Автор: admin

О проблемах среднего образования в нашей стране

Шафаревич И. Р.

В процессе подготовки этого доклада и мое отношение к теме, и само содержание доклада сильно изменилось. Я, действительно, большую часть жизни связан так или иначе со средней школой, даже если исключить ту часть, когда сам был школьником. Большую часть времени я преподавал в университетах, был как бы потребитель того, что давала школа, то есть чувствовал, как она работала. И сначала я думал что-то рассказать о соотношении духовного и материального в образовании, о современных ориентациях естественных наук. Но потом, когда я начал оперировать фактами, которые мне известны, и смотреть то, что мне доступно, вспоминать, то у меня сложилось такое впечатление, что перед школой, школьным образованием стоят чисто конкретные и жизненно важные проблемы. Сейчас реально сложилась угроза полного разрушения системы передачи сложившейся культуры, причем разрушения уже необратимого на какой-то длительный период. Приведу пример, что я имею в виду.

Скажем, в борьбе идей большую роль играло представление о том, что человек – песчинка, что на громадной земле, которая гораздо больше, чем в начале себе представляли, он одно из мелких созданий. Потом, представление о том, что в космосе Земля сама является песчинкой. Это играло роль аргументации противников христианства еще во II веке нашей эры. Очень интеллигентный тогдашний противник христианства Уельс написал так называемое «Истинное Слово», в котором он говорит христианам, что их учение смешно, напоминает ему кваканье лягушек в маленьком болоте, которые считают, что они – лягушки – своими грехами привели к гибели мира, но Господь возлюбил их и послал, чтобы спасти их в этот мир Сына единственного и так далее.

Эта же конференция на другом уровне все время повторялась, начиная с Джордано Бруно в новое время, с принципа гелиоцентрической системы, множества галактик и так далее. Это – тема, которую вполне можно обсуждать, обсуждение которой является продуктивным и открывает человеку путь к свободному духовному развитию и снятию противоречивых сомнений, которые у него возникают. Но для этого должен быть общий язык. Для этого нужно говорить с людьми, которые знают о величине Земли, о строении галактик, о множестве других галактик и так далее. Ну, а если мы будем иметь дело с поколением людей, которые зациклены только на экране компьютера и умеют только оперировать программами,с ними обсуждать то нечего. Таким образом, есть риск того, что в такой проблеме, как культура, теряется возможность диалога, происходит разрыв, при котором невозможно не только противостояние и наличие различных точек зрения, но и вообще какое-то обсуждение. Это и является, как мне кажется, самой ужасной перспективой, которая вполне реальна. И задача первостепенной важности сейчас – это сохранение основных культурных представлений, выработанных за века, как в рамках нашей страны, так и в мировой. И возможна она, конечно, только на базе какого-то стержня, который единый, на котором все основывается, не может быть аморфный.

Таким стержнем для нас является русская культурная традиция, православная для всех – верующих и неверующих и даже для человека, атеистических взглядов, антирелигиозного. Все равно традиция эта создана его православными предками. И вот они-то в теперешней школе подвергаются систематическому давлению и разрушению. Это, как мне представляется, является очень конкретной и непосредственной, видимой опасностью, такой, что она является первостепенной и остальные проблемы отодвигает.

Например, центральная ценность в русской светской культуре это русская литература. В русской культуре литература как бы центрична. И вот она размывается и произвольно перекраивается в новых учебниках и новых программах. Стиль учебников, с одной стороны, вроде воспитание очень многогранной личности (всего понемногу), но так мало, что у школьника в голове, в конце концов, просто ничего не остается. Появляется множество писателей таких, из-за которых первостепенного писателя вообще не слышно (например, Юрий Ошла и другие). А в то же время количество часов на русский язык и литературу из года в год катастрофически сокращается. Из программы выпали «Евгений Онегин», «Герой нашего времени», «Мертвые души», Жуковский, Гончаров, Некрасов. Более того, в учебниках, с которыми вы можете познакомиться, есть некоторые отрывки русской отечественной литературы, которые в мое время были нам недоступны. Но трактуются они в высшей степени отстранено и зачастую даже враждебно. В учебнике литературы есть, например, «Слово Даниила Заточника» и приводится знаменитый классический отрывок из него… И тут же комментируется, что психология автора, по существу нахального нищего, вместо того, чтобы дать почувствовать глубину христианского призыва к милосердию.

Все время возникает план упразднения русского языка. Нужно упростить грамматику, писать, как слышится. Эти упражнения начались с семнадцатого года, с февральской революции. Правописание зависело даже от того, как писал Сталин.

Рассматривается план отмены сочинений.

Вторым центральным примером является история. Национальная история должна быть, и является всюду неким стержнем, на котором ребенок формирует в себе представление об историческом процессе и на котором потом формируется представление о всемирном историческом процессе. В одном учебнике написано, наоборот, с тенденцией национальный элемент из истории вытеснить и скомпрометировать. Например, что Курдский был человек мужественный и написал Грозному письмо, которое было больше похоже на обвинительный акт. Это что за признак мужества? В другом учебнике говорится о Ермаке, о жестком покорителе сибирских народов. Все время идет апелляция к свободному мышлению, то есть не следовать учебнику, а самому мыслить. В учебнике современной истории говорится, что Советский Союз, подписав договор с Германией, стал поджигателем войны, употребляется термин «восточный фронт» (хотя у нас его не было, был западный фронт). В этих книгах указывается, что они удостоены гранта Сороса. Они и написаны для тех, кто их заказывал.

Есть и хорошие учебники, с национальной точки зрения разумные, по-моему, взвешенные. Но эти учебники дорогие. А учебники фонда Сороса бесплатно рассылаются с библиотеки.

Можно подумать, что это касается только гуманитарного образования. Далеко нет. Планировалось исключение геометрии из преподавания. Геометрия занимает особое место в математике. Система ее построения сохранилась со времен Древней Греции, хотя было много упрощений. Министр образования Филиппов в ответ на письмо математического института заверил, что исключения не произойдет, и впредь будут советоваться. В одной гимназии, считающейся передовой, отменено преподавание физики, химии и биологии и заменено одним предметом «Естествознание», который преподает учитель по образованию философ. Зато имеется ряд новых предметов, которые введены или предполагается ввести. Всем известна программа полового воспитания и подробности, от которых волосы дыбом становятся. Там все время говорится о стыде, как отрицательном состоянии («ложный стыд»). Это не есть некое хулиганство, это разрушение русской традиции. Не было у нас все этой псевдокультуры любовной, которая существовала на западе. Это характерный культурный элемент русской традиции и цивилизации, причем не только христианской, но и любой религиозной традиции в нашей стране.

То, что происходит, есть элемент цивилизованного слома. Причем в нашей стране это начинается, когда на западе уже начинают хвататься за голову и бить тревогу.

В нашей стране традиционно имеется престиж образования.

Для нашей школы то, что сейчас происходит, есть драматический этап, в каком-то смысле, начиная, вероятно, с конца девятнадцатого века, когда начался упадок отечественного образования. Важно иметь в виду, что положение все же не безнадежное (ситуация с неведением курса полового просвещения). Нужно только помнить, что должна быть борьба не за реформы в образовании, а за сохранение и спасение традиционного образования.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.portal-slovo.ru/

Война в дискурсе современной прессы

Анализ освещения военных действий, межнациональных и межэтнических конфликтов в современных средствах массовой коммуникации — одно из важных и актуальных научных и научно-практических направлений в отечественной и зарубежной лингвистике, социолингвистике, этносоциологии и этнопсихологии. Во всем мире «ученые озадачены и обеспокоены опасностью распространения этноконфликтных образов и идей через прессу, радио и ТВ, … а также распространением различных фобий — мигрантофобии, кавказофобии, цыганофобии, мусульманофобии, русофобии и т.д.» [Малькова, 2001: 79].

Важным направлением научных исследований является также изучение роли прессы в освещении проблем этничности, в формировании массовых представлений людей в сфере межэтнических отношений, в манипуляции общественным сознанием. Особенно актуален анализ роли и инструментария прессы и телевидения в информационных войнах и психологических операциях. Исследуются не только особенности этнических стереотипов, тиражируемых СМИ в общественном сознании, но и особенности их преподнесения журналистами, переплетающиеся с этнополитическими, финансовыми и стратегическими целями элит, стоящих за каждым каналом СМИ.

Межэтнические конфликты и военные действия являются катализатором языкового выражения различных стереотипов и предубеждений, существующих в массовом сознании. Поэтому актуальным представляется систематическое изучение военного дискурса СМИ с точки зрения современной лингвистики и критического анализа. Военный дискурс интересен еще и тем, что он является важной неотъемлемой частью информационных и психологических операций, проводимых параллельно с боевыми действиями.

Рассмотрим особенности дискурса прессы о Кавказской войне 1998 — 2000 гг., обращая повышенное внимание на изучение роли СМИ вообще (и роли прессы в частности) в освещении Северокавказского конфликта, роли и места прессы в манипуляции общественным сознанием, в информационных и психологических операциях. Языковая коммуникация постепенно переходит (если уже не перешла) в разряд самого современного, относительно дешевого, экологически безопасного, а главное наиболее эффективного оружия. В связи с этим исследование языковых особенностей информационных войн и психологических операций наиболее актуально. Такое исследование позволяет вскрыть и систематически описать не только особенности военного дискурса, но и дискурсивные характеристики манипуляции общественным сознанием, семантику и риторику информационных операций.

Данная работа также позволяет пролить свет на способы защиты и противодействия манипуляции сознанием, так как для обработки материала и обобщения результатов применяется методика критического анализа дискурса, разработанная в рамках критической лингвистики. Цель критического анализа состоит не только в том, чтобы «внести вклад в отдельную дисциплину, парадигму, школу или теорию дискурса, а в том, чтобы обратиться к насущным социальным проблемам, которые в результате анализа будут лучше поняты и, возможно, начнут решаться» [Водак, 1997: 4].

Материал исследования составляют статьи русскоязычной и германоязычной прессы, электронных Интернет-изданий, официальные заявления правительств, интервью и другой материал, освещающий события на Северном Кавказе 1998 — 2000 гг. Критерием отбора материала послужило в первую очередь его нахождение в открытом доступе. Так как статьи прессы представляют собой особый тип текста, то для обработки собранного материала используется междисциплинарная методика комплексного дискурс-анализа.

Война и военный дискурс

Современные формы войны несколько отличаются от традиционных, исторических форм (наступлений, маневров, атак, штурмов и взятий). В наши дни наряду с традиционными формами войны существуют такие формы как психологические и информационные войны.

Концепт «война» можно определить следующим образом: «действия различного рода, направленные на ослабление, деморализацию и уничтожение (или самоуничтожение) противника».

Под военным дискурсом в данном исследовании понимается дискурс о войне как в традиционной, так и современной ее формах. К разряду военного дискурса можно также отнести дискурс военных о войне (жанр «доклада» или «сводки»), политиков о войне (разновидность политического дискурса в жанре «интервью»). Однако, исходя из специфики отобранного для анализа материала, в определении военного дискурса необходимо учитывать, что исследуется преимущественно дискурс электронных СМИ (Интернет-версий газет и журналов) о Кавказской войне 1998 — 2000 гг.

Война в современном мире не называются своим именем открыто. Такие действия характеризуются как демократические и респектабельные, а их отношение к войне как правило отрицается. Это характерно как для России, так и для Европы, США и других стран. Например, бомбардировки Югославии в 2000 г. в официальном дискурсе и дискурсе прессы назывались «предотвращением гуманитарной катастрофы», война в Чеченской республике — «антетеррористической операцией», «наведением конституционного порядка». Или в США во время войны во Вьетнаме был создан специальный язык для сообщений прессы, были составлены специальные словари для обозначения тех или иных явлений действительности, производящих на читателя нужное впечатление. С 1965 г. военные действия во Вьетнаме назывались «программой умиротворения», а с февраля 1972 г. — «защитной реакцией» [Кара-Мурза, 2000: 254-255].

Именно тогда были разработаны методы построения сложных политических эвфемизмов (не просто подмена слов и понятий, а языковые конструкции с точно измеренными эффектами воздействия на массовое сознание). Вследствие этого стало возможным говорить о такой технологии манипуляции сознанием как изменение смысла слов и понятий. Из дискурса прессы исключалась вся лексика с отрицательной коннотацией (война, наступление, оружие массового уничтожения), а вместо нее вводилась нейтральная (конфликт, операция, устройство, умиротворение, наведение порядка и т. п.). Таким образом создавалась виртуальная дискурсивная реальность или социальная версия действительности, в контексте которой описываемые события (война) воспринимались аудиторией иным образом, что было выгодно правящим элитам.

Рассмотрение лингвистических аспектов военного дискурса непосредственно связано с проблемами информационной безопасности, особенностями проведения информационных и психологических операций. Оно позволяет выявить приемы манипуляции сознанием социальных или этнических групп, получить новые знания о лингвистическом инструментарии информационных войн, новые знания по проблемам «язык и сознание», «язык и идеология».

Современные формы войны не столь явные как традиционные и без специальной подготовки дифференцировать их сложно. Но можно говорить об их дискурсивных характеристиках:

Любая современная война имеет дискурсивное начало и развитие (т.е. ее признаки как конституируются, так и выражаются в дискурсах: политическом дискурсе, в дискурсе новостей прессы и во многих других военных дискурсах).

Дискурсивные основы любой современной войны представляют собой мощное и эффективное средство достижения информационного, политического, идеологического и экономического господства.

Современная война может быть далека от открытого насилия и военных действий. Местом ее проведения и одновременно целью является психика человека. Последствия таких дискурсивных войн гораздо более разрушительны. Учитывая скрытый характер войны (не объявляется открыто), она ведет к незаметному обретению господства одних социальных или этнических групп над другими, не имеющими доступа и контроля над информационными потоками.

Подходы к изучению военного дискурса

Традиционные подходы к изучению роли СМИ в создании и распространении сообщений о войне сосредоточены в большей степени на изучении их политологических или исторических аспектов. Такие подходы ограничиваются количественным и качественным анализом военной лексики, изучением ее лексикографических характеристик и т.п. Немалое внимание также уделяется изучению информационных и психологических войн, а именно исследуются коммуникативные методы и технологии их ведения, особенности медиа-текста информационной операции, семиотические модели психологических операций на материале постсоветского дискурса [Почепцов, 2000: 2001].

Современный дискурсивно-аналитический подход позволяет систематически изучить и описать различные дискурсивные структуры и стратегии, характерные для военного дискурса СМИ, и следовательно для ведения информационных и психологических войн, а также соотнести их с политическим, социальным и историческим контекстом. «Анализ дискурса должен быть основан на систематической реконструкции социально-исторического поля, в котором был создан объект анализа дискурса» [Barsky, 1997: 4]. При этом изучается как синтаксическая форма предложений, так и общая организация дискурса, а не только общие темы и «локальные» значения. Подробно рассматривается стилистика и риторика дискурса (риторические приемы, речевые акты, стратегии и т.п.). Такие структуры обычно относят к элементам социального контекста.

Образ войны конституируется дискурсивно. Учитывая данное выше определение, можно сделать вывод о том, что дискурсивное измерение войны состоит из двух компонентов: социального и когнитивного. Социальный компонент включает ежедневный военный дискурс. Так как «дискурс — социальная практика» [Dijk, 1998: 2], то военный дискурс принадлежит в первую очередь к социальному измерению войны. С другой стороны, социальные практики характеризуются когнитивным измерением (знания, мнения, верования, нормы и ценности, убеждения и стереотипы, идеологии и т.п.). Стереотипы и предрассудки могут пролить свет на некоторые причины конфликтов и особенности их протекания. В то же время, дискурс — основной источник, генерирующий и распространяющий убеждения, представления и предрассудки, занимающие несомненно важное место в военном дискурсе.

Войну можно изучать посредством анализа военного дискурса. Элиты, контролирующие основные информационные потоки, а соответственно и дискурсы СМИ, общественные, политические и образовательные дискурсы, несомненно играют важную роль в ориентации военного дискурса, влияют на общественное сознание, ориентируют этнические, групповые и другие предрассудки.

Роль прессы

Средства массовой информации (и пресса в частности) — основной инструмент распространения сообщений, воздействующих на общественное сознание. Можно выделить две основные функции дискурса СМИ: ориентирующую и манипулятивную.

СМИ фактически контролируют культуру, пропуская ее через себя, как через «фильтр», выделяя отдельные элементы из общей массы, придавая одним особый вес, принижая ценность других. То, что не попало в каналы массовой коммуникации, в современном мире почти не оказывает влияния на развитие общества. В этом заключается ориентирующая функция дискурса СМИ. Появление любой темы в прессе обусловлено интересами правящих элит, которым выгодна определенная ориентация общественного мнения и сознания. В этом заключается манипулятивная функции дискурса прессы.

Под манипуляцией понимается программирование общественных мнений с целью обеспечить выгодное манипуляторам поведение. Это скрытый вид духовного, психологического воздействия, мишень которого — психологические структуры человеческой личности.

Власть, предоставляемая средствами массовой информации, имеет прежде всего дискурсивно-символическую основу. Дискурс СМИ — основной источник знаний людей о мире, отношений, идеологий. Медиамагнаты определяют направленность большинства тех СМИ, которые они контролируют. Это важно учитывать при исследовании роли прессы в преподнесении военных событий в силу следующих причин:

Большинство читателей сами не имели военного опыта, не сталкивались лично с войной и поэтому не в состоянии оценить истинность (ложность) преподносимого материала. На этом основано самое общее правило использования приемов по манипуляции общественным сознанием (фабрикация фактов, отбор событий реальности для сообщений, пропаганда и др.): «Истинно любое утверждение, ложность которого не может быть доказана.» Этот прием проходит особенно легко, если он опирается на различные стереотипы или их разновидности — предубеждения, в том числе и этнические.

Большинство читателей не имеет альтернативных источников информации о войне (без учета художественной литературы и общения с участниками войны).

Немногие читатели имеют время и желание анализировать преподносимую им информацию (социальные версии действительности). Поэтому предложенная точка зрения и ориентация принимается на веру.

Военный дискурс конституируется в прессе по принципу разграничения МЫ-ГРУПП и ОНИ-ГРУПП (СВОИ — ЧУЖИЕ; НАШИ — ВРАГИ; ФЕДЕРАЛЬНЫЕ СИЛЫ -ПОВСТАНЦЫ, БОЕВИКИ). При этом создается и поддерживается негативный имидж ОНИ-ГРУПП и положительный имидж МЫ-ГРУПП.

Структура новостей о войне

Из-за небольшого количества альтернативно ориентированных источников информации, новости прессы о военных действиях предоставляют информацию «из первых рук». В то же время первые характеристики событий, ярлыки для различных ситуаций и явлений действительности, и первые мнения (как правило, мнения, выгодные элитам, которые контролируют данное СМИ) доносятся до общественного сознания именно прессой. Поэтому имеет смысл провести систематический анализ особенностей дискурса новостей прессы о войне (структур и стратегий, манипулятивности) на примере Северокавказского вооруженного конфликта 1998-2000 гг.

Темы сообщений

Темы новостей прессы о Кавказской войне как правило сформулированы в заголовках статей и сообщений. Небезынтересно провести сравнительный анализ тем сообщений русскоязычной, англоязычной и немецкоязычной прессы. Хотя спектр описываемых событий достаточно широк, преподнесение новостей о войне всегда сводится к следующему кругу тем:

Русскоязычная пресса:

Новые нападения и зверства исламских боевиков; Подготовка, осуществление ими и последствия террористических актов; Предотвращение федеральными силами террористических актов; Террористы ведут войну против мирных жителей; Защита Таджикистана и Дагестана от террористов; Зверские убийства солдат и офицеров федеральных сил; Политика государства и ответ на действия боевиков; Угрозы обществу: насилие, преступность, наркотики, рабство; Убийства и похищение людей чеченскими бандитами; Хроника конфликта; Подготовка боевиков в США, Великобритании, Германии, Афганистане, Грузии. Дезертирства чеченских боевиков; Поиск виноватых во вторжении боевиков; Планы федерального центра восстановить Чечню; Поражение РФ в информационной войне; Предательство армии правительством;

Англоязычная пресса

Зверские убийства мирного населения русскими солдатами; Страдания и лишения беженцев в палаточных городках; Чеченский народ — жертва российской армии; Захватническая война русских, агрессия РФ; Нарушение Россией международных законов в Чечне; Россия применяет запрещенное оружие; Угрозы мирового сообщества президенту России; Партизанская война чеченцев — война за независимость; Дезертирство русских солдат и их переход на сторону освободительного движения Чечни; Комитет солдатских матерей России протестует против войны в Чечне; Исламский террор в России, религиозные причины освободительной войны против РФ; Россия бомбит Чечню; Россия штурмует Грозный; Разрушение федеральными силами Чеченских сел и городов; Потери федеральных сил; Охота на кавказцев как потенциальных террористов в России;

Немецкоязычная пресса

Российские войска оккупируют Чечню (вторжение); Военный парад русских в Грозном; Ежедневный рост насилия в Чечне; Россия изолирует Чечню; Гибель лидеров борцов за свободу; Россия прикрывает Чеченской войной допущенные президентом ошибки; Россия бомбит стариков, женщин и детей в Чечне; Русские преследуют повстанцев; Ненависть между русскими и чеченцами возрастает; Россия затягивает войну в Чечне; Политический статус Чеченской республики; Давление США на Россию; Война в Чечне обогащает Москву; Санкции ЕС против России;

Как видно из приведенных примеров, даже самые нейтральные темы в таком «окружении» со временем приобретают отрицательную окраску (т.е. в общем потоке пропаганды сообщения, не соответствующие ей, потопляются). Отметим, что многие темы, которые также являются частью военного дискурса, либо вообще избегаются любыми СМИ, либо отражены только в некоторых из них. Так тема «зверские убийства солдат и офицеров РФ» практически отсутствует в англо- и немецкоязычной прессе. Что касается темы «подготовка боевиков в США, Великобритании, Германии, Афганистане», то она лишь эпизодически отрицалась в СМИ Великобритании. Тема немецкоязычных СМИ «Россия бомбит стариков, женщин и детей в Чечне» по другому сформулирована в русскоязычной прессе: «нанесение ударов с воздуха по позициям боевиков».

Тема обычно выражает самую важную мысль, содержащуюся в информационном сообщении. В новостях прессы о войне тема сообщения маркируется соответствующими заголовками и наличием вводок (развернутый подзаголовок, аннотация перед статьей), так как они лучше понимаются и воспринимаются читателями (некоторые же дальше заголовка и аннотации вообще не читают). Другими словами «отрицательные темы отрицательно влияют на сознание реципиентов» [Dijk, 1998: 4].

В общем прослеживается такая закономерность: темы новостей прессы о Кавказской войне подчеркивают положительные качества МЫ-ГРУПП и отрицательные ОНИ-ГРУПП (различаясь «точкой отсчета» и ориентацией). Положительные качества ОНИ-ГРУПП и отрицательные МЫ-ГРУПП обычно не представлены в новостях прессы (не появляются в заголовках, на первых страницах, или вообще замалчиваются). Это общая дискурсивная стратегия положительной саморепрезентации и диффамации противника. Она доминирует в дискурсе прессы о военных событиях не только на уровне тем, но и на более элементарных уровнях.

Примечательно, что на уровне тем закладываются основы манипулятивности и формирования общественного мнения. Важнейшую роль в этом играют способы номинации действующего лица. Так, в западной прессе чеченцы, ведущие боевые действия, именуются «повстанцами», «партизанами», «бойцами сопротивления» (rebels, patriots of the Chechen nation, rebel fighters, guerrillas, die Rebellen, tschetschenische Truppen и т.п.), а в русскоязычных СМИ — «боевиками, террористами и бандитами».

Наряду с этим нельзя не заметить, что разнятся и способы номинации действий сторон, вовлечённых в конфликт. Например, в дискурсе германоязычной прессы действия российских военных характеризуются такими существительными, как «вторжение, нападение» (invasion, intrusion, assault и т.п.), а действия противоположной стороны — такими словосочетаниями, как «сражение за независимость, борьба с оккупантами и т.п.» (fighting for independence, struggle against invaders и т.д.). Вне сомнения, указанные способы номинации конфликтующих сторон и их действий несут в себе разную оценку, и обусловлены различными точками отсчета и политической ориентацией. Существительные «rebels, die Rebellen» и др. создают положительное отношение читателя к одной стороне конфликта, а существительные «террористы, бандиты» и т.д. придают той же стороне негативную окраску, поддерживая стратегию положительной саморепрезентации МЫ-ГРУПП и диффамации ОНИ-ГРУПП.

Данные примеры номинации иллюстрируют, с одной стороны, выражение стереотипов мышления, присущих той или иной социальной группе (если ты «чёрный», значит ты «плохой» и всё, что ты делаешь — «плохо»), а с другой — способность средств массовой информации формировать определённый образ мышления читательской аудитории (по заказу правящих элит), другими словами, манипулятивность дискурса СМИ.

Цитаты

В военном дискурсе прессы о Северокавказском конфликте широко представлены цитаты. В зависимости от того, кто обладает доступом к информационным потокам и контролем над журналистами, МЫ-ГРУППЫ и ОНИ-ГРУППЫ цитируются в разной степени. Цитаты используются преимущественно для повышения убедительности и вескости преподносимой информации. ОНИ-ГРУППЫ как правило цитируются, чтобы подтвердить общий негативный эффект. Обобщая можно вывести примерное правило цитации: цитируемый источник должен подтверждать общие установки и отношения элит к обсуждаемой группе.

Примечательно также, что в русскоязычной прессе практически не цитируются чеченцы, хотя англоязычная пресса изобилует такими цитатами. Немецкоязычная же пресса в этом отношении соблюдает относительный нейтралитет. Также во всем отобранном для анализа материале очень широко цитируются президенты России и США, а также другие правительственные чиновники и первые лица правительств.

Наиболее часто при любом удобном случае приводится цитата из высказывания президента РФ Путина В.В. о том, где и что он собирается делать с террористами: «…der Devise, die Premierminister Wladimir Putin zu Beginn des Kaukasus-Feldzugs im Oktober ausgegeben hatte: «Wir knallen die Terroristen ab, und wenn wir ihnen bis auf die Latrine folgen mussen» (Moskau zeigt sich in Tschetschenien unerbittlich. // Welt, 21.12.1999). Причем эта цитата повторяется в различных интерпретациях в русско-, англо-, и немецкоязычной прессе.

Лексика и стереотипизация

Наряду с исследованием макроструктуры текста (анализ заголовков и вводок) также следует изучать и микроструктуру, а именно значения слов и предложений. В русле традиционного лингвистического анализа было выполнено предостаточно исследований военной лексики в новостях прессы и т.п. Но они частично потеряли свою актуальность, так как современные формы войны не называются войной открыто и, следовательно, как уже отмечалось, пресса по возможности избегает использования «лексических показателей войны» (военных терминов).

Особого внимания заслуживает проблема понимания лексических ограничителей в военном дискурсе прессы. Лексические ограничители, представленные в информационно-аналитических текстах, заявлениях, интервью, обладают высоким манипулятивным потенциалом и влияют на читательскую оценку преподносимой информации. Это находит свое выражение в особенностях функционирования «загородок». Например:

«Поэтому на базарах Чечни убеждены, что все эти полевые командиры — агенты либо Моссада, либо ЦРУ, либо и того, и другого разведсообщества.» (интервью с Русланом Хасбулатовым в статье «Руслан Хасбулатов: «Конфликт в Чечне выгоден США»» / Аргументы и факты, N 30 (1031), 26 июля 2000 г.)

«По-моему, Чечня давно уже независима. То есть, независимы бандиты, угнетающие свой собственный народ.» (интервью с Русланом Хасбулатовым, там же).

В первом случае лексический ограничитель — аппроксиматор [Prince, Bock, Frader, 1982] или в терминологии Гэблера сдержанное высказывание [Habler, 1983] — строится за счет приема использования характерных лексических единиц (повторяющегося союза ‘либо’) и выполняет функции отражения неопределенности, защиты от ложных интерпретаций и уклонения от ответственности, а также показывает отношение автора к выраженной им пропозиции.

Во втором, ограничение конституируется при помощи вводной конструкции и уточняющего оборота. Здесь можно говорить о следующих функциях: об ограничении ответственности говорящего, с одной стороны, (вводная конструкция ‘по-моему’ относит это высказывание к разряду субъективных мнений, допуская возможность признания его ошибочным) и о защите от ложных интерпретаций, с другой, (уточняющий оборот ‘то есть’ поясняет и конкретизирует содержание предыдущего высказывания, тем самым указывая путь единственно возможной его интерпретации).

В дискурсе СМИ ограничители выполняют следующие функции:

Ограничение ответственности говорящего за сказанное;

Защита от ложных интерпретаций и критики;

Демонстрация весомости излагаемой информации или отношения автора к этой информации;

Сокрытие отношения автора к излагаемому;

Показатель истинности целой пропозиции;

Показатель категориальной принадлежности части пропозиции;

Отражение степени обязательств говорящего по отношению к истинности / ложности пропозиции;

Текстовый индикатор предположения;

граничащего с уверенностью;

граничащего с неуверенностью;

Лексические ограничители влияют на формирование отношения к социальным и этническим группам. Очевидно также, что мнение об определенных группах и отношение к определенным событиям, продиктованное контролирующими информационное пространство элитами, может влиять на выбор лексики. Например, событие, обозначаемое словом «riot», в зависимости от заказа элит, можно описать и как struggle against oppressors, как turmoil или всего на всего как urban unrest. Сюда также подходит классический пример выбора лексических единиц: terrorist vs. rebel vs. freedom fighter vs. national patriot, разобранный выше.

Выбор лексики лежит в основе дискурсивного создания и внедрения в сознание читателей стереотипов и предрассудков. Так, любое упоминание в прессе США о терроризме вызовет следующую ассоциацию: террорист — значат обязательно араб (пресса США вряд ли приклеит такой ярлык к американцу). Этот стереотип был давно сформирован американской прессой в сознании населения в рамках общей программы по упрощению манипуляции сознанием американцев, и периодически использовался медиамагнатами по необходимости. Данный стереотип (точнее — предубеждение) может работать и наоборот: все арабы — террористы.

Аналогичный стереотип уже почти сформирован российской прессой во время первой и второй Кавказской компании: террорист — значит обязательно кавказец (и наоборот: все кавказцы — террористы). Некоторые исследователи распространения этноконфликтных образов через прессу, радио и ТВ говорят даже о дальнейшей динамике его развития — переход стереотипа в фобию [кавказофобию — Малькова, 2001: 79].

Существует мнение, согласно которому этнические стереотипы населения формируются прежде всего благодаря таким институтам социализации, как социальное окружение, семья, телевидение и кинематограф. Пресса же, освещая проблемы межнационального и межэтнического взаимодействия, стремится ориентироваться на «общепринятые стандарты», основой формирования которых является социальная или профессиональная среда [Блохин, 2001: 67]. Методика систематического дискурс-анализа военных новостей прессы позволяет не только выявить особенности конституирования и внедрения в сознание этнокультурных стереотипов и предрассудков различными журналистами или другими авторами, но и вскрыть этнополитические и экономические цели элит, стоящих за каждым каналом СМИ.

В военном дискурсе СМИ способы преподнесения тех или иных событий влияют на когерентность новостей. Когерентность можно определить как результат взаимодействия знаний, представленных в тексте и общих априорных знаний о мире [СЛС, 1996: 101]. Одним из условий соблюдения когерентности является то, что следующие предложения должны относиться к ситуациям, действиям и событиям, о которых идет речь. Однако мнения журналистов могут быть и предвзятыми, что иногда влияет на когерентность новостей. То есть новости могут быть связными только для самого журналиста.

К другому показателю когерентности можно отнести функциональные взаимоотношения между самими предложениями (обобщение, уточнение и т.п.). Новости прессы о войне как правило построены по схеме УТОЧНЕНИЯ: заголовок обычно содержит основную тему сообщения, вводка представляет собой краткое описание того, что произошло, а все остальное (текст и видеоряд) уточняет детали. Если же детали могут негативно повлиять на имидж МЫ-ГРУПП, то уточнение может быть свернутым или просто отсутствовать.

Смысл дискурса

Мнения журналистов о событиях, сообщаемых в новостях, реализованы в значении дискурса. Однако дискурс не ограничивается только значением. Значение выражается в конкретных словах, слова входят в предложения, которые характеризуются своим синтаксисом. Затем можно говорить о смысле. На смысл дискурса прессы о войне также влияют параграфические факторы: цвет, шрифт и размер букв, особенности макетирования (перетекание текста по столбцам, разорванные или распределенные по разным страницам текстовые блоки и др.), особенности расположения видеоряда (фотографии, рисунки и другой иллюстративный материал), расположения статьи на странице, название рубрики (Special Report, News Special, Russia in Turmoil или Кавказский узел) и т.п. Так для новостей о насилии и преступлениях характерны длинные и большие заголовки на первой странице.

Аналогичным образом на смысл дискурса влияет категория залога. Предложения с глаголом-сказуемым в активном залоге указывают на то, что ответственность за описываемое действие лежит на подлежащем, или на субъект действия. Соответственно пассивные предложения указывают на жертв действия. Возьмем одну из основных тем германоязычной прессы: Россия бомбит Чечню. Активный залог глагола «бомбит» здесь косвенно указывает на то, что ответственность лежит на подлежащем данного предложения (на существительном «Россия»), на то, что подлежащее (Россия) совершает негативное действие по отношению к дополнению (Чечне), и на то, что подлежащее является объектом этого действия, а дополнение — субъектом, и жертвой.

Итак, различные уровни военного дискурса участвуют в создании, выражении, распространении и внедрении в массовое сознание негативных мнений, суждений, оценок, стереотипов и предрассудков по отношению к общественным, социальным, этническим и другим группам. Военный дискурс СМИ играет несомненно важную роль в манипуляции общественным сознанием. Комплексный систематический дискурс-анализ помогает не только выявить дискурсивные характеристики этнических стереотипов, но и влияние структур дискурса на массовое сознание.

Список литературы

И. В. Жуков. Война в дискурсе современной прессы

Блохин И.Н. Изучение роли телевидения в формировании этнических стереотипов. // Тезисы научно-практической конференции: Средства массовой информации в современном мире, СПб., 2001, с. 65-67.

Водак Р. Язык. Дискурс. Политика. Волгоград, 1997.

Кара-Мурза С.Г. Манипуляция сознанием. М., 2000.

Макаров М. Л., Интерпретативный анализ дискурса в малой группе. Тверь, 1998.

Малькова В.К. Образы этносов в современных российских СМИ. // Тезисы научно-практической конференции: Средства массовой информации в современном мире, СПб., 2001, с. 79.

Почепцов Г. Г. Информационные войны. Москва-Киев, 2000.

Почепцов Г. Г. Психологическая война. Москва-Киев, 2001.

СЛС — Англо-русский словарь по лингвистике и семиотике. М., 1996.

Barsky, R.F. Discourse analysis. 1997.

Dijk, T.A. van. News Racism. Discourse analytical approach. (сайт),1988.

Habler A.,Understatements and Hedges in English. Amsterdam: 1983.

Prince E., Bosk C., Frader J., On Hedging in Physician-Physician Discourse. // Pietro J., Linguistics and the Professions. Norwood / New-Jersey, 1982, p. 83-97.

Деструктивные технологии, как метод

манипуляции сознанием людей

выполнил: студент юридического факультета

II курса группы 7151 очного отделения

специализации «Юриспруденция»

Булатов П.Ф.

научный руководитель: старший преподаватель

гуманитарного факультета кафедры философии

и социально-политических наук

Солдатченкова Н.С.

проверила: доц., к.фил.н. Дьяченко И.Н.

Когда уважающий себя человек слышит о манипуляции сознанием, он думает, что его-то уж не провести. Он — индивидуум, свободный атом человечества. Как на него повлиять? Атом-то атом, но и атом расщепить оказалось, возможно, хотя само слово «атом» означает неделимый.1

В свете грядущих предвыборных кампаний в декабре 2007г и в марте 2008г проблема манипуляции сознанием людей становится все более и более актуальной. Ведь возможно у кого-то уже сформировалась позиция за кого надо отдать свой голос, а у кого-то нет, и политические партии и кандидаты на пост главы государства будут «бороться» за каждый голос избирателя, прибегая к различным методам и технологиям манипулирования сознанием, для того чтобы повлиять на решение электората.

Данной проблематикой занимались следующие мыслители: С.Г. Кара-Мурза «Манипуляция сознанием». В своей работе он дает определение понятия манипуляция и рассказывает о тех сферах, где ее применяли, а так же Герберт Франк в своей книге, посвященной манипуляции сознанием, («Манипулируемый человек» (1964г.)) ну и такие авторы как П. Бергер и Т. Лукман, Е.Л. Доценко, А.Н. Лой, К. Маркс, Ф. Энгельс, Х. Ортеги-и-Гассет, Г. Шиллер.

Однако вернемся к технологиям, применяемым в ходе предвыборных кампаний. Главной целью нашей работы, является презентация некоторых деструктивных технологий, для того чтобы в ходе выборов вы руководствовались лишь только своим субъективным мнением, а ненавязанным каким-либо кандидатом с помощью их, являющихся одним из методов манипуляции.

Для этого нам необходимо дать определение, что такое манипуляция сознанием вообще.

Само слово «манипуляция» имеет корнем латинское слово manus — рука (manipulus — пригоршня, горсть, от manus и ple -наполнять). В словарях европейских языков слово толкуется как обращение с объектами с определенными намерениями, целями. Имеется в виду, что для таких действий требуется ловкость и сноровка.2

Отсюда произошло и современное переносное значение слова — ловкое обращение с людьми как с объектами, вещами. Оксфордский словарь английского языка трактует манипуляцию как «акт влияния на людей или управления ими с ловкостью, особенно с пренебрежительным подтекстом, как скрытое управление или обработка».

Таким образом, термин «манипуляция» есть метафора, и употребляется в переносном смысле: ловкость рук в обращении с вещами перенесена в этой метафоре на ловкое управление людьми (и, конечно, уже не руками, а специальными «манипуляторами»). Заметим, что с самого начала это понятие ограничивает понимаемый как манипуляция набор способов управления — им обозначается только управление с ловкостью и даже скрытое управление.3

Социолог из ФРГ Герберт Франк в своей книге, прямо посвященной манипуляции сознанием, («Манипулируемый человек» (1964г.)), дает такое определение: «Под манипулированием в большинстве случаев следует понимать психическое воздействие, которое производится тайно, а следовательно, и в ущерб тем лицам, на которых оно направлено». Простейшим примером тому может служить реклама, в том числе и политическая.4

В данной работе речь пойдет об одном из методов манипуляции сознанием людей – деструктивных технологиях или как их еще называют «антитехнологиях», «технологии черного PR» которые все чаще и чаще начинают использовать некоторые кандидаты в ходе избирательных кампаний. Что же это за технологии, и какое влияние они оказывают на сознание людей?

Итак, во-первых, все существующие избирательные технологии нельзя делить на собственно технологии и антитехнологии по нравственным основаниям. И то, и другое есть набор методов, применяемых для достижения результата – победы на выборах. Другими словами, этическая составляющая, в определении того, что есть «грязные технологии» хотя и присутствует, но не является определяющей, тем более что каждый из субъектов политического процесса сам для себя решает вопрос о допустимости применения тех или иных приемов политической борьбы, тех или иных технологий.

Во-вторых, будет не совсем правильным определять «антитехнологии» как нечто, направленное против «технологии», как контрприем. В этом случае кандидаты, баллотирующиеся в одном округе на одно место, оказываются не соперниками, а кандидатами и «антикандидатами». Ясно, что такая ситуация не может восприниматься иначе, как весьма парадоксальная. Поэтому применяемые технологии, сталкивающиеся друг с другом, не могут быть названы соответственно «собственно технологиями» и «антитехнологиями».

Не является «антитехнологией» и любое использование в предвыборной борьбе компрометирующих материалов. Компромат может быть документально подтвержден. Более того, закон закрепляет право на агитацию против какого-либо кандидата за любым лицом. В среде технологов даже бытует мнение о том, что только выборы позволяют узнать правду о тех или иных людях, т.к. именно в этот период часто всплывает то, что ранее было скрыто за семью печатями.

Наконец, не могут быть названы «антитехнологиями» только приемы предвыборной агитации, противоречащие закону. С одной стороны, сегодня само избирательное законодательство несовершенно, множество вопросов, с которыми приходится сталкиваться на выборах, просто не урегулированы. С другой — сегодня политические технологи знают «двести способов относительно честного проведения избирательных кампаний», позволяющих обойти закон, не нарушив его букву. То есть закон, хотя и частично регулирует применение ряда технологических приемов, но не в состоянии урегулировать все возникающие в ходе выборов отношения. Что же касается деятельности правоохранительных органов, их взаимодействия с избирательными комиссиями всех уровней, то они оставляют желать лучшего. Чаще всего правоохранительные органы бездействуют, а в худшем случае выступают на стороне одного из баллотирующихся кандидатов.

Исходя, из вышесказанного можно сделать следующий вывод: понятие «антитехнология» является настолько расплывчатым, что, очевидно, едва ли имеет право на существование. Более правильным, на наш взгляд, можно говорить о «деструктивных технологиях». Дело в том, что любую технологию нужно оценивать с точки зрения ее влияния на общественный организм, а не только с точки зрения ее эффективности в решении конкретной задачи – достижения победы на выборах. Деструктивной, таким образом, может считаться технология, способствующая разрушению, деструкции общественного организма, порождающая правовой нигилизм, безнравственность, политическую апатию, ведущая к потере управляемости обществом.

Как уже говорилось ранее, одним из следствий применения деструктивных технологий является возрастание политической пассивности избирателей. Опросы последних лет показывают, что среди причин электорального абсентеизма респонденты стали чаще называть негативизм избирательных кампаний. Так, если в течение 90-х годов явка избирателей была выше в среднем на 10-15%, то в начале 2000-х гг. она значительно снизилась. Доля, участвовавших в выборах в Государственную Думу III созыва в 1999 г., составила по РФ – 65% , на выборах 2003 г. этот показатель опустился до 56%. Значительно снизилось количество, участвовавших в выборах Президента РФ: с 71% (2000г.) до 63% (2004г.). % собирающихся принимать участие в голосовании

Как приемы манипуляции, деструктивные технологии воздействуют на психику человека, и потому могут приниматься этой психикой и распространяться. Они носят как логический, так и психологический характер. Поэтому, такие в целом некорректные приемы и методы борьбы с конкурентами трудно доказать с точки зрения нарушения закона. В этом заключается трудность их регламентирования.5

Признавая в сущности, что данные технологии направлены на манипулирование сознанием избирателей и результатами выборов, политологи по-разному определяют их содержание. Часть специалистов относят к деструктивным, технологии, противоречащие действующему избирательному законодательство. Другие считают, что это технологии, которые не учитывают морально-этическую сторону избирательной кампании. Третьи полагают, что такой проблемы нет вообще, так как речь идет об избирательном процессе, где главной задачей является победа на выборах любыми средствами.

В данной работе мы проанализируем некоторые деструктивные технологии, которые применялись на территории России в избирательных кампаниях 90-х — начала 2000-х годов. В ходе последних предвыборных кампаний, наиболее часто использовались такие технологии, как: технология «мыльной оперы», метод «вопросы-тупилки», использование соц. опроса как PR хода, использование соц. опроса как вида антиагитации, регистрация кандидатов «двойников», регистрация подставных кандидатов, «подкуп избирателей», имитация подкупа, «инстилляция», растаскивание голосов, распространение слухов, выпуск анонимных листовок, «клонирование СМИ», граффити, «акции протеста», срыв встречи кандидата с избирателями, «самопокушение», административный ресурс, психологическая война.

«Технология подкупа населения». В ходе такого «мероприятия» в школах проводятся различные игры в выборы, на которых несколько раз повторяется рассказ о «хорошем кандидате», даются «ненавязчивые» оценки другим претендентам. В конце игры школьники должны будут определиться с выбором. Все участники получают «подарки» от того кандидата по инициативе, которого была проведена игра (мыло, шампунь, ручки, тетради и тому подобное). Нетрудно догадаться, что, придя, домой, учащиеся рассказывают о занимательной игре, и о кандидате. Такой метод преподносится как благотворительная помощь от «человека дела» и вполне положительно оценивается населением.

«Имитация подкупа». Данный PR ход направлен против того кандидата от имени которого осуществляется раздача бесплатных презентов, правда эти «подарки» (а это, как правило, продукты питания) почему-то оказываются с истекшим сроком годности и люди, попавшиеся на эту уловку вряд ли уже отдадут свой голос ему, вспоминая его на больничной койке «ласковыми» словами.

«Политическаятехнология инстилляции» предполагает информационное вливание в сознание и подсознание населения политических программ в сочетании с приемом «установление повестки дня». Так, на региональных выборах курганской области в 2000 г. команда действующего губернатора, раскручивая лозунг «Нет грязным технологиям и черному PR!», сама активно применяла всевозможные деструктивные технологии, одновременно обвиняя в этом всех своих оппонентов.

Как известно, людей всегда легче объединить, применяя агитацию «против». Поэтому многие кандидаты главной темой выбирают решение какой-либо актуальной проблемы, пусть даже не самой важной на тот момент. Вокруг нее строится вся предвыборная агитация.

Технология «распространения слухов». Казалось бы, зачем нужны слухи, когда под рукой есть газеты, телевидение, радио, наконец, листовки. Дело в том, что слух по своей сути очень «интимен», он изначально предполагает доверительное к нему отношение. Вообще слух по очень многим своим коммуникационным характеристикам напоминает детские сказки. Точно также как для ребенка реальными являются драконы, феи, злые и добрые волшебники из сказок, так и для избирателей-обывателей информация, полученная из уст «компетентного» человека, является изначально если не абсолютно реальной, то, во всяком случае, заслуживающей внимания.

Человек, участвующий в распространении слухов чувствует себя причастным к чему-то, если не тайному, то, во всяком случае, доступному далеко не всем. Слух поднимает транслятора над аудиторией, на которую транслируется слух. Такая причастность стимулирует этого человека на постоянное повторное транслирование слухов.

Люди привыкли верить слухам и потому, что ранее в условиях монополизации каналов информации государством фактически только слухи и были единственным источником информации, которому можно было доверять. В то время политические слухи чаще всего оказывались верными. Ситуация изменилась в конце 80-х-90-е гг. Многообразные СМИ заполнили информационный вакуум. СМИ открыто стали транслировать то, что ранее можно было передавать по секрету на кухне. Более того, СМИ сами стали порождать слухи в виде различных «газетных уток». В конце концов, доверие, которое испытывали все мы к демократической прессе на заре перестройки, было исчерпано. Если ранее — в период застоя и в начале перестройки — можно было смело верить практически любому политическому слуху, как бы он не распространялся, то сегодня требования реципиента к качеству распространяемой через слухи и поглощаемой им информации неизмеримо возросли. Люди уже не верят безоглядно любой информации. Но сами слухи как специфический инструмент коммуникации не исчезли. Изменилось качество слухов. Теперь профессионалы, запускающие слухи уже четко определяют для себя аудиторию потребителей конкретного слуха, замеряют время его распространения, четко определяют каналы первоначальной трансляции слухов. Слухи, другими словами, диверсифицировались, стали разными по стилю, источнику, адресату.

Как технологи запускают слухи?

Прежде всего, слух нужно придумать. В период выборов часто распространяют слухи о многочисленных этажах несуществующей дачи какого-либо кандидата, о его якобы нестандартной сексуальной ориентации, о его мифических связях с мафией, о его детях, которые якобы учатся за границей, о его «легендарном» преступном прошлом, о несуществующих в реальности многомиллионных счетах в швейцарских банках, о том, что кандидат «действительно» собирается сделать что-то непотребное (закрыть школу, сократить зарплату) и т.д. Главное в придумывание слуха — его реалистичность. Дело в том, что если в слух поверили, то скорость его распространения очень высока. Если в слух поверило меньшее количество людей (СМИ), то, естественно, скорость распространения слуха снижается. Но даже в этом случае слух остается жить.

Реалистичность слуха важна и потому, что в результате нескольких вторичных трансляций содержание слуха меняется, гипертрофируется. Люди часто склонны преувеличивать услышанное. Например, если в первоначальной трансляции у какого-либо кандидата на ту или иную должность было две квартиры и две жены, то после четвертой или пятой трансляции у него может оказаться уже трехэтажный коттедж на Майями и гарем из двух десятков наложниц.

Практически невозможно бороться со слухами, распространяемыми специально нанятыми местными жителями, выполняющими роль первичных трансляторов. Нанятые люди, вооруженные проездными билетами, садятся в трамвай, метро, автобус, троллейбус и в течение дня путешествуют по одному или нескольким маршрутам, вступая в разговоры с незнакомыми людьми. Беседа может выглядеть первоначально как монолог недовольно жизнью человека, который на «конкретных фактах» доказывает свою правоту и неправоту Иванова, Петрова или Сидорова, о котором рассказчик лично знает нечто, подлежащее трансляции. Ссылка в этом случае делается на любое авторитетное СМИ, на личные знания, на авторитетное лицо. Включаясь в разговор, пассажиры, сами того не желая, становятся первоначально накопителями слухов, а затем его вторичными трансляторами. Местами распространения слухов может быть не только общественный транспорт, но и любые иные общественные места или места общения тех или иных групп, для которых предназначен слух — учреждения, рынки, магазины и т.д. Борьба с такими слухами может вестись только путем разоблачения слухов. В принципе универсальным является правило — разоблаченный слух перестает работать.

«Выпуск анонимных листовок». Такие листовки направлены против кандидата и зачастую носят оскорбительный характер. Их содержание написано простым и понятным языком. В одних подсчитываются суммы затраченные оппонентом на свою избирательную кампанию (суммы, естественно, получаются умопомрачительными). В других утверждается, что деньги на выборы оппоненту поступили из околокриминальных кругов.

Все перечисленные политические технологии представляют собой способ запутать население и суметь провести во власть тех соискателей, которые в борьбе по правилам имели бы меньше шансов или не имели их вообще. Здесь ставка делается на достижение ближайшего результата и сиюминутную эффективность при игнорировании общих, долговременных последствий принимаемых решений. Поэтому пока такие технологии будут эффективны, и будут восприниматься населением – их будут использовать. Однако избиратели, защищаясь от различного рода политических манипуляций, нередко выбирают протестный принцип голосования. С этой точки зрения применять деструктивные технологии невыгодно, поскольку клевета, в конечном счете, возносит жертву на пьедестал.6

Что же касается манипуляции вообще, то наше мнение, «С этим надо бороться!». Возникает вполне правомерный вопрос «Как?». Отвечая на него, мы процитируем С.Г. Кара-Мурзу «…всегда и везде, и на людях, и в мыслях, противодействовать атомизации, превращению в индивида. Сегодня речь не об идеале соборности или народности, а о сохранении человеческих связей как средства защиты своей личности. При том давлении, которое оказывается на наше сознание, мы можем устоять как личности, только опираясь на душевную поддержку собратьев. Каждый акт сохранения, создания или восстановления человеческой связи — это выгрызание кусочка пространства у манипуляторов. Подадим ли рубль нищему или просто обменяемся с ним взглядом, пошутим ли с торговкой на рынке, уступим ли место в метро или поругаемся с обидевшим нас родственником — все это укрепляет нашу психологическую защиту против манипуляции. Важно, чтобы во всех этих связях был диалог. Чтобы это были связи не человек-вещь, а человек-человек. Тут нет никакой сентиментальности, ни какой проповеди доброты, только трезвый и даже циничный расчет.

И в каком-то смысле противоположный совет — всячески избегать потери своего «Я» и соединения в толпу. Опасность толпотворения сегодня не в физическом собирании в массу. Напротив, массы у нас сейчас собираются в основном организованные. То, что мы видим как собрание, митинг или даже баррикаду, пока что скорее похоже на отряды, а не на толпу — мы еще не прошли стадию атомизации. Толпа образуется, как раз когда мы изолированы и соединены через телевизор. Когда между нами нет душевного прямого контакта и нет диалога, а есть гипнотическое действие из одного центра — как на рок-концерте или на стадионе, слушающем фюрера. В эти толпы лучше не ходить. Сказано ведь в Библии: «Не ходите на собрания нечестивых». Казалось бы, почему же не пойти? Послушать, поинакомыслить самому с собой. Значит, нельзя, в Библии плохого совета не дадут. Мы думаем, что сознание наше крепко, но речи «нечестивых» проникают в подсознание. Где же у нас такие собрания? Там, где вещают манипуляторы, с которыми ты не можешь вступить в диалог. Не страшны дебаты, пусть даже оскорбительные, страшен вкрадчивый голос с экрана или из динамика, которому ты не можешь задать вопрос или возразить.

Наконец, нужно принимать, почти насильно, как лекарство, укрепляющие культурные средства — все то, что несет в себе традиционное знание и символы. Прочитать «Тараса Бульбу» или томик пословиц, послушать русские романсы — это сегодня не удовольствие, а лечение. Впрочем, любая хорошая литература или музыка полезны, все сегодня читается другими глазами».7

Список используемой литературы

1. С.Г. Кара-Мурза «Манипуляция сознанием » М.: изд-во «Эксмо»; 2003г.; 830с

2. Л.Н. Чертова «Деструктивные технологии на выборах в Курганской области»

3. Кисилев К.В. «Некоторые виды деструктивных технологий» // «Общество, выборы, СМИ, 1999 год: между чистыми и грязными политическими технологиями». Материалы Всероссийского семенара-конференции – Екатеринбург, 1999. – С.4.

4. Максимов А.А. « «Чистые» и «грязные» технологии выборов: российский опыт» – М.; Дело, 1999. – 448с.

5. Малишевский Н.Н. «Технология и организация выборов» — Мн.; Харвест, 2003. – 256с.

6. Нежданов Д.В. «Политический маркетинг» — СПб.; Питер, 2004. – 160с.

7. Ольшанский Д.В. «Политический PR» — СПб.; Питер, 2003. – 544с.

1 С.Г. Кара-Мурза «Манипуляция сознанием » М.: изд-во «Эксмо» / С.3

2 С.Г. Кара-Мурза «Манипуляция сознанием » М.: изд-во «Эксмо» / С.15

3 Там же / С.15-16

4 С.Г. Кара-Мурза «Манипуляция сознанием » М.: изд-во «Эксмо» / С.16

5 Л.Н. Чертова

6 Л.Н. Чертова

7 С.Г. Кара-Мурза «Манипуляция сознанием » М.: изд-во «Эксмо» / С.8

13

Содержание

1. ВНУТРИСЕМЕЙНЫЕ ОТНОШЕНИЯ У ДЕТЕЙ С ЗАДЕРЖКОЙ ПСИХИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ

2. ОСОБЕННОСТИ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ В СЕМЬЯХ, ИМЕЮЩИХ ДЕТЕЙ С УМСТВЕННОЙ ОТСТАЛОСТЬЮ

Библиографический список

1. ВНУТРИСЕМЕЙНЫЕ ОТНОШЕНИЯУ ДЕТЕЙ С ЗАДЕРЖКОЙПСИХИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ

К возникновению проблем в личностном развитии, трудностей в общении и поведении приводит целый ряд причин социального характера. Важнейшей из них принято считать неблагоприятные условия семейного воспитания, которые способны оказывать негативное воздействие на формирование личности ребенка, особенно если оно оказывает влияние на протяжении длительного периода жизни, начиная с момента рождения. Возникающие как следствие дисгармоничных отношений с родителями отклонения в поведении, эмоциональные нарушения, ограничения в контактах со сверстниками в структуре задержки психического развития носят вторичный характер. Вопрос о существовании данной взаимосвязи рассматривался во многих психологических исследованиях, однако в содержательном плане является еще малоизученным и несомненно представляет научный и практический интерес. С одной стороны, необходимо изучение психологической структуры вторичных отклонений в развитии при уже имеющейся задержке психического развития (ЗПР) у детей, а с другой — это позволит расширять и углублять направления профилактической психокоррекционной работы с данной категорией детей.

В исследовании изучались особенности взаимоотношений в семьях, где воспитываются дети с ЗПР младшего школьного возраста. Была предпринята попытка выявить соотношение между проблемами семейного воспитания и некоторыми аспектами формирования личности ребенка. В эксперименте участвовали учащиеся второго класса: 15 школьников с ЗПР, обучающихся в классе выравнивания общеобразовательной школы и 15 учащихся с нормальным психическим развитием. Учащиеся второго класса были выбраны для данного обследования не случайно. На наш взгляд, это позволяет исключить проблемы, связанные с периодом школьной адаптации, который, как известно, у большинства детей с ЗПР иногда растягивается во времени до конца первого класса.

Общая характеристика состава семей у детей с нормальным психическим развитием и с ЗПР позволила выявить их значительные отличия. У школьников с ЗПР 20% семей были неполными (без отца). В 27% случаев среди семей учащихся с ЗПР и у 7% семей, где воспитывались нормально развивающиеся дети, встречались родители-алкоголики. Анкетирование родителей позволило установить, что у 40% детей с ЗПР в семье сложились дисгармоничные отношения. В 20% случаев стилем воспитания являлась гипоопека. Со стороны родителей отмечалась безнадзорность, безразличное отношение к успехам ребенка в школе. В семьях нормально развивающихся детей дисгармоничные отношения были выявлены в 20% случаев. Только в 7% случаев выявлен стиль воспитания по типу гипоопеки.

Дисгармоничные семейные отношения могут являться причиной возникновения существенных проблем в общении, поведении. С целью уточнения механизмов возникновения вторичных отклонений в структуре ЗПР у детей — провели исследование с помощью нескольких психологических методик. В их числе была методика «Незаконченные предложения». Она позволяет получить информацию о системе личностных отношений детей младшего школьного возраста: отношение к отцу, к матери, к себе самому и к семье в целом.

По степени выраженности проблем в системе внутрисемейных отношений среди нормально развивающихся учащихся и детей с ЗПР выделено две подгруппы. Первую подгруппу составили дети с ярко выраженными проблемами в сфере внутрисемейных отношений. В ответах этих учащихся звучало четко выраженное негативное отношение к отцу или матери. Среди школьников с ЗПР их оказалось 40%. Под слабо выраженными проблемами (вторая подгруппа учащихся) подразумевается та категория ответов детей, в которых не проявилась отчетливо негативная позиция ребенка в отношении к родителям. Данную группу составили 33% младших школьников с ЗПР.

Полученные результаты свидетельствуют о значительно выраженных проблемных зонах у учащихся с ЗПР: в отношениях с отцом и внутриличностном конфликте. У большинства детей этой группы (53%) семья является источником внутренней психологической напряженности. Эта напряженность носит скрытый характер и на первый взгляд не заметна. Причиной этого является интересная особенность, свойственная детям с ЗПР младшего школьного возраста. Она заключается в привязанности, терпимости в отношениях с матерью, даже если она не уделяет достаточного внимания воспитанию ребенка. Мальчики с ЗПР склонны оправдывать даже недостойные поступки матери и объяснять их объективными причинами. В высказываниях детей прослеживается определенная позиция — виновата не мама, существуют конкретные причины ее поведения и поступков («не может», «у нее нет пока денег», «ей трудно жить» и пр.). Пьющие отцы у 27% школьников с ЗПР грубо относятся к своему ребенку, унижают его личное достоинство, вызывая тем самым у детей открытую неприязнь.

Интерес представляло сопоставление по результатам выполнения методики «Незаконченные предложения» показателей формирования внутриличностного конфликта у нормально развивающихся школьников и детей с ЗПР. У первых они оказались более выраженными и встречались в 40% случаев, а у учащихся с ЗПР — у 27%. Можно полагать, что у младших школьников с ЗПР в этом возрасте еще не сформировано самосознание, что может быть связано с отставанием в созревании функций лобных отделов мозга, о чем свидетельствуют нейропсихологиче-ские исследования. К 7-8 годам у детей с ЗПР недостаточно развиты функции управления своими действиями, поведением, способность критически оценивать свои поступки и поступки окружающих. Для выявления причин, ведущих к дисгармоничным внутрисемейным отношениям, была использована проективная методика Р. Жиля. Она направлена на изучение особенностей восприятия детьми контактов не только с родителями, но и с другими окружающими людьми, в частности со сверстниками. Методика позволяет на невербальном уровне исследовать отношение ребенка младшего школьного возраста к окружающим людям. Она использовалась в сокращенном варианте, где были отобраны лишь интересующие нас пять показателей: отношение к отцу, к матери, доминантность, закрытость, отгороженность от людей и общительность. Результаты данной методики позволили установить наличие проблем в отношениях с родителями у учащихся обеих групп.

У большинства учащихся с ЗПР выявлены проблемы во взаимоотношениях с отцом (87%) и матерью (67%). У нормально развивающихся детей данные проблемы были выражены в меньшей степени.

Отмечались различия и в показателях, связанных доминантностью. Доминантность является своеобразной формой отношения к людям и противоположна по своему значению, подчинению (подчиняемое™). Положительное доминирование свойственно активным и доброжелательно настроенным детям. Они легко идут на контакт с окружающими, пользуются заслуженной популярностью у сверстников. Отрицательное доминирование как форма личностного отношения формируется на основе завышенного уровня притязаний, не подкрепленного соответствующими знаниями и умениями ребенка. Зачастую это результат воспитания в семье по типу гипоопеки, когда у ребенка отсутствуют представления об элементарных правилах поведения и установления правильных взаимоотношений с окружающими (Лебединская К. С, 1982; Тригер Р.Д., 1989). Доказательством тому может служить пример дисгармоничных отношений в семье. У учащихся с ЗПР проблема доминантности наблюдалась в 53% случаев. Какая бы по своим проявлениям она ни была — положительная или отрицательная, — она может рассматриваться как вариант компенсации у ребенка отсутствующих благополучных отношений с родителями. Кроме того, у 40% школьников с ЗПР наблюдались проблемы закрытости и отгороженности от контактов с окружающими людьми. Показатель «общительности» оказался у детей обеих групп одинаковым. Видимо, он является интегративным по сравнению с предыдущими и включает в себя многие аспекты формирования личностной сферы ребенка. Вероятно, по этой причине он не очень высок у детей младшего школьного возраста.

Кроме указанных выше методик для выявления проблем во внутрисемейных отношениях было проведено анкетирование матерей всех детей. Анализ результатов при использовании методики PARI включал в себя не только систему отношений «родитель-ребенок», но и отношений между самими родителями, а также некоторые характеристики семейного воспитания, проблему взаимопонимания между всеми членами семьи.

Такая характеристика семейных отношений, как «уклонение от конфликта», оказалась ведущей в семьях учащихся с ЗПР. Мнение матерей этих детей: лучше не вникать в содержание существующих трудностей в общении у ребенка, «оставить его в покое». Мамы указывали на то, что дети «специально» создают все условия, находят несущественные поводы, чтобы постоянно обращаться к родителям для решения имеющих исключительно для них собственную личностную значимость вопросов. Анализ сложившегося отношения матерей к своим детям с ЗПР позволяет в какой-то мере понять специфику родительско-детских отношений. Результаты анкетирования подтверждают, что среди семей этих учащихся является наиболее распространенным стиль семейного воспитания по типу гипоопеки. Он свойственен 27% этих семей (в семьях с нормально развивающимися детьми — 13% случаев).

Признак «вербализация» входит в содержание анализа результатов анкетирования по методике PARI. Он отмечается в ответах у 20% опрошенных матерей, у которых дети учатся в классе выравнивания. Наличие данного признака отражает определенную позицию взрослого по отношению к ребенку. Согласно ей, сын или дочь могут не разделять взгляды родителей, если считают собственную точку зрения правильной. Дети могут и должны постоянно высказывать свое мнение по любым вопросам, активно участвовать в решении семейных проблем. К анализу данного факта можно подойти с двух позиций. Если рассматривать его изолированно от остальных, то он имеет только позитивное значение для семейного воспитания, так как демонстрирует демократизм в отношениях с ребенком, признание за ним равенства в совместном решении вопросов взаимоотношений с людьми и принятии конкретных решений в семье. Позиция ребенка в данном случае будет услышана и правильно воспринята. Если же этот фактор (признак) брать в совокупности с остальными, то его наличие будет подчеркивать определенным образом предоставляемую чрезмерную свободу детям не только в поступках и поведении, но и вербальном общении в семье. Следовательно, он может рассматриваться как еще один признак воспитания по типу гипоопеки в семьях детей с ЗПР. О наличии эмоциональной дистанции с ребенком свидетельствует сочетание: раздражительность (33%), излишняя строгость (20%), уклонение от конфликта с ребенком (13%).

Проведенное исследование позволяет сделать два основных вывода:

1. В большинстве случаев дети с ЗПР воспитываются в условиях дисгармоничных семейных отношений. Ведущим стилем воспитания является гипоопека.

2. Проблемы во внутрисемейных отношениях могут оказывать негативное влияние на личностный рост младших школьников с ЗПР, приводят к возникновению вторичных психических нарушений.

2. ОСОБЕННОСТИ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ В СЕМЬЯХ, ИМЕЮЩИХ ДЕТЕЙ С УМСТВЕННОЙ ОТСТАЛОСТЬЮ

Взаимоотношения в семьях, отягощенных проблемами умственно отсталого ребенка, становятся неоднозначными, сложными, в них появляются негативные стороны, обусловленные главной проблемой — больным ребенком. Эти взаимоотношения существенно изменяются в процессе взросления ребенка с умственной отсталостью. Для изучения их особенностей были проведены исследования в семьях, воспитывающих взрослых детей с болезнью Дауна. Они проведены под руководством профессора Д.Н. Исаева выпускницей Института специальной педагогики и психологии Т.А. Устимовой, педагогом-дефектологом и матерью собственного взрослого ребенка, страдающего этим заболеванием.

Проведенное в настоящей работе обследование семей, воспитывающих взрослых детей с синдромом Дауна, выявило, что лишь пятая часть детей посещала образовательные учреждения, обучаясь в специальных (коррекционных) школах для детей с нарушениями интеллекта. Оставшиеся 80% не учились вообще не потому, что не в состоянии были овладеть специальной программой обучения. Этим детям «не повезло» с диагнозом, они получили клеймо «необучаемых».

Для изучения психологических особенностей и взаимоотношений между родителями и детьми, в рамках поставленной цели были проведены исследования в двух группах: основной и контрольной, в количестве 20 семей каждая.

Основная группа была представлена семьями, воспитывающими взрослых детей (от 18 до 23 лет) с болезнью Дауна. Место проживания семей — разные районы Санкт-Петербурга. Из общего числа семей 19 — полные, и в одной семье дочь воспитывает только мать, поскольку отец оставил семью сразу после рождения больного ребенка. То есть всего родителей — 39 человек. В 12 семьях больной ребенок — единственный, в 12 воспитываются два ребенка и в двух семьях — 3 детей, причем в последних двух случаях больной ребенок — младший. Среди детей мальчиков — 13, девочек — 7.

В свое время только 9 детей в разном возрасте и с разной продолжительностью (1,5-2,5 года) посещали детские дошкольные учреждения, в частности специализированные детские сады. В отдельных случаях пребывание ребенка в детском саду ограничивалось несколькими месяцами.

Среди родителей высшее образование имеют 13 мужчин и 9 женщин, среднее специальное — 4 мужчин и 11 женщин, среднее — 2 мужчин. По своему социальному статусу рабочими являются 6 мужчин, служащими — 13 мужчин и 8 женщин, неработающими — 12; женщин, из них только 1 пенсионерка, а остальные — домохозяйки трудоспособного непенсионного возраста. 11 мужчин и 7 женщин являются работающими пенсионерами.

Возраст родителей больных детей составляет от 38 до 65 лет; 4 детей родилось у родителей, когда им было 20-25 лет, 7 детей родились у родителей, возраст которых составил 26-36 лет, и 9 детей родились в семьях, возраст родителей которых превысил 36 лет.

Контрольная группа была представлена 20 семьями, имеющими здоровых детей, возраст которых составляет 16-18 лет, из них 11 юношей и 9 девушек, то есть это дети, заканчивающие общеобразовательные учреждения. Перед их родителями стоят схожие с основной группой проблемы ближайшего будущего устройства своих детей. Все семьи полные, в 8 семьях воспитывается один ребенок, в 12 — двое детей.

Среди родителей высшее образование имеют 16 мужчин и 12 женщин, а среднее специальное — 4 мужчин и 8 женщин. Все родители — мужчины данной группы работают, причем 18 человек из них являются служащими и только 2 — рабочими. Среди женщин — 15 служащих, 4 рабочих и 1 мама — неработающая (домохозяйка).

В качестве инструментальных средств исследований были использованы личные наблюдения и набор психологических тестов.

В ходе наблюдений, которые проводились длительное время, причем в 13 семьях — в течение нескольких лет, делались попытки обобщить и классифицировать сложную гамму взаимоотношений в обследуемых семьях. При этом многие нюансы пришлось либо просто не учитывать, либо «огрублять». Выявленные в результате такой классификации семейные отношения представлены ниже.

Основными видами отношений между родителями являются: отношения партнерства (45%); доминирования (28%); дружеские отношения (27%).

Отношения между родителями и детьми в основном определены как: опекунские (42%); дружеско-покровительские (41%); покровительские (17%).

Выделенные группы и виды отношений характеризуют в конечном итоге семью, определяют ее тип, доминирующий в ней стиль воспитания.

Очень благоприятны для детей дружеские, партнерские отношения между супругами. Психологический климат в таких семьях (а их большинство — 73%) благотворно влияет на весь уклад семейной жизни.

Наличие больного ребенка в семье обязывает родителей проявлять взаимную заботу, оказывать друг другу помощь, «прятать» отрицательные эмоции или отодвигать их на второй план.

Деструктивные отношения между родителями в рассматриваемых семьях (27%) имеют место в связи с позицией доминирования, занимаемой, как правило, отцом. При деструктивных отношениях нет взаимопонимания между членами семьи, их жизнь становится излишне автономной, отсутствуют эмоциональная привязанность и солидарность. При этом основная роль отца, по его мнению, сводится к материальному обеспечению семьи, все остальное должно быть подчинено этому.

Как же обстоит дело в обследуемых семьях? В результате изучения на основе наблюдений было выявлено два основных типа воспитания: гармоничный и деструктивный.

Пример 1. Гармоничное, гуманное воспитание.

Семья состоит из трех человек — отец, мать и ребенок-инвалид с болезнью Дауна, 18 лет. Средний возраст родителей — 40 лет, образование у обоих родителей высшее, по профессии мама — педагог, папа — кандидат технических наук. Межличностные отношения между супругами основываются на взаимопонимании и доверии. Основными принципами воспитания в семье являются доброжелательность, ответственность и взаимопомощь. Стиль и фон семейной жизни создает положительное впечатление. Социальный статус как матери, так и отца не носит ярко выраженного лидерского положения, отношения скорее можно назвать паритетными. В воспитании ребенка оба родителя принимают участие в равной мере, при этом в наличии — желание воспитывать и развивать ребенка всеми доступными способами. Организация жизни семьи, хозяйственно-бытовое обеспечение и проведение досуга — все это решается сообща, учитывается мнение каждого члена семьи, в том числе и ребенка. Воспитательный климат семьи таков, что совершенно очевидно наличие педагогической системы: родители в полной мере осознают задачи, стоящие перед ними, и разумно используют методы поощрения и принуждения в воспитании. Уровень педагогической культуры родителей, их подготовленность по многим вопросам развития и воспитания можно назвать достаточными. Родители тонко чувствуют и хорошо знают особенности своего ребенка, поэтому вполне адекватно оценивают его поведение. Участие отца и матери в реализации требований можно назвать конструктивным, организационным и коммуникативным.

Пример 2. Несбалансированное воспитание.

Тип воспитания в этой семье можно назвать жестким со стороны отца и слишком мягким со стороны матери. Семья состоит из трех человек — отец, мать и дочь с синдромом Дауна, 20 лет. Образование у отца высшее (инженер), у матери — среднее специальное (наладчица). Возраст родителей в среднем 55 лет. Межличностные отношения родителей основаны на непонимании друг друга, как по основным вопросам жизни, так и по второстепенным, в мелочах. Понимание ребенка родителями очень различно. Основные принципы семейных отношений сформулировать непросто: если со стороны матери наблюдается мягкое, понимающее и внимательное отношение к ребенку, то со стороны отца — жесткое, практично-рациональное. В то время как мать относится ответственно к ребенку и строит свои отношения на взаимном доверии с дочерью, отец чаще бывает подозрительным и не старается вникнуть в нужды ребенка, понять и помочь. В целом стиль и фон семейной жизни носит отрицательный характер. Причиной семейных переживаний, обусловленных своеобразным характером отношений как родителей между собой, так и по отношению к ребенку, являются разногласия и противоречия в вопросах уклада и воспитания в семье. Социальный статус отца незыблем — он в семье главный, хотя степень участия в воспитательном процессе с его стороны незначительна, у него отсутствует само желание воспитывать ребенка, что, как считает отец, прерогатива матери, которая занимается и воспитанием, и хозяйственно-бытовыми проблемами семьи, несмотря на то, что она работает и вне дома. По участию в организации жизни семьи и проведению досуга каждый из родителей вкладывает свои понятия — отец должен зарабатывать деньги, а мать (жена) должна делать все остальное, в том числе воспитывать, развивать, лечить и учить ребенка.

Воспитательный климат семьи можно назвать неблагополучным, так как отсутствует какая-либо педагогическая система (в ее строгом понимании). Задачи семейного воспитания, способы и методы их реализации каждый из родителей понимает по-своему. Уровень педагогической культуры, подготовленность родителей к воспитанию ребенка можно считать невысокими: имеют место и отсутствие знаний об особенностях ребенка, и неадекватность оценки его поведенйя — мать завышает возможности ребенка, а отец — занижает. Последнее, кстати говоря, еще. раз подтверждает слишком малое его участие в воспитательном процессе и, как следствие, компенсацию матерью этой недостачи излишней жалостью и гиперопекой. Из исследования этой семьи видно, что воспитательный процесс и психологический климат семьи носит неорганизованный, некоммуникативный и деструктивный характер. В конечном итоге это сказывается как на личностном развитии, так и на формировании навыков приспособления к жизни их дочери.

Наблюдения показывают, что отношения между родителями и детьми основной группы в большинстве случаев являются отношениями опеки и покровительства (59%), а в остальных случаях — дружеско-покровительскими (41%). Это естественное, казалось бы, родительское чувство в данном случае отражает специфику семейных отношений «взрослый-больной ребенок» и, по мнению родителей, требует чрезмерной заботы и контроля. Объективно с этими родителями можно согласиться, однако часто при этом происходит подмена понятий. Спектр нарушенных представлений о правильном воспитании широк. Так, например, забота о ребенке порой превращается в элементарное «все сделать самому», когда речь идет о его самообслуживании. При организации хозяйственно-бытовых работ, домашних дел или досуга эти родители часто считают правильным не привлекать ребенка ввиду его «неспособности».

Корни излишней опекаемости ребенка со стороны родителей, именно ребенка с болезнью Дауна, кроются в неправильном информировании родителей с самого его рождения: здесь и ожидающие их перспективы, и сложности воспитания, и проблемы лечения и т. п. Информирование, как правило, осуществляется людьми, не являющимися специалистами в данной области, — врачами родильных домов, невропатологами и др., а следовательно, родители получают неверную информацию, которая накладывает на них тяжелый отпечаток безрадостного будущего. Кроме того, родители в большинстве случаев ищут ответы на интересующие их вопросы в справочниках и другой специальной литературе, но, увы, чаще всего полного и исчерпывающего ответа им найти не удается. В основном информация этих источников лишь усугубляет и без того угнетенное психологическое состояние родителей, поскольку основной рефрен всех этих источников — внешние признаки: эти дети необучаемы, подвержены сопутствующим, часто неизлечимым, заболеваниям, долго не живут, воспитываются в основном в интернатах. До 90% родителей именно с такой информацией выписываются из роддома, вступают на нелегкий, полный неизведанных и мучительных переживаний путь.

Родителям необходим иной вид помощи, иная, во многом противоположная информация о том, что эти дети ласковые, добрые, общительные, любят музыку, в достаточной мере поддаются социальной адаптации, способны овладевать теми или иными видами хозяйственно-бытового труда. Иными словами, такие дети могут быть неплохо адаптированы к жизни. Подтверждением этому может послужить пример, приведенный А.Р. Маллером.

Пример 3. Елена Ю., 21 год

Диагноз: умственная отсталость, синдром Дауна, косноязычие, инвалид детства второй группы. Девушка училась четыре года в специальной школе Москвы (до этого находилась в школе-интернате, откуда ее исключили как необучаемую). В школе Лена научилась считать в пределах 100, решать задачи в один вопрос, читать, переписывать с книги и доски, писать несложные диктанты. Она овладела навыками производительного труда, научилась хозяйственно-бытовой деятельности. По окончании школы Лена пошла работать в спеццех. В бригаде она выполняла различные картонажные операции. Девушка могла отчитаться о проделанном, рассказать о назначении готовой продукции. Через год за хорошие показатели в работе ее перевели в основной цех картонажной фабрики. Она влилась в производственный коллектив, подружилась с членами бригады. На производстве ее характеризовали положительно.

Лена часто посещает школу, интересуется жизнью бывших одноклассников, рассказывает о работе на фабрике.

Родители уделяют ей большое внимание. Мать и отец часто бывают с дочерью в кино, поддерживают ее увлечение грампластинками. Лена коллекционирует открытки киноартистов, знает их фамилии, в каких фильмах они снимались. У девушки развиты определенные хозяйственно-бытовые навыки. Она может убрать квартиру, помыть посуду, постирать, сходить в магазин. На работу из отдаленного района ездит самостоятельно.

В данном случае потенциальные возможности ребенка были раскрыты в результате правильно построенных родительско-детских отношений и, что особенно важно, без отрыва от семьи.

Там, где родители считают ребенка равноправным членом семьи и относятся к нему с пониманием, как к партнеру, налицо дружеско-покровительские отношения. Дети из этих семей оказались более адаптированы к жизни: учатся или закончили школу, занимаются спортом, принимают участие в соревнованиях (Special Olimpic), посещают бассейн и различные кружки.

Таким образом, исследование внутрисемейных отношений, проведенное методом наблюдений, показало, что межсупружеские отношения в большинстве своем в данной группе обследуемых хорошие и стабильные, а родительско-детские отношения несут на себе отпечаток сверхопеки.

Психологические исследования семейных взаимоотношений осуществлялись с использованием методики «Pari», позволившей получить дополнительную информацию об особенностях семейного воспитания. Ее применение позволило выявить различия в оценках родителей основной и контрольной групп, касающихся эмоционального контакта и дистанции с ребенком, концентрации на ребенке и отношения к семейной роли.

Результаты проведенного исследования показывают, что установки и реакции родителей этих групп различаются по целому ряду признаков.

Так, признаки, относящиеся к оценке излишней эмоциональной дистанции родителей с ребенком (раздражительность, излишняя строгость, уклонение от контакта) для основной группы имеют меньшие значения, чем в контрольной. Родители последней испытывают большее раздражение и более строги к своим детям, нежели родители основной группы. Это можно объяснить тем, что родители здоровых детей считают строгое воспитание более эффективным в условиях возможного формирования у повзрослевшего ребенка дурных наклонностей, которые необходимо переломить. Проявления излишней уместной и неуместной самостоятельности их ребенка вызывают у них раздражительность.

Группа признаков, относящаяся к излишней концентрации на ребенке: чрезмерная забота, подавление воли, опасение обидеть, исключение внесемейных влияний, подавление агрессивности, подавление сексуальности, чрезвычайное вмешательство в мир ребенка, ускорение развития ребенка, — имеют различия в признаках чрезмерной заботы, вмешательства в мир ребенка и его ускоренное развитие, с преобладанием их значений в основной группе. Чрезмерная забота родителей основной группы легко объясняется тем, что больной ребенок требует больше внимания, он более зависим от родителей. Выраженность этого признака в свою очередь, приводит к тому, что родители стремятся все знать о ребенке, стараются ограждать его от жизненных сложностей и забот.

Необходимость каждодневной заботы о ребенке и преодоления связанных с этим многочисленных трудностей, их большая тяжесть, чем у родителей контрольной группы, обусловливает и стремление ускорить развитие своего больного ребенка.

Меньшая выраженность признаков: подавление воли, агрессивности и сексуальности в основной группе может быть объяснена тем, что дети с синдромом Дауна не отличаются ярко выраженной агрессивностью и сексуальностью, а их волевые устремления не выходят за рамки семьи, дома. Поэтому вполне объяснимо, что у родителей нет необходимости оказывать особое воздействие на эти качества детей.

Отношения супругов в семье оцениваются через признаки: зависимость от семьи, ощущение самопожертвования, семейные конфликты, сверхавторитет родителей, неудовлетворенность ролью хозяйки, безучастность мужа, доминирование матери и несамостоятельность матери. Признаки самопожертвования, сверхавторитета родителей и несамостоятельность матери в основной группе имеют большие значения, чем в контрольной. Необходимость высокого самопожертвования родителей основной группы диктуется самой жизнью — свой выбор они сделали еще при рождении ребенка, не сдав его государству, тем самым обрекая себя в значительной степени на самоотречение, на неизбежные моральные и материальные издержки. Родители, чьи дети лишены полноценного общения с окружающим миром, невольно становятся для них единственным авторитетом, при этом соответствующим образом формируются и взгляды родителей. Несамостоятельность матери, принявшей роль мученицы, вынужденной, с одной стороны, жертвовать всем во имя ребенка, а с другой — неспособной пожертвовать собой без поддержки со стороны, например супруга, определяет и высокую оценку признака «несамостоятельность матери». Мать оставляет работу, во всем зависит от мужа, который в большинстве случаев является материальной опорой семьи, у нее не складываются отношения с родственниками, которые не понимают и не разделяют ее трудностей.

Степень согласованности оценок, даваемых родителями в основной группе, достаточно высока, о чем свидетельствует коэффициент их корреляции (р = 0,85). Это подтверждается наблюдениями за их взаимоотношениями, являющимися достаточно хорошими и стабильными.

Приведенные результаты свидетельствуют о том, что взгляды родителей исследуемых групп на межсупружеские отношения и отношения с детьми имеют различия почти в половине признаков. Так, в семьях основной группы, воспитывающих больных детей, таблица значения признаков, характеризующих стремление родителей к авторитарности в воспитании, имеют более низкие оценки. Значения признаков, отражающих их стремление к родительской опеке, напротив, имеют более высокие значения.

Такие отличия характеризуют родителей основной группы как заботливых и понимающих трудности своего больного ребенка, придерживающихся мягкого стиля общения с ним. Подобная позиция этих родителей говорит о том, что наличие в семье больного ребенка формирует их отношения, проявляющиеся в более мягком доминировании, сдержанности, умеренной строгости, терпимости. Учитывая тот факт, что наше общество в целом ориентировано на игнорирование проблем инвалидов, родители, надеясь больше на себя, подсознательно стараются оградить своего ребенка от трудностей. Учитывая психофизические возможности подростка, родители к тому же и минимизируют диктат в воспитании.

Таким образом, основными проблемами взаимоотношений в семье, имеющей взрослого умственно отсталого ребенка, являются:

• воспитание, сопровождающееся чувством обременительности родительских обязанностей;

• заниженный уровень требовательности к ребенку, часто связанный с незнанием его потенциальных возможностей;

• вынужденная авторитарность воспитания, обусловленная ограниченными способностями и недостаточным общением ребенка;

• вынужденная жертвенность матери и ее постоянная потребность в опоре;

• постоянная сдержанность в проявлении переживаний из-за своих нереализованных полностью родительских возможностей:

Превалирующим видом родительско-детских отношений в такой семье являются отношения опеки и покровительства.

Библиографический список

психический развитие задержка взаимоотношение семья

1. Актуальные проблемы диагностики задержки психического развития детей / Под ред. К.С. Лебединской. М., 2010.

2. Дмитриева Е.Е. Об особенностях общения со взрослыми 6-летних детей с ЗПР // Дефектология. 2010. № 1.С. 68-72.

3. Карпова Г.А., Артемьева Т.П. Педагогическая диагностика учащихся с ЗПР. Екатеринбург, 2008.

4. Кондрашин В.И. Влияние особенностей развития детей-сирот с ЗПР на их социальную адаптацию в условиях школы-интерната // Дефектология 2009. № 1. С. 49-53.

5. Тригер Р.Д. Психологические особенности общения младших школьников с ЗПР // Дефектология. 2008.. № 5. С. 6-14.

Путин: насилие и творчество силовика

Сергей Лынов, психоаналитик

Как неоднократно отмечалось, партий у нас нет. Есть личности. И народ на выборах голосует прежде всего за личности, а не за взгляды, концепции и программы. Вот и 7 декабря страна проголосовала по сути за одну личность. Которая и была главным действующим лицом на этих выборах. Именно вокруг этой личности вращалась вся политическая активность. И вот получив абсолютно карманный парламент президент оказался в ситуации юноши советского времени, которому «везде дорога». Путин теперь имеет практически царские полномочия и поэтому сейчас снова актуален вопрос: что из себя представляет этот человек? Особенно остро этот вопрос стоял в начале И.О.вства и президентства. Тогда мы могли только черпать информацию из его воспоминаний о детстве и воспоминаний его друзей. Теперь же у нас есть 4 года его президентства и вполне проявившийся стиль поведения. Стиль, характерный для тех, кто решает посвятить свою жизнь защите и службе.

* * *

В классическом труде «Психоаналитическая теория неврозов» Отто Феничел приводит такой отрывок:

В жизни довольно часто фасадная независимость скрывает за собой, на самом деле, глубоко зависимое пассивное поведение. Многие невротики, и не только невротики, таким образом видят армию. «Быть военным» на сознательном уровне представляется им квинтэссенцией активной маскулинности.

Однако «быть военным» также означает зависеть от командиров, быть частью огромной военной машины, а также быть обеспеченным едой и одеждой. (перевод автора) [8,564]

К сегодняшней российской армии это не относится, а вот к советским силовым структурам относилось вполне. Российская армия, (а уж тем более КГБ) представляла собой вполне надежную мать, которая и накормит и обогреет и главное все за тебя решит. Отсутствие необходимости жить своей инициативой – обратная сторона храброго вояки.

Служивые люди – защитники по натуре. Не в том смысле, что они неагрессивны, а в том, что они способны действовать только в режиме подчинения или реакции на реальную или потенциальную угрозу. От них если и исходит инициатива, то по укреплению обороноспособности или внутренней безопасности. Если угрозы нет, то и делать им нечего. В крайнем случае, ее можно выдумать. Для них Родина всегда в опасности. Силовики могут (в лучшем случае) хорошо решать проблемы, но не создают ничего нового.

Уже в детстве Володя Путин ведет себя как маленький силовик. Из первой же стычки он извлек четыре урока.

Первый – я был не прав. …….. фактически, я ни за что обидел человека. Поэтому сразу и получил, получил по справедливости. Даже тогда это внутренне было для меня очевидно.

Вывод второй – наверное, я бы так себя не вел, если бы передо мной стоял верзила. А поскольку парень был на первый взгляд замухрышкой, то мне показалось, что ему можно грубить. Но тут же, когда я получил, выяснилось, что нельзя. Я понял, что вести себя так нельзя ни с кем и всех надо уважать. Это был хороший показательный урок!

В-третьих, я понял, что в любом случае, прав я или нет, надо быть сильным, чтобы иметь возможность ответить. Ведь тот парень не дал мне никакого шанса. Шансов то не было!

И в-четвертых, я уяснил, что всегда надо быть готовым мгновенно ответить на причиненную обиду. Мгновенно! А вообще-то не было у меня в драках безрассудности и ярости.

Просто я понимал, что если хочешь победить, то в любой драке нужно идти до конца и биться как в последнем и самом решающем бою. [3,61]

Известно, что детские воспоминания не всегда соответствуют действительности. Детские воспоминания — важная часть образа Я взрослого человека. Если Путин вспоминает: «Я понял, что всех надо уважать» или «не было у меня в драках безрассудности и ярости», это значит, что сегодняшний, взрослый Путин как бы говорит себе: «Я — это тот, кто в детстве научился всех уважать, я — это тот, кто уже в детстве понимал, что в каждом бою надо биться как в последнем. Маленький Путин отважно защищает собственное достоинство. Никому не дает спуску. Яростно бьется с агрессорами не на жизнь, а на смерть.

Так уже в раннем детстве Володя Путин хоть и эмпирически, но успешно осваивает науку защищаться.

Насчет ярости и безрассудности – вряд ли можно согласится. Откуда у пацана такое довольно взрослое знание о том, что в каждом бою нужно драться как в последнем? Да и одноклассник Виктор Борисенко вспоминает, что Путин  «мог драться с кем угодно, хоть со здоровенным жлобиной. Если, допустим, тот его чем-то обидел, то Володька моментально прыгал на бугая, царапал, кусал его, клоками рвал волосы, все что угодно делал, но ни за что не позволял тому хоть как-то себя унизить». [3,68]

Скорее всего, он просто вспыхивал, когда его задевали, не мог этого стерпеть, но сегодняшний, взрослый Путин представляет это как лишенное эмоций «понимание».

Тема уважения к себе, защиты своей «территории» красной нитью проходит через весь детский период. Надо быть сильным, чтобы знать, что всегда сможешь дать отпор. Ключевой вопрос для него – безопасность. Мир представляется полным угроз и врагов. И это не какой то эпизод, не кратковременное ощущение уязвимости, а прочная картина мира. Это восприятие, на основе которого строится его личность, ведь исходя из этого ощущения опасности он выбрал одно из важнейших занятий в жизни – спорт. Он долго и упорно работает, чтобы быть уверенным в том, что его уважают, он всегда может постоять за себя и сохранить лицо в этом угрожающем мире.

На каком то этапе когда все мы были физически равны для авторитета лидерства достаточно было только характера. Но потом ………. Стало ясно что одного характера и шпанских наклонностей недостаточно.

Для того чтобы сохранить тот уровень лидерства который существовал требовались реальные физическая сила и навыки. Стремление поддерживать уровень лидерства было………. Я заранее знал чтоесли сейчас не начну заниматься спортом то завтра здесь во дворе и вшколе уже не буду иметь то положение которое было. [3,133-134]

Занятно, что Путин здесь говорит о лидерстве. Все одноклассники и учителя сходятся в одном — Путин не был заводилой, держался независимо, обособлено, общественную работу не жаловал. Это чрезвычайно информативный момент, многое объясняющий в политике сегодняшней власти. Путин хочет быть лидером. Но!…. Лидер в его представлении — это тот, кого не обижают! Лидер для Путина это не тот, кто организует, ведет, добивается или придумывает. Вовсе нет! Лидер это тот, который всегда может дать сдачи. Он считает себя лидером, если знает – его никто не обидит, он всегда сможет за себя постоять. Далее его устремления не распространяются. Он заставляет уважать себя без какой либо дальнейшей цели. Заставить уважать – это реакция, а не активность. Если спорт – инструмент для достижения уважения и безопасности, то уважение и безопасность – не инструменты! Они ценны сами по себе.

Ведь мир полон проходимцев.

Маленький Путин сражается с второгодниками и хулиганами, Путин взрослый, когда работает у Собчака вычисляет ненадежных партнеров, защищает родной город, дает отпор прощелыгам и проходимцам,

— Наша главная задача, — говорит он в своем первом интервью, — координировать и направлять действия участников внешнеэкономических связей, снабжать их необходимой информацией, помогать заключать сделки, находить достойных зарубежных партнеров. Предложений из-за рубежа в Ленинград поступает много, но не все их можно принимать. Иностранные партнеры бывают разные, в том числе и не отвечающие предъявленным требованиям. [1]

Когда он подозревает, что ему готовятся нанести обиду – он действует молниеносно, совсем как в уличных боях. Он с детства знает как заставить себя уважать – «бить первым, не раздумывая так чтобы противник уже не поднялся», «мочить в сортире».

Боевики ведь несколько раз уже приговорили вас к смерти.

— Этих угроз никогда нельзя бояться. Это как с собакой. Знаете, собака чувствует, когда ее боятся, и обязательно укусит. Так и здесь. Начнешь дергаться — они почувствуют, что самые сильные. Здесь только одно средство может быть эффективным — наступление. Бить первому, но так, чтобы противник уже не встал. [4]

Конечно, такому человеку трусливые олиграхи не противники.

Так же как в свое время во дворе и в школе, за время президентства Путин быстро заставил себя уважать. Теперь вся страна смотрит ему в рот. Оппозиции как таковой нет. Как только путинская вертикаль окончательно окрепла, возник вопрос — а что эта вертикаль собирается делать дальше? Для чего было подчинено или истреблено все живое? Стало очевидно, что никакой такой задачи или идеи, ради которой нужно было всех подчинять у власти нет. Критики власти предъявляют это как претензию.

Но ее и быть не может!

В том то и дело, что подчинение всех и вся само по себе является для него ценностью. Это, в отличие от спорта, не инструмент. И сделано это было вовсе не для того, чтобы подчинив всех, взяться за реформы, а исключительно потому, что это его привычный, единственно знакомый паттерн поведения цель которого – ощущение собственной безопасности. Заставить себя уважать, сделать так, чтобы не обижали – предел его устремлений.

Далее он не движется. Он человек не азартный, он не организатор. Он не задает рамки, не подбивает других на всяческие свершения, не выстраивает реальность других. Самое важное для него – занять достойное место в имеющейся реальности. Что он собственно и сделал с блеском за время своего президенства.

Теперь все упирается в другую важнейшую черту маленького силовика – нежелание высовываться.

* * *

Сам Путин драки никогда не начинает, ни к кому не пристает, никого не обижает. Предпочитает держаться в тени. Навыками дзюдо он не бравирует, не подбивает товарищей на авантюры.

Я четко осознавал что нельзя куда либо ввязываться без крайней необходимости [3,61]

Он не предводитель, не зачинщик. Общественной работой не увлекается, выступать не любит.

По простому говоря, его логика — я сам никого не трогаю, но если кому придет в голову тронуть меня, – берегитесь, мало не покажется. Он подчеркивает, что он только защищается и это для него принципиальный момент.

Летом прошлого года мы начали борьбу не против самостоятельности Чечни, а против агрессивных устремлений, которые начали нарождаться на этой территории. Мы не нападаем. Мы защищаемся. И мы их выбили из Дагестана. А они опять пришли. Мы опять выбили, а они пришли. И в третий раз выбили. [4]

Скорее всего такая зацикленность — своего рода защитный механизм. Оправдание неспособности на экспансию и инициативу. Выдвигать инициативу и продвигать ее в жизнь, открыто предъявлять и отстаивать свои взгляды, убеждать, проталкивать – не его стиль. В этом он похож на отца. Владимир Спиридонович сына никогда не бил, голоса не повышал, даже замечаний не делал. Достаточно было взгляда.[3,70] Возможно такое поведение для Путина – отцовский образец холодной уверенной мужественности. Он препочитает избегать открытых эмоционально напряженных конфликтных ситуаций. Ему гораздо сподручнее действовать в тени, будучи уверенным, что он сильнее и его не смогут обидеть. Он «делает так», чтобы все всё поняли без слов.

Как, вы думаете, Лужков будет вести себя с вами? — Уверен, что будет вести себя конструктивно. Не думаю, что у него будет какая-нибудь возможность вести себя по-другому. — На что вы намекаете? — Ни на что. Знаете, не на какие-нибудь силовые акции. Я думаю, что в какой-то момент многие решили, что президента как центра власти больше не существует. До этого ведь вели себя вполне лояльно. Я просто сделаю так — если, конечно, вынужден буду, — чтобы ни у кого таких иллюзий больше не возникало. [2]

Ему важно самого себя не считать агрессором. Важно, что носитель насилия – не он. Он стесняется насилия и предпочитает действовать втихую. Как и положено разведчику. Он может эффективно проводить в жизнь чужие желания, чужую волю (им выбранных хороших родительских фигур), но избегает открыто предьявлять свои желания и инициативы. Для этого он недостаточно, условно говоря, «смел».

Условно, потому что слово «смелость» здесь не очень подходит. Это не трусость в обычном понимании.

Имеется в виду, что он не может позволить себе творческий импульс и предъявить миру своей творение например некую инициативу и проводить ее в жизнь. Творчество с психоаналитической точки зрения тесно связано с насилием.

«…..насилие является неотьемлемым элементом любого творческого произведения. Помимио силы и власти творческого порыва самого по себе, новаторы обязательно проявляют насилие, в той мере, в какой они своей властью навязывают внешнему миру свои мысли, образы, сны или кошмары» [7, 75]

Но Путин не может позволить себе роль автора насилия. Он не в состоянии выдержать связанной с авторством тревоги и страха отвержения. В роли автора Путин уязвим. Критика, неприятные вопросы или невнимание его обижают. По этой причине не стоит обращать особого внимания на его слова. Говорить он всегда будет правильные, неуязвимые для критики вещи. А вот делать….. Причем, надо понимать, что говорить одно, а делать другое — для него в порядке вещей. Это в принципе верно для любого политика, но для разведчика лицемерие — необходимый профессиональный навык.

Его психика не создана для творчества и для автономного функционирования. Для этого ему всегда нужен был Другой, как фасад за которым он мог бы действовать. Поэтому он всегда держался в фарватере чужого желания, предпочитая действовать под чьей то крышей – например, КГБ или Собчака. Свое желание он не решается родить. Он службист. Ему в голову не приходит хотеть чего то своего и открыто проталкивать это. Скажем так, он не осмеливается открыто иметь свои желания.

Именно поэтому он ни разу не ушел в свободное плавание, хотя думал об этом, и возможности наверняка были. При желании и со связями это было бы не так уж трудно. Но нет, он всегда выбирает службу. Хотя, у него, видимо, есть некоторые колебания между автономной и подчиненной позициями.

Собственно, был момент, когда я собирался уходить из администрации президента. — Когда же? — А вот когда работал в Контрольном управлении. Работа такая… несозидательная сама по себе. Важная, нужная, я все понимаю, но неинтересно мне было. Не знаю, чем бы я занялся, если бы все же ушел. Наверное, создал бы какую-то юридическую фирму. Трудно сказать, можно ли на это жить, но это действительно интересно. Многие из моих друзей занимаются этим, и у них все получается. [2]

Забавно, но должность президента резонирует с такими склонностями. Есть великолепная возможность действовать чужими руками — руками прокуратуры или Басманного суда и оставаться формально ни при чем.

* * *

С позиций психоанализа такую личностную специфику можно объяснить недостаточно прочной мужской идентификацией. Это проявляется как в скрытой эмоциональности и чувствительности так и в недостаточной интеграции агрессии.

Можно выделить два вида агрессивности – назовем их (условно!) «мужская» и «женская». Мужская агрессия направлена на подчинение. Так часто начинается классическая мужская дружба – пацаны встретились, подрались, затем подружились. Мужская агрессия не ставит своей целью смерть, ее целью является достижение определенного положения в иерархии. Мальчишки могут быть друзьями, но при этом периодически драться. Мужская агрессия не разрывает отношений, не уничтожает объект, а структурирует отношения. Она изменяет отношения, но не уничтожает их.

«Женская» агрессия – более архаична и направлена на уничтожение оппонента. Это борьба не на жизнь, а на смерть. Отношения здесь не играют роли, главное — уничтожить объект. Важны не отношения, а собственная безопасность. Именно безопасность, а не господство, так как господство подразумевает подчиненных. Женская агрессия — это агрессия матери, защищающей детенышей.

Можно привести еще такой пример. Если два самца дерутся за самку, цель каждого – обладание самкой. Главное – обладать самкой, а не уничтожить соперника. При «женской» агрессии главное – уничтожить соперника. Буду я обладать самкой или не буду – вопрос второстепенный. Мужская агрессия – это подчинение ради чего то. Женская – уничтожение оппонента ради собственной безопасности.

«Мужская» и «женская» – названия условные. Эти типы соответствуют различной степени интеграции агрессивности на различных стадиях психического развития. В «женском» варианте агрессия неинтегрирована, нет места амбивалентности, агрессия архаична и не может сосуществовать с другими чувствами. Агрессия в женском варианте вынесена в специальную область – направлена на врагов и не может быть направлена на друзей. Именно поэтому спорт единоборство занимает такое важное место – это стремление структурировать архаичную агрессию.

В нашем президенте мы находим признаки именно «женской» агрессии. В детстве его мир делится на компанию друзей, с которыми он выстраивает комфортные, безконфликтные отношения и хулиганов и второгодников, с которыми он ведет себя жестко. С друзьями он добр, мягок, вежлив и интеллигентен. В компании друзей нет места конфликтам. Среди друзей он избегает проявлять как физическое так и символическое насилие, даже, например, в форме инициативы. Ему важно, чтобы к нему хорошо относились.

Мы знаем что структура личности лучше всего проявляется в стрессовой напряженной ситуации. Ситуацию президентства можно отнести к напряженной, тем более для Путина, который никогда не был лидером. В напряженной ситуации ярче всего проявляются глубинные, свойственные данной личности стереотипы реагирования. Что и проявилось в данном случае.

Политический мир поделился на друзей – «Единую Россию», «питерских», и «чекистов» и остальных несогласных , которых нужно заставлять уважать, обезвреживать, в общем символически уничтожать. В политической компании друзей также нет места агрессии, а значит и конфликтам, конкуренции, спорам, борьбе мнений, договорам и компромиссам. В этом окружении – мир, благодать и полное согласие. Все выполняют указания. Это уютный «дом». Любые несогласные автоматически становятся врагами – хулиганами и второгодниками, с которым нужно работать жестко, не принимать в расчет, а давать отпор. Он не может с ними сотрудничать, так как агрессия в его психике не сочетается с положительными чувствами.Типично женское восприятияе мира – есть дом, семья и есть опасный внешний мир. Безмятежное согласие – это и есть в его понимании условие плодотворной работы. На критику или невнимание он реагирует обидой в типично женском стиле, так как это было на заседании совбеза. Заболтавшимся министрам было сказано: «Сюда нужно смотреть и слушать что я говорю, не интересно – ………..(до свидания)». В этом эпизоде в миниатюре представлен характерный паттерн его поведения в случае конфликта – «не нравится? – пошел вон».

Избегание открытых конфликтов приводит к формированию комфортного окружения, что явно проявляется в уничтожении зародышей любой оппозиции. Открытая конфликтная ситуация, борьба мнений, работа в состоянии конфликта, а тем более эмоционально окрашенная работа над конфликтом для него — нечто недостойное, грязное и опасное. Судя по последнему интервью телеканалам, плодотворная работа в его понимании – это когда все согласны и четко выполняют указания. Лидер это не тот, кто может убедить и повести за собой, а тот, который заранее делает всех согласными, тот которому не перечат. Совершенно очевидно что это тупиковый путь. Ничего приличного с поддакивающими подчиненными не построить.

Феминное ядро личности проявляет себя также в желании принадлежать и нравится. Путин хотел принадлежать к мощной организации. Ждал пока о нем вспомнит «тот человек» из приемной КГБ.

Гэбист сообщает школьнику, что для того, чтобы быть избранным, необходимо закончить юрфак. Добавляет, что «инициативников», всех этих горячих сердец в КГБ не берут.

Как женщина в стародавние времена, кандидат смиренно ждет, пока его не выберут. [6]

Именно мощность структуры делает ее привлекательной для Путина. Как только система перестает быть мощной, Путин разочаровывается и со временем переходит в другую, набирающую силу структуру. Ему неинтересна структура неспособная защитить.

Люди были настроены агрессивно. Я позвонил в нашу группу войск и объяснил ситуацию. А мне говорят: «Ничего не можем сделать без распоряжения из Москвы. А Москва молчит». Потом, через несколько часов, наши военные все же приехали. И толпа разошлась. Но вот это «Москва молчит»… У меня тогда возникло ощущение, что страны больше нет.

Когда вы решили уйти из органов?

Я еще в Германии понял, что будущего у этой системы больше нет. И что у СССР нет будущего. Поэтому я, во-первых, не принял предложения перейти на работу в центральный аппарат КГБ в Москве. Вернулся в Ленинград. А потом с удовольствием согласился пойти на работу под крышу университета, в расчете написать кандидатскую, посмотреть, как там что, и остаться, может быть, работать дальше. [2]

По этой же причине он ужасно боится, что Россию, которую он представляет не будут считать великой державой. И похоже, он даже не понимает, что в нынешние времена это зависит давно уж не от армий танков и ракет. Для него сильная Россия – это прежде всего гарантия уважительного отношения к нему лично. Страна представляется мундиром, который очень хочется привести в парадный и грозный вид.

При этом насчет его отношения к народу не надо заблуждаться. Оно в полной мере проявляется и в строительстве дворца в Стрельне, в заборах вдоль дороги, и в отсутствии каких либо шагов по защите прав русских в странах СНГ.

Теперь, когда принадлежать некому, Путин хочет принадлежать к Европе. Он так и заявляет – мы европейцы.

Конечно, Россия более чем разнообразная страна, но — мы — часть западноевропейской культуры. И вот в этом наша ценность, на самом деле. — Где бы ни жили наши люди — на Дальнем Востоке или на юге, мы — европейцы. [2]

В стремлении принадлежать явно торчат уши юношеских комплексов.

Не нужно быть матерым психологом чтобы понять что он ведет себя как подросток, которого взрослые наконец то принимают в свою компанию. Этот же комплекс неполноценности просвечивает и в несуразной цели – удвоить ВВП. Зачем удвоить? Почему? Мы ведь это уже проходили – пятилетку за три года. Цель, надо сказать, предельно не творческая – того же самого, только побольше. Может быть нам позвать фрейдистов чтобы обьяснили, не случайно ли совпадение – ВВП-ВВП и что в таком случае очень хочется удвоить? Речь об удвоении ВВП и заклинания о том, что Россия должна быть великой державой – это прежде всего речь о снижении собственной тревоги.

* * *

Тем, кто будет голосовать в марте неплохо бы понять следующее

1) Никакой системной борьбы с коррупцией не будет, так как это означает неминуемый конфликт с окружением. На это президент пойти не в состоянии. Это для него слишком серьезное творчество. Он тогда окажется один – это выше его сил. Все ограничится показными эпизодическими акциями.

2) К его словам, а особенно к обещаниям нужно относиться легко. Говорить одно, а делать другое для него, как для разведчика, совершенно нормальная ситуация. Он убежден, что делает это в интересах Родины.

3) О малом бизнесе также можно позабыть – это вообще не попадает в его сферу внимания (опять же, имеются ввиду реальные дела, а не слова). Его основная забота – безопасность и мощь государства, которую он понимает в классическом устаревшем варианте. Ему нужно государство, представляя которое он чувствовал бы себя уверенно, знал бы – его уважают. Нужно государство способное символически защитить ЕГО! Это означает традиционно гнилую картину – армия, ракеты, танки и так далее. Кроме того крупный бизнес гораздо проще контролировать. Посадил парочку олиграхов, вот тебе и деньги и на выборы и на социальные программы и на оборону.

4) Путин в приницпе не способен выдвинуть какую-то идею, которая могла бы испортить его отношения с другими служивыми людьми. Это не проблема ситуации и не проблема кадров — это особенность его психики. Путин никогда не осмеливался идти против течения и уж тем более вести за собой. В отличие от творческого (с точки зрения психодинамики) Ельцина, Путин – натура не творческая.

Это видно и по выбору профессий. Ельцин – строитель, созидатель. Сравните выбор видов спорта – высокий, мощный Ельцин выбирает волейбол, командный спорт. Он – предводитель, капитан команды. У него и в мыслях нет учиться обороняться или заботится о том, чтобы его уважали. Он об этом просто не думает. Ему и в голову не приходит, что кто то его не уважает или хочет обидеть. И щупленький, но бесстрашный Путин – постоянно озабоченный вопросами уважения и безопасности, бьющийся за достойное место. Активность Ельцина направлена на экспансию, на организацию других, на выстраивание своей реальности. Активность Путина на то, чтобы быть способным дать отпор, на укрепление границы, на оборону. Ельцин – организатор, заводила. Путин – тайный служака. Его психическая организация в принципе не способна родить никакую идею, а уж тем более проталкивать ее в массы. Ситуация во власти, которую мы имеем – в частности, отсутствие внятной идеи и планомерное уничтожение всяких намеков на оппозицию – это следствие психической структуры Путина и, главное, рабской ментальности российского народа, которому все происходящее очень нравится.

Дело не только в том, что Путин сам по себе неспособен на творчество. Дело в том, что он, как нетерпящий конкурентов и стремящийся к безопасности не даст никакому творчеству развиваться вокруг. Это не тот человек, который позволит цвести вокруг себя всему живому. Он не может вести разговор с конкурентом. Он способен только уничтожать его. Его язык – это язык тайных спецопераций, а не открытого диалога. Подтверждения тому и то что происходит с ЮКОСом, и то, что происходило с НТВ и ТВС, и то, как устраняли лишних кандидатов на пост президента Чечни. Он не может позволить себе развиваться конкурирующим платформам, выстраивать с ними отношения, быть их арбитром, так как это слишком угрожающая для него ситуация.

Но может быть это и хорошо?

Может быть и Слава Богу, что Путин – натура не творческая. Может и не надо никакой идеи? Творчество в социальной сфере частенько слишком дорого обходится. Нам ли об этом не знать. Творчество Ельцина закончилось всенародной ненавистью.

Вопрос в том, можно ли сейчас куда-то вывести Россию не впадая в творчество, а плывя по течению? Можно ли на менталитете служак и подданных, а не граждан, куда-то выплыть?

Вот в этом, пожалуй, заключается основная проблема сегодняшнего дня.

Глобализация вынуждает нас меняться, если мы хотим в этот мир интегрироваться. Убежать нам больше некуда. Творчество необходимо, причем творчество в самом трудном плане – в соцальном, и скорее даже в ментальном. Нужно изменить российскую ментальность – возможно ли это?

Но если этого не произойдет, Россия закончит свое существование как государство. Россия с привычной ментальностью рабов, служак и подданых — обречена.

В фигурах Ельцина и Путина воплотились метания России между ментальностью служаки, государева человека, подданого и ментальностью, скажем так, предпринимателя, человека автономного, инициативного, независимого, строящего свою жизнь не на принадлежности к чему то великому, а на собственной инициативе. Побеждает пока что первая. Служаки нам милее. Все сериалы о них любимых. Мы по большей части жаждем к чему-нибудь и кому-нибудь принадлежать. Чтобы накормили нас и обогрели. Мы не продвинулись дальше в своем психическом развитии.

Именно поэтому мы наблюдаем всенародную любовь к Путину.

Согласно последнему опросу ФОМа 48 процентов хотели бы, чтобы Россию считали страной могучей и непобедимой, несокрушимой и мощной мировой державой.

А вот чтобы считали богатой и процветающей — только 22 процента. [5]

Наш народ такой же прыщавый юноша, как и президент – хочет, чтобы уважали.

Список литературы

1) Всех нас когда-нибудь уволят  http://www.businesspress.ru/newspaper/article.asp?mId=34&aid=5057

2) ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА. Разговоры с Владимиром Путиным. http://www.vagrius.com/books/putin

3) Блоцкий О.М. Владимир Путин. История жизни. Книга первая – М.: Международ. отношения, 2001. – 312 с., ил.

4) Геворкян Наталия, Колесников Андрей. ЖЕЛЕЗНЫЙ ПУТИН. http://www.nns.ru/interv/int1149.html

5) Нарышкина Анастасия. Диагноз: комплекс неполноценности http://www.izvestia.ru/community/article41032

6) Пензин Алексей. Путин раскованный: история одного освобождения. http://wwh.nsys.by/klinamen/critic3.html

7) МакДугалл Джойс. Тысячеликий эрос. Перевод с английского Е.И.Замфир под редакцией проф.М.М.Решетникова. СПб.: совместное издание Восточно–Европейского института психоанализа и Б&К, 1999. – 278 с.

8) Otto Fenichel. The Psychoanalytic theory of neurosis. W.W.Norton & Company Inc. New York

Введение

Тема статьи «К вопросу об изучении психологии терминальных больных» является актуальной на сегодняшний день не только в Республике Беларусь, но и за рубежом. Данная тема практически не обсуждается в научных кругах нашей страны, существует дефицит литературы, наше общество не информировано о проблемах терминальных больных.

В последнее время, все больше авторов, создавая новые проекты психолого-педагогической работы с детьми с умственной отсталостью, в основу их построения закладывают идею ребенка как субъекта, как неповторимой личности, способной развиваться в собственном темпе. Именно в сохранении и развитии уникального мира и личности умственно отсталого ребенка, его «эмоционального и душевного потенциала», «насыщения ребенка чувством и смыслом» лежат, по мнению авторов, «симптомы борьбы» (Л.С. Выготский) ребенка с собственным интеллектуальным нарушением. Факт существования внутреннего мира умственно отсталого ребенка, его внутренней, осмысленно структурированной жизни, побуждает к поиску путей встречи с ребенком в ходе психодиагностической и коррекционной работы с ним.

К вопросу об изучении психологии терминальных больных

Основные задачи работы «К вопросу об изучении психологии терминальных больных»:

1) Обратить внимание общества, и в частности врачей, на данную проблему. Так как во многих случаях врачи не знают как правильно работать с такими пациентами, как общаться с их родственниками.

2) Попытаться найти наиболее рациональные пути её решения.

Терминальное состояние (от лат. terminalis-относящийся к концу, пограничный) — т.е. состояние пограничное между жизнью и смертью.

К терминальному состоянию относят умирание, включающее несколько стадий, начальные этапы постреанимационного периода. Качественный переход от жизни к смерти представляется последовательным закономерным нарушением функций и систем организма, заканчивающихся их выключением.

В годы атеистической идеологии в СССР произошло выхолащивание медицинской этики. В те годы медперсоналу зачастую было непонятно, как надлежит работать с терминальными больными. Речь идет не о врачебных процедурах, а о той внутренней растерянности, с которой врачи и медсестры входили в палаты обреченных. Зачем умирающему даны эти последние дни? Допустимо ли до последнего часа скрывать от терминального больного правду об истинном диагнозе?

Ответы на эти вопросы искала доктор Элизабет Кюблер-Росс, исследования которой были посвящены психологии терминальных больных. На основании большого количества наблюдений можно выделить пять этапов, которые проходит психика человека с диагнозом смертельной болезни.

Первая стадия — стадия отрицания и неприятия трагического факта. Состояние близкое к шоку. Доминирующими в этот период являются высказывания: “Только не я», “Не может быть”, “Это не рак» и т.п. Своеобразной психологической защитой является отрицание фатального заболевания, активное обследование у различных специалистов с применением новейших параклинических методов диагностики.

Вторая стадия — стадия протеста. Когда первое потрясение проходит, многократные исследования подтверждают наличие фатального заболевания, возникает чувство протеста и возмущения. “Почему именно я? ”, “Почему другие будут жить, а я должен умереть? ”, “Почему так скоро, ведь у меня еще так много дел? ”и т.п. Как правило, прогрессируют симптомы реактивной депрессии, возможны суицидальные мысли и действия.

Третья стадия — просьба об отсрочке. В этот период происходит принятие истины и того, что происходит, но “не сейчас, еще немного».

Четвертая стадия — реактивная депрессия, которая, как правило, сочетается с чувством вины и обиды, жалости и горя. Причиной депрессии является беспомощность перед лицом судьбы, ощущение зависимости от окружающих. Больной понимает, что он умирает.

Пятая стадия — принятие собственной смерти. Характерно для этой стадии то, что больной ориентируется не на дальние перспективы, а на сиюминутную жизнь. В это время могут происходить невероятные превращения в личностном облике больного. Осознание близости смерти, её неотвратимости мобилизует огромный духовный потенциал личности, способствующий быстрому росту личности. В новых качествах раскрываются интересы и запросы пациента.

Семантический эксперимент психологии субъективной семантики Е.Ю. Артемьевой и возможности психодиагностики умственно отсталых детей

Перспективным представляется использование семантического эксперимента, разработанного в рамках психологии субъективной семантики Е.Ю. Артемьевой. Он позволяет исследовать особенности «очеловечивания, обживания» (В.П. Зинченко), наполнения внутренним смысловым содержанием объектов, явлений и ситуаций окружающего мира умственно отсталым ребенком.

Являясь ветвью психосемантики, психология субъективной семантики базируется на идее о том, что изучение смысла (как и значения) объекта, явления и ситуации окружающего мира лежит в плоскости анализа системы его (смысла) существенных признаков. Иными словами, понять смысл объекта для ребенка можно по тому как, с помощью каких категорий он его описывает. В качестве средства объективизации смысла ребенку предоставляются биполярные шкалы семантического дифференциала (добрый — злой, приятный — неприятный, старый — молодой и т.д.). Структурированная совокупность семантических координат, по которым он выделяет, классифицирует и оценивает значимые свойства объекта, образуют субъективную семантику ребенка. Каждая семантическая категория является координатой субъективного опыта ребенка и несет в себе в свернутом виде след его действия или взаимодействия с описываемым объектом. По мнению Е.Ю. Артемьевой, именно субъективный опыт является источником уникального смысла объекта для ребенка и тем, что обеспечивает его встречную активность в процессе осмысления мира.

С целью экспериментального представления этого процесса используются варианты нежестких инструкций и неопределенных стимулов. Непосредственному экспериментальному изучению подвергаются семантики объектов, предъявляемые ребенку «в разных модальностях и не являющиеся чувственно модальными, но не являющиеся и искусственно созданными текстами»: визуальная семантика форм, семантики запахов, вкусов и др. В отличие от объектов (или текстов), которые аппелируют к явно сообщаемой категориальной системе («вещи мира», «инструменты», «существа», «социальные существа», «предметы действия» и т.д.), неопределенные стимулы «не сообщают», в какой категориальной системе необходимо с ними работать. Ребенок совершает выбор категориального контекста самостоятельно. Наблюдая за ходом семантического описания того или иного стимула, фиксируя его этапы, психолог приобретает возможность не только содержательно описать смысл объекта или явления для умственно отсталого ребенка, но и понять его природу, вскрыть сам механизм процесса осмысления: его нарушенные и сохранные звенья.

Исследование особенностей «означения», содержательного наполнения смыслом, субъективным отношением объектов окружающего мира умственно отсталыми подростками было осуществлено нами на материале семантического описания ими бессюжетных геометрических изображений по 14-шкальной модификации семантического дифференциала. Результаты данного исследования позволили заключить, что смысл объекта скрыт для умственно отсталого подростка за массой его несущественных признаков. В связи с этим, необходимо создание специальных условий, способствующих осознанному проживанию подростком смысла объектов, явлений и ситуаций окружающего мира, накоплению им эмоционально-смыслового опыта взаимодействия с миром как источника осмысленного отношения к нему.

Особенности памяти при нормальном и нарушенном развитии в детском возрасте

Знаниям о психологических особенностях детей всегда придавалось огромное значение. Особого внимания требуют к себе дошкольный возраст, когда детский организм подвержен влиянию многих факторов, и любое промедление в своевременной диагностике и начале коррекционной работе может привести к тому, что ребенок оказывается неуспевающим учеником. Детская нейропсихология располагает рядом исследований посвященных изучению отдельных психических функций детей, в том числе и памяти. Однако, многие аспекты нуждаются в дальнейшем изучении в связи с расширением возможностей коррекционных программ в условиях системы психолого-педагогического и медико-социального сопровождения развития ребенка. Одним из наиболее актуальных направлений научных исследований является продолжение изучения особенностей памяти, играющей ключевую роль в познавательной деятельности человека и, соответственно, в его обучении. Представленная работа является обзором литературы посвященной проблеме изучения памяти в детском возрасте, и несет в себе определенный теоретический потенциал, который может помочь в поиске путей дальнейших исследований.

Характеристика особенностей памяти при нормальном и нарушенном онтогенезе

Память представляет собой процесс сохранения информации о раздражителе после прекращения действия раздражителя. Основные характеристики памяти: длительность формирования следов, их прочность и продолжительность удержания, объем запечатленного материала, точность его считывания, особенности воспроизведения. Мнестическая деятельность обеспечивается сложной системой совместно работающих отделов мозга, причем каждый из этих отделов вносит свой вклад в эту сложную деятельность.

Память ребенка отличается большей пластичностью, что создает благоприятные условия для быстрого пассивного запечатления и его легкого забывания. Развитие памяти ребенка выражается в том, что: увеличивается объем запоминаемого; нарастает полнота, системность, системность и точность воспроизводимого материала; удлиняется скрытый (латентный) период; запоминание все чаще опирается на смысловых связи, что обеспечивает ученику возможность свободно оперировать приобретенными знаниями в разного рода задачах; память приобретает произвольный характер. Развитие произвольной памяти обеспечивается расширяющимися возможностями самостоятельной разнообразной деятельности ребенка и все более активным его включением в разные виды общения с взрослыми и сверстниками. Непроизвольное запоминание продолжает сохранять свое значение. В зависимости от разных задач этот вид памяти оказывается у ребенка иногда более продуктивным, чем волевая память.

При локальных поражениях мозга обычно выделяются 2 основных вида нарушения памяти:

1) модально-неспецифические нарушения — группа патологических явлений, не однородных по своему характеру, для которых общим является плохое запечатление стимулов любой модальности и связано с нарушением разных уровней срединных неспецифических структур мозга и повышенной реминисценцией следов;

2) модально-специфические нарушения — которые связаны с определенной модальностью стимулов и распространяются только на раздражители, адресующиеся к одному анализатору.

К особенностям памяти при дисфункции мозговых структур относятся:

при поражении диэнцефального уровня — нарушение кратковременной памяти, усиление действий механизмов интерференции.

при поражении медиальных и базальных отделов лобных долей мозга — нарушения кратковременной памяти, повышение интерференции следов, расстройство семантической памяти, страдают процессы опосредованного запоминания.

при поражении анализаторных систем мозга — нарушения слухоречевой памяти зрительно-речевой памяти (преимущественно при поражении левого полушария), а также амузии, агнозия на лица, нарушения зрительно-пространственной памяти (преимущественно при поражении правого полушария ГМ).

У детей с отклонениями в развитии (с задержкой психического развития) память развита лучше, чем у умственно-отсталых детей, имеющих органические поражения мозга. Но она уступает памяти здоровых детей, обучающихся в общеобразовательной школе. Детьми с отклонениями в развитии лучше запоминается зрительно предъявленный неречевой материал. По продуктивности непроизвольного запоминания дети с ЗПР занимают промежуточное положение между здоровыми и детьми с УО.

Эмоциональная регуляция при расстройствах аффективного спектра: когнитивный подход

Основной отличительной характеристикой расстройств аффективного спектра, т.е. депрессивных и тревожно-фобических расстройств является то, что больные не способны регулировать, контролировать и предотвращать возникновение патологически выраженных отрицательных эмоций: тоски (при депрессиях), тревоги (при тревожных расстройствах), страха (при фобиях и обсессивных расстройствах). Попытки клинико-психологической интерпретации нарушений регуляции эмоций при указанных расстройствах делались с точки зрения нейропсихологии, психоанализа, культурно-исторического подхода и др. Однако нарушения эмоциональной регуляции с позиций современного когнитивизма стали интересовать ученых лишь в самое последнее время. Ниже представлены некоторые клинические и клинико-психологические данные, иллюстрирующие эвристичность оригинальной общепсихологической модели Дж. Гросса для исследований эмоциональной регуляции в клинике депрессивных и тревожно-фобических расстройств.

По мнению Дж. Гросса, под эмоциональной регуляцией понимается «определенная когнитивная деятельность и соответствующее ей поведение, которые влияют на возникновение, интенсивность, течение и выражение эмоциональных состояний». По времени возникновения в процессе поведенческого акта, выделяются следующие компоненты эмоциональной регуляции: выбор ситуации, изменение наличной ситуации, концентрация внимания, когнитивная модификация, модуляция ответа.

Выбор ситуации — это совокупность действий, которые позволяют повернуть ситуацию таким образом, чтобы она привела к желательной эмоции или, напротив, не привела к нежелательной. Нарушение этого компонента при тревожных и депрессивных расстройствах проявляется с одной стороны в явлениях «ситуативного предотвращения» (так больные с фобиями стараются всячески себя отгородить от предметов своего патологического страха), а с другой — в феномене «социального изъятия», который наиболее характерен для депрессивных больных. Хотя такое избегающее поведение может первоначально защитить пациентов от отрицательного опыта, оно, в конце концов, приводит к выраженному дефициту положительных событий, что негативно влияет на эмоциональное состояние больных.

Изменение наличной ситуации. Если предотвращение какой-либо реальной ситуации невозможно, пациенты могут использовать стратегию ее изменения, прибегая, например, к т. н. «сигналам безопасности» — людям или объектам (несколько таблеток диазепама в кармане), способствующим уменьшению страха и тревоги в данной, травматичной для больного, ситуации.

Концентрация внимания, в модели Дж. Гросса, — это способность человека использовать свое внимание с целью изменения наличного эмоционального состояния. При депрессивных и тревожно-фобических расстройствах имеют место следующие феномены, связанные с данным компонентом эмоциональной регуляции. Во-первых, это подавление: например, больные с навязчивыми мыслями контрастного содержания (в частности при обсессивно-компульсивном расстройстве) склонны к их сознательному подавлению; однако, такая стратегия не только не уменьшает, но и увеличивает навязчивости, что приводит к интенсификации страха, тревоги, дисфории и др. отрицательных эмоций. Во-вторых, это отвлечение внимания: больные стараются не концентрироваться на негативных переживаниях, погружаясь в какую-либо малопродуктивную деятельность (просмотр телепередач, чтение книг, компьютерные игры и т.п.). Однако и эта стратегия является малоэффективной, поскольку при «погружении в отвлечение», люди не способны активно решать реальные проблемы, что ведет к очередному витку дезадаптации. В-третьих, это постоянные руминации и размышления, приближающиеся по своему характеру к обсессиям, которые также могут служить источником дезадаптиции больных.

Когнитивная модификация (пересмотр отношения человека к тому или иному событию). Как было показано в ставших уже классическими исследованиях А. Бека и коллег, для больных с расстройствами аффективного спектра характерны специфические искажения мышления, которые и являются причиной эмоциональных нарушений. Проблемные ситуации оцениваются больными не реалистично, а искаженно; зачастую используются защитные механизмы рационализации, препятствующие активному разрешению жизненных трудностей.

Согласно концепции Дж. Гросса, под модуляцией ответа понимается прямое и непосредственное воздействие на физиологические и поведенческие проявления эмоций. Одной из наиболее неадекватных форм модуляции ответа, используемой больными с тревогой и расстройствами настроения, является использование психоактивных веществ, которые дают кратковременный эффект редукции отрицательных эмоций. В качестве примеров можно привести бензодиазепиновые зависимости у пациентов с тревожно-фобическими расстройствами, а также различные формы алкоголизма и наркоманий у депрессивных больных.

Заключение

Общие недостатки механической памяти детей с ЗПР: заметное по сравнению с нормой снижение результативности первых попыток запоминания; несколько большее количество попыток, необходимых для заучивания материала (медленное нарастание продуктивности запоминания); сниженной объем запоминания; повышенная тормозимость следов побочными воздействиями; нарушения порядка воспроизводимых словесных и цифровых рядов; несколько более низкий (на 2-3 года) уровень продуктивности памяти по объему и качеству на протяжении школьного возраста; сниженная помехоустойчивость при запоминании.

Из всего вышесказанного следует, что для разрешения данной проблемы необходимо повышать уровень психологической подготовки и правил общения с терминальными больными как врачей, так и среднего медицинского персонала. Проводить семинары, конференции и главное тренинги на тему терминального состояния, методов лечения и помощи пациентам со смертельным диагнозом.

Список литературы

Калиновский П.В. Переход. Последняя болезнь, смерть и после. М., 2007.

Порш Т. // Журн. Русское возрождение. 2008. № 44.

Лопухин Ю.М. // Журн. Вестник РАМН. 2006. №12.

Артемьева, Е.Ю. Основы психологии субъективной семантики / Е.Ю. Артемьева. — М.: Смысл, 2009.

Артемьева, Е.Ю. Психология субъективной семантики / Е.Ю. Артемьева. — М.: Изд-во Моск. ун-та, 2007.

Зинченко, В.П. От классической к органической психологии / В.П. Зинченко // Вопр. психологии. − 2008. − № 6.

Руководство по работе с детьми с умственной отсталостью: учеб. пособие / М. Пишчек; науч. ред. М. Пишчек / Пер. с польск. − СПб.: Речь, 2008.

Сакс О. Человек, который принял жену за шляпу и другие истории из врачебной практики / О. Сакс / Пер. с англ. − СПб.: Science Press, 2008.

Борякова Н.Ю. Клиническая и психолого-педагогическая характеристика детей с задержкой психического развития. М., 2008.

Киященко Н.К. Нарушения памяти при локальных поражениях мозга. М: Изд-во МГУ, 2006.

Симерницкая Э.Г. Мозг человека и психические процессы в онтогенезе. М., 2008.

Рубенштейн С.Я. Психология умственно отсталого школьника. М., 2009.

Shenal, B. V., Harrison, D. W., & Demaree, H. A. The neuropsychology of depression: A literature review and preliminary model. Neuropsychology Review, 13 (1), 33-42.

Филатова Т.В. Особенности познавательной деятельности при эндогенных депрессиях с «ювенильной астенической несостоятельностью» (нейропсихологическое исследование). Дисс… канд. психол. наук. М., 2007.

Психоанализ депрессии / Под ред. М.М. Решетникова. СПб., 2009.

Тхостов А.Ш., Колымба И.Г. Феноменология эмоциональных явлений // Вестник МГУ, сер.14 Психология, № 2, 2009.

Campbell-Sills, L., & Barlow, D. H. (2008) Incorporating emotion regulation into conceptualizations and treatments of anxiety and mood disorders // Handbook of emotion regulation. New York: Guilford Press.

Gross, J. J. (Ed) (2007). Handbook of emotion regulation. New York: Guilford Press.

Драгунская Л.С. Мотивация, социальная поддержка и депрессия // Ж. невропатологии и психиатрии им.С. С. Корсакова, 1987, № 9.

Клиническое руководство по психическим расстройствам / Под ред.Д. Барлоу.3-е изд. СПб.: Питер, 2008.

Абраменкова В. В.

Наметившееся в последнее время сближение направлений исследований онто- и социогенеза ребенка дает надежду осуществить междисциплинарный синтез и с его помощью создать целостную панораму представлений о закономерностях становления личности ребенка в группе, обществе, культуре (Абраменкова, 1986, 1996; Абраменкова, Большакова, 1988; Асмолов, 1996 Осорина, 1983, 1990)

Известно, что ребенок осуществляет свою жизнедеятельность благодаря наличию двух взаимопересекающихся и взаимопроникающих систем, двух миров: мира взрослых и мира детей, каждый из которых обладает определенной значимостью для ребенка на том или ином возрастном этапе. Как пишет Л.С. Выготский, «ребенок живет в двойной действительности». Один мир для него составляется на основе его собственного, свойственного его природе мышления, другой — на основе навязанного ему окружающими его людьми логического мышления (Выготский, 1984. — Т.4. — С. 69). Адекватной моделью мира взрослых является семья, а моделью второй системы — общество сверстников.

Мир семьи глазами ребенка представляет собой картину, не всегда совпадающую с оценкой взрослых. Семья, являясь клеточкой социальной структуры общества», выступает регулятором отношений между людьми. Существующие в обществе социальные нормы и культурные образцы задают определенные эталоны представлений о том, каким должен быть муж или жена, отец или мать по отношению к детям, дочь или сын по отношению к престарелым родителям и т.п. Это значит, что, с социально-психологической точки зрения, семья представляет собой соответствующую исторически сложившимся нормам и ценностям данного общества социальную группу, объединенную формируемой в совместной деятельности совокупностью отношений: супругов между собой, родителей к детям и детей к родителям, а также детей между собой, проявляющихся в любви, привязанности, заботе, интимности.

Эти структурные характеристики семьи, имея относительную независимость, представляют собой ее социально-психологическое единство. Полноценной семьей является такая, которая имеет в наличии все структурные компоненты отношений — супружеские, родительско-детские, детско-родительские. В реальности, однако, семья может быть неполной. Наиболее распространенной формой неполной современной семьи является семья без супружества, когда лишь один из родителей (обычно мать) воспитывает детей. Достаточно распространена сегодня бездетная семья (семья без родительства), в которой супруги не могут или не хотят иметь детей. Возможна и семья, в которой отсутствуют первые два компонента, — это живущие «своим домом» дети —братья и сестры, при этом старшие берут на себя функция кормильцев.

Исторически сложилось так, что два первых компонента семейных отношений (муж — жена и родители — дети), которые характеризуют семью с точки зрения взрослых ее членов, их отношений между собой и их отношений к детям, издавна оказывались предметом рассмотрения в специальных исследованиях различных наук: социологии, демографии, сексологии, этнографии, психологии и пр. В то же время характеристика семьи с позиции детей — их отношения к самой семье, к родителям, их взаимоотношения между собой (отношения братьев и сестер), их удовлетворенность от принадлежности к семье как социальной группе и пр., долгое время оставалась вне исследовательской сферы. Ребенок был неотъемлемым атрибутом семьи, но не был ее самостоятельной единицей. Какова же семья «снизу», с точки зрения детей — мальчиков и девочек? Как менялась позиция ребенка в семье на протяжении социогенеза?

Эволюция семьи с позиции ребенка

1-й период — эпоха первобытности. В первобытном сообществе в силу строгих половых табу существовало жесткое обособление мужчин от женщин во всех сферах деятельности в течение достаточно продолжительного времени (например, считалось, что общение с женщиной неблагоприятно для успешной охоты [Бутинов, 1968; Фрезер, 1980]. Поэтому ребенок первоначально оказывался с матерью, а спустя некоторое время — в условиях, так сказать, «первобытного детсада», где воспитателями были женщины или девочки-подростки, не занятые в общественном труде в силу слабости, болезни, увечья и пр. Маленький ребенок был предоставлен природе и случаю, выживали сильные и крепкие. Своего отца он не знал никогда, у него был лишь породитель. Подрастая, мальчик переходил в мужскую группу своего рода, а девочка оставалась в женско-детской. Таким образом, «родовая коммуна» состоящая из мужской и женской групп, была той организацией, которая обеспечивала и вскармливание, и первичное воспитание ребенка на самых ранних этапах социогенеза [Семенов, 1974; Першиц.1967; Штернберг, 1933; Энгельс, 1986]. При этом родителями ребенка были все члены общины. В силу половозрастной стратификации общества ребенок последовательно переходил от одной социально-возрастной группы в другую, меняя свой статус и социальные роли на основе совместной деятельности по общественным и хозяйственным работам [Косвен, 1953; Попов, 1982]. Детские рабочие коллективы создавались уже с пятилетнего возраста, а в 7 — 8 лет возникали уже ассоциации «друзей по возрасту» — достаточно самостоятельные группы как прообразы современных школ, клубов, союзов и пр.

Это свидетельствует о том, что детское сообщество является генетически более ранней формой социальной организации, чем моногамная семья, т.е. группа сверстников задолго до возникновения родительской семьи выступила для первобытного ребенка первичным институтом социализации.

Подтверждением тому — существующая практически во всех так называемых архаичных культурах половая сегрегация — традиционная форма раздельного воспитания мальчиков и девочек с определенного возраста. Возникновение ее уходит своими корнями в первобытную древность, когда подросшие мальчики переходили жить в мужские поселения, а девочки оставались в женских (Охотники, собиратели.., 1972; Файнберг, 1980), Стихийная половая сегрегация наблюдается и по сей день в игровых объединениях старших дошкольников и младших школьников, а в некоторых восточных культурах служит основой для формирования детских сообществ однополого состава, формой организации которых являются так называемые молодежные дома (дома юношей и дома девушек), в которых молодые люди проводят все свободное время. По сей день сохранились «мужские дома» в странах Азии, Африки и Южной Америки, где мальчики, традиционно избегая общения с матерями и сестрами, совместно питаются, спят, общаются — и так вплоть до женитьбы. По наблюдениям, «…в возрасте 6 — 7 лет африканские дети, как правило, избавляются от опеки матери и переселяются в особые детские хижины, переходя под патронаж своих, соответственно, дедушек (мальчики) и бабушек (девочки)» (Андреев, 1998. — С. 198). Особенно рельефно половая сегрегация проявлялась во время возрастных инициации (Мид, 1988; Фрезер, 1983; Этнография детства.., 1983). Пережитками такого явления на российской почве являются деревенские посиделки, а также так называемые молодежные «девичники» и «мальчишники»» обычно организуемые перед свадьбой. В европейских странах мужские дома эволюционировали в рыцарские союзы, тайные общества, «мужские клубы». Что касается женских домов, то они кое-где сохранились лишь в странах Юго-Восточной Азии, Центральной Африки, в Японии они со временем переродились в институт гейш [Этнография детства.., 1983; Кнебел, 1981].

О существовании мужских домов в европейской цивилизации как огражденной от мира постройке (избушка в лесу) с целью проведения обрядов посвящения во взрослого косвенно свидетельствуют сказки, в том числе и русские (например, «Сказка о мертвой царевне и семи богатырях») (Пропп, 1938).

2-й период развития семьи. Следующий этап семейного развития — возникновение парной семьи — первичного относительно стабильного союза мужчины и женщины на основе дарообмена (пережиток этого явления сегодня — обмен молодых людей кольцами, подарками). До этого дети женщины имели покровителя и кормильца в лице дяди — брата матери, т.е. мужчины, которого род уполномочивал заботиться о детях сестры; такое образование называлось «родья». Но муж матери был человек из другого рода, поэтому «парная семья была с самого начала такой единицей, которая находилась вне рода и противостояла ему» (Семенов, 1974. — С. 203). Выигрывал ли от такой семьи ребенок? Кто из кормильцев был для него предпочтительнее — буквально родной дядя или чужой (чужого рода и часто временный) муж матери, которого можно было бы называть отцом. Историко-лингвистическая реконструкция этих понятий показывает их синонимичность, поскольку во всех индоевропейских языках первоначальный смысл слова «отец» — кормилец, а не родитель, а слово «брат» — также восходит к значению «кормить, поддерживать» (Историко-этимологический словарь.., 1994).

Вероятно, в силу большей «личной заинтересованности» мужа матери по сравнению с братом лучшим кормильцем оказался именно муж, поэтому древняя парная семья одержала победу над родьей, и для ребенка это оказалось лучшим вариантом: он приобрел отца.

3-й период развития семьи. Следующий этап эволюции семьи связывается с возникновением частной собственности и возникновением моногамной патриархальной семьи, основанной на экономической и психологической зависимости жены от муха и детей от родителей (Энгельс). Ребенок, приобретая единственного кормильца в лице родителя-отца, оказывался объектом попечения большого количества родственников со стороны отца и матери, однако утрачивал ту меру самостоятельности, которую имел ранее, поскольку его мать также лишалась всех своих привилегий и свобод, попадая в полную тотальную зависимость от мужа. В Древней Греции отцовское право предполагало возможность продажи отцом своих детей в рабство при экономических затруднениях, а жена для грека — только мать рожденных в их браке детей, домоправительница и надсмотрщица за его рабынями [Культура Древнего Рима.., 1985]. Женская дискриминация еще в большей степени распространялась на детей женского рода, почти во всех культурах рождение мальчика сопровождалось торжественными и радостными обрядами, в то время как рождение девочки могло сопровождаться траурными церемониями (Этнография детства.., 1983). В некоторых культурах такая практика наблюдается по сей день, а в современной России, по данным демографов, рождение мальчиков для родителей и близких родственников предпочтительнее появлению девочек (Голод, 1984).

Всякое социальное отцовство в этот период древности рассматривалось обществом как биологическое — вплоть до Нового времени. В Кодексе Наполеона, например, значилось, что «отцом ребенка, рожденного в браке, является муж», поэтому ребенок, рожденный от «матери-одиночки», был обречен, для него не было места в социальной структуре. В Средние века еще не была «открыта» категория детства как особого качественного состояния, дети не воспринимались как полноценные человеческие существа и занимали самую низшую ступень в семейной иерархии (Ариес, 1977; Вишневский, 1978; Гуревич, 1981).

4-й период развития семьи. На следующем этапе, в Новейшее время, с приобретением юридического женского равноправия и появлением возможности «брака по любви» (до этого брак был по преимуществу экономической сделкой двух семейных кланов) положение ребенка в семейной структуре существенно не изменилось, но теперь уже он в значительной степени утратил множественную заботу, характерную для патриархальной семьи, и не приобрел еще необходимой свободы, по-прежнему находясь в полной зависимости от родителей, не имея возможности распоряжаться своей судьбой и собственностью.

На рубеже XVII и XVIII веков в Западной Европе произошли существенные изменения в семейном статусе ребенка и вообще в изменении отношений между родителями и детьми. Изменение самого механизма социализации в сторону признания за ребенком особого места в структуре общества (Ж-Ж. Руссо, Диккенс), появление исследований детского творчества (Бюлер, 1924), детского фольклора и игр (Покровский, 1895; Мудрость народная… 1991) и пр. явилось началом тех шагов в признания прав ребенка, приведших к принятию Международной Конвенции о правах ребенка в конце XX века.

По мнению известного исследователя Л. де Мозе, эти изменения были обусловлены изменением в Западной Европе XVII — XVIII веков границ эмоциональной близости между матерью и ребенком, уменьшением отчужденности между ними и появлением «навязчиво-заботливого» модуса воспитания детей. Все это послужило формированию нового психовида человека в Новейшее время (Mause L.de., 1976).

Таким образом, современная родительская любовь выросла на древе человеческой культуры совсем недавно. Это не значит, что человек прошлого не любил своих детей и не заботился о них, но эмоциональная сторона отношения родителей к детям была не развита. Этому способствовали тяжелые условия жизни, растворенность личности в группе, жестокость нравов. Дети большей частью были жертвами родительского деспотизма, нежели объектами любви. Формула Платона — «Дети больше принадлежат государству, чем родителям», оказалась действенной для европейской культуры до середины XIX века. Новая этика и новый эмоциональный строй в сфере отношений родителей и детей был одним из итогов многообразных процессов, преобразовавших европейское общество по мере того, как оно все дальше уходило от Средневековья (Вишневский, 1978).

А что же в России?

С принятием христианства на Руси семья на протяжении многих веков была социально санкционированной общностью, основанной на церковном браке, целью которого являлось родительство — необходимое обществу воспроизводство определенного типа личности. Родительство выступает в двух формах — материнство и отцовство, личностный смысл которых неоднозначен как в истории культуры, так и в индивидуальной истории человека. Молодые люди до венчания могли не знать друг друга, а физическая и духовная интимность и единение, возникающие в процессе совместной жизни, были в значительной степени обусловлены появлением детей. При этом бездетная семья переживалась как величайшее личное горе супругов и вызывала осуждение окружающих, а половая жизнь до или вне брака считалась недопустимой, греховной. Русская патриархальная семья — достаточно большая социальная общность, объединяющая 3 — 4 и более поколений ближайших родственников, а также работников, нахлебников, приемышей и пр. Такая семейная община, владеющая земельными угодьями и хозяйственным имуществом, могла занимать целое поселение (вот почему в некоторых российских деревнях по настоящее время большинство жителей одной фамилии), она могла насчитывать до 250 человек, оставаясь стабильной в течение 150 — 200 лет  (Косвен, 1963).

Вообще дореволюционная Россия — страна очень высокой рождаемости, население которой жило а соответствии с определенными демографическими установками следующего плана: «Брак и дети — святое дело. Холостое состояние в зрелом возрасте — безнравственно. Дети — Божья благодать. Развод — невозможен, повторный брак — только в случае вдовства» (Миронов, 1977).

Этих взглядов до 60-х годов XIX века придерживалось подавляющее большинство населения России и не только русское. Многодетность была традиционной и устойчивой, потребность в детях была очень высокой и основывалась на чадолюбии [Бойко, 1985]. Однако эмоциональное отношение к детям было исключительно сдержанным, отцу патриархального семейства Домостроем запрещалось даже играть с ребенком, а великовозрастному сыну, например, «у родителей речей перебивать не надлежит и неже прекословить, и других их сверстников в речи не впадать, но ожидать пока они выговорят» и пр. (Юности честное зерцало.., 1998. — С. 47).

Кроме традиционной семьи в Древней Руси существовал институт искусственного родства — кормильство — обычай знатных семейств (преимущественно княжеских и боярских) передавать новорожденных сыновей на воспитание (вскармливание) в семьи более низкого статуса и сословия. Ребенок возвращался в родной дом в 8 — 9 лет, и связь его с кормильцем и его семьей была крепче, кровного родства (Гарданов, 1959). Подобный обычай удаления мальчика из родной семьи в семью аталыка (воспитателя и наставника) существовал до недавнего времени на Кавказе (Косвен, 1955).

В конце XIX и особенно в постреволюционное время в России сформировалась иная ценностная ориентация на семью как супружество, когда браки заключаются по сердечной склонности молодых людей при их относительном юридическом и экономическом равенстве, при этом дети рассматривались как неизбежное дополнение к браку, а не цель его. Особо уродливые проявления эта установка получила в 20-е годы XX в., когда под девизом А.М. Коллонтай «Дорогу крылатому Эросу!» была объявлена полная сексуальная свобода женщины, в том числе и свобода от воспитания рожденных в подобном сожительстве детей (Коллонтай, 1923).

Социальные потрясения, женская эмансипация, снижение потребности в детях, ослабление роли церкви и др. причины привели к изменениям мотивации деторождения и формирования в России нового типа рождаемости, основанного на малодетности, позднем вступлении в брак или осознанном безбрачии и ослаблении чадолюбия. Последствия этих процессов сказываются в настоящее время. Это, с одной стороны, увеличение количества детей без семьи, воспитывающихся в гос. учреждениях, рост детской беспризорности и безнадзорности в семьях, один из самых высоких в мире уровень абортов и пр., а с другой, как ни парадоксально, — формирование у части родителей особой эмоциональной связи с ребенком, повышение статуса детства в обществе, «детоцентризм» как основа репродуктивной мотивации нового типа.

По А. Г, Вишневскому, «современную семью можно назвать, детоцентристской, это явление новое, практически неизвестное с прежних эпох. В такой семье впервые в истории дети занимают центральное положение, превращаясь в стержень, вокруг которого организовывается вся жизнь семьи» [Вишневский, 1978. — С. 93]. Ценность детей становится самостоятельным фактором, мотивирующим ограничение рождаемости, — таков парадокс нашего времени.

Происходит переход от количественного принципа рождаемости, основанного на традиционном чадолюбии (родительстве), к качественному, основанному на «ребячестве» (в буквальном значении этого слова), т.е. детоцентризме. Складывается воспитание, как правило, единственного ребенка, эгоцентрического, невротичного и, в сущности, очень одинокого, несмотря на повышенное попечительство многочисленных «мамок-нянек» (Лабиринты одиночества.., 1989). При такой ситуации общество обрекает себя на культивирование социального инфантилизма, формирование таких жизненных установок, при которых субъект избегает принятия ответственных решений в значимых ситуациях, возлагая «бремя выбора» и ответственность за его результаты на других людей, в частности, на родителей [Медведева, Шишова, 1994]. Глубокий кризис российской семьи в последнее время оказался одним из центральных факторов «демографической катастрофы» и депопуляции. С 1992 года уровень смертности в нашей стране превышает уровень рождаемости (Гундаров, 1996).

Таким образом, эволюция семьи претерпела существенные изменения на протяжении социогенеза. Если представить себе в самом общем виде социально-психологическую структуру семьи в виде простейшего архетипического треугольника с вершинами: отец (муж) — мать (жена) — дитя (сын/дочь), то можно обратить внимание на то, что семейный треугольник в процессе развития человеческого общества как бы вращается в своем центре против часовой стрелки, приобретая ври этом различные положения в пространстве (См. рисунок). Семья как единица половозрастной иерархической системы является клеточкой общества, и ее изменения соответствуют трансформациям ценностных ориентации и социальных статусов входящих в нее членов.

В соответствии с положением семейного треугольника можно было бы выделить три основные стадии эволюции моногамной семьи: I — патриархальная — характеризуется главенствующим экономическим и социально-психологическим положением отца как господина и кормильца чад и домочадцев, «лидера» семейной малой группы (родительство).

II стадия характеризуется преобладанием ценностей супружества как относительного равенства мужа и жены при отсутствии социального статуса или низким статусом ребенка и, наконец, III стадия — «ребячество» в буквальном значении этого слова, согласно трактовке Вл. Даля [Даль, 1981], помещает на вершину архетипического треугольника дитя, именно оно становится психологическим центром семьи, главным заказчиком и потребителем всяческих благ.

Это значит, социально-психологическая эволюция семьи происходила в направлении трансформации семейных ценностных ориентаций, изменения отношений и статусов членов семейного архетипического треугольника: от патриархальных отношений с абсолютным главенством отца и мужа, через, установление равенства между супругами, к детоцентризму как ценностной ориентации взрослых на социальное возвышение ребенка, предпочтение его интересов и потребностей. При этом положение ребенка оставалось и экономически, и юридически, и психологически зависимым. Эти изменения наиболее очевидны в последние десятилетия. В российском законодательстве вплоть до начала XX века отсутствовали статьи, охраняющие права детей, даже совершеннолетние дети в отношении к родителям имели преимущественно обязанности. Это положение дел убедительно иллюстрирует анализ русского языка, например, этимология слова «отрокь» восходит к праславянскому языку и означает «не имеющий права говорить», т.е. молодой человек до совершеннолетия, до 21 года не имел на Руси права голоса в обсуждении семейных дел. Интересно, что это распространялось и на женщин. В княжеской семье княгиня не имела права даже сидеть в присутствии мужа вплоть до середины XVII в. А еще в 20-х годах нашего века в крестьянской среде Верхнего Поволжья молодая женщина после свадьбы вынуждена была прислуживать за семейным столом и лишь после рождения сына приобретала право обедать вместе со всеми. Женщина высших сословий да конца XIX века не служила и не имела чинов, как пишет Ю.М. Лотман, «чин женщины, если она и была придворной, определялся чином ее мужа или отца» (Лотман, 1994. — С. 47).

Юридическое бесправие детей, в особенности девочек, их полная зависимость от воли родителей были присущи в той или иной степени всем сословиям в России. В XVIII веке среди дворянства считается, что у детей должен быть мир взрослых интересов, а детство — период, который нужно пробежать как можно скорее, в XIX веке появляется «детская комната», в которой царит образованная женщина гуманистических взглядов. Правда, низшие сословия от этих взглядов были далеки. Однако фактическая ценность детства как традиционного чадолюбия была на высоком уровне. Если по трудовому законодательству Англии в конце XIX века ребенок 11 лет, работающий на фабрике, нес всю меру ответственности и мог быть казнен наравне со взрослым, то Россия не знала подобных жестоких законов. Для российской традиции было характерно невмешательство взрослых в детский быт, признание их игровой автономии, предоставление им физического пространства для игр. Все эти обстоятельства оказывались благотворными для существования уникальной детской субкультуры с ее особым бытом и бытием, с детским фольклором, правовым кодексом и др. формами детской жизни, сохраняющимися на протяжении столетий и передающимися изустно от одного детского поколения к другому.

Критерии диагностики ПТСР

Н. Тарабрина

После анализа обширных наблюдений и исследований ветеранов войны во Вьетнаме посттравматическое стрессовое расстройство (post-traumatic stress disorder) было включено в DSM-III (Diagnostic and Statistical Mannual of Mental Disorder — классификационный психиатрический стандарт, подготовленный Американской психиатрической ассоциацией). В 1995 г. в США введена новая, четвертая редакция — DSM-IV.

До недавнего времени диагноз ПТСР как самостоятельная нозологическая форма в группе тревожных расстройств существовал только в США. Однако в 1995 г. это расстройство и его диагностические критерии из DSM были введены и в десятую редакцию Международного классификатора болезней МКБ-10, основного диагностического стандарта в европейских странах, включая Россию.

Диагностические критерии ПТСР в классификациях психических и поведенческих расстройств

Критерии ПТСР в МКБ-10 определены следующим образом:

Больной должен быть подвержен воздействию стрессорного события или ситуации (как краткому, так и длительному) исключительно угрожающего или катастрофического характера, что способно вызвать общий дистресс почти у любого индивидуума.

Стойкие воспоминания или “оживление” стрессора в навязчивых реминисценциях, ярких воспоминаниях или повторяющихся снах, либо повторное переживание горя при воздействии ситуаций, напоминающих или ассоциирующихся со стрессором.

Больной должен обнаруживать фактическое избегание или стремление избежать обстоятельств, напоминающих либо ассоциирующихся со стрессором.

Любое из двух:

Психогенная амнезия, либо частичная, либо полная, в отношении важных аспектов периода воздействия стрессора.

Стойкие симптомы повышения психологической чувствительности или возбудимости (не наблюдавшиеся до действия стрессора), представленные любыми двумя из следующих:

затруднения засыпания или сохранения сна;

раздражительность или вспышки гнева;

затруднения концентрации внимания;

повышения уровня бодрствования;

усиленный рефлекс четверохолмия.

Критерии Б, В и Г возникают в течение шести 6 стрессогенной ситуации или в конце периода стресса ( для некоторых целей начало расстройства, отставленное более чем на 6 месяцев, может быть включено, но эти случаи должны быть точно определены отдельно).

Критерии посттравматического стрессового расстройства по DSM-IV:

Индивид находился под воздействием травмирующего события, причем должны выполняться оба приведенных ниже пункта:

Индивид был участником, свидетелем либо столкнулся с событием (событиями), которые включают смерть или угрозу смерти, или угрозу серьезных повреждений, или угрозу физической целостности других людей (либо собственной).

Реакция индивида включает интенсивный страх, беспомощность или ужас.

Примечание: у детей реакция может замещаться ажитирующим или дезорганизованным поведением.

Травматическое событие настойчиво повторяется в переживании одним (или более) из следующих способов.

Повторяющееся и навязчивое воспроизведение события, соответствующих образов, мыслей и восприятий, вызывающее тяжелые эмоциональные переживания.

Примечание: у маленьких детей может появиться постоянно повторяющаяся игра, в которой проявляются темы или аспекты травмы.

Повторяющиеся тяжелые сны о событии.

Примечание: у детей могут возникать ночные кошмары, содержание которых не сохраняется.

Такие действия или ощущения, как если бы травматическое событие происходило вновь (включает ощущения “оживания” опыта, иллюзии, галлюцинации и диссоциативные эпизоды — “флэшбэк”-эффекты, включая те, которые появляются в состоянии интоксикации или в просоночном состоянии).

Примечание: у детей может появляться специфичное для травмы повторяющееся поведение.

Интенсивные тяжелые переживания, которые были вызваны внешней или внутренней ситуацией, напоминающей о травматических событиях или символизирующей их.

Физиологическая реактивность в ситуациях, которые внешне или внутренне символизируют аспекты травматического события.

Постоянное избегание стимулов, связанных с травмой, и numbing — блокировка эмоциональных реакций, оцепенение (не наблюдалось до травмы). Определяется по наличию трех (или более) из перечисленных ниже особенностей.

Усилия по избеганию мыслей, чувств или разговоров, связанных с травмой.

Усилия по избеганию действий, мест или людей, которые пробуждают воспоминания о травме.

Неспособность вспомнить о важных аспектах травмы (психогенная амнезия).

Заметно сниженный интерес или участие в ранее значимых видах деятельности.

Чувство отстраненности или отделенности от остальных людей;

Сниженная выраженность аффекта (неспособность, например, к чувству любви).

Чувство отсутствия перспективы в будущем (например, отсутствие ожиданий по поводу карьеры, женитьбы, детей или пожелания долгой жизни).

Постоянные симптомы возрастающего возбуждения (которые не наблюдались до травмы). Определяются по наличию по крайней мере двух из нижеперечисленных симптомов.

Трудности с засыпанием или плохой сон (ранние пробуждения).

Раздражительность или вспышки гнева.

Затруднения с сосредоточением внимания.

Повышенный уровень настороженности, гипербдительность, состояние постоянного ожидания угрозы.

Гипертрофированная реакция испуга.

Длительность протекания расстройства (симптомы в критериях В, С и D) более чем 1 месяц.

Расстройство вызывает клинически значимое тяжелое эмоциональное состояние или нарушения в социальной, профессиональной или других важных сферах жизнедеятельности.

Как видно из описания критерия A, определение травматического события относится к числу первостепенных при диагностике ПТСР.

Травматические ситуации — это такие экстремальные критические события, которые обладают мощным негативным воздействием, ситуации угрозы, требующие от индивида экстраординарных усилий по совладанию с последствиями воздействия.

Они могут принимать форму необычных обстоятельств или ряда событий, которые подвергают индивида экстремальному, интенсивному, чрезвычайному воздействию угрозы жизни или здоровью как самого индивида, так и его значимых близких, коренным образом нарушая чувство безопасности индивида. Эти ситуации могут быть либо непродолжительными, но чрезвычайно мощными по силе воздействия (продолжительность этих событий от нескольких минут до нескольких часов), либо длительными или регулярно повторяющимися.

Типы травматических ситуаций

Тип 1. Краткосрочное, неожиданное травматическое событие Примеры: сексуальное насилие, естественные катастрофы, ДТП, снайперская стрельба.

Единичное воздействие, несущее угрозу и требующее превосходящих возможности индивида механизмов совладания.

Изолированное, довольно редкое травматическое переживание.

Неожиданное, внезапное событие.

Событие оставляет неизгладимый след в психике индивида (индивид часто видит сны, в которых присутствуют те или иные аспекты события), следы в памяти носят более яркий и конкретный характер, чем воспоминания о событиях, относящихся к типу 2.

С большой степенью вероятности приводят к возникновению типичных симптомов ПТСР: навязчивой мыслительной деятельности, связанной с этим событием, симптомам избегания и высокой физиологической реактивности.

С большой степенью вероятности проявляется классическое повторное переживание травматического опыта.

Быстрое восстановление нормального функционирования редко и маловероятно.

Тип 2. Постоянное и повторяющееся воздействие травматического стрессора — серийная травматизация или пролонгированное травматическое событие Примеры: повторяющееся физическое или сексуальное насилие, боевые действия.

Вариативность, множественность, пролонгированность, повторяемость травматического события или ситуации, предсказуемость.

Наиболее вероятно, ситуация создается по умыслу.

Сначала переживается как травма типа 1, но по мере того как травматическое событие повторяется, жертва переживает страх повторения травмы.

Чувство беспомощности в предотвращении травмы.

Для воспоминаний о такого рода событии характерна их неясность и неоднородность в силу диссоциативного процесса; со временем диссоциация может стать одним из основных способов совладания с травматической ситуацией.

Результатом воздействия травмы типа 2 может стать изменение “Я”-концепции и образа мира индивида, что может сопровождаться чувствами вины, стыда и снижением самооценки.

Высокая вероятность возникновения долгосрочных проблем личностного и интерперсонального характера, что проявляется в отстраненности от других, в сужении и нарушении лабильности и модуляции аффекта.

Диссоциация, отрицание, намбинг, отстраненность, злоупотребление алкоголем и другими психоактивными веществами может иметь место в качестве попытки защиты от непереносимых переживаний.

Приводит к тому, что иногда обозначают как комплексный ПТСР, или расстройство, обусловленное воздействием экстремального стрессора.

Эпидемиология

Распространенность ПТСР среди популяции зависит от частоты травматических событий. Так, можно говорить о травмах, типичных для определенных политических режимов, географических регионов, в которых особенно часто происходят природные катастрофы, и т. п. В 90-е гг., показатели частоты возникновения ПТСР отчетливо возросли: если в 80-х гг. они соответствовали 1–2 %, то в недавних исследованиях, опубликованных в США, 7,8 %, причем имеются выраженные половые различия (10,4 % для женщин, 5,0 % для мужчин).

Анализ результатов эпидемиологических исследований показывает, что подверженность ПТСР коррелирует с определенными психическими нарушениями, которые либо возникают как следствие травмы, либо присутствуют изначально. К числу таких нарушений относятся: невроз тревоги; депрессия; склонность к суицидальным мыслям или попыткам; медикаментозная, алкогольная или наркозависимость; психосоматические расстройства; заболевания сердечно-сосудистой системы. Данные свидетельствуют о том, что у 50–100 % пациентов, страдающих ПТСР, имеется какое-либо из перечисленных сопутствующих заболеваний, а чаще всего два или более. Кроме того, у пациентов с ПТСР особую проблему представляет высокий показатель самоубийств или попыток самоубийств.

Широкое обследование населения обнаружило, что процент распространенности ПТСР колеблется в диапазоне от 1 % до 14 % с вариативностью, связанной с методами обследования и особенностями популяции. Обследование индивидов из группы риска (например, ветеранов Вьетнама, пострадавших от извержений вулкана или криминального насилия) дало очевидное повышение норм распространенности диагноза от 3 % до 58 %. Интенсивность психотравмирующей ситуации является фактором риска возникновения ПТСР. Другими факторами риска являются: низкий уровень образования, социальное положение; предшествующие травматическому событию психиатрические проблемы; наличие близких родственников, страдающих психиатрическими расстройствами, хронический стресс. Необходимо отметить, что довольно часто индивиды с ПТСР переживают вторичную травматизацию, которая возникает, как правило, в результате негативных реакций других людей, медицинского персонала и работников социальной сферы на проблемы, с которыми сталкиваются люди, перенесшие травму. Негативные реакции проявляются в отрицании самого факта травмы, связи между травмой и страданиями индивида, обвинении и даже поношении жертв, отказе в оказании помощи.

В других случаях вторичная травматизация может возникать в результате гиперопеки пострадавших, вокруг которых окружающие создают “травматическую мембрану”, которая отгораживает их от внешнего мира, выводя из-под влияния стрессоров обыденной жизни.

Характеристика психических функций при ПТСР

Описывая воспоминания больных о травматических событиях, Шарко назвал их “паразитами ума”. У людей с ПТСР драматически нарушена способность к интеграции травматического опыта с другими событиями жизни, их травматические воспоминания существуют в памяти не в виде связанных рассказов, а состоят из интенсивных эмоций и тех соматосенсорных элементов, которые актуализируются, когда страдающий ПТСР находится в возбужденном состоянии или подвержен стимулам или ситуациям, напоминающем ему о травме. В силу того, что травматические воспоминания остаются неинтегрированными в когнитивную схему индивида и практически не повергаются изменениям с течением времени — что составляет природу психической травмы, — жертвы остаются “застывшими” в травме как в актуальном переживании, вместо того чтобы принять ее как нечто, принадлежащее прошлому.

Со временем первые навязчивые мысли о травме могут войти в контаминацию с реакциями индивида на широкий спектр стимулов и укрепить селективное доминирование травматических сетей памяти. Триггеры, запускающие навязчивые травматические воспоминания, со временем могут становиться все более и более тонкими и генерализованными, таким образом, иррелевантные стимулы становятся напоминанием о травме. Например, пожарный отказывается носить часы, потому что они напоминают ему об обязанности быстрого реагирования на сигнал тревоги, или у ветерана войны резко ухудшается настроение при шуме дождя, потому что это напоминает ему сезоны муссонов во Вьетнаме. Это контрастирует с более характерными триггерами травматических воспоминаний, которые имеют типичную связь с травматической ситуацией, например такую, как эпизод насилия для жертвы изнасилования, или громкий звук треснувшей головни (ассоциация с выстрелом) для ветерана войны.

Телесные реакции индивидов с ПТСР на определенные физические и эмоциональные стимулы происходят в такой форме, будто бы они все еще находятся в условиях серьезной угрозы; они страдают от гипербдительности, преувеличенной реакции на неожиданные стимулы и невозможности релаксации. Исследования ясно показали, что люди с ПТСР страдают от обусловленного возбуждения вегетативной нервной системы на связанные с травмой стимулы. Феномены физиологической гипервозбудимости являются сложными психофизиологическими процессами, в которых, как представляется, постоянное предвосхищение (антиципация) серьезной угрозы служит причиной такого, например, симптома, как трудности с концентрацией внимания или сужение круга внимания, которое направлено на источник предполагаемой угрозы.

Одним из последствий гипервозбуждения является генерализация ожидаемой угрозы. Мир становится небезопасным местом: безобидные звуки провоцируют реакцию тревоги, обычные явления воспринимаются как предвестники опасности. Как известно, с точки зрения адаптации возбуждение вегетативной нервной системы служит очень важной функцией мобилизации внимания и ресурсов организма в потенциально значимой ситуации. Однако у тех людей, которые постоянно находятся в состоянии гипервозбуждения, эта функция утрачивается в значительной степени: легкость, с которой у них запускаются соматические нервные реакции, делает для них невозможным положиться на свои телесные реакции — систему эффективного раннего оповещения о надвигающейся угрозе. Устойчивое иррелевантное продуцирование предупредительных сигналов приводит к тому, что физические ощущения теряют функцию сигналов эмоциональных состояний и, как следствие, они уже не могут служить в качестве ориентиров при какой-либо активности или деятельности. Таким образом, подобно нейтральным стимулам окружающей среды, нормальные физиологические ощущения могут быть наделены новым и угрожающим смыслом. Собственная физиологическая активность становится источником страха индивида.

Люди с ПТСР испытывают определенные трудности и с тем, чтобы провести границу между релевантными и иррелевантными стимулами; они не в состоянии игнорировать несущественное и выбрать из контекста то, что является наиболее релевантным, что, в свою очередь, вызывает снижение вовлеченности в повседневную жизнь и усиливает фиксацию на травме. В результате теряется способность гибкого реагирования на изменяющиеся требования окружающей среды, что может проявляться в трудностях в учебной деятельности и серьезно нарушить способность к усвоению новой информации.

Семейный и интерперсональный контекст

ПТСР — это синдром, который появляется по разным причинам, и эти причины обусловлены природой происшедшего события, характеристиками травмированной личности и качеством окружения, влияющего на процесс выздоровления. Важно понимать, что, несмотря на свою болезненность, симптомы могут вносить позитивные изменения в область социальных ролей индивида. Известен случай, когда человек, страдавший от навязчивых воспоминаний войны, стал президентом США. Этот человек — Джон Кеннеди. Как отмечено выше, некоторые люди имеют положительную адатацию к травме, используя опыт ее переживания как источник мотивации. Для других работа становится методом разрушения и средством ухода от прошлого. Хотя их карьеры могут быть очень успешными, этот успех часто достигается за счет разрушения семьи или межличностных связей. Так эти люди становятся калеками из-за навязчивости прошлого и своей неспособности концентрироваться на настоящем.

Эти социальные последствия возможно лучше всего были проиллюстрированы в исследованиях, описывающих выживших жертв концентрационных лагерей (Эйтиджер и Сторм, 1973). Они имели менее стабильный трудовой стаж, чем контрольная группа, с более частыми сменами работы, места жительства и рода занятий. Они переходили в менее квалифицированные и менее оплачиваемые слои в 25 % случаев, в противоположность 4 % случаев в контрольной группе. Бывшие заключенные из более низких социально-экономических классов с трудом компенсировали свое подорванное здоровье в отличие от более профессиональных групп.

Американские ученые Рейкер и Кармен писали: “Насилие потрясает сами базисные убеждения индивида относительно его самости как неуязвимой и имеющей ценность как таковой, а также относительно мира как безопасного и справедливого. После акта насилия взгляды жертвы на себя и на окружающий мир драматически меняются и уже никогда не будут прежними: воззрения должны быть изменены для того, чтобы появилась возможность интегрировать травматический опыт”. Для того чтобы функционировать соответствующим образом, человеку прежде всего необходимо определить свои потребности, быть способным предвидеть, как их удовлетворить, и составить план соответствующих действий. Для того чтобы исполнить это, в первую очередь индивид должен быть в состоянии рассмотреть умозрительно весь спектр своих возможностей до начала каких-либо действий: провести “мысленный эксперимент”. Люди с ПТСР, по-видимому, утрачивают эту способность, они испытывают определенные трудности с фантазированием и проигрыванием в воображении различных вариантов. Исследования показали, что когда травмированные люди позволяют себе фантазировать, то у них появляется тревога относительно разрушения воздвигнутых ими барьеров от всего, что может напомнить о травме. Для того чтобы предотвратить это разрушение барьеров, они организуют свою жизнь так, чтобы не чувствовать и не рассматривать умозрительно различные возможности оптимального реагирования в эмоционально заряженных ситуациях. Такой паттерн сдерживания своих мыслей с тем, чтобы не испытать возбуждения, является существенным вкладом в импульсивное поведение этих индивидов.

Многие травмированные индивиды, особенно дети, перенесшие травму, склонны обвинять самих себя за случившееся с ними. Взятие ответственности на себя в этом случае позволяет компенсировать (или заместить) чувства беспомощности и уязвимости иллюзией потенциального контроля. Парадоксально, но установлено, что жертвы сексуального насилия, обвиняющие в случившемся себя, имеют лучший прогноз, чем те, кто не принимает на себя ложной ответственности, ибо это позволяет их локусу контроля оставаться интернальным и избежать чувства беспомощности. Компульсивное повторное переживание травматических событий — поведенческий паттерн, который часто наблюдается у людей, перенесших психическую травму, — не нашел отражения в диагностических критериях ПТСР. Проявляется он в том, что неосознанно индивид стремится к участию в ситуациях, которые сходны с начальным травматическим событием в целом или каким-то его аспектом. Этот феномен наблюдается практически при всех видах травматизации. Например, ветераны становятся наемниками или служат в милиции; женщины, подвергшиеся насилию, вступают в болезненные для них отношения с мужчиной, который с ними плохо обращается; индивиды, перенесшие в детстве ситуацию сексуального соблазнения, повзрослев, занимаются проституцией. Понимание этого на первый взгляд парадоксального феномена может помочь прояснить некоторые аспекты девиантного поведения в социальной и интерперсональной сферах. Субъект, демонстрирующий подобные паттерны поведения повторного переживания травмы, может выступать как в роли жертвы, так и агрессора.

Повторное отыгрывание травмы является одной из основных причин распространения насилия в обществе. Многочисленные исследования, проведенные в США, показали, что большинство преступников, совершивших серьезные преступления, в детстве пережили ситуацию физического или сексуального насилия. Также показана в высшей степени достоверная связь между детским сексуальным насилием и различными формами самодеструкции вплоть до попытки самоубийства, которые могут возникнуть уже во взрослом возрасте. В литературе описывается феномен “ревиктимизации”: травмированные индивиды вновь и вновь попадают в ситуации, где они оказываются жертвами.

Преследуемые навязчивыми воспоминаниями и мыслями о травме, травмированные индивиды начинают организовывать свою жизнь таким образом, чтобы избежать эмоций, которые провоцируются этими вторжениями. Избегание может принимать разные формы, например дистанцирование от напоминаний о событии, злоупотребление наркотиками или алкоголем для того, чтобы заглушить осознание дистресса, использование диссоциативных процессов для того, чтобы вывести болезненные переживания из сферы сознания. Все это ослабляет взаимосвязи с другими людьми, приводит к их нарушению и как следствие — к снижению адаптивных возможностей.

Наличие симптомов ПТСР у одного из членов семьи оказывает влияние на ее функционирование. Индивиды с ПТСР, страдая от симптомов заболевания, могут также заявлять о болезненном чувстве вины по поводу того, что они остались живы, в то время как другие погибли, или по поводу того, чт€о они вынуждены были сделать для того, чтобы выжить. Фобическое избегание ситуаций или действий, которые имеют сходство с основной травмой или символизируют ее, может интерферировать на межличностные взаимосвязи и вести к супружеским конфликтам, разводу или потере работы.

Однако семья, “семейная стабильность” выступают в качестве мощной социальной поддержки, оказывая компенсирующее влияние на больного члена семьи, включающее когнитивную, эмоциональную и инструментальную помощь.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://psychology.net.ru/

Ценностные представления в индивидуальном и групповом сознании: виды, детерминанты и изменения во времени

Д. А. Леонтьев

Ценности и ценностные представления

Понятия «ценностные представления» и «ценности» в психологической литературе часто смешиваются: либо первые рассматриваются как зеркальное отражение вторых, не представляющее отдельного интереса, либо вторые сводятся к первым. В работах, посвященных междисциплинарному изучению ценностей, мы обосновали ошибочность понимания ценностей как порождений сознания и необходимость различать собственно ценности и рефлексивные ценностные представления, присутствующие в сознании; последние не вполне соответствуют реально значимым ценностям. Проанализировав множество раз личных пониманий и определений ценностей, предлагавшихся в философии, социологии, этике и психологии, мы пришли к выводу о неизбежности соотнесения этого понятия с тремя различными группами явлений. Было сформулировано представление о трех формах существования ценностей, переходящих одна в другую 1) общественных идеалах — выработанных общественным сознанием и присутствующих в нем обобщенных представлениях о совершенстве в различных сферах общественной жизни, 2) предметном воплощении этих идеалов в деяниях или произведениях конкретных людей и 3) мотивационных структурах личности («моделях должного»), побуждающих ее к предметному воплощению в своей деятельности общественных ценностных идеалов. Эти три формы существования переходят одна в другую. Упрощенно эти переходы можно представить себе следующим образом: общественные идеалы усваиваются личностью и в качестве «моделей должного» начинают побуждать ее к активности, в процессе которой происходит их предметное воплощение; предметно же воплощенные ценности, в свою очередь, становятся основой для формулирования общественных идеалов и т. д., и т. п. по бесконечной спирали. Психологическая модель строения и функционирования мотивации человека и ее развития в процессе социогенеза конкретизирует понимание личностных ценностей как источников индивидуальной мотивации, функционально эквивалентных потребностям. Личностные ценности формируются в процессе социогенеза, достаточно сложно взаимодействуя с потребностями.

Признание ценностей реально действующими имманентными регуляторами деятельности индивидов, которые оказывают влияние на поведение независимо от их отражения в сознании, не отрицает существования не совпадающих с ними как по содержанию, так и по психологической природе сознательных убеждений или представлений субъекта о собственных ценностях.

В 70-е гг. различные авторы стали обращать внимание на проблему расхождения между декларируемыми и реальными ценностями. Наиболее детальный анализ методической стороны этой проблемы был осуществлен группой одесских социологов, а наиболее убедительные эмпирические факты получены в оригинальном психологическом эксперименте, проведенном Е. Е. Насиновской, которая использовала методику косвенного постгипнотического внушения.

Испытуемым, которым предстояло выполнять личностно нейтральные задания, например, воспроизводить «на глаз» длину предъявляемых отрезков с максимальной точностью, предварительно в состоянии гипноза внушались инструкции типа «если… то…», где условием «если» было преувеличение или преуменьшение длины отрезков, а внушенным следствием «то» — реализация той или иной ценности. Направление и степень искажения длины отрезков после выхода из состояния гипноза служили надежным и правдивым индикатором реальной побудительной силы разных ценностей, Было зафиксировано заметное расхождение между декларируемой значимостью этих ценностей и степенью их влияния на постгипнотическую деятельность,

М. Б. Кунявский, В. Б. Моин и И. М. Попова называют четыре группы причин, которыми могут объясняться расхождения между декларируемыми ценностными конструктами сознания и реально побуждающими деятельность человека личностными ценностями;

1. При адекватном осознании и вербальном выражении ценностей их включение в практическую регуляцию деятельности может не происходить; из-за отсутствия возможностей реализации, наличия конкурирующих или противоречивых ценностей.

2. Реально действующие ценности не всегда адекватно осознаются и вербализуются субъектом; в силу ограниченности его интеллектуальных возможностей, действия защитных механизмов и др.

3. Адекватно осознаваемые ценности — могут неадекватно вербально репрезентироваться в силу речевых табу и другого рода преград.

4. Рассогласования могут определяться наличием конкурирующих компонентов вербального поведения или сознания Психологический анализ приводит к аналогичным выводам, за исключением первого случая, когда нет оснований говорить о реальных ценностях. Во-первых, недостаточно устоявшаяся и плохо структурированная система личностных ценностей и/или недостаточно развитая рефлексия не позволяют человеку адекватно определить реальную роль и значимость тех или иных ценностей в его жизни. Во-вторых, значимость тех или иных ценностей может субъективно преувеличиваться или преуменьшаться под действием механизмов стабилизации(декларируемым), и к реально значимым ценностям. Так, Ч. Моррис (С. Моrris) различал ценности оперативные (действенные) и сознаваемые, не пользуясь понятием «ценностные ориентации», К. Клакхон (К. Kluckhohn) же определяет ценности как аспект мотивации, а ценностные ориентации — как определенные концепции. М Рокич (M. Rokeaclh) называет убеждения, диагностируемые с помощью его известного метода прямого ранжирования, ценностями а в отечественной литературе те же данные интерпретируются в понятиях ценностных ориентаций. Предметом нашего исследования выступают ценностные представления, независимо от того, как они обозначаются в конкретных работах: понятиями «ценность», «ценностная ориентация» или как-нибудь иначе.

Определим ценностные ориентации как осознанные представления субъекта о собственных ценностях, о ценном для него — то, что выявляется с помощью любых вербальных методов, как социологических, так и психологических, Ценностные представления, однако, не могут быть полностью сведены к ценностным ориентациям, даже с учетом всех возможных несовпадений между ними и истинными ценностями личности. Уже поверхностный феноменологический анализ позволяет увидеть, что в сознании любого человека наряду с ценностными ориентациями (ЦО) присутствуют и другие самые различные ценностные представления. Назовем наиболее существенные из них, не претендуя при этом на полноту классификации.

Прежде всего, исходя из очевидного факта несовпадения систем ценностей индивида и социальной группы, к которой он принадлежит (даже если речь идет о референтной группе, и эти две системы ценностей отличаются в целом хорошей согласованностью), а также из способности индивида репрезентировать нормативные (социально желательные) ценности группы или общества, выделим такую категорию ценностных представлений, как ценностные стереотипы (ЦС). ЦС отражают, по сути, ожидания, предъявляемые человеку теми или иными социальными группами или обществом в целом и осознаваемые им. Следует учитывать, что в сознании одного человека может отражаться одновременно несколько систем ЦС разных социальных групп. Вместе с тем очевиден большой индивидуальный разброс в степени дифференцированности восприятия систем ценностей разных социальных групп от единого недифференцированного «они» работника физического труда со слабо развитой рефлексией до подробной карты ценностного ландшафта всего общества в сознании профессионального социолога или политолога.

В качестве еще одной категории ценностных представлений мы выделяем ценностные идеалы (ЦИ). Сочетание «ценностные идеалы» на первый взгляд напоминает тавтологию, поскольку при построении определения ценности как таковой мы опирались на понятие «идеал». Смысл понятия ЦИ состоит в том, что человек является не пассивным объектом собственной ценностной регуляции, а субъектом, который способен оценивать собственные ценности и проектировать (экстраполировать) в воображении собственное движение к ценностям, отличающимся от сегодняшних. ЦИ, иерархия которых характеризует ценность для человека самих личностных ценностей в отвлечении от образа своего «Я», выступают как ‘ идеальные конечные ориентиры развития ценностей субъекта (в его представлении). Наряду с ЦИ можно также говорить о ценностной перспективе, которая отражает представления человека о своих ценностях в конкретном будущем (через 5, 10, 20 лет) и является своеобразной промежуточной точкой между ЦО и ЦИ. Существует и ценностная ретроспектива — представления субъекта о своих ценностях какое-то время тому назад. Выделение разновидностей ценностных представлений основано не только на феноменологическом анализе, но и на эмпирических исследованиях автора, часть из которых приводится в данной статье. Эти разновидности возможно эмпирически дифференцировать с помощью различных инструкций к заполнению одних и тех же вербальных методик, в частности методики прямого ранжирования ценностей М. Рокича. В категорию ценностных представлений входят также представления о системах ценностей конкретных людей, будь то политические лидеры или просто знакомые. Как показывает опыт, задача воспроизведения системы ценностей другого человека не вызывает больших затруднений, хотя степень адекватности этого воспроизведения может существенно различаться. Так или иначе, многообразие факторов, оказывающих влияние на формирование ценностных представлений, и их разновидностей делает весьма интересным эмпирическое изучение.

Методология и методика изучения ценностных представлений

На наш взгляд, наиболее богатым и методически обоснованным направлением исследований ценностных представлений можно считать исследования, проводившиеся в конце 60-х — 70-е годы в США Рокичем, а также в других странах на основе разработанного им метода прямого ранжирования ценностей. Ценность Рокич определяет как «устойчивое убеждение в том, что определенный способ поведения или конечная цель существования предпочтительнее с личной или социальной точки зрения, чем противоположный или обратный им способ поведения, либо конечная цель существования. Человеческие ценности характеризуются следующими основными признаками: 1) общее число ценностей, являющихся достоянием человека, сравнительно невелико; 2) все люди обладают одними и теми же ценностями, хотя и в разной степени; 3) ценности организованы в системы; 4) истоки человеческих ценностей прослеживаются в культуре, обществе и его институтах и личности; 5) влияние ценностей прослеживается практически во всех социальных феноменах, заслуживающих изучения. Рокич различает два класса ценностей: терминальные и инструментальные Терминальные ценности он определяет как убеждения в том, что какая-то конечная цель индивидуального существования с личной и общественной точек зрения заслуживает того, чтобы к ней стремиться; инструментальные ценности — как убеждения в том, что определенный образ действий (например, честность, рационализм) с личной и общественной точек зрения является предпочтительным в любых ситуациях. Для диагностики индивидуальных иерархий ценностей Рокич разработал ставший весьма популярным метод прямого ранжирования ценностей, сгруппированных в два списка — терминальных и инструментальных ценностей. Масштабные исследования, проведенные им с помощью этого метода на общенациональной американской выборке, позволили выявить и проанализировать связь декларируемой значимости (ранга) различных ценностей с такими переменными, как пол, возраст, социальное положение, доход, образование, расовая принадлежность, политические убеждения Результаты исследование других авторов показали связь ценностей с некоторыми личностными особенностями, а также их кросскультурную специфику. В 80-е годы С. Шварц (S. Schwartz) и В. Билски (W. Bilsky) предприняли попытку создания более дифференцированной и обоснованной, чем у Рокича, классификации ценностей и разработали свою диагностическую методику.

У нас в стране незадолго до выхода в свет основных монографий Рокича по проблеме ценностей была создана исследовательская группа по изучению ценностных ориентации. Методика Рокича уже в 70-е гг. адаптирована А. Гоштаутасом, А. А. Семеновым и В А. Ядовым в ИСЭП АН СССР. В процессе адаптации список терминальных ценностей был существенно изменен — отчасти по культурным, отчасти по политическим причинам. Популярности этой методики способствовало и то, что исследование Г. И. Саганенко, сравнивавшей различные стандартизированные методы изучения ценностей, показало, что по надежности и устойчивости прямое ранжирование списков превосходит все варианты оценочного шкалирования каждой из ценностей и уступает только методу парного сравнения, который технически приемлем лишь для очень небольших списков ценностей. В другом методическом исследовании были выявлены ощутимые недостатки «закрытых» списков (велика доля случайных ответов, подсказанных списком и не выражающих собственных ценностей опрашиваемых). Однако использование «открытых» вопросов имеет не меньше недостатков: ответы относятся и к личным ценностям (любовь), и к абстрактным (мир), и к материальным запросам (квартира). Кроме того, здесь гораздо сильнее влияние таких ситуативных факторов, как, например, пол интервьюера. Таким образом, хотя метод прямого ранжирования методически несовершенен, он не уступает другим методам, реально использующимся при изучении ценностных представлений. Получила известность и диспозиционная концепция личности В. А. Ядова, в которой понятие ценностных ориентации заняло одно из центральных мест. Именно в понятиях ценностных ориентации интерпретировались результаты по методике Рокича при проведении отечественных исследований, в том числе автором данной статьи.

Экспериментальная дифференциация видов ценностных представлений

(1986 г.)

Сопоставление трех видов ценностных представлений — цель нашего исследования, проведенного в 1986 г. на выборке студентов IV курса факультета психологии МГУ (всего 78 чел., из них 51 женщина и 27 мужчин) с помощью методики изучения ЦО Рокича. Были взяты списки терминальных и инструментальных ценностей (ТЦ и ИЦ), адаптированные В. А. Ядовым с соавторами, которые каждый из испытуемых ранжировал три раза, выполняя разные инструкции: 1) стандартная инструкция ранжирования в соответствии с собственными предпочтениями, 2) инструкция «социальной желательности»: представить себя в максимально благоприятном свете и 3) инструкция «идеал»; проранжировать списки, как это сделал бы совершенный во всех отношениях человек. С помощью этих инструкций мы рассчитывали получить ценностные иерархии, отражающие ЦО, ЦС и ЦИ.

Результаты приведены в таблицах 1 (ТЦ) и 2 (ИЦ). Сравнение разных подвыборок проводилось по коэффициенту ранговой корреляции Спирмена между групповыми иерархиями (средние по выборке значения рангов всех ценностных категорий вторично ранжировались по возрастанию). Рассмотрим наиболее интересные из полученных результатов.

По первой инструкции получены высокие корреляции между иерархиями испытуемых — мужчин и женщин (р=0,784 для ТЦ и 0,763 для ИЦ; р