада» и «Одиссея», исполнявшиеся устно, но распространившиеся в письменном виде, сразу же затмили своих предшественниц. Мы даже не можем быть уверены в том, что эти более древние поэмы были записаны: во всяком случае, их не было в руках александрийских ученых и библиотекарей, тщательно собиравших древнюю поэзию.

«Илиада» и «Одиссея», появившись, как Афина из головы Зевса, сразу заняли свое место начала и источника всей греческой литературы – поэзии и прозы, место образца и объекта подражания, то место, которое они и по сей день занимают в европейской литературе.

Греческие дети учились читать по «Илиаде». В Греции всегда были люди, знавшие обе поэмы Гомера наизусть. Греческий ритор конца I в. н. э. Дион Хрисостом нашел таких людей в изобилии на краю тогдашнего цивилизованного мира – в греческой колонии Ольвии на берегу Черного моря, недалеко от нынешней Одессы (Дион Хрисостом, ХХХVI, 9).

Когда греки в VII в. до н. э. поселились на месте разрушенной Трои и основали город Новый Илион, главным храмом его они сделали храм Афины, очевидно потому, что именно храм Афины в Трое упоминается в «Илиаде» (VI, 269 – 279; 293 – 311).

Вскоре после «Илиады» и «Одиссеи» были созданы поэмы так называемого троянского кикла, последовательно повествовавшие о троянской войне – от свадьбы отца Ахилла Пелея и морской богини Фетиды, ссоры богинь из-за яблока, предназначенного «наипрекраснейшей», и суда Париса, сделавшего его супругом Елены, до взятия Трои и возвращения ахейских героев: «Киприи», «Малая Илиада», «Эфиопида» (по имени союзника троянцев царя эфиопов Мемнона), «Взятие Илиона» и «Возвращения». Поэмы эти опирались и на догомеровскую эпическую традицию, и на поэмы самого Гомера, но соперничать с Гомером их авторы не пытались и события, описанные в его поэмах, не излагали. Поэмы эти уступали гомеровским даже по объему и, насколько мы можем судить по незначительным сохранившимся отрывкам, были намного ниже «Илиады» и «Одиссеи» по художественному уровню. Тем не менее греки долгое время приписывали их Гомеру, очевидно, следуя практике приписывавших их для большей авторитетности Гомеру рапсодов, которые исполняли их наряду с подлинными гомеровскими.

Рапсоды не только приписали Гомеру киклические поэмы, они позволяли себе делать вставки и в текст гомеровских поэм, вставки чаще всего тривиальные, но иногда тенденциозные. Античная традиция сохранила нам имя одного из таких рапсодов, особенно беззастенчиво вставлявшего в гомеровские поэмы собственные стихи: его звали Кинеф, был он родом с о. Хиоса и жил около 500 г. до н. э.

Тем не менее сохранялись и тексты, претерпевшие очень мало искажений. Такие тексты, очевидно, имелись в VI в. до н. э. в распоряжении киосских гомеридов – династии рапсодов, претендовавших на то, что они происходят от Гомера. Мог восходить к такому тексту гомеридов и был довольно исправен текст поэм Гомера, исполнявшийся начиная с VI в. до н. э. в Афинах на празднестве Панафиней, хотя не исключена возможность того, что именно в этот текст были сделаны небольшие вставки, возвеличивающие Афины и их царя Тесея и подкреплявшие права афинян на близлежащий остров Саламин («Илиада», I, 265; II, 557 – 558 и др.). Как показывают орфографические особенности папирусов и средневековых рукописей, донесших до нас текст гомеровских поэм, этот текст восходит к папирусам VI – V вв. до н. э., написанным примитивным древнеаттическим алфавитом, который был в употреблении только в Афинах и в их окрестностях.

Вся древнегреческая лирическая поэзия, первые образцы которой, записанные и дошедшие до нас, относятся к первой половине VII в. до н. э., полна гомеровских реминисценций. Спартанский поэт Тиртей вдохновлялся Гомером в своих воинственных призывах и маршевых песнях. Даже Архилох, демонстративно отвергавший закрепленные в гомеровских поэмах традиционные ценности и традиционные формы поведения, полемизировал с Гомером, перифразируя гомеровские выражения.

Эпизоды из «Илиады» и «Одиссеи» делаются источником сюжетов для греческих художников. Так, роспись протоаттического сосуда начала VII в. до н. э. с острова Эгины иллюстрирует эпизод спасения Одиссея от киклопа Полифема под брюхом барана («Одиссея», IX, 431 – 435), а на родосской вазе начала VI в. до н. э. изображены Гектор и Менелай, сражающиеся над телом Эвфорба (см.: «Илиада», ХVII, 60 – 88).

Исключительное положение гомеровских поэм в греческой культуре сохраняется и в V – IV вв. до н. э., когда главным центром духовной жизни становятся Афины.

Эсхил, считавший весь эпический кикл – троянский и фиванский – творением Гомера, именовал свои трагедии «крохами от великих пиров Гомера». Призывая греков к совместному походу на персов под руководством Филиппа Македонского, афинский публицист Исократ ссылается на прецедент общеахейской экспедиции под Трою, описанный в «Илиаде». Платон, восхищавшийся гением Гомера, в то же время был возмущен легкомыслием, с которым Гомер изображал богов, и так опасался влияния Гомера на молодые умы, что планировал запретить поэмы Гомера в идеальном государстве, о создании которого он мечтал (Платон. «Государство». II, 383а – 394в).

Гомеру приписывали разнообразнейшие познания во всех сторонах жизни – от военного искусства до земледелия и искали в его произведениях советы на любой случай, хотя ученый-энциклопедист эллинистической эпохи Эратосфен и пытался напоминать, что главной целью Гомера было не поучение, а развлечение.

Начиная с Аристофана («Лягушки», 1034) Гомер постоянно именуется «божественным». В Смирне существовал храм Гомера, и одна из медных монет, чеканившихся городом, называлась гомерик (Страбон, ХIV, 1, 37, с. 646) . Там рассказывали, что Гомер родился от некоего божества, танцевавшего с музами, в то время как по другой версии отцом Гомера был бог реки Мелет. Аргивяне приглашали Гомера наряду с Аполлоном на каждое государственное жертвоприношение. Египетский царь Птолемей Филопатор соорудил для Гомера храм, где его статуя была окружена изображениями семи городов, споривших за честь быть его родиной (Элиан. «Пестрые рассказы». ХIII, 22). Апофеоз Гомера, т. е. его обожествление, был темой знаменитого рельефа Архелая из Приены (эллинистическая эпоха) . Другой мраморный рельеф II в. до н. э. изображает Мир и Время, увенчивающими венком Гомера как поэта для всего человечества на все времена.

Когда в покорившем Грецию Риме под сильным влиянием греческой культуры стала складываться своя литература, римский поэт Вергилий попытался подвести под римскую культуру такой же уникальный фундамент, каким для греческой были поэмы Гомера, но «Энеида» Вергилия несет на себе неизгладимый отпечаток эпохи, в которую она была создана, и совсем не похожа по своему духу на «Илиаду» и «Одиссею», которые Вергилий взял в качестве образца. Тем не менее именно Вергилий оказался тем промежуточным звеном, через которое эпоха Возрождения, не нашедшая прямого путы к Гомеру, восприняла родившуюся в Греции VIII в. до н. э. традицию литературного героического эпоса. Возникшие под влиянием этой традиции поэмы – «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассо, «Лузиада» Камоэнса, «Потерянный рай» Мильтона – принадлежат к вершинам мировой литературы.

Но уже древние греки, восхищавшиеся Гомером и подражавшие ему, начали его изучать и комментировать. Уже во второй половине VI в. до н. э. появляется специальное сочинение, посвященное истолкованию поэм Гомера, – книга некоего Теагена из Регия. «Отец истории» Геродот, внимательно читая Гомера, отметил некоторые противоречия между гомеровскими поэмами и входившими в троянский кикл «Киприями» и усомнился в принадлежности «Киприй» Гомеру (Геродот. «История». II, 116 – 117). Среди нескончаемой вереницы греков, которые занимались в дальнейшем интерпретацией поэм Гомера, выделяются имена философов Демокрита и Аристотеля.

Александрийские филологи эллинистической эпохи – Зенодот из Эфеса, Аристофан из Византия и в особенности Аристарх с Самоса – собирали методически рукописи поэм Гомера со всех концов эллинского мира и пытались восстановить в первозданном виде гомеровский текст. Сравнивая найденные в большом количестве в Египте папирусы Гомера III в. до н. э. с гомеровскими текстами послеаристарховского времени, мы видим, какую грандиозную работу проделал Аристарх. И если в интерпретации гомеровских поэм Аристарх был во многом наивен, представляя себе, в частности, гомеровское общество по образу и подобию царского двора эллинистической монархии, сам текст обеих поэм, судя по всему, лишь в редких случаях отклоняется от аутентичного гомеровского текста VIII в. до н. э. В последующие столетия восстановленный Аристархом текст «Илиады» и «Одиссеи» тщательно переписывался, перейдя в III– IV вв. н. э. из папирусных свитков в пергаменные кодексы. Лучшие из этих рукописей были снабжены комментариями на полях, так называемыми схолиями, основанными на трудах эллинистических филологов. Эти схолии, дошедшие до нас в византийских рукописях гомеровских поэм, и сейчас во многом помогают исследователям точнее понять поэмы.

В 1488 г., уже вскоре после изобретения книгопечатания, текст «Илиады» и «Одиссеи» был впервые напечатан во Флоренции. За этим изданием последовали многие другие.

Хотя уже в древности некие мало известные нам Ксенон и Гелланик (так называемые хоридзонты, т. е. «разделители») утверждали, что Гомер не мог создать и «Илиаду», и «Одиссею», сомнения такого рода долго не находили отклика у исследователей древнегреческой литературы.

Лишь в 1664 г. аббат д’Обиньяк, активный участник разгоревшегося во Франции спора о сравнительных достоинствах античной и новой литературы, прочел речь, в которой доказывал, что Гомера вообще не существовало, а «Илиада» и «Одиссея» являются скверными компиляциями позднейшей эпохи, но и его выступление прошло незамеченным.

Английский филолог Ричард Бентли в 1713 г., опираясь на поздние античные свидетельства о роли афинского тирана VI в. до н. э. Писистрата в упорядочении текста гомеровских поэм, утверждал, что Гомер создавал небольшие разрозненные песни, сведенные в эпические поэмы лишь много позднее.

Однако впервые подробно развил скептический взгляд на Гомера и его творчество лишь немецкий филолог Фридрих Август Вольф в своем вышедшем в 1795 г. «Введении к Гомеру». Вольф считал, что гомеровские поэмы в течение нескольких веков передавались из уст в уста неграмотными певцами, трансформировались в процессе передачи, а свой нынешний вид приобрели в результате предпринятого в VI в. до н. э. в ходе их первой записи далеко идущего редактирования. Книга Вольфа вызвала оживленную дискуссию о происхождении поэм Гомера, продолжающуюся по сей день, а весь круг проблем, связанных с авторством «Илиады» и «Одиссеи», получил название «гомеровского вопроса». Идя по пути, указанному Вольфом, Карл Лахман в 1837 и в 1841 гг. попытался реконструировать, опираясь на текст «Илиады», 18 песней, созданных в разное время разными авторами, песней, из которых, по его мнению, «Илиада» возникла. Так начались попытки анализировать процесс формирования гомеровских поэм, и ученые, пошедшие по этому пути, получили название аналитиков. Однако ряд исследователей продолжал отстаивать взгляд на гомеровские поэмы как на порождение единого творческого акта их создателя, это направление получило название унитариев. С особенной энергией, талантом и эрудицией позицию унитариев защищали уже в начале нашего века Карл Роте и Энгельберт Дреруп. Спор не решен окончательно и по сей день, но многолетний опыт исследования гомеровских поэм показывает, что унитарии правы, когда утверждают, что гомеровские поэмы, как мы их читаем сейчас, были созданы одним или, может быть, двумя гениальными поэтами, а не сложились механически, что подтверждают сейчас и статистические исследования языка и стиля поэм, но идут слишком далеко, когда утверждают, что текст поэм не дает нам возможности проникнуть в догомеровскую эпическую традицию. Исследование того, как Гомер переработал бывшую в его распоряжении фольклорную эпическую традицию, начал в сущности еще в 1826 г. Г. В. Нич, и на этом пути многое уже достигнуто, в частности трудами В. Шадевальдта и И. Какридиса, пытавшихся вскрыть предысторию сюжета «Илиады», Д. Пейджа, во многом уточнившего характер отражения в «Илиаде» исторической обстановки.

Гомер – это начало начал всей литературы, и успехи в изучении его творчества могут рассматриваться как символ движения вперед всей филологической науки, а интерес к поэмам Гомера и их эмоциональное восприятие должны рассматриваться как надежный признак здоровья всей человеческой культуры.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru/

1. Введение
2. Материальная и духовная культура
3. Школьная реформа
4. Профессиональное обучение
5. Научные исследования истории Белоруссии, быта и культуры ее населения
6. Книжная и периодическая печать
7. Искусство и архитектура
* Развитие белоруской литературы
* Становление национального профессионального театра, музыкальная жизнь
* Изобразительное искусство
* Архитектура
8. Заключение
9. Литература
10. Рисунки

Введение

При изучении Белоруссии нового и новейшего времени особенно большое значение имеют статистические источники, к которым относятся земельные исследования, военно-коньские переписи, списки фабрик и заводов, адрес-календари и т.д. Среди них наиболее наиболее известными являются: “Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 года”, “Ведомости фабрик и заводов”, материалы переписи промышленных предприятий начала 20в., всесоюзные переписи населения 1923, 1926, 1937, 1939 и др.
Одним из наиболее важных исторических источников по истории древней Белоруссии являются русские летописи, в основе которых лежит “Повесть прошедших времен”(12в.). Частично дополняют “Повесть прошедших времен” Лаврентьевский, Ипатовский, а также Радзивиловский летописи, в которых имеются данные о городах, скульптуре, княжеских династиях и т.д.
Мемуаристика новейшего времени представлена многочисленными воспоминаниями участников Октябрьской революции, гражданской войны, коллективизации, второй мировой войны и т.д.
Многочисленную группу исторических источников складывают литературные произведения. Развиваясь в тесной связи с гражданской жизнью, чувствовав влияние времени, они являются специфической формой выявления духовной жизни народа.
В 20в. начался переход к белорусской литературе нового времени, который нашел отпечаток в творчестве В.Дунина-Мартинкевича, Ф.Багушевича, М.Лучина и др. Произведения Я.Купалы, Я.Колоса, М.Багдановича, Тетки и др. белорусских писателей начался в 20в. – свидетельство бурного революционного времени, который и возвысил широкие колеса белорусской народности к активной политической деятельности.
Белорусская культура 20-80г.20в. ярко отобразила всю сложную, временем трагическую историю советской действительности. В период нового и новейшего времени белорусской истории важная значение имела периодическая печать, которая стала сильным средством информации и организации народного сознания. Согласно политическим позициям она делится на несколько групп: Правительственная (“Губернские ведомости”); Консервативная (“Епархиальные ведомости”); Демократическая (“Минский листок”, “Наша нива”) и т.д. С 1863г. на Белоруссии началась история нелегальной печати. Она связана с именем К.Калиновского, который в ходе восстания 1863-1864г. выдавал первую белорусскую нецензурную газету “Мужицкая правда””.
Периодическая печать Белоруссии новейшего времени отличается большим разнообразным политическим спектром и распространением правдивой и альтернативной информацией о событиях и фактах в жизни нашей республики и за границей.

Материальная и духовная культура

В связи со слабым развитием профессионального искусства главную среду духовной культуры белорусской нации периода формирования капитализма и складывали народные формы искусства, традические обряды и обычаи. Продолжали существовать такие виды фольклора, как обрядовая поэзия календарно-рабочего и семейно-обрядового циклов, повествовательный жанр, лирическая поэзия. Постепенно утрачивали свое значение былины, баллады разного вида заговоров и магических действий. Фольклор отображал и положение в обществе, дающую социальную остроту частушкам, песням, сказкам и повестям. Возник так называемый рабочий революционный фольклор. Развивалось народное театральное искусство, сохраняя традиции вертепа -–народного кукольного театра. Рабочая деятельность народа нашла свое отражение в танцах “Лянок”, “Бульба”, “Бычок”, “Крыжачок” и др. В театральных представлениях и на обрядовых праздниках народной музыки на дудках, свирелях, скрипках, цымбалах, бубнах исполняются многие песни и частушки.
Отличие белорусского этноса отражается в своеобразном народном изобразительном и декоративно прикладном искусстве. Искусстно украшенные вещи из глубокого прошлого широко вросли в быт народа. Имели распространение узорчатое ткачество, вышивка, вязание, плетение из лозы, соломки и корней. Отличительной чертой белорусских тканей было употребление в орнаменте преимущественно геометрических форм – четырехугольника, ромба, квадрата и других частей. Великолепные узоры белорусского художественного ткачества преимущественно представляли пояса. В оформлении помещений также использовались искусные украшения: приобрели распространение резьбовые и разрисованные планки, фризы, конки.

Школьная реформа

Требования капиталистического развития, усиление общественно политического движения вынудили царизм провести школьную реформу, которая способствовала расширению сетки начальных школ и отменяла основные границы для поступающих в высшие и средние учебные заведения. Положение о начальных народных училищах 1864г. было разрешено государственным заведениям и частным особам открывать начальные школы “для усиления среди народа религиозных и моральных понятий и распространении первоначальных полезных знаний”. В этих школах детей учили письму и четырем действиям арифметики, большое внимание уделялось божьему закону и церковным пениям. Для усиления административного контроля в 1869г. вводилась должность инспектора народных училищ, а в 1874г. – директора народных училищ.
Устав гимназий и прогимназий (неполная гимназия в составе 4,5,6-х классов) 1864г. вводится всесоюзный принцип, однако высокая плата за учение фактически закрывала доступ к среднему образованию представителей широких слоев населения. Мужитские гимназии делились на классические и реальные. Выпускники классических гимназий могли поступить в университет без экзаменов, а выпускники реальных гимназий – по конкурсу в технические учебные заведения. В 1871г. был подтвержден новый устав гимназий, который предусматривал открытие только классических гимназий. Период учения в них увеличивался с 7 до 8 лет. Реальные были переделаны в реальные училища, где термин учения укорачивался с 7 до 6 лет. Право поступить в технические высшие учебные заведения могли только те, кто окончил седьмой (дополнительный) класс училища. По-прежнему существовали средние учебные заведения церковного ведомства – духовные семинарии.
В ходе реформы учебные заведения разных ведомств перешли в подчинение Министерства народного просвещения. В деревнях были ликвидированы школы Министерства государственных имуществ, участвующих контор, школы помещиков, православного и католического духовенства. Были закрыты дворянские частные училища, которые существовали в западных губерниях. Начальными школами в деревнях стали народные училища. По положению 1872г. создавались городские училища, выпускники которых не могли поступать в средние учебные заведения. При церковных приходах существовали частные приходские одно и двухклассные школы дореформенного типа, а также двух, трех, четырехклассные мужские и женские училища церковного ведомства.
Вместе с тем осуществление школьной реформы на Белоруссии совпала с проведением жесткого курса в политике царизма после подавления восстания 1863-1864г. За участие преподавателей, студентов и учащихся в востании были закрыты Горе-Горетский земледельческий институт, Новогрудская гимназия, Свислочская и Молодеченская прогимназии. Были ликвидированы польские школы и почти все частные училища как “рассадники полонизации”. В школах запрещалось преподавание польского языка. Всем преподавателям и учителям было приказано заботится о том, чтобы в стенах учебных заведений разговорным языком был русский.
Несмотря на жестокий курс политики российского правительства в области образования, а так же материальные трудности (одна школа приходилась на 8-10 деревень, большая часть размещалась в непригодных для занятий крестьянских домах, парт на всех учеников не хватало, учебных пособий было мало, тетрадей ученики сельских школ не имели и т.д.), выносливость белорусского населения к учению детей была большая.
В 1881-1889г. количество народных училищ в Белоруссии сократилось с 1198 до 999, одновременно было открыто 5814 церковно-приходских школ и школ грамоты.1

1. “История Белоруссии”, часть1, Новика Я.К. и Марцуля Г.С., Мн. 1998г., стр.392
Были приняты меры для ограничения доступа в среднюю школу выходцам из нижних слоев. Летом 1887г. выпущен циркуляр, который в среде прогрессивной общественности получил название циркуляра “о кухарских детях”.
Средние учебные заведения находились в больших городах Белоруссии, в них учились дети в основном представителей привилегированных слоев. В 1868г. на территории Белоруссии работали 6 мужских и 4 женских гимназии, 2 прогимназии, 4 духовных семинарии и Полотский кадетский корпус1. В них насчитывалось 3265 учасщихся2 . Из всех средних учебных заведений только мужские классические и реальные гимназии давали право поступления в высшие учебные заведения. Остальные учебные заведения таких прав не имели, их выпускники занимали служебные должности.
В 70-е г. были открыты реальные училища в Пинске и Минске, в 1885г. – в Могилеве. В 1898г. количество средних учебных заведений в Белоруссии увеличилось до 20, в них училось 5000 человек3.
В начале 20в. в системе школьного образования Белоруссии произошли новые изменения. Уменьшилось количество школ церковного ведомства и вместо церковно-приходских школ открывались народные училища. В начальных школах в 1911г. училось только 18,4% детей школьного возраста4. Городские училища были переделаны в высшие начальные училища – 4-х классные образовательные школы повышенного типа. Увеличилось количество средних учебных заведений (полных и не полных): в 1914г. их насчитывалось 88133 государственных и 55 частных из 31,5 тысяч учащихся5.

1 “История Белоруссии”, часть1, Новика Я.К. и Марцуля Г.С., Мн. 1998г., стр.392
2. “История Белоруссии”, часть1, Новика Я.К. и Марцуля Г.С., Мн. 1998г., стр.392
3. “История Белоруссии”, часть1, Новика Я.К. и Марцуля Г.С., Мн. 1998г., стр.392
4. “История Белоруссии”, часть1, Новика Я.К. и Марцуля Г.С., Мн. 1998г., стр.392
5. “История Белоруссии”, часть1, Новика Я.К. и Марцуля Г.С., Мн. 1998г., стр.392

Профессиональное обучение

Возникновение средних и низших технических училищ относится к 60-м г 19в. В 1889г были выработаны уставы трех основных типов промышленных училищ: средних и низших технических и ремесленных училищ. К разряду низших технических училищ относились железнодорожные училища. в 1893г возник новый тип промышленных -технических учебных заведений – школа ремесленных учеников, а в 1895г был выработан тип нижней ремесленной школы.
Нижние сельскохозяйственные школы разделились на общие и специальные. К профессиональным учебным заведения относились медицинские училища, художественные классы, вечерние профессиональные курсы, музыкальные училища. С 1865г. начал свое существование и такой тип профессиональной подготовки, как ремесленные классы и отделения при всеобщей образовательной школе.
Эти разнообразные типы профессиональных школ подчинялись разным государственным учреждениям. Большинство из них принадлежало Министерству народного образования. Министерство земледелия контролировало сельскохозяйственные и лесные щколы, Министерство финансов – коммерческие, художественно промышленные заведения, Министерство путей сообщений – технические железнодорожные училища, Министерство юстиции – земледельческие.
Все отмеченные типы профессиональных школ существовали на территории Белоруссии одним из первых профессионально-техническим учебным заведением было Горатское ремесленное училище, открытое в 1872г. на базе Горатского механического завода.
Большинство промышленных школ Белоруссии было открыто в конце 80-х начале 90-х годов, что вызвано широким строительством лесопильных и кирпичных заводов, спичечных и фанерных фабрик. В 1890г. начало свое существование Александровское ремесленное училище в Гродно для подготовки столяров, слесарей, кузнецов.
В связи с развитием железнодорожного транспорта в 1878г. открыто Гомельское техническое железнодорожное училище. Срок обучения длится до пяти лет. Получив квалификацию рабочие направлялись в ремонтные мастерские Либово-Роменской железной дороги.
Продолжало Горатское земледельческое училище, среднее сельскохозяйственное учебное заведение открытое еще в 1840г. Обучение здесь включало общеобразовательные и специальные предметы, а также множество практических занятий по ботанике, метеорологии, геодезии, зоологии, анатомии, цветоводству. Училище имело свою библиотеку, ботанический сад, пасеку, животноводческую ферму. При училище действуют землемерные классы. Переделанные в 1909г. в средние землемерно-аграрные училища.
В 1878г. была открыта Марьиногорская казенная сельскохозяйственная школа. Она относилась к общим низшим сельскохозяйственным школам первого разряда. При школе имелась ферма в размере 150 десятин земли. В животноводческом хозяйстве разводились племенные животные. Одной из целей существования школы, вместе с подготовкой специалистов. Было распространение среди крестьян передовых методов ведения сельского хозяйства. За участие в сельскохозяйственной выставке, организованной Минским сельскохозяйственным товариществом, Марьиногорская школа была награждена золотой медалью.
В Белоруссии существовал ряд специальных сельскохозяйственных школ: Зеновьевская школа садовых рабочих (Могилевский уезд), Практическая школа скотоводов в поместье Лявки, Ждановичевская женская школа молочного хозяйства, Бобруйская школа садоводства, огородничества и хмелеводчества, Полодская низшая лестна школа и др.
Сельскохозяйственное образование осуществлялось и путем организации курсов, классов, лекций для желающих получить некоторые сведения по разным отраслям сельского хозяйства.
В Белоруссии были распространены женские профессиональные учебные заведения. Преобладали школы кройки и шитья и рукодельные классы. Выпускницы получали аттестаты, которые давали право открывать частные школы и курсы швейного мастерства.
Подготовка среднего медицинского персонала происходила в ветеринарно-фельдшерских школах. С 70-х годов 19в. существовали Могилевская, Витебская, Гродненская повивальные школы, Могилевская центральная фельдшерская школа. В начале 20в. возникла в ветеринарно-фельдшерских школа Минского губернского уезда, фельдшерско-акушерские школы в Витебске и Минске, повивальная школа в Гомеле, частная зубоврачебная школа в Минске.
Во второй половине 19в. в Белоруссии была положена основа педагогическому образованию. В итоге проведения школьных реформ 60-х г. увеличилась сеть начальных народных училищ, что вызвало необходимость в педагогических кадрах. Для их подготовки сделаны педагогические учебные заведения – учительские семинарии. Молодеченская педагогическая семинария, первая в Белоруссии и вообще в Российской империи, начала свою деятельность осенью 1864г. В 1872г.была открыта Молодская учительская семинария, 1874г. Несвижская, 1876г. Свислогическая семинария. В начале 20в. открыта также Борисовская, Бобруйская, Гомельская, Оршанская, Рогачевская, Мстиславская и Городская учительские семинарии.
Проблему подготовки учителей должно было решить и создание педагогических институтов. Первый педагогический институт на территории Белоруссии был открыт в 1910г. в Витебске. В 1913г. начались занятия в Могилевском, а в 1914г. в Минском педагогическом институтах.
Общеобразовательная подготовка выпускников педагогических институтов была ниже, чем учащихся гимназий и реальных училищ. Поэтому пединституты не только не являлись высшим учебным заведением, но и не пользовались правами средней школы: их выпускники не имели права поступать в высшие учебные заведения.
Для скорейшей подготовки учителей Министерство народного образования создавали при высших частных училищах двулетние педагогические курсы. Учителей для церковно приходских школ готовили церковные-педагогические и второкурсные педагогические школы, духовные семинарии и женские епархиальные училища, что принадлежали духовному уезду.
Высших учебных заведений на территории Беларуси не было. Официальные власти неоднократно уклоняли ходатайство общественности о закрытии в Беларуси университета или политехнического института.
Таким образом, профессиональное образование на территории Беларуси развивалось быстрыми темпами. Первые низшие профессиональные школы, ремесленные классы и отделения при общеобразовательных школах. Разнопрофильные и разнотипные профессиональные учебные заведения готовили квалифицированных специалистов в области промышленности, сельского хозяйства, торговли, медицины, просвещения, что соответствовало требованиям социльно-экономического и культурного развития страны.

Научные исследования истории Беларуси, быта и культуры ее населения.

После восстания 1863-1864 г.г. возрос интерес прогрессивной интеллигенции к истории, быту и культуре населения Беларуси.
По-прежнему значительный вклад в изучение края вносили ведущие научные центры России – Академия наук, Московский и Петербургский университеты, в которых работали известные знатоки культуры и быта белорусов – А.А. Шахматов, А.И.Соболевский, М.А.Янчук.
В 60-70 г.г. 19 в. изучение Беларуси постепенно стало делом местной интеллигенции, начали формироваться регионные этнографические центры. Одним из таких центров – Юго-Западное отделение Русского географического общества – находился в Вилне. Оно имело в своем составе более трехсот членов. Они осуществляли экспедиционную работу по изучению Беларуси и собирали фольклорно-этнографические и археологические материалы. За время существования отделения вышли из печати 4 книги “Записок”, в которых опубликовано 12 работ, посвященных быту, культуре и устно-народному творчеству белорусов.
В 1902 г. по инициативе Е.Р.Романова в Могилеве было образовано общество по изучению белорусского края (в 1913 г. переименовано в общество по изучению Могилевского уезда) и Историко-этнографический музей. В 1908 г. в Минске был организован церковный историко-археологический комитет, который выдавал работы под названием “Минская старина”. В 1909 г была образована Витебская комиссия, деятельность которой была направлена на изучение и публикацию древних актов и документов по истории Витебского края. Члены комиссии опубликовали ряд книг. В связи со столетием войны 1812 года комиссия организовала сбор средств на памятник воинам, которые погибли на витебской земле. Памятник был поставлен в Витебске на берегу Западной Двины.
Основаное в Минске в 1919г. Общество любителей природоведения , этнографии и археологии изучала Минскую обл., проводила исследования рек на Полесье.
Одним из первых крупных исследователей Беларуси был учитель И.И.Носович. В 1852-1869 г.г. он напечатал несколько сборников белорусских поговорок и загадок, а в 1873 – собранные им “Белорусские песни”. Основная работа И.И.Носовича, которой он отдал 16 лет, — “Словарь белорусского наречия”, выпущенная в 1740 г. в Санкт-Петербурге.
Прекрасным исследователем бел. этнографии и фольклора является учитель народных школ Витебска М.Я.Никифорский. Первая его работа была “Очерки Витебской Беларуси”, которые давали характеристику общественного быта белорусов. М.Я.Никифорский является автором самой большой работы по материальной культуре белорусов 19 в. – “Очерки просто народного жития-бытия в Витебской Беларуси и описание предметов обихода” (этнографические вести). Он собирал и записывал фольклорные произведения, исследовал обряды, привычки и веру.
Плодотворной была деятельность этнографа, фольклориста и археолога Е.Р.Романова, учителя и инспектора народных училищ. Он опубликовал около 200 научных работ. Под его руководством было осуществлено несколько этнографических экспедиций по Беларуси, во время которых собирались материалы для “Белорусского сборника” — отдельной экспедиции материальной культуры белорусов дореволюционного времени.
Значительный вклад в изучение бел. этнографии и фольклора внесли учителя русского языка Новогрудского дворянского училища М.А.Дмитриева, педагога Ю.Ф.Крачковского, сотрудника Витебского статистического комитета А.М.Семянтевского, П.Ф.Шейна, М.Федоровского, А.Я.Богдановича и др.
В начале 20 в. новым вопросом в бел. этнографии стало изучение материальной культуры и производительной деятельности населения. Делались первые попытки научного анализа собранных материалов. Выводы своей многолетней работы в области бел.лингвистики, этнографии и фольклористики были опубликованы в 1905-1922 г.г. в трехтомнике (7 книг) “Белорус”, к которому и сегодня обращаются научные и политические деятели.
Для изучения природных богатств Беларуси в 1910 г. была открыта Беняковская сельскохозяйственная станция (Гродненская область), в 1913 г. – Минская болотная станция.

Книжная и периодическая печать.

Буржуазная реформа 60-х годов 19 в. не изменили коренного положения в отрасли печати. Временные правила (6 апреля 1865 г.) от предыдущей цензуры освобождали только столичные ежедневные газеты и журналы, а также книги объемом более 100 печатных листов. Все иллюстрированные сатирические выпуски и вся провинциальная печать оставались по-прежнему под цензурой. В 1882 г. был принят закон, согласно которому пресса становилась в полную зависимость от самовладения чиновников.
В 60-80 г.г. 19 в. в местных изданиях Беларуси выходили исключительно религиозная и богословная литература, грамматики и азбуки, небольшие сборники стихов. Книги выпускались главным образом на русском, еврейском и польском языках, несколько книг в год выходило на литовском языке. На бел. языке за эти года в стране не было выпущено ни одной книги.
Периодическая печать в Беларуси была представлена только официальными органами. Среди них “Губернские ведомости”, которые выдавались за казенную плату губернскими управлениями пол присмотром вице-губернаторов. “Губернские ведомости” не имели широкой признательности у читателей среди местного населения. “Епархиальные ведомости” предназначались для православных праздников, преподавателей и учащихся духовных училищ и семинарий. Их издание было вызвано борьбой православной церкви с католической, после восстания 1863-1864 г.г.
В стране также выходила газета “Виленский вестник”, редактором которой являлся известный этнограф А. Киркор. Газета выражала интерес той части партии “белых”, которая надеялась достигнуть своих целей мирными средствами – путем разговора с царизмом. Такая позиция газеты устраивала большинство местных помещиков, которые и сложили основную массу ее подписчиков.
На страницах журнала “Вестник Зап.России” (редактор-издатель К. Говорский), как и др. официальных периодических изданий, восхваляли царизм и православную церковь, защищали шовинизм местной администрации и все ее мероприятия по расширению русского влияния в стране, осуждалось восстание 1263-1264 г., искажались его идеи и действующие силы. Экскурсы в историю, материалы по этнографии и культуре Беларуси, которые размещались на страницах официальных органов, в своем большинстве утверждали, что Беларусь и белорусы не имеют права на самостоятельное политическое и культурное развитие.
В 1886 г. началось издание в Беларуси первой легальной, не зависимой от правительства, литературно-политической газеты “Минский листок”. С 1902 г. она выходила под названием “Северо-Западный край”. В “Минском листке” сотрудничали поэт Я.Лучина, историки и этнографы А.Я.Богданович, М.Я.Янчук, М.В.Довнар-Запольский и др. На страницах газеты печатались материалы и исследования по этнографии, фольклору и истории Беларуси, стихи белорусских поэтов на родном языке, критические взгляды на произведения литературы и искусства 19 века.
В 90-е г. 19 века началось некоторое оживление подцензурной белорусской печати. Поэма “Тарас на Парнасе”, например, трижды переиздавалась в Витебске, дважды в Гродно и Могилеве. В 1900-1905 гг. вышли из печати маленькие книжечки: “Вязанка” Я.Лучины, “Калядное писание 1904г.”, “Великодное писание” и “Переложение некоторых басен Крылова на белорусское наречие” М.Косиля.
В 1906 г. в Петербургском издании “ Заглянет солнце в наше оконце” были выпущены: “Белорусский букварь, или Первое научное читание” и “Первое читание для детей – белорусов”, напечатанные кириллицей и латиницей. Затем издательство начоло выпуск серии книжек “Белорусские песняры”, за изданием которой вышел сборник стихов “Дудка белорусская” и “Смут белорусский” Ф.Богушевича, “Жалейка” Я.Купалы. Петербургский комитет по делам печати начал криминальное превледование издательства.
В 1908-1914 гг. на книжный рынок поступили белорусские издания семидесяти названий общим тиражом 226.000 экземпляров1.
Революция 1905-1907 гг. вызвала оживление периодической печати. Появилось множество новых газет и журналов разных политических направлений. Наиболее значительными местными буржуазно-либеральными изданиями были “Северо-Западный голос”, “Свободное слово”, “Голос провинции”, “Окраина” и др.
Октябрьско-черносотенная печать Беларуси была представлена “Белорусским вестником”, “Минским словом”, “Крестьянином”, “Северо-Западной жизнью” и др. изданиями. Характерным отличием права и прессы являлись антипольские и антиеврейские выступления, непризнание белорусской нации.
В годы революции местные социал-демократические организации издавали нелегальные газеты “Листок полесского комитета РСДРП”, “Листок Северо-Западного союза РСДРП”, “Минский летучий листок”, “Солдатская жизнь” и др. Для пропаганды своих идей Минская большевистская группа использовала газету “Северо-Западный край”.
1 сентября в Вильно вышел первый номер еженедельной газеты на белорусском языке “Наша доля”, которая издавалась группой деятелей Белорусского социалистического общества. Пять из шести номеров этой газеты были конфискованы, на шестом номере ее издание остановлено. Решением судовой палаты в январе 1907 г. издание “Нашей доли” окончательно запрещено.
3 сентября 1906 г. в Вильно начала выходить газета “Наша нива”.

1. “История Беларуси” Я.К.Новика и Г.С.Марцуля, ч.1,Мн1998,стр.401.

Развитие белорусской литературы.

В другой половине 19 века начался новый этап в развитии белорусской литературы, обусловленный новыми явлениями в социально-экономической и политической жизни. Заканчивался период исключительно полуанонимного нелегального развития литературы. Писатели постепенно преодолевали узкое фольклорное описание, становились на путь создания развитой литературы. Шел процесс ее жанрового обогащения, усовершенствование стихописания.
Значительный след в развитии белорусской литературы оставило восстание 1863-1964 гг. Широко распространялись ананимные “разговоры”, сложенные деятелями польского национально-вызволительного движения, адресованные белорусским крестьянам, и посвященные критике социальных порядков в царской России. Ярким примером художественной революционной публицистики является газета К.Калиновского “Мужыцкая правда” и “Письмо из-под виселицы”. Используя фольклорную символику и традиционную форму народных “разговоров”, автор “Мужыцкой правды” призывал крестьян к борьбе за лучшую долю.В “Письме из-под виселицы” К.Калиновский прощается со своим народом перед наказанием смертью и высказывает веру в то, что народ еще поднимется на борьбу.
Белорусская литература демократического направления в это время обогатилась рядом новых ананимных произведений-стихов, “разговоров”, которые ярко отображают революционно-демократическое настроение нироких масс белорусского крестьянства. Примером является “Дядя Антон, или Разговор обо всем, что болит, а почему болит – не знаем”. Она написана живым родным языком, в реалистической манере.
Традиции начала 60-х гг. продолжили Ф.Богушевич, А.Гуринович, Я.Лучина, которые пришли в литературу в конце 80-х – начале 90-х гг.
Пиком развития белорусской литературы другой половины 19 века стало творчество Ф.Богушевича. В 1891 г. в Кракове выдан его первый сборник “Дудка белорусская” под псевдонимом Мацей Бурачок. В 1896 г. за границей под псевдонимом Сымон Ровка и-под Борисова появился сборник “Смык белорусский”, К этим сборникам Ф.Богушевич писал предисловия, где старался пробудить национальную сознательностьбелорусского народа. Он первый из белорусских писателей обвестил существование белорусского этноса и выделили самостоятельность белорусского языка. Центральная тема творчества Ф.Богушевича – жизнь зависимых крестьян, их поиски справедливости и выхода из социального беспредела. Начинальник критического реализма в белорусской литературе, Ф.Богушевич через демократическую поэзию и публицистику положительно влиял на своих современников – Я.Лучину и А.Гуриновича.
В творчестве Я.Лучины нашди отражение любовь к белорусскому крестьянству, стремление видеть его образованным и счастливым. Лирическое стихотворение является основным жанром его творчества на белорусском языке. Стихи Я.Лучины были посмертно собраны в сборнике “Вязанка”, вышедшем в 1903 г.
Литературных произведений А.Гуриновича сохранилось очень мало. За революционную деятельность поэт был арестован царскими властями. В своих лирических и ситирических стихах он основное внимание уделял показу жизни белорусского крестьянства, призывал его к борьбе. Произведения А.Гуриновича были выпущены только посмертно.
На лучшие достижения литературы второй половины 19 века, на традиции, заложенные К.Калиновским, Ф.Богушевичем, Я.Лучиной, А.Гуриновичем, опиралась новая белорусская литература начала 20 века. Развивалась она также и под влиянием русской, польской и украинской литературы. Именно в начале 20 века белорусская литература приобрела черты развитой литературы с разнообразными жанрами и стильными направлениями.
Новые темы, мотивы и образы принесла в белорусскую литературу Тетка. Ее книги революционных стихов “Скрипка белорусская” и “Крест на свободу” стали первыми оригинельными сборниками белорусской поэзии 20 века. Тетка оказалась одной из начинателей повествовательного жанра. Она писала хрестоматию “Первая хрестоматия для детей-белорусов”, выступала как публицист, исследователь истории белорусского народного театра.
Как народный поэт, один из основателей белорусской литературы и белорусского литературного языка, национальной школы перевода вошел в историю Я.Купала. Первое его стихотворение “Мужик” было опубликовано в мае 1905г., а первый сборник стихов Я.Купалы дореволюционной поры – “Путем жизни” – был выпущен в 1913г.
Героико-романтические поэмы Я.Купалы “Курган”, “Бондаровна” выделили его как создателя классического национального эпоса. Пьесы Я.Купалы “Павлинка”, “Раскиданное гнездо” представляют собой самое высокое достижение славянских литератур. Он сделал перевод произведений Н.Некрасова, И.Крылова, А.Мицкевича, Т.Шевченки. Значение творчества Я.Купалы заключается в том, что он поднял белорусскую литературу на сравнительно высокий уровень и своим творчеством и общественной деятельностью влиял на формирование и развитие белорусского литературного языка.
Вместе с Я.Купалой основателем новой белорусской литературы и литературного языка стал Я.Колас. Первое стихотворение “Песни-жалобы” было опубликовано в 1910 г. В своей общественной лирике Я.Колас часто возвращается к крестьянину, старается пробудить его сознание. В 1912 г. вышел первый сборник его прозаических произведений “Рассказы”, а в 1914г. – “Родные явления”, куда вошли хрестоматические сегодня рассказы “Неманов дар” и “Молодой дубок”, Я.Колас начал создание своих классических поэм “Новая земля” и “Сымон-музыка”. Дооктябрьское творчество поэта – настоящая художественная летопись жизни белорусского народа.
Единственный поэтический сборник “Венок” принадлежим М.Богдановичу, однако он дал поэту занять значимое место в белорусской литературе. М.Богданович обогатил белорусскую лирику новыми темами, образами и формами. Для его лирики было характерно углубление во внутренний мир героя, философские раздумья. Кроме стихов, М.Богданович писал прозаические произведения, литературоведческие и публицистические статьи.
В белорусской литературе 20 века раскрылись творческие способности М.Горецкого, З.Бедули, Т.Гартного, К.Каганца и др. Новая белорусская литература начала находить признание в соседних, прежде всего, славянских народах, стала постепенно включаться во всемирный историко-литературный процесс.

Становление национального профессионального театра. Музыкальная жизнь.

В формировании белорусского профессионального театра большую роль сыграла театральная культура русского, украинского и польского народов. В белорусских городах действовали местные русские драматические труппы, а также гастролировали актеры столичных театров. Белорусские зрители имели возможность познакомиться с прекрасной игрой известных русских артистов М.Савиной, П.Арленева, М.Ходотова, В.Комиссаржевской. Разнообразный репертуар русских драматических коллективов складывали не только пьесы развлекательного характера, но и лучшие произведения всемирной и отечественной драматургической классики. Неизменным успехом пользовались произведения Н.Гоголя, А.Грибоедова, А.Островского, А.Чехова и др. русских драматургов. Успешно гастролировали по Беларуси украинские театры Н.Старицкого, Н.Крапивницкого. Приезжали также польские театральные коллективы.
Под воздействием выступлений профессиональных театров в белорусских городах и местечках образовывались любительские театральные коллективы. В Минске на сцене Дворянского собрания профессионалы и любители ставили произведения русской, украинской и зарубежной драматургии. 5 июня 1890 г. в городе был открыт постоянный театр (теперь помещение театра имени Янки Купалы). В этом же году в Минске было образовано Общество любителей искусства. В среде белорусской интеллигенции постепенно формировалась идея о необходимости образования белорусского национального театра профессионального типа.
Подъем белорусского национально-освободительного движения, рост национального самосознания белорусского народа, появление новых значимых произведений белорусской драматургии способствовали в начале 20 века образованию многочисленных музыкально-драматических кружков и организаций, так называемых белорусских вечеринок. На вечеринках обычно выступали хоры, танцоры, читались белорусские литературные произведения, ставились пьесы. На первоначальном этапе своей деятельности участники вечеринок столкнулись с нехваткой белорусских пьес, поэтому они ставили драматические произведения русских, украинских авторов. Репертуар вечеринов квлючал также пьесы “Павлинка” и “Примаки” Я.Купалы, “Антон Лата” Я.Коласа, “Модный шляхтич” К.Каганца.
На традициях белорусских вечеринок возникла Первая белорусская труппа Игната Буйницкого – настоящий театр профессионального типа. Значимое место среди деятелей белорусской культуры заняла особо ее создателя. Землемер по профессии, тесно связанный с простым народом, действительно патриот, И.Буйницкий на свои личные средства образовал труппу в собственном поместье Полевачи в Десинском уезде. В 1907 г. закрепился постоянный состав участников этого коллектива, а в 1910 г. после участия Первой белорусской вечеринки в Вильно театр И.Буйницкого стал профессиональным.
В репертуаре Первой белорусской труппы были песни, танцы, постановки пьес “По ревизии”, “Помылись в дураки” Н.Крапивницкого, “В зимний вечер” Э.Ожешки, “Михалка” Далецкого, “Сватание” А.Чехова, декламировались произведения белорусских поэтов и писателей. И.Буйницкий и его актеры занимались активной гастрольной деятельностью. Во время гастролей по Беларуси И.Буйницкий помогал местным любительскис кружкам, что содействовало увеличению количества любителей театра.
В 1911-1912 гг. труппа И.Буйницкого выступала в Петербурге, в 1913 г. коллектив посетил Варшаву. Таким образом И.Буйницкий знакомил зрителей с художественной культурой белорусского народа, обращал внимание на ее особенности, неповторимый национальный колорит. Особо высокую оценку общественности получило второе выступление в Петербурге труппы И.Буйницкого. Российский журнал “Вестник знания” отметил, что успех белорусских артистов был колоссальным. Я.Дыла назвал их выступление в столице триумфальным.
Дело И.Буйницкого по созданию национального театра активно поддержали газета “Наша нива”, прогрессивные деятели белорусской культуры Я.Купала, Тетка, Т.Гартный, З.Бедуля.
Однако материальные трудности вынудили И.Буйницкого в 1913 г. закрыть театр.
Деятельность Первой белорусской труппы и ее основателя, которого еще при жизни назвали отцом белорусского театра, вписала яркую страницу в развитие белорусской театральной культуры, заложила прочный фундамент в развитии дела последователями И.Буйницкого на пути становления белорусского театра.
Преемником Первой белорусской труппы в процессе формирования национального театра стало Первое общество белорусской драмы и комедии. Оно возникло в Минске после Февральской революции. Организовал общество известный белорусский актер и режиссер Ф.Жданович. Вего коллектив через некоторое время вступил В.Голубок, которому принадлежит прекрасная роль в развитии белорусского театра в послеоктябрьский период. Творческие возможности общества были ограничены, потому что оно держалось только на энтузиазме участников. Несмотря на трудности, коллектив уже в первые недели своего существования осуществил гастрольную поездку по Беларуси.
Достаточно разнообразной и богатой была музыкаотная жизнь белорусских городов. С большим успехом гастролировали русские и украинские музыкально-драматические и хоровые коллективы, которые знакомили белорусскую публику с лучшими произведениями отечественных и зарубежных композиторов. Беларусь посещали такие звезды русской музыкальной культуры, как композиторы и пианисты С.Рахманинов, А.Скрябин, знаменитые певцы Л.Сабинов, Ф.Шаляпин. Неизменным успехом пользовалась хоровая капелла собирателя народных песен Д.Агренева-Славянского, которая включала в свою программу и белорусские песни.
В отмеченный период возрос интерес музыкантов к белорусскому народному песенному творчеству. Русские композиторы М.Римский-Корсаков, С.Танеев и некоторые другие обрабатывали белорусские песни и использовали белорусскую тематику в своих произведениях. Выступления хора В.Теравского в Минске содействовали популяризации белорусских народных песен. Нужда в национальной музыкальной литературе частично была удовлетворена выпуском “Белорусских песен с натопываниями” А.Граневича, “Белорусского песенника с натопываниями для народных и школьных хоров” А.Роговского, публикацией обработки белорусских песен для фортепиано М.Чуркина.
Большую роль в развитии белорусской профессиональной музыки сыграл А.Роговский – автор сюиты для симфонического оркестра. Это было, пожалуй, первое произведение белорусской музыки, исполнение которого пользовалось значительным успехом в Вильне и Варшаве.
Изобразительное искусство во второй половине 19 – начале 20 веков.
Прекрасных успехов достигло белорусское изобразительное искусство.
На территории Беларуси после закрытия Виленского университета не было высшего учебного заведения. Первым шагом на пути организации профессиональной подготовки художников явилось образование в 1866 г. Виленской рисовальной школы под руководством И.Трутнева – неутомимого собирателя и исследователя картин на белорусскую тематику. В 90-е годы 19 века были открыты художественные школы В.Моаса в Минске и Ю.Пена в Витебске.
Значительное влияние на развитие белорусской живописи оказало русское искусство. В беларуси жили и работали русские живописцы К.Савицкий, И.Шишкин. Целый период творческой деятельности И.Репина связан с белорусской землей, когда он жил в своем поместье Здравнево на Витебщине. В этюде “Белорус” художник отразил типичные черты белорусского народа. И.Репин помог получить художественноу образование талантливым выходцам из Беларуси: Ю.Пену, Л.Альперовичу, Я.Кручеру. Реалистические тенденции русских художников-передвижников находтли живой отголосок среди белорусской общественности.
В 1899 г. в Минске открылась выставка ппердвижников, где экспонировались полотна В.Маковского, А.Васнецова, И.Репина, Р.Мясоедова, М.Касаткина.
Значительной фигурой в белорусской пейзажной живописи является А.Горевский. Художник родился в Минской области, образование получил в Петербургской академии искусств, где его способности привлекли внимание других художников. Пейзажи А.Горевского “Липа”, “На родине”, “Берега реки Свислочь”, “Вечер в Минской губернии” выделяются жизненной правдой и высоким техническим мастерством. Художник был известен не только в России, но и за границей, он получил звание академика живописи. Верный друг русского мецената П.Третьякова, А.Горовский помогал в собирании его известкой коллекции. Некоторые работы белорусского художника сейчас находятся среди экспонатов Третьяковской галереи.
Известным художником бытового жанра был Н.Силивонович. Получивший образование в Петербургской академии искусств, он создал ряд композиций: “Дети во дворе”, “В школу”, “Солдат с мальчиком”, “Девочка”. Настоящим реализмом выделяется картина “Пастух”. Н.Силивоновича пригласили для участия в оформлении Исаакиевского собора в Петербурге.
За мозаичное полотно “Тайная вечеря” художнику было присвоено почетное звание академика.
На рубеже 19-20 веков в белорусской живописи появился ряд талантливых художников. Ю.Пен работал в бытовом и портретном жанре, Я.Кручера – преимущественно в портретном жанре. Еще во время учебы в Академии искусств, куда он попал с помощью Репина, художник получил известность благодаря своей дипломной работе. После возвращения в Минск Кручера открыл там в 1904 г. частную школу рисования. Белорусский живописец, график, театральный декоратор и педагог Ф. Рушчиц в ранний период творчества написал пейзажи, которые выделяются реалистическими показами родной природы (“Минск зимой”, “Мельница”). В некоторых произведениях автора чувствуется влияние импрессионизма и стиль модерна. Ф.Рушчиц оформил также ряд спектаклей в одном из виленских театров.
В конце 19 в. началась творческая деятельность талантливого белорусского художника В. Беланицкого-Бирули. В своем творчестве он развивал традиции русской пейзажной живописи. Эмоциональные, лирические произведения художника выделяются мягким колоритом. В ранний период были написаны работы “Из околиц Пятигорска”, которую Третьяков приобрел для своей коллекции, “Весна идет”, которая принесла автору первую премию Московского общества художников. Дружеские отношения связывали художника с Репиным. Ряд значимых работ Беланицкий-Бирули написал в послеоктябрьский период.
К.Э. Альхимович создал полотна “Христианские страдатели”, “После битвы”, “Смерть Глинского в тюрьме” и др., которые свидетельствуют о прекрасном знании художественной истории своего родного края.
В белорусской графике второй половины 19 века самой значительной фигурой стал М. Андриелли, автор иллюстраций к произведениям А.Мицкевича. графические работы создали также А.Кашенский, К.Коганец, С.Богуш-Сестраневич.
Широкое распространение в живописи получил пейзаж. Известными произведениями этого жанра были “Земля”, “Эммигранты”, Ф.Рушчица; “Снег”, “Белорусские могилки” Г.Вайсенгофа; “Неман”, “Осенний вечер”, С.Жуковского; “Вечные снега”, “Зимний пейзаж”
Беланицкого-Бирули и др. Бытовому жанру посвящены картины “Часовщик” Ю.Пено, “Портрет скрипача Жуковитского” Я.Кругера, “Прачки”, “Вечер в семье” А.Альперовича.

Архитектура.
Сдвиг в экономической жизни общества привели к быстрому росту городов (особенно тех, которые находились на железнодорожных путях), их благоустройство, строительство водопроводов, проведение электрического осветления. Происходили изменения в планировке городов. В результате строительства в центральных частях городов появлялись новые площади и бульвары, строились муравьиные многоэтажные города. Однако надо отметить, что массовое городское строительство характеризовалось в первую очередь деревянным одноэтажным жильем.
Процесс постепенного упадка классической архитектуры резко усилился в середине 19 века. К концу 19 века в белорусском зодчестве преобладала эклектика, которая выделилась некритическим использованием разностильных форм: неоготика, необарокко, неорококо, неоклассицизма, неоромантического и псевдовизантийского стилей. Неостили получили название “исторической архитектуры”. Обычно банки и учебные заведения оформлялись под ренессанс, театры – под барокко, костелы – под готику, православные церкви строились в псевдовизантийском или псевдорусском стиле.
В другой половине 19в. наблюдался рассвет неоготического стиля, который стал как бы официальным стилем католической церкви в Белоруссии. Неоготические постройки возводились из красного хорошо опаленного кирпича, фасады не оштукатуривались. Наиболее богатые храмы имели витражи, пол из отлитых керамических плиток, фресковых росписей.
После подавления восстания 1863-1864г. распространение приобрели псевдорусский или псевдовизантийский стиль с православном культивируемом зодчестве. Русские архитекторы разработали типичные варианты православных церквей, механически скопированные с византийских храмов; чтобы показать заимствование русского зодчества от византийской архитектуры. Инициатором строительства подобных храмов был граф Муравьев, поэтому в народе они приобрели название “муравьевых”. Церкви, построенные в псевдорусском стиле, можно встретить во многих городах и поселках Белоруссии. Наиболее значимыми постройками этого направления можно считать мемориальный комплекс в деревне Лесная (1908-1912), построенный в честь 200 летия победы русских войск над шведами, и часовня князей Паскевичей в Гомеле (1870-1889).
В культовом зодчестве Белоруссии сложился и неоромантический стиль. Наиболее известным памятником, в котором сочетаются мотивы романской готической архитектуры, — Красный костел (котел Симона и Елены) в Минске, построенный в 1908г. Храм имеет асимметрическую композицию с тремя башнями: двумя маленькими и одной высокой, в его декоративном оформлении использовались элементы готики (большое окно – роза, орнаментные пояса и др.)
Вместе с неостилем в конце 19 века происходило становление нового стиля – модерна. Для архитектуры модерна характерны переплетные линии, асимметрические композиции, богатый лепной декор. Модерн применялся для новых типов построек (железнодорожные вокзалы, мосты, промышленные сооружения), использовал новые строительные материалы и конструкции (цемент, металлическая арматура, фабричная крыша). Своей высокоискусственой продукцией славились предприятия “Неман А”. “Неман Б”, “Баржев” и др. Широко использовалось стекло, из которого делали даже крыши. Примером архитектуры модерна является храм в Мире, некоторые жилые дома в Минске, Гомеле, Гродно, Могилеве. Модерн просуществовал на территории Белоруссии до первой мировой войны, однако широкого применения не получил.
Таковы основные направления развития Белорусской культуры во второй половине 19 – начале 20 века.

Заключение

Конец 19-начало 20 века – период начала национального возрождения белорусского народа. Рост национального самосознания белорусов привел к формированию белорусских национальных политических организаций, к образованию Белорусского социалистического общества.
Вторая половина 19 – начала 20 века – важный этап дальнейшего развития белорусской культуры. Росло самосознание белорусов, расширялась национальное движение за само выделение, развития языка и культуры. В области образования происходили основные изменения: росло количество школ, средних учебных заведений. Увеличивалось количество учащихся. Изменения происходили и в подготовке педагогических кадров, организации женского обучения, расширения образования среди рабочей молодежи. Дальнейшее развитие получил профессиональный театр, музыка, живопись, архитектура. Росло количество профессиональных театральных объединений, любительских сообществ, разнообразных товариществ. Расширялись их творческие связи с мастерами и обществами других регионов Российской империи, зарубежных держав. Культура Белоруссии является неотъемлемой частью как общероссийской так и мировой культуры.

Содержание

1. Введение
2. Литература
3. Театр
4. Кино
5. Русское искусство конца 19 – начала 20 веков
А) Скульптура
Б) Архитектура
6. музыка
7. заключение
8. литература
9. рисунки

Введение

Культура одна из важнейших областей общественной жизни. В понятии “культура” человек и его деятельность выступают как синтезирующая основа, поскольку сама культура есть творение человека, результат его творческих усилий. Но в культуре человека не только действующее, но и само изменяющееся существо.
Предмет истории культуры имеет свое содержание и специфику в ряду исторических дисциплин. История культуры предполагает, прежде всего, комплексное изучение различных ее сфер – истории науки и техники, просвещения и общественной мысли, фольклористики и литературоведения, истории искусства и т.д. по отношению к ним история культуры выступает как обобщающая дисциплина, рассматривающая культуру целостной системой в единстве и взаимодействии всех его областей.
Предмет истории культуры имеет свое содержание и специфику в ряду исторических дисциплин. История культуры предполагает прежде всего комплексное изучение ее сфер – историю науки и техники, быта, просвещения и общественной мысли, фольклористики и литературоведения, истории искусства и т.д. По отношению к ним история культуры выступает общая дисциплина, рассматривающая культуру целостной системой в единстве и взаимодействии всех ее областей.
При изучении русской культуры встает вопрос о роли в ее развитии культуры других стран и народов, о ее взаимосвязи и взаимовлиянии с этими культурами.
Для каждой культуры одинаково вредны как национальная замкнутость, приводящая к застою, так и игнорирование национальных традиций, составляющих ее внутреннею основу, придающих ей стабильность. В развитии каждой культуры, в том числе и русской, активные взаимодействия с другими культурами играют большую роль. Однако состояние русской культуры определялось прежде всего внутренними процессами, а не внешними влияниями.
Интерес к истории русской культуры начал проявляться в России примерно в 30-40 годы 19 века. Он был связан с ростом национального самосознания, общим интересом к историческому прошлому нации, идейной борьбой этого времени, со спорами западников и славянофилов о судьбах России.
Впервые термин “культура” встречается в “Карманном словаре иностранных слов, вошедших в состав русского языка”, изданном М.В. Петрашевским в 1845 – 1846 г (вып. 1-2; был унечтожен цензурой).
Дальнейший этап в развития интереса к проблемам культуры и ее изучения связан с проявлением в начале 20 века работ по истории общественной мысли и русской интеллигенции. Д.Н. Овсянников-Куликовский в книге “История русской интеллигенции” (М., 1906-1907. Т.1-2) рассматривает эту проблему на материале русской художественной литературы. Исследуя социально психологические типы, он, пожалуй, впервые показал огромную общественную роль литературы.
В дореволюционный период появились исследования по истории культуры как определенной области исторических знаний. На рубеже 19-20 веков были широко известны “Очерки по истории русской культуры” (Сиб..1898-1899.4.1-3) буржуазно – либерального историка П.Н. Милюкова, в которых нашла отражение его общая концепция русской истории.
М.Н. Понкровский в 1915 году, находясь в эмиграции, издал “Очерки истории русской культуры”; в которых схеме исторического развития Милюкова противопоставил материалистическую концепцию историко-культурного процесса. Главное внимание Покровский уделял экономическим сюжетам, доказывая, что развитие экономики лежит в основе исторического процесса, в том числе и культурного.
В изучении истории культуры долгое время преобладал отраслевой принцип, т.е. исследование отдельных отраслей культуры. В результате большой и многолетней работы советские ученые создали обстоятельные и серьезные исследования по отдельным областям культуры. Результатом отраслевого изучения культуры явилось издание ряда энциклопедий.

Литература

Литературное развитие в России проходило сложно, противоречиво и бурно. Рождалось и развивалось множество литературных направлений. Не иссякала мощь литературы критического реализма в лице Л.Н. Толстого, А.П. Чехова. В произведениях этих писателей усиливается социальный протест (“После бала”, Хаджи-Мурат”, “Воскресение” Л.Н. Толстого), ожидание очищающей бури (“Вишневый сад” А.П.Чехова).
Традиции критического реализма продолжали сохраняться и развиваться в творчестве крупного писателя И.А. Бунина(1870-1953). Наиболее значительные произведения этого периода – повести “Деревня”(1910) и “Суходол”(1911).
Происходит зарождение и развитие пролетарской литературы, позже будут называть литературой социалистического реализма. В первую очередь это связанно с творческой деятельностью М. Горького. Его “Городок Окуров”, “Жизнь Матвея Кожемякина”, цепи рассказов “По Руси” несли в себе широкую жизненную правду. В 1912г начинается литературный путь А. Серафимовича (А.С. Попов,1863-1949). Наиболее значительным произведением дореволюционного периода является роман “Город в степи”, в нем показано становление пролетарской морали.
С 1912 по 1917г. (с перерывами) в рабочей газете “Правда” работал поэт Демьян Бедный (Е.А. Придворов, 1883-1945). А в 1914г. под редакцией М.Горького вышел в свет первый “Сборник пролетарских писателей”. Сами поэты рассматривали свою поэзию как идейно-эстетическую основу, на которой еще только должна возникнуть новаторская и высокохудожественна литература.
В предоктябрьское десятилетие (имеется в виду Великая Октябрьская революция 1917г., закончившаяся свержением Временного правительства и установлением власти большевистской партии) в русскую литературу приходит целая плеяда крестьянских поэтов, среди которых наибольшую значимость имела фигура Сергея Есенина (1895 –1925). Первый его сборник “Радуница” вышел в 1916г. и имел большой успех. Стихи Есенина высоко ценила царская семья, поэта неоднократно приглашали в Царское село.
Самое интересное происходило в поэзии, здесь боролись и взаимодействовали между собой несколько течений: символизм, акмеизм, футуризм, “крестьянская поэзия” и др. В это время выходило великое множество журналов и альманахов на самый разный вкус. Это был новый взлет русской поэзии, поэтому его принято называть “серебряным веком”.
Явление европейского масштаба был символизм. Русский символизм западные философские и эстетические установки преломил через учение В.С. Соловьева о “душе мира” и приобрел национальное своеобразие. Философ-идеалист и поэт В.С. Соловьев представлял, что старый мир зла и обмана на грани гибели, что в мир сходит божественная красота (Вечная женственность, Душа мира), которая должна “спасти мир”, соединив небесное (божественное) начало жизни с земным, материальным, создать “царство божье на земле”.
Символизм был тесно связан с общественными потрясениями и идейными исканиями предреволюционных десятилетий. Русский символизм пережил три волны. Выступления 80-90г. Н. Минского, Д.С. Мережковского, З.Н. Гипиус отразили декадентские тенденции времен кризиса либеральных и народнических идей. Символисты воспевали «чистое», “свободное” искусство, таинственный мир нереального, им близка была тема “стихийного гения”. “И хочу, но не в силах любить я
людей. Я чужой среди них”, — говорит Д. Мережковского 1. “Мне нужно то, чего нет на свете”, — вторила ему З.Гиппиус2. Символист “второй волны” (1890-1900г.) В.Брюсов утверждал: “Настанет день конца Вселенной. И вечен только мир мечты”3. Со “второй волной” (В.Я. Брюсов, К.Д. Бальмонт) конца 19 в. и особенно с “третьей волной” (И.Ф. Аненский, В.И. Иванов, А.А.Блок, А. Белый и др.) начала 20 в. символизм в России.
Превратился в самостоятельное литературно-филосовское течение, которое активно влияло на культурно-духовную жизнь. Издательские центры “Скорпион”, “Гриф”, “Мусачет”, журналы “Весы”, “Золотое руно” публиковали произведения поэтов-символистов, которые напряженно переживали проблему личности и истории, их “таинственную” связь с “вечностью”. Внутренний мир личности являлся показателем общего трагического состояния мира, в том числе “страшного мира” российской действительности, обреченную на гибель; и в тоже время предощущением близкого обновления.
Большинство поэтов символистов откликнулось на события 1-й русской революции(1905-1907). Блок пишет “Поднимались из тьмы погребов…”, “Барка жизни” и др., Брюсов — “Грядущее гунны”, Сологуб – книжку стихов “Политические сказочки”, Больмонд – Сборник “Песни мстителя” и т.д.
В 1909 – 1910г. в период политической реакции символизм переживает кризис и распад, эстетические взгляды и идеологические симпатии поэтов разошлись, каждый пошел своим путем.
По-разному отнеслись поэты-символшисты и к Октябрьской революции. Мережковский и Гиппиус эмигрировали после Октября 1917г. Блок, Белый, Брюсов восприняли ее как реализацию мечты о смене форм культуры и быта. Последняя вспышка активности русских символистов связана с днями Октябрьской революции, когда группа “Скифы” (А.А.Блок, А.Белый, С.А.Есенин и др.) вновь стремится соединить символизм и революцию. Вершина этих поисков была поэма блока “Двенадцать”, которая легла у истоков уже советской поэзии.
Символизм был яркой страницей в истории русской культуры. В литературе он обогатил политические возможности стиха (смысловая полифония, реформа напевного стиха, обновление жанров лирики и тд.), так как поэты стремились передать необычность своего мироощущения “одними звуками, одними образами, одними рифмами”, по словам В.Брюсова, полной отрешенностью от правил, от классической меры творчества, по словам К.Бальмонта (1867-1942).
Разочаровавшись в символическом штампе, часть поэтов во главе с Николаем Гумилевым создают осенью 1911г. “Цех поэтов”, а чуть позднее новое течение – акмеизм (от греческого AKMЕ – высшая степень, чего-либо, цветущая сила) – течение русской поэзии 1910г., провозгласившее освобождение поэзии от символического “непознаваемого” и возврат к материальному миру, точному значению слова.
Взгляды поэтов акмистов были отражены в многочисленных теоретических статьях, но нам интересен акминизм тем, что с ним связано творчество крупнейших русских поэтов таких, как Н.С.Гумилев (1886-1921), С.М.Городетский, М.А.Зенкевич, Г.В.Иванов, Е.Ю.Кузьминой-Караваевой, О.Э.Мельденштам (1891-1938), А.А.Ахматовой (1889-1966 связь последних двух с акмеизмом была непродолжительной). В 1912 среди

1. “История мировой художественной культуры” С.В. Филимонова, часть 3, Мозырь, 1998г, стр 163.
2. “История мировой художественной культуры” С.В. Филимонова, часть 3, Мозырь, 1998г, стр. 163.
3. “История мировой художественной культуры” С.В. Филимонова, часть 3, Мозырь, 1998г, стр. 163.
множества стихов, опубликованных в Петербургских журналах, читатель не мог не задержать внимания на таких строчках.
Их объединяло приятие земного мира в его зримой конкретности со всеми подробностями быта, живое и непосредственное ощущение природы, культуры, а также повышенный интерес к минувшим литературным эпохам. Последнее позволило Мендельштаму определить акмеизм как “тоску по мировой культуре”. Но каждый поэт был глубоко индивидуален, глубок и интересен. Трудно лучше Гумилева сказать о трагической загадке русской истории – злой страшной “распутиньщине”.
Нередко творчество выходило за узкие рамки акмеизма, реалистическое начало, патриотические мотивы становились преобладающими.
Поэты-акмеисты, пройдя школу символизма оставили след в истории поэзии, их находками в области художественной формы пользовались поэты в следующие десятилетия.
Модернизм (авангардизм) в русской поэзии был представлен творчеством футуристов. В России футуризм как течение существовал как течение, примерно, с 1910 по 1915г.
В поэзии главой футуристической школы был итальянец Филиппо Томмазо Маринетти, но для русских футуристов он был слабым авторитетом, так как его взгляды имели политическую направленность (профашистского толка). Русский же футуризм носил эстетический характер, в манифестах футуристов речь шла о реформе слова, поэзии, культуре. Во время приезда Маринетти в Россию (январь-февраль 1914г.) Лившиц, Хлебников, Маяковский резко выступили против него и его взглядов в поддержку войны. Футуристы стремились создать искусство будущего, декларировали отрицание традиционной культуры, культивировали урбанизм ( эстетику машинной индустриализации и большого города ). Для этого они разрушали естественный язык в поэзии, переплетали документальный материал с фантастикой, создавая свои бунтарские “заумы”.
Судьба русского футуризма похожа на судьбу символизма. Но были и особенности. Если для символистов одним из центральных моментов эстетики была музыка ( на стихи Блока, Брюсова, Сологуба и особенно Бальмонта композиторы Танеев и Рахманинов, Прокофьев и Стравинский, Глиэр и Маяковский создавали многочисленные романсы ), то для футуристов – линия и свет. Поэзия русского футуризма была теснейшим образом связана с авангардизмом в живописи. Не случайно почти все поэты-футуристы известны как неплохие художники – В.Хлебников, В.Маяковский, Е.Гуро, В.Каменский, А.Крученых и, конечно, братья Бурлюки. В то же время многие художники-авангардисты писали стихи и прозу, участвовали в футуристических изданиях как литераторы. Живопись во многом обогатила футуризм. К.Малевич, В.Кандинский, Н.Гончарова и М.Ларионов почти создали то, к чему стремились футуристы.
Главной же особенностью было то, что под общей крышей одного направления объединились несколько групп: 1. кубофутуристы ( приставка “кубо” идет от пропагандировавшегося ими в живописи кубизма: иногда члены этой группы называли себя “будетляне” ): Д.Бурлюк, В.Хлебников, В.Каменский, с 1912 г. В.Маяковский, А.Крученых, Б.Лившиц; 2. в Петербурге эгофутуристы ( от лат. ego – я ): В.Олимпов, И.Игнатьев, В.Гнедов, Г.Иванов во главе с самым талантливым Игорем Северянином; 3. в Москве группа “Мезонин-поэзии” (1913-1914): В.Шершеневич, Р.Ивнев, С.Третьяков, Б.Лавренев др.; 4. группа поэтов, сконцентрировавшихся вокруг издательства “Центрифуга” : С.П.Бобров, Н.Н.Асеев, Б.Пастернак, К.А.Большаков, Божидар.
Каждая из этих групп считала , как правило, выразительницей “истинного” футуризма и вела ожесточенную полемику с другими группировками, но время от времени, члены разных групп сближались или переходили из одной группы в другую. Наиболее ярко и последовательно эстетика и философия русского футуризма нашла отражение в творчестве кубофутуристов. После появления манифеста “Пощечина общественному вкусу” и одновременно альманаха в декабре 1912 г. о кубофутуристах заспорили, начали обсуждаться их стихи в сборниках “Дохлая луна”, “ Затычка”, “Рыкающий Парнас”, “Требник троих” и др.
Что стояло за смелыми экспериментами и вызывающими экспериментами футуристов?! Футуристы старались вынести искусство на улицу, в толпу.
Они протестовали против буржуазных стереотипов.
Отражали психологию городских низов, анархический бунт люмпен-пролетариата. Отсюда огрубленная лексика “человека улицы”, демонстративное соединение “высокого” и “низкого” планов бытия города начала XX века.
В годы 1-ой мировой войны поэты-футуристы прошли каждый своим путем. Уже в 1915 г. М.Горький говорит о том, что “русского футуризма нет. Есть только Игорь Северянин, Маяковский, Д.Бурлюк, В.Каменский”. Октябрьскую революцию большинство футуристов приветствовали как шаг к новому будущему, к которому они и стремились, однако возобновление прежней группы оказалось невозможным. Наиболее политически активная часть предреволюционных футуристов вошла в организованный в 1922 г. “ЛЕФ” ( Левый фронт искусств во главе с Маяковским) и, следовательно, в советскую литературу.
При всех своих внутренних противоречиях футуризм сыграл определенную роль в становлении крупнейших поэтов: таких, как Маяковский, Хлебников, Пастернак, Асеев и др., а также принес много в поэзию: новую лексику, ритмику, новаторскую рифму стиха. А словотворчество Хлебникова открыло для поэзии неизведанные пути. Искусство многих “будетлян” выдержало испытание временем и собирается вступить в XXI век.
Заканчивая короткий разговор об удивительном периоде в русской литературе хочется обратить внимание на стремление к синтезу искусств ( у символистов – музыки и поэзии, у футуристов – поэзии и живописи ). Это стремление ярко прослеживается и в театральном искусстве.

Театр

Это самая “театральная” эпоха в истории русской литературы. Театр в ней играл, пожалуй, ведущую роль, распространяя свое влияние на другие виды искусств.
Театр в эти годы — общественная трибуна, где поднимались самые острые вопросы современности, и вместе с тем творческая лаборатория, широко открывавшая дверь эксперименту и творческим исканиям. К театру обращались крупные художники, стремившиеся к синтезу разных видов творчества.
Для русского театра это эпоха взлетов и падений, новаторских творческих поисков и экспериментов. В этом смысле театр не отставал от литературы и искусства.
В авангарде театрального искусства стоял МХАТ во главе со Станиславским и Немировичем-Данченко, с замечательной труппой молодых актеров, в которую входили О.Книппер-Чехова, М.Лимина, Вс.Мейерхольд, В.Качалов, И.М.Москвин, А.Вишневский и др.
Всплеск театрального искусства был связан с сотрудничеством театра с А.П.Чеховым после триумфальной премьеры “Чайки” в декабре 1898 г. В 1900г. Событием в театральной жизни стала постановка пьесы Р.Ибсена “Доктор Штокман”. Она приобрела на сцене острейшее социальное звучание. Штокман в исполнении Станиславского стал “героем безгеройного времени”.
Новой страницей в истории МХАТа и во всем театральном искусстве стала драматургия М.Горького, влюбившегося в труппу театра и писавшего Чехову, что не писать для такого театра преступно.
Первая пьеса “Мещане” была написана Горьким в 1902 г., ее допустили к постановке с обильными цензурными купюрами ( вычеркнуто было все, что говорилось о тяжелой доле рабочих, об их правах, о неизбежной ломке существующих порядков ). Но на просмотре пьесы в Петербурге, куда театр приехал на гастроли, в здании театра и вокруг него находился усиленный полицейский наряд. А Немирович-Данченко ходил на галерку и просил студенческую молодежь не устраивать никаких демонстраций, чтобы на Горького не обрушились репрессии.
Новый герой Горького рабочий Нил утверждает: ”Хозяин тот, кто трудится… Человек должен сам себе завоевывать права, если не хочет быть раздавленным…”1. Для народных театров пьеса была запрещена, но все-таки “Мещане” шли во многих городах: в Самаре, Саратове, Киеве, Ярославле, Перми, Выборге, Пинске, Ельце, Сарапуле и др.
Через год Горький отдал театру “На дне”. В первом же сезоне за 2 месяца пьеса на афишах МХАТА появилась 50 раз, а на гастролях в Петербурге – 12 раз. И неизменно — при переполненном зрительном зале. Фурор после спектаклей выходил за все привычные рамки. По окончании представления не было конца вызовам автора, режиссеров, исполнителей ( Станиславского – Сатина, Москвина – Луки, Качалова – Барона, Книппер – Насти, Леонидова – Васьки Пепла …). Человек – это звучит гордо! – стал паролем народной борьбы с царизмом.
Пьеса “На дне” тоже пошла по большинству театральных сцен России, правда, с разным прочтением. Иногда в провинциальных театрах смаковался жаргон ночлежки, сюжет представлялся комедией. Но большинство к пьесе относились серьезно и вдумчиво.

1)”История мировой художественной литературы” С.В.Филимонова, Мозырь 1998,стр.170

К.С.Станиславский признал, что “главным начинателем и создателем общественно-политической жизни театра был Горький»1. Русский театр становится ареной открытой политической борьбы. Но далеко не все театры занимали в этой борьбе прогрессивные позиции. Многие стояли в стороне от этой схватки, а иногда допускали на свою сцену пьесы черносотенного характера ( “Возвращение” Донне в московском театре Корша ) и др.
Дальнейший вклад в сценическую интерпретацию горьковской драматургии связан с театром Веры Федоровны Комиссаржевской, которая покинула императорскую сцену Александровского театра в 1902 г., а после гастролей по провинции она создала на паевых началах по типу МХАТа свой театр.
В ноябре 1904 г. здесь состоялась премьера 3-й пьесы Горького “Дачники” о русской интеллигенции, которая вышла из демократических слоев, но достигнув известного социального положения, потеряла связь с народом, забыв о его интересах, о необходимости улучшать его жизнь. Присутствующий на премьере писатель А.Н.Серебров ( Тихонов ) назвал “Дачников” “спектаклем – демонстрацией, спектаклем – схваткой”2.
Осенью 1905 г. театр ставит “Дети Солнца”. После спектакля требовали автора, хотя все знали, что Горький в ссылке.
Таким образом, пьесы Горького стали ведущими в репертуаре театра Комиссаржевской, МХАТА и других театров. Но с 1906 г. положение резко меняется: “Дачники” и “Дети Солнца” исчезли с афиш, на задний план отодвинулись “Мещане” и “На дне”. Вовсе не были допущены
к постановке пьесы Горького “Враги” (1906г.), “Последние” (1908г.). А то, что
ставилось, искажалось. Так “Варваров” в 1907 г. в Петербургском Современном театре поставили как комедию. Как шаблонную мелодраму поставили “ Вассу Железнову” в Московском театре Незлобина в 1910 г. В итоге пьесы “Зыковы” (1913г.) , “Фальшивая монета” (1913г.), “Старик” (1915г.) до революции не были вовсе поставлены.
Это были годы политической реакции, и театр искал новые формы существования и самовыражения, но для многих театральных коллективов это были годы застоя. На театральные сцены хлынул мутный поток пьес сомнительного характера (“Девушка с мышкой” С.Алексина, “Вера Мирцева” Л.Урванцева, а также “Комедия смерти” В. Барятинского и т.д.) Ставились пьесы откровенно рассчитанные на дешевую сенсацию ( “Слепая любовь” Н.Грушко, где мать покрывает преступление сына, задушившего девушку; “Поруганный” П. Невежина со злодействами, самоубийствами, с настоящей панихидой по покойнику – это в годы-то войны). Общий для театров отрыв репертуара от современности частично захватил на какое-то время даже МХАТ. Критика в ту пору отмечала, что на спектаклях театра появляется отпечаток творческой усталости.
Эту же картину можно было наблюдать в Московском Малом театре. Реализм пьес Островского подменялся мелким бытовизмом.
Символизм не был одобрен. Так в драмах Ф.К.Сологуба чувствовалось философское неприятие жизни, в которой нет места для высокой духовности, для
красоты и истины. Фольклорные пьесы А.М.Ремизова были полны зловещих мотивов.

1)”История мировой художественной литературы” С.В.Филимонова, Мозырь 1998,стр.170
2)Там же

Символизм сказался на некоторых пьесах Л.Н.Андреева, в раннем творчестве
футуриста В.Маяковского(трагедия “Владимир Маяковский”).
К драматургии символистов обратились крупнейшие театры. Так в 1904г. по совету А.П.Чехова К.Станиславский поставил во МХАТе трилогию Метерлинка “Слепые”, “Непрошенная”, “Там внутри”. В 1905г. он открыл Театр-студию на Поварской, где вместе с Мейерхольдом изучал постановочные возможности нового художественного направления. Вопросов было много: как согласовать условность оформления сцены с бытовой характерностью игры актеров, как возвести творчество актеров на уровень высокого поэтического обобщения и т.д.?
Используя приемы символизма в работе над спектаклями “Драма жизни” К.Гамсуна и “Жизнь человека” Андреева, Станиславский убедился в необходимости воспитания нового актера, способного глубоко раскрывать “жизнь человеческого духа”, начал свои опыты по созданию “системы”. В 1908г. он поставил философскую пьесу-сказку Метерлинка “Синяя птица” (декорации художника В.Е.Егорова) – пожалуй, лучшее произведение из символического репертуара. Сказка продержалась на сцене МХАТа свыше 60 лет.
Новые поиски велись в Петербурге в театре Веры Федоровны Комиссаржевской. Она пригласила главным режисером Мейерхольда, который осуществил ряд постановок в 1906-1908г. Удачными были “Балаганчик” Блока, “Сестра Беатрисса” М.Метерлинка и др. После всплеска символизма одни театры продолжали топтаться на месте, скатываться до вкусов мещанской публики, другие продолжали смело экспериментировать в русле авангардизма. К таким смелым экспериментаторам можно отнести В.Э.Мейерхольда. Уже в “Студии на Поварской” он провозгласил идеи “условного театра”. В 1906г. В.Э.Мейерхольд становиться главным режиссером театра В.Ф. Комиссаржевской и получает возможность полностью осуществить свою художественную программу.
В осуществлении режиссерской концепции В.Э.Мейерхольду должен был помогать художник. Художник должен был разрушить иллюзию достоверности, и создать в театре условное оформление выражающее режиссерскую идею. С этой целью В.Э.Мейерхольд старался уничтожить трехмерное сценическое пространство и превратить в двухмерное. Декорации заменялись живописным панно, сценическая площадка уменьшалась и была его придатком (часто выносилось на просцениум). Актера режиссер трактовал как красочное пятно, ибо его интересовало на сцене не только выражение реальных характеров, сколько раскрытие сущности символической пьесы через режиссерскую идею. Иллюзию правдоподобия он стремился заменить условностью. Это делалось в противовес МХАТу, в котором всегда выявлялся замысел драматурга и неустанно подчеркивалось центральное значение творчества актера в спектакле.
В.Э.Мейерхольд нашел художников, которые стали его союзниками (Н.Н.Сапунов, С.Ю.Судейкин, Н.П.Ульянов, В.С.Денисов и др.). В театре Комиссаржевской постановки В.Э.Мейерхольда были неровными. Так социально-бытовую, психологическую пьесу “Гедда Габлер” Ибсена (художники Судейкин, Сапунов, В.Д. Милиоти) поставил в условно- символическом ключе.
В 1906-1907г. В.Э.Мейерхольд ставит в театре Комиссаржевской ряд спектаклей в каждом из которых ищет новых приемов оформления. Режиссер стремился достичь почти полной статуарности в игре актеров, мотивируя ее то “мистириальностью” постановки (например, “Сестры Беатрисы”) , то идеей возрождения античного театра. Это вело к подмене живого человека марионеткой. И поэтому против В.Э.Мейерхольда очень скоро взбунтовалась часть труппы во главе с самой Комиссаржевской. И она рассталась с В.Э.Мейерхольдом, как ранее расстался с ним Станиславский. На символистской драматургии он пытался создать принципы нового “условного театра”.
В 1908г. В.А.Теляковский (директор конторы императорских театров(1901-1917г.), он стремился обновить работу, привлечь лучшие силы, обогатить театры опытом современного искусства) привлек В.Э.Мейерхольда в императорские театры после его ухода от Комиссаржевской. В это время В.Э.Мейерхольд активно сотрудничает с художником А.Я.Головиным. В своих режиссерских замыслах В.Э.Мейерхольд большое место отводил оформлению театра. Примером удачной совместной работы режиссера В.Э.Мейерхольда и художника Головина может быть спектакль “Дон-Жуан” Мольера в Александрийском театре (1910г). Поставленный ими в 1917г. “Маскарад” Лермонтова продержался на сцене Александрийского театра вплоть до 1939г. Найденные принципы оформления В.Э.Мейерхольд и Головин попытались не безуспешно перенести и в музыкальный театр (опера “Орфей” Глюка, 1911, балет “Арагонская охота” Глинки, 1916, опера “Каменный гость” Даргомыжского, 1917 в Мариинском театре и др.). Ошибкой В.Э.Мейерхольда было то, что принципы “Условного” (“Традиционного театра”) он пытался сделать универсальными.
В 1913г. возникает театр футуристов-бунтарей против буржуазной действительности. Здесь была поставлена трагедия “Владимир Маяковский”, оформленная П.Н.Филоновым и И.С.Школьником.
В 1914г в Москве под руководством А.Я.Таирова начинает работать Камерный театр, коллектив которого смело экспериментировал и тоже увлекался “игрой в театр”.
В этом театре развернулась деятельность таких крупных художников как, Н.С.Гончаров, А.В.Лентулов, П.В.Кузнецов, А.А.Экстер.
Интересными были опыты А.Экстер, воспитанной во Франции на произведениях постимпрессионистов, которая оформляла театр и его спектакли в стиле кубофутуризма и конструктивизма. Так при постановке “Саломеи” О.Уайльда (1916) сцена была разделена Экстер по диагонали двумя подставками, между которыми находилась винтообразная лестница.
МХАТ, обращаясь к модной драматургии символистов, не забывал о классике: “Месяц в деревне” И.С.Тургенева (худ. Добужинский), “ На всякого мудреца довольно простоты” А.Н.Островского (худ. Кустодиев), “Мнимый больной” Ж.Б.Мольера , “Хозяйка гостиницы” К.Гольдони (Станиславский и Бенуа сошлись на критике “условного театра”), “Братья Карамазовы” Ф.М.Достоевского (худ.Добушинский) и т.д.
Интересным явлением театральной жизни столиц были театры кабаре, которые были близкими к народному балагану.
Так, в феврале 1908г. актер МХАТа Никита Балиев вместе с некоторыми сотрудниками открыл театр “Летучая мышь”. Идея такого театра зародилась от знаменитых капустников в Художественном театре. “Летучая мышь” стала ночным прибежищем мхатовских актеров и была центром московской ночной жизни до закрытия в 1919г.
В 1920г. Балиев возродил “Летучую мышь” в Париже, с которой он гастролировал по всему миру.
Жизнь таких театров кабаре была не долгой, но вносили особое настроение в театральную жизнь того времени

КИНО

Становление русского кино шло сложнее так, как в России не было собственного производства аппаратов, пользовались импортными, преимущественно из Франции. Но великая русская литература, передовой театр и живопись стали базой для быстрого развития кинематографа.
Балаганы сменялись стационарными кинотеатрами. Кино входило в повседневный быт.
Кинематограф пользовался популярностью всех, в зрительном зале можно было увидеть студентов и жандармов, офицеров и курсисток, интеллигентов и рабочих, приказчиков, торговцев, дам света, модисток, чиновников и т.д.
Кинематографом увлекались и талантливые художники: А.Блоком В.Брюсов, В.Э.Мейерхольд. Благожелательно о кино отзывались К.Станиславский, В.Немирович-Данченко, Ф.Шаляпин, О.Книппер-Чехова и др. крупнейшие деятели культуры.
Возле нового дела было много дельцов, рассчитывающих на скорую прибыль. К ним не относящимся к подлинным зачинателям русского кино производства стал Алексей Алексеевич Ханжонков.
Самой значительной картиной раннего периода русского кино была “Оборона Севастополя”(1911). Длинна картины была 2000метров.
На студии Ханжонкова начал свою деятельность основоположник русской мультипликации Владислав Старевич. Он создал остроумные мастерские кукольные фильмы “Прекрасная Люкоиида”, “Веселые сценки из жизни насекомых”, “Четыре черта”, которые принесли ему мировую известность.
Выдумщик и тонкий знаток трюков Старевич снимал и игровые ленты (“Страшная месть”, “Ночь перед рождеством”, “Пан Твардовский”), поражая зрителей чудесным исчезновением и появление героев.
В годы войны в кино входят такие известные режиссеры, как В.Э.Мейерхольд, А.Сатин, В.Сушкевич, мхатовские актеры О.Гзовская, Л.Леонидов, И.Масквин, В.Орлова, Г.Хмара и др. Их участие поднимало художественный уровень фильмов.
Постепенно в самом кинематографе выдвигаются талантливые художники. Таков Яков Александрович Протазанов (1881-1945). Весной 1916г. на экраны выходит его экранизация пушкинской “Пиковой дамы”, и он становится лучшим режиссером русского кино.
Успеху фильма способствовали и участие группы замечательных актеров: “короля экрана” Ивана Мозжухина в роли Германа и В.Орловой в роли Лизы.
Протазанов прожил долгую жизнь в кино, после революции он создал много интересных фильмов “Аэллита” (1924), “Закройщик из Торжка”, “Праздник святого Йоргена”, “Бесприданница” (1937), “Насредин в Бухаре” и др. Развитию русского кино способствовали Петер Чардынин, Евгений Бауэр, Владимир Гардин. Так Гардин экранизировал романы А.Толстого, Некрасова, Тургенева, современных русских писателей. Гардин был и выдающимся актером, в советском кинематографе он создал ряд классических образов (Иудушка в фильме “Господа Головлевы” по Салтыкову-Щедрину, рабочий Бабченко во “Встречном”, граф Толстой в “Петре 1”).
Развивался и “разумный кинематограф”, то есть документальный. “Разумный кинематограф” использовался для просвещения народа. Видовые картины, съемки документов в зарубежных странах, хроника о новинках науки и техники – все работало для этой цели. Обычно сеансом “разумного кинематографа”, которые проводился в школах и народных домах, предшествовали лекции.
Кинематограф бурно развивался, это видно из цифр: если в 1913г. в России было снято 129 фильмов, то в 1916г. их было 500, хотя не все они были полнометражными1.
Долгое время царь и его правительство игнорировали кинематограф, но в годы войны его начали использовать для создания пропагандистских фильмов и фронтовой хроники. Этим занимался правительственный, так называемый Скобелевский кинокомитет.
Завершением периода дореволюционного кино стал фильм Я. Протазанова “Отец Сергий” (1918г) (в главных ролях И.Можухин, В.Орлова).

1) “История мировой художественной литературы” С-В. Филимонова 1998, стр.173

Русское искусство конца XIX – начала XX века.

Конец XIX – начало XX века – важный период в развитии русского искусства. Он совпадает с тем этапом освободительного движения в России, который В.И.Ленин назвал пролетарским. Это было время ожесточенных классовых боев, трех революций – 1905-1907 гг., февральской буржуазно-демократической и Великой Октябрьской социалистической революции, время крушения старого мира. Окружающая жизнь, события этого необычайного времени определили судьбы искусства: оно претерпело в своем развитии много сложностей и противоречий. Новые пути искусству будущего, социалистического мира открыло творчество М.Горького. Его роман “Мать”, написанный в 1906г., стал примером талантливого воплощения в художественном творчестве принципов партийности и народности, которые впервые были четко определены В.И.Лениным в статье “Партийная организация и партийная литература” (1905г.).
Какова же была общая картина развития русского искусства в этот период? Еще плодотворно работали ведущие мастера реализма – И.Е.Репин, В.И.Суриков, В.М.Васнецов, В.Е.Маковский.
В 1890-е годы их традиции нашли свое развитие в ряде произведений молодого поколения художников-передвижников, например, Абрама Ефимовича Архипова (1862-1930 гг.), творчество которого также связано с жизнью народа, с жизнью крестьян. Его картины правдивы и просты, ранние – лиричны (“По реке Оке”, 1890; “Обратный”, 1896) , в поздних, ярко живописных, живет буйная жизнерадостность (“Девушка с кувшином”, 1927; все три в ГТГ). В 1890-Е ГОДЫ Архипов написал картину “Прачки”, рассказывающую об изнурительном женском труде, служащую ярким обличительным документом самодержавию (ГРМ).
К молодому поколению передвижников относятся также Сергей Алексеевич Коровин
(1858-1908) и Николай Алексеевич Касаткин (1859-1930). Десять лет трудился Коровин над
Своей центральной картиной “На миру” (1893, ГТГ). Он отразил в ней сложные процессы расслоения крестьянства в современной ему капитализировавшейся деревне. Важнейшие стороны жизни России сумел выявить в своем творчестве и Касаткин. Он поднял совершенно новую тему, связанную с усилением роли пролетариата. В шахтерах, изображенных в его знаменитой картине “Углекопы.Смена” (1895, ГТГ), угадывается та мощная сила, которая в недалеком будущем разрушит прогнивший строй царской России и построит новое, социалистическое общество.
Но в искусстве 1890-х годов обнаружилась и иная тенденция. Многие художники стремились отыскать теперь в жизни прежде всего ее поэтические стороны, поэтому даже в жанровые картины они включали пейзажи. Часто обращались и к древнерусской истории. Эти веяния в искусстве отчетливо прослеживаются в творчестве таких художников, как А.П.Рябушкин, Б.М.Кустодиев и М.В.Нестеров.
Излюбленным жанром Андрея Петровича Рябушкина (1861-1904) был исторический жанр, но он писал и картины из современной ему крестьянской жизни. Однако художника првлекали лишь отдельные стороны народной жизни: обряды, праздники. В них он видел проявление исконно русского, национального характера (“Московская улица XVII века”,1896,ГРМ). Большинство персонажей не только для жанровых, но и для исторических картин были написаны Рябушкиным с крестьян – художник почти всю свою жизнь провел в деревне. В свои исторические полотна Рябушкин привносил некоторые характерные черты древнерусской живописи, как бы подчеркивая этим историческую достоверность изображений (“Свадебный поезд в Москве (XVII столетие)”, 1901, ГТГ).
Другой крупный художник этого времени – Борис Михайлович Кустодиев (1878-1927) изображает ярмарки с разноцветными ложками и грудами пестрых товаров, русские масленицы с ездой на тройках, сцены из купеческой жизни.
В раннем творчестве Михаила Васильевича Нестерова наиболее полно раскрылись лирические стороны его дарования. В его картинах всегда большую роль играл пейзаж: художник стремился найти отрадное в тишине вечно прекрасной природы. Он любил изображать тонкоствольные березки, хрупкие стебельки трав и луговых цветов. Его герои – худенькие отроки – обитатели монастырей, или добрые старички, находящие мир и покой в природе. Глубоким сочувствием овеяны картины, посвященные судьбе русской женщины (“На горах”, 1896, Музей русского искусства, Киев; “Великий постриг”, 1897-1898, ГРМ).
К этому времени относится творчество пейзажиста и анималиста Алексея Степановича Степанова (1858-1923). Художник искренне любил животных и безупречно знал не только внешний вид, но и характер каждого зверя, его навыки и повадки, а также специфические особенности различных видов охоты. Лучшие картины художника, посвящены русской природе, проникнуты лиризмом и поэзией –“Журавли летят”(1891), “Лоси” (1889; обе в ГТГ), “Волки” (1910, частное собрание, Москва).
Глубокой лирической поэзией проникнуто и искусство Виктора Эльпидифоровича Борисова-Мусатова (1870-1905). Прекрасны и поэтичны его образы задумчивых женщин – обитательниц староусадебных парков – и вся его гармоническая, похожая на музыку живопись (“Водоем”, 1902, ГТГ).
В 80-90х годах 19 века формируется творчество выдающихся русских художников Константина Алексеевича Коровина (1861-1939), Валентина Александровича Серова и Михаила Александровича Врубеля. В их искусстве с наибольшей полнотой отразились художественные достижения эпохи.
Дарование К.А.Коровина одинаково ярко раскрылось как в станковой живописи, в первую очередь в пейзаже, так и в театрально-декарационном искусстве. Очарование коровинского искусства заключается в его теплоте, солнечности, в умении мастера непосредственно и живо передавать свои художественные впечатления, в щедрости его палитры, в колорическом богатстве его живописи (“У балкона”, 1888-1889; “Зимой”, 1894-; обе в ГТГ).
В самом конце 1890-х годов в России формируется новое художественное общество “Мир искусства” во главе с А.Н.Бенуа и С.П.Дягилевым, оказавшееся большое влияние на художественную жизнь страны. Основное его ядро — художники К.А.Сомов, Л.С.Бакет, М.В.Добужинский, Е.Е Лансере, А.П.Остроумова-Лебедева. Деятельность этой группы была очень разносторонней. Художники вели активную творческую работу, издавали художественный журнал “Мир искусства”, устраивали интересные художественные выставки с участием многих выдающихся мастеров. Мирискусники, как называли художников “Мира искусства”, стремились приобщить своих зрителей и читателей к достижениям национального и мирового искусства. Их деятельность способствовали широкому распространению в русском обществе художественной культуры. Но вместе с тем она имела и свои минусы. Мирискусники искали в жизни лишь красоту и осуществление идеалов художника видели лишь в вечной прелести искусства. Их творчество было лишено боевого духа и социального анализа, свойственных передвижникам, под знаменем которых шли самые прогрессивные и самые революционные художники.
Александр Николаевич Бенуа (1870-1960) по праву считается идеологом “Мира искусства”. Он был широко образованным человеком и обладал большими познаниями в области искусства. Он занимался главным образом графикой и много работал для театра. Как и его товарищи, Бенуа разрабатывал в своем творчестве темы из прошлых эпох. Он был поэтом Версаля, его творческая фантазия загоралась, когда он снова и снова посещал парки и дворцы петербургских пригородов. В своих исторических композициях, населенных маленькими, словно бы неживыми фигурами людей, он тщательно и любовно воспроизводил памятники искусства и отдельные детали быта (“Парад при Петре1”, 1907, ГРМ).
Ярким представителем “Мира искусства” был Константин Андреевич Сомов (1869-1939). Он получил широкую известность как мастер романтического пейзажа и галантных сцен. Его обычные герои – словно пришедшие из далекой старины дамы в высоких пудренных париках и пышных кринолинах и изысканные томные кавалеры в атласных камзолах. Сомов прекрасно владел рисунком. Особенно это сказалось в его портретах. Художник создал галерею портретов представителей художественной интеллигенции, в том числе поэтов А.А.Блока и М.А.Кузмина (1907, 1909; оба в ГТГ).
В художественной жизни России начала века значительную роль сыграла также художественная группировка “Союз русских художников”. В нее входили художники К.А.Коровин, А.Е.Архипов, С.А.Виноградов, С.Ю.Жуковский, Л.В,Туржанский, К.Ф.Юон и другие. Главным жанром в творчестве этих художников был пейзаж. Они являлись преемниками пейзажной живописи второй половины 19века.

Скульптура

Пути развития русской скульптуры конца 19-начала 20 века были во многом определены ее связями с искусством передвижников. Именно этим объясняется ее демократизм и содержательность.
Скульпторы активно участвуют в поисках нового, современного героя. Более разнообразными становятся материалы: применяются не только мрамор и бронза, как прежде, но и камень, дерево, майолика, даже глина. Делаются попытки внедрить в скульптуру цвет. В это время работает блестящая плеяда скульпторов – П.П.Трубецкой, А.С.Голубкина, С.Т.Коненков, А.Т.Матвеев.
На искусстве Анны Семеновны Голубкиной (1864-1927) лежит печать ее времени. Оно подчеркнуто одухотворенно и всегда глубоко и последовательно демократично. Голубкина – убежденный революционер. Ее скульптуры “Раб” (1905,ГТГ), “Идущий” (1903, ГРМ), портрет Карла Маркса (1905, ГТГ) – естественный отклик на передовые идеи современности. Голубкина – большой мастер психологического скульптурного портрета. И здесь она остается верной себе, с одинаковым творческим подъемом работая над портретами и Великого писателя (“Лев Толстой”, 1927, ГРМ), и простой женщины (“Марья”, 1905. ГТГ).
Особенным богатством и разнообразием стилических и жанровых форм отличается скульптурное творчество Сергея Тимофеевича Коненкова (1874-1971).
Его работа “Самсон, разрывающий узы” (1902) навеяна титаническими образами Микеланджело. “Рабочий-боевик 1905 года Иван Чуркин” (1906) – это олицетворение несокрушимой воли, закаленной в огне классовых битв.
После поездки в Грецию в 1912г., подобно В.Серову, он увлекается древней архаикой. Образы языческой древнегреческой мифологии переплетаются с образами древнеславянской мифологии. Абрамцевские идеи фолькллерности воплотились также в таких работах, как “Великосил”, “Стрибог”, “Старичек” и др. “Нищая братия” (1917) воспринималась как уходящая в прошлое Россия. Вырезанные из дерева фигуры двух нищих горемычных странников, сгорбленных, корявых, закутанных в лохмотья, одновременно реалистичны и фантастичны.
Традиции классического ваяния возрождал Иван Тимофеевич Матвеев (1878-1960), ученик Трубецкого в Московском училище. Он разработал минимум основных пластических тем в мотивах обнаженной фигуры. Наиболее полно пластические принципы матвеевской скульптуры раскрываются в образах юношей и мальчиков (“Сидящий мальчик”, 1909, “Спящие мальчики”, 1907, “Юноша”, 1911, и ряд статуй, предназначенных для одного из парковых ансамблей в Крыму). Античные легкие изгибы фигур мальчиков у Матвеева сочетаются со специфической точностью поз и движений, напоминающих полотна Борисова-Мусатова. Матвеев в своих работах воплотил современную жажду гармонии в современные художественные формы.

Архитектура

Архитектура как вид искусства в наибольшей степени зависит от социально-экономических отношений. Поэтому в России в условиях монополистического развития капитализма она стала сосредоточением острых противоречий, что привело к стихийной застройке городов, что нанесло ущерб градостроительству и превратило крупные города в монстры цивилизации.
Высокие здания превратили внутренние дворы в плохоосвещаемые и проветриваемые колодцы. Из города вытеснялась зелень. Гримассаобразный характер приобрела диспропорция между масштабами новых сооружений и старой застройки. В тоже время появляются промышленные архитектурные сооружения – заводы, фабрики, вокзалы, пассажи, банки, кинематографы. Для их постройки применялись новейшие планировочные и конструктивные решения, активно применялся железобетон и металлические конструкции, позволяющее создавать помещения, в которых одновременно находятся большие массы людей.
Что касается стилей в это время?! На ретроспективно-электрическом фоне возникли новые течения – модерн и неоклассицизм. Первые проявления модерна относятся к последнему десятилетию 19 века, неоклассицизм формируется в 1900-х г.
Модерн в России принципиально не отличается от западного. Однако, четко прослеживалась тенденция к смешению модерна с историческими стилями: Ренесанса, Барокко, Рококо, а также древнерусских архитектурных форм (Ярославский вокзал в Москве). В Петербурге были распространены вариации скандинавского модерна.
В Москве основным представителем стиля модерн являлся архитектор Федор Осипович Шехтель (1859-1926), он построил здание МХАТа и особняк Рябушинского (1900-1902) – произведения наиболее типичные для чистого модерна. Его же Ярославский вокзал – образец стилически смешанной архитектуры. В особняке Рябушинского архитектор отходит от традиционных заданных схем построения и использует принцип свободной асимметрии. Каждый из фасадов скомпонован по-своему. Здание выдержанно в свободном развитии объемов, и своими выступами напоминает растение, пускающее корни, это соответствует принципу модерна – придавать архитектурной постройке органическую форму. С другой стороны особняк довольно монолитен и отвечает принципу буржуазного жилища: “Мой дом – моя крепость”.
Разнохарактерные фасады объединяет широкий мозаичный фриз со стилизованным изображением ирисов (растительный орнамент характерен для стиля модерн). Характерными для модерна являются оконные витражи. В них и в оформлении здания преобладают прихотливо-капризные виды линий. Эти мотивы достигают апогея в интерьере здания. Мебель и декоративное убранство выполнено по проектам Шехтеля. Чередование сумрачных и светлых пространств, обилие материалов, дающих причудливую игру отражения света (мрамор, стекло, полированное дерево), окрашенный свет оконных витражей, асимитричное расположение дверных проемов, которые изменяют направление светового потока – все это реальность преображает в романтический мир.
В ходе развития стиля у Шехтеля появляются рационалистические тенденции. Торговый дом Московского купеческого общества в Мало Черкасском переулке (1909), здание типографии “Утро России” (1907) можно назвать предконструктивистскими. Основной эффект составляют застекленные поверхности огромных окон, скругленные углы, которые придают зданию пластичность.
Наиболее значительными мастерами модерна в Петербурге являлись Ф.И.Лидваль (1870-1945, гостиница “Астория”. Азовско-Донской банк) И.Н.Лялевич (здание фирмы “Мертекс” на невском проспекте).
Неоклассицизм был сугубо русским явлением и имел наибольшее распространение в Петербурге в 1910г. Это направление ставило своей целью возродить традиции русского классицизма Казакова, Воронихина, Захарова, Росси, Стасова, Жилярди второй половины 18 и первой трети 19в. Лидерами неоклассицизма были И.А.Фомин (1872-1936; особняк А.А.Половцева на Каменном острове в Петербурге) В.Шуко (жилые дома), А.Таманян, И.Жолтовский (особняк Г.А.Тарасова в Москве). Они создали много выдающихся сооружений, отличающихся гармоничностью композиций, изысканностью деталей. С неоклассицизмом смыкается творчество Александра Викторовича Щусева (1873-1949). Но он обращался к наследию национального русского зодчества 11- 17 веков (иногда этот стиль называют неорусский стиль). Щусевым были построены Марфа-Мариинская обитель и Казанский вокзал в Москве. При всех достоинствах неоклассицизм был особой разновидностью в высшей форме ретроспективизма.
Несмотря на качественность архитектурных сооружений этого времени нужно отметить, что русская архитектура и интерьер не смогли освободиться от основного порока эклектизма, особый новый путь развития не был найден.
Названные направления получили большее или меньшее развитие после октябрьской революции

Музыка

В конце 19-начале 20 века (до 1917) – период не менее богатый, но гораздо более сложный. Он не отделен от предыдущего каким-либо резким переломом: в это время продолжают творить М.А Балакирев, Ц.А.Кюи, лучшие, вершинные сочинения Чайковского и Римского-Корсакова относятся к 90-м годам 19в. и первому десятилетию 20в. Но уже ушли из жизни Мусорский и Бородин, а в 1893г. – Чайковский. На смену им приходят ученики, наследники и продолжатели традиций: С.Танев, А.Глазунов, С.Рахманинов. В их творчестве чувствуются новые времена, новые вкусы. Произошли изменения и в жанровых приоритетах. Так, опера, занимавшая более 100 лет главное место в русской музыке, отошла на второй план. А роль балета, наоборот, выросла. Дело П.И.Чайковского – создание прекрасных балетов продолжил Александр Константинович Глазунов (1865-1936) – автор замечательной “Раймонды” (1897), “Барышни-крестьянки” (1898).
Широкое развитие получили симфонические и камерные жанры. Глазунов создал восемь симфоний и симфоническую поэму “Степан Разин” (1885)1. Сергей Иванович Танеев (1856-1915) сочиняет симфонии, фортепианые трио и квинтеты. А фортепианные концерты Рахманинова (как и концерты Чайковского и скрипичный концерт Глазунова) относятся к вершинам мирового искусства.
Среди молодого поколения музыкантов были композиторы нового типа. Они писали музыку по-новому, иногда даже резко. К ним относятся Скрябин, чья музыка покоряла своей силой одних, и пугала своей новизной других, и Стравинский, чьи балеты, поставленные во время “Русских сезонов” в Париже, привлекали внимание всей Европы. В годы 1-й мировой войны на русском горизонте восходит еще одна звезда С.Прокофьев.
В начале 19в. через русскую музыку, как и через все искусство, проходит тема ожидания великих перемен, которые происходили и влияли на искусство.
Сергей Васильевич Рахманинов (1873-1943). Музыка его быстро завоевала внимание и признание публики. Его ранние произведения “Элегия”, “Баркарола”, “Полишинель” воспринимались как дневник жизни.
Любимым писателем был Чехов, симфоническая поэма “Утес” написана по рассказам Чехова “В пути”.
Лишь в 1926г. он закончил 4-й фортепианный концерт, начатый еще в России. Потом появляются “Три русские песни для хора с оркестром”, где звучала удаль отчаяния. Между 1931 и 1934г. Рахманинов работал над двумя крупными циклами: для фортепиано “Вариации на тему Корелли” (20 вариаций) и “Рапсодия для фортепиано с оркестром на тему скрипичной пьесы Николо Паганини”, состоящая из вариаций.
Последнее сочинение “Симфонические тайны” (1940) Рахманинов посвятил Филадельфийскому оркестру, с которым особенно любил выступать.
Александр Николаевич Скрябин (1871-1915). В сочинениях Скрябина были подробные литературные программы, но названия достаточно абстрактны (“Божественная поэма” – 3-я симфония, 1904, “Поэма экстаза”, 1907, “Поэма огня” – “Прометей”, 1910). Но Скрябин задумал еще более грандиозное произведение на синтетических началах – “Мистерию”. Так же было написано три симфонии (1900, 1901, 1904), опера “Кощей бессмертный” (1901), “Поэма экстаза”, “Прометей” для фортепиано: 10 сонат, мазурки, вальсы, поэмы, этюды и т.л.2.

1) Там же стр.207
2) Там же стр.127

Игорь Федорович Стравинский (1882-1971). В “Жар-птице” (1910) – это тема сказки о злом Кощее и падении его темного царства, в “Вене священной” (1913) – тема древних языческих обрядов, жертвоприношений в честь весеннего возрождения жизни, в честь земли-кормилицы. Балет “Петрушка” (1911), один из самых популярных, навеян гуляниями на масленицу и традиционными кукольными представлениями с участием Петрушки, его соперника Арапа и Балерины (Коломбины).
Будучи в дали от дома, от родины, русская тема продолжала жить в его сочинениях (“Свадебка”, 1923).
Разнообразие сочинений Стравинского заметно ошеломляет. Выделим оперу-ораторию “Царь Эдип” и балет “Аполлон Мусагет” (1928). Стравинский написал оперу “Похождения повесы” (1951).
Говоря о музыке конца 19-начала20в., нельзя не сказать о музыкальном театре. Балетно-оперному искусству оказывалась государственная поддержка. Артистам балета покровительствовали самые знатные особы (Матильда Кмесинская и покровительство великих князей Романовых). Более того, оперно-балетное искусство стало визитной карточкой всего русского искусства в рамках “русских сезонов” в Париже Сергея Дягелева (1907-1913).
Московская Частная опера в своем репертуаре пропагандировала прежде всего произведения русских композиторов и сыграла важную роль в реалистическом раскрытии опер Мусоргского, в рождении новых произведений Римского-Корсакова. В ней пел Шаляпин, за ее пультом стоял Рахманинов, ее другом и творческой опорой был Римский-Корсаков. Здесь спектакль создавался сценическим ансамблем, в котором участвовали и композитор, и оркестр во главе с дирижером, и режисер-постановщик, и художники-декораторы – это были соучастники создания единого целого, чего не было в императорских театрах, там каждый работал в отдельности. Так, в Частной опере Мамонтова работали выдающиеся художники В.Д. Поленов (“Русалка” Даргомыжского, 1896, “Орфей” Глюка, 1897, “Фауст” Гуно, 1897, “Борис Годунов” Мусоргского, 1898, “Орлеанская дева” Чайковского, 1899 и др.), В.Васнецов (“Снегурочка” Римского-Корсакова, 1885, “Чародейка” Чайковского, 1900), М.А.Васнецов (“Иван Сусанин” Глинки, 1896, “Хованщина” Мусоргского, 1897), М.А.Врубель (“Тангейзер” Вагнера, “Алеся” Ипполитов Иванова, “Кавказский пленник” Кюи, “Пиковая дама” Чайковсого, “Рогнеда” А.Серова, “Снегурочка”, “Садко”, “сказка о царе Салтане”, “Моцарт и Сальери”, “Царская невеста” Римского-Корсакова), В.Серов (“Юдифь” и “Рогнеда”), К.Коровин (“Псковитянка”, “Фауст”, “Князь Игорь”, “Садко”).
В последние годы 19в. намечается прогресс в работе императорских театров во главе с В.А.Теляковским, который привлек для работы в театрах лучшие силы современного искусства. К.Коровин становится главным художником Мариинского театра, Головин – Александрийского. В императорские театры приглашается Ф.И.Шаляпин. Теляковский привлек новых режесеров, среди которых был и Мейерхольд, балетмейстера М.М.Фокина и др.
Конкуренцию императорским театрам создавала Частная опера С.И.Зимина, которая возникла в Москве в 1904г. на основе остатков оперы Мамонтова после финансового краха ее руководителя. В том театре работали талантливые художники: Ф,Ф,Федоровский (“Кармен” Бизе, 1907, “Демон” Рубинштейна, 1908, “Орестея” Танева, 1915, “Пиковая дама”, 1910, “Евгений Онегин”, 1912, Чайковского. “Тристан и Изольда” Вагнера, 1916), М.А.Васнецов (“Опричник” Чайковского, 1911), И.Я.Билибин (“Золотой петушок” Римского-Корсакова, 1909, “Аскельдова могила” Вертовского, 1914 и др.), П.П Кончаловский (“Купец Калашников Рубинштейна, 1912, “Дон Жуан” Моцарта, 1913, “Дни нашей жизни” Глуховцева. 1914).

Заключение

История отечественной культуры – наше духовное богатство. В культуре заключена память народа, через культуру каждое новое поколение, вступая в жизнь, ощущает себя частью этого народа.
Культура развивается непрерывно, и каждое поколение людей опирается на то, что было создано предшествиниками.
Время и пренебрежение потомков привели к утрате многих памятников культуры. Но история отечественной культуры свидетельствует о том, что кроме потерь были и находки, и открытия. Так, спустя много веков в нашу культуру вернулось “Слово о полку Игореве”, возродилось духовное значение русской литературы. Так, восстанавливались древнерусские иконы, открытые под несколькими слоями поздней живописи. Вновь осваивается отечественная немарксистская философия, и приходя в нашу культуру литература и искусство русского зарубежья 20в.
История отечественной культуры не ограничивается национальными рамками. Громадный вклад в русскую культуру внесли представители других народов, так же как и русские по происхождению деятели отдавали свои силы и талант культурному развитию народов СССР и других стран.
Русская культура формировалась и развивается сегодня как одна из ветвей могучего дерева мировой общечеловеческой культуры. Ее вклад в мировой культурный прогресс бесспорен: это и культурные научные открытия, и шедевры литературы и искусства, и, может быть самое важное, верность гуманистическим идеалам.
Овладение культурным богатством человечества становится все более постоянной потребностью времени, а изучение истории отечественной культуры приобретает исключительно важное общественное значение.