Автор: admin

Критика гегельянства «слева» (Л. Фейербах. К. Маркс и Ф. Энгельс) И «справа» (Шопенгауер, С. Кьеркегор и Ф. Ницше)

Философия Гегеля оказала огромное, чарующее воздействие на европейское (а затем не только на европейское) сознание. Она отвечала общему умонастроению эпохи. Однако высшая точка развития нередко означает и начало его упадка, наступление кризиса. Так произошло и с гегельянством.

Уже к середине века оно подверглось критике с двух противоположных сторон: «слева» — со стороны материализма (Л. Фейербах, К. Маркс и Ф. Энгельс) и «справа» — со стороны идеалистического иррационализма (А. Шопенгауэр, С. Кьеркегор и Ф. Ницще).

Первым немецким философом, подвергшим развернутой критике систему и метод Гегеля с материалистических позиций, был ЛЮДВИГ АНДРЕАС ФЕЙЕРБАХ (1804-1872). Основные его сочинения: «К критике философии Гегеля» (1839), «Сущность христианства» (1841), «Предварительные тезисы к реформе философии» (1842), «Основные положения философии будущего» (1843).

Критикуя объективный идеализм Гегеля, Фейербах отстаивал материалистический взгляд на природу. Однако его материализм не случайно называют антропологическим. Он природу, в отличие от материалистов XVIII в., рассматривал не как механизм, а скорее как организм. В центре его внимания — не отвлеченное понятие материи, а ЧЕЛОВЕК как ПСИХОФИЗИЧЕСКОЕ ЕДИНСТВО, единство души и тела, как «… единственный, универсальный и высший предмет философии». Человек, по Фейербаху, есть материальный объект и одновременно мыслящий субъект.

Тело в его целостности, утверждал Фейербах, как раз и составляет сущность человеческого «Я». Духовное начало в человеке не отделяется от телесного, дух и тело — две стороны той реальности, которая называется организмом. Человеческая природа, таким образом, толкуется Фейербахом преимущественно биологически. С другими индивидами человек связан не социальными, а только природными узами.

В теории познания Фейербах выступал как сенсуалист, полагая, что ощущение составляет единственный источник нашего познания. Критерием истины тех или иных научных суждений он считал согласие с ними большинства людей. «Истинно то, что соответствует сущности рода, — писал Фейербах». — Ложно то, что ему противоречит».

В соответствии с антропологическим принципом Фейербах по-новому интерпретировал само понятие «объект познания». Понятие объекта, по его учению, первоначально формируется в опыте человеческого общения. Поэтому первый объект для всякого человека — это другой человек, «Ты». Именно любовь к другому человеку есть путь к признанию его объективного существования, а тем самым к признанию существования вообще внешних вещей.

Антропологический материализм Фейербаха возник как реакция на идеализм, прежде всего на учение Гегеля, в котором господство всеобщего над единичным было доведено до такой степени, что отдельная человеческая личность оказалась исчезающе-ничтожным моментом. Фейербах встал на защиту именно природно-биологического начала в человеке, от которого в значительной мере абстрагировался немецкий идеализм после Канта, но которое от любого индивида неотъемлемо.

Однако сферу общественной жизни Фейербах оставил вне материалистического понимания. В целом его антропологизм не вышел за рамки метафизического материализма. Отвергая гегелевский идеализм, Фейербах не воспринял и его диалектику. Он не понял, что диалектику можно развивать и на неидеалистической основе.

Тем не менее значение Фейербаховской критики идеализма огромно. Учение Фейербаха, несмотря на его односторонность, сыграло важную роль в формировании философских взглядов КАРЛА ГЕНРИХА МАРКСА (1818-1883) и ФРИДРИХА ЭНГЕЛЬСА (1820-1895). Основные труды: К. Маркса — «Экономическо-философские рукописи» (1844), «Снятое семейство» (1845), «Тезисы о Фейербахе» (1845), «Немецкая идеология» (1846), «Капитал» (1857-1867) и др.; Ф. Энгельса — «Анти-Дюринг» (1876-1877), «Диалектика природы» (1873-1882), «Происхождение семьи, частной собственности и государства» (1884), «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» (1886) и др.; К. Маркса и Ф. Энгельса — «Манифест Коммунистической партии» (1848) и др.

В чем же состояла принципиальная новизна основных идей марксизма как одного из многих течений мировой философской мысли?

1. Марксизм с идеалистической на материалистическую почву поставил гегелевскую диалектику и превратил ее в науку о наиболее общих формах связей и наиболее общих законах функционирования и развития объективного мира и отображающего его человеческого сознания.

2. Представители домарксовского материализма ограничивались установлением зависимости человека от природы, что приводило их на путь идеализма. Марксизм показал, что человек «находится» не только в природе, но и в сфере материальной деятельности, изменяет ее также, как и общественные отношения. Именно ПРАКТИКА как предметная деятельность составляет суть бытия человека. В соответствии с этим все виды сознания людей отражают лишь то. что включается в орбиту бытия. Только с помощью практики можно доказать истинность тех или иных взглядов, воззрений людей. Следовательно, главная идея философии марксизма состояла в том, что ПРАКТИКА, БЫТИЕ ПЕРВИЧНО ко всем видам сознания человека и определяют их. Эта идея послужила отправным пунктом и основой одного из главных открытий Маркса и Энгельса — МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОГО ПОНИМАНИЯ ИСТОРИИ.

3. Марксизм выделил из системы общественных отношений производственные в качестве определяющих и благодаря этому обнаружил повторяемость в развитии стран и народов, синтезировал сходные общественные порядки в понятии ОБЩЕСТВЕННО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ФОРМАЦИИ. Это дало возможность рассматривать жизнь человеческого общества не только как закономерный процесс, но и разделять его историю на определенные типы.

4. Марксизм по-новому объяснил ДВИЖУЩИЕ СИЛЫ ОБЩЕСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ. Таковыми являются сами ЛЮДИ, с их действиями и поступками, нацеленными на удовлетворение своих потребностей и запросов. Объединяясь между собой в процессе производства, они не только создают материальные блага, но и обмениваются результатами своей деятельности, т. е. вступают в определенные общественные отношения. Если эти отношения тормозят развитие производства, люди вносят в них конструктивные изменения, чем в конечном счете изменяют и самих себя, способствуют своему саморазвитию. В марксизме ИДЕЯ САМОРАЗВИТИЯ стала основой решения проблем человека и его свободы.

5. В условиях капитализма бурное развитие производства ведет к накоплению богатства в руках собственников основных средств производства. Они и присваивают привилегии свободного саморазвития, пролетариат же практически лишен такой возможности. Прочему его ОСВОБОЖДЕНИЯ от угнетения эксплуататоров можно решить только лишь в ходе ПОСТРОЕНИЯ КОММУНИЗМА, который не только. ликвидирует наемный труд и отчуждение человека от его результатов, но и создаст условия для всестороннего развития личности.

6. Домарксовские мыслители полагали, что ЗАДАЧА ФИЛОСОФИИ сводится к объяснению действительности, ее познанию. Диалектический материализм увидел свое предназначение не только в качестве метода познания действительности, но и ее РЕВОЛЮЦИОННОГО ИЗМЕНЕНИЯ, ПРЕОБРАЗОВАНИЯ.

Итак, введение принципа практики в познавательный процесс позволило Марксу и Энгельсу решить вопрос о тождестве мышления и бытия, соединить теоретический и практический разум, построить «Мост», между явлениями и «вещью в себе» и, таким образом, разрешить с материалистических позиций основные проблемы немецкой классической философии.

Гегель-Фейербах-Маркс — такова классическая (рационалистическая) линия развития европейской философии XIX в. Ей противостоял ИРРАЦИОНАЛИЗМ. Тезису рационалистов о разумности мира иррационалисты (А. Шопенгауэр, С. Кьеркегор и Ф. Ницше) противопоставили — и не без оснований — противоположный: мир неразумен; человеком управляет не разум, а слепая воля, инстинкт, страх и отчаяние.

Первым против Гегеля выступил АРТУР ШОПЕНГАУЭР (1788-1860), наиболее систематически изложивший свои взгляды в большом философском сочинении «Мир как воля и представление» (1819-1844). Основополагающим началом мироздания, по его мнению, является слепая, бессознательная сила — ВОЛЯ К ЖИЗНИ. Она бессмысленна потому, что каждый из нас обречен на смерть, а многие — на старость, болезнь и страдание.

Однако именно воля к жизни забросила нас в чуждый, враждебный нам мир, соблазнив обманчивыми, призрачными приманками (первая из них — сексуальное наслаждение, инстинкт продолжения рода). За соблазны надо платить, и человек всю жизнь платит «по векселю», подписанному его отцом в порыве сладострастия. Тут уж не до оптимизма. «Оптимизм, — заключает Шопенгауэр, — самая безжалостная издевка над человечеством».

Из этой ситуации Шопенгауэр предлагает человеку только один выход — погасить в себе волю к жизни.

«Анти-Гегелем» называли современники и другого крупнейшего мыслителя-иррационалиста первой половины XIX в. — датского философа и теолога СЕРЕНА КЬЕРКЕГОРА (1813-1855), предшественника современного ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМА (от франц. экзистенция — существование).

Теме смерти и страдания, главной в экзистенциализме, датский философ придал особую выразительность и тональность. Он исследовал внутренний, глубинный мир человека, оказавшегося перед лицом смерти в состоянии медленного, мучительного умирания (лучше всяких слов об этом говорит весьма красноречивое название его книги — «Страх и трепет» — 1843).

Видимо, совсем не случайно Кьеркегор не воспринимал гегелевский спокойный и рассудительный «объективизм». Несостоятельность рационализма он видел в том, что для него истинно только общее, выраженное в понятиях и силлогизмах (от греч. силлогисмос — логическое умозаключение, в котором из двух данных суждений — посылок — получается третье — вывод), где единичному почти не находилось места. Но именно в единичном, случайном он видел бесконечную ценность, с ним связывал высшую, т. е. жизненную истину. В подавлении единичного общим Кьеркегор усматривал деградацию и христианской религии, и всей культуры.

В рационализме, в попытке установить господство интеллекта над жизнью видел регресс общества и ФРИДРИХ НИЦШЕ (1844-1900). Как и Шопенгауэр, он говорил о мировой воле — основе всего сущего. Но это уже не воля к жизни, а ВОЛЯ К ВЛАСТИ.

Слепая, безотчетная водя к власти утверждает в мире власть сильных над слабыми. Это и есть естественный порядок вещей. Противиться такой власти — и тщетно, и противоестественно.

Свою философию Ницше рассматривал как переоценку ценностей. Подобная переоценка прежде всего касалась идеологии и морали христианства, которые философ отвергал как идеологию и мораль «рабов». Сам Ницше, безусловно, считал себя аристократом, любил и ценил все аристократическое.

В своих многочисленных книгах («Веселая наука» — 1882, «Так говорил 3аратустра» — 1883-84 и др.) Ницше варьировал одну мысль: превозносил до небес жизненный инстинкт, аристократическую культуру и «дионисейское» (выражающее буйство жизни) искусство и также решительно отвергал науку, мораль, рациональное познание. Словом, все, что, по его мнению, омертвляет и ослабляет жизненный порыв, искажает его первозданную сущность.

Своим антиподом Ницше считал Сократа, называя его «теоретическим человеком», союзниками — древних и новых мифотворцев, которые поиску отвлеченной истины предпочли пусть и обманчивую, но пьянящую, желанную иллюзию. Ибо все, что стремится к жизни, не может обойтись без иллюзий. Справедливость при этом совсем не нужна, так как жизнь несправедлива по своему существу.

Свое отношение к демократии Ницше высказал так: «К дьяволу массы, а заодно и статистику!»

Культ Ницше — это культ «лучших» и «избранных» (культ «сверхчеловека»).

К концу столетия, после революций 1848-49 и 1871 гг., Европа ненадолго стабилизовалась. В философии это проявилось в снижении общего уровня творчества, в отсутствии новых идей, в распространении эпигонства (неокантианство, неогегельянство и т. д.). То было кажущееся затишье. Приближался XX век — век величайших потрясений, мировых войн и революций.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.filreferat.ru

Европейская философия XIX века.

Для Европы, европейской культуры и европейского сознания XIX век — классический. Таковым он стал и для истории европейской философии. Первая половина века прошла под знаменем творчества классиков немецкого идеализма, последователей и критиков Канта: И. Фихте, Ф. Шеллинга и Г. Гегеля.

ИОГАНН ГОТЛИБ ФИХТЕ (1762-1814) — субъективный идеалист. Он ставил перед собой задачу преодолеть кантовский дуализм «вещей в себе» и явлений. Исходным пунктом его философии является тезис об автономности «Я». «Я» утверждает себя в качестве такового в акте самосознания. «Я» есть — это самоочевидное суждение. Но, в отличие от Декарта, самоочевидность «Я» у Фихте основывается не на акте мышления, а на волевом усилии, действии. «Я» есть волевое, действующее существо.

Стремясь преодолеть дуализм Канта, Фихте отказался от кантовской «вещи в себе», отождествил мышление и бытие. Кантовский трансцендентальный субъект у него превратился в абсолютное начало всего существующего, в абсолютное «Я», из деятельности которого, по Фихте, объяснялся весь окружающий человека мир -«не — Я». Тем самым предметная сфера человека оказывалась продуктом его деятельности. В конечном счете «Я» осваивал «не — Я», достигал тождества с самим собой. Совпадение индивидуального и абсолютного «Я» — идеал всего движения и развития общества. Однако полное достижение этого идеала невозможно. Оно привело бы к прекращению деятельности, которая, по Фихте, абсолютна. Поэтому вся человеческая история — лишь бесконечное приближение к идеалу.

Идеи Фихте развивал его младший современник ФРИДРИХ ВИЛЬГЕЛЬМ ЙОЗЕФ ШЕЛЛИНГ (1775-1854). Он разработал учение о тождестве субъекта и объекта. Абсолютный субъект, связанный у Фихте с индивидуальным «Я», в системе Шеллинга превратился в божественное начало мира, абсолютное тождество субъекта и объекта, точку «безразличия» их обоих. Он, таким образом, в своих воззрениях занял позицию объективного идеализма. Оставалось решить вопрос, как из этого первоначального тождества вывести все многообразие определений существующего мира. Отвечая на него, Шеллинг их возникновение рассматривал как «творческий акт», который недоступен для разума ж представляет собой интеллектуальную интуицию — синтез сознательной и бессознательной деятельности. Такой интуицией, по Шеллингу, обладают только особо одаренные люди, гении. В учении Шеллинга интеллектуальная интуиция, следовательно, являлась высшей формой философского творчества, тем инструментом, на основе которого саморазвертывалось тождество.

ГЕОРГ ВИЛЬГЕЛЬМ ФРИДРИХ ГЕГЕЛЬ (1770-1831) кантовской «вещи в себе» противопоставил диалектический принцип — сущность проявляется, явление существенно, отрицал учение Шеллинга об интеллектуальной интуиции. Он утверждал абсолютное главенство рационального, а не бессознательного элемента познания. Его основные труды: «Феноменология духа» (1807), «Наука логики» (1812), «Энциклопедия философских наук» (1817), «Философия права» (1821) и др.

Гегель называл свою философскую систему «абсолютным идеализмом». Он утверждал, что категории — суть объективные формы действительности, в основе которой лежит «мировой разум», «абсолютная идея» или «мировой дух». «Абсолютная идея», таким образом, — это деятельное начало, давшее импульс к возникновению и развитию природного и духовного мира. Деятельность ее заключается в мышлении, цель — в самопознании.

Процесс самопознания «абсолютной идеи», «мирового разума» включает три этапа:

1. Пребывание самопознающей «абсолютной идеи» в ее собственной лоне, в стихии чистого мышления (логика, в которой «абсолютная идея» через самодвижение законов и категорий диалектики раскрывает свое содержание; логика как наука о себе и для себя).

2. Развитие природы как инобытия «абсолютной идеи», «окаменевший дух» (природа представляет собой внешнюю реальность «абсолютной идеи», ее проявление; философия природы как наука об идее инобытия).

3. Развитие общества и человеческого сознания — духа (дух — снятие природного проявления, возвращение идеи к самой себе, познание «мировым духом» самого себя через достижение абсолютной истины, после чего развитие заканчивается; философия духа как наука об идее, возвращающейся в самое себя из своего инобытия).

Движение «абсолютной идеи», а, следовательно, и всего предметного мира имеет свое начало и конец, замкнуто в определенный круг. У Гегеля получалось, что высшей формой и концом развития «абсолютной идеи», где она осознает самое себя и весь пройденный ею путь и становится «абсолютным духом», является философская система самого Гегеля. Отныне восходящее движение «абсолютной идеи» прекращается и дальнейший процесс движения мыслится только как замкнутый круг, простое повторение ею пройденного пути.

От системы Гегеля следует строго отграничивать его диалектический метод: сама гегелевская система, как мы выяснили, ставит предел развитию мышления, а метод требует отказа от границ в развитии. Немецкий мыслитель считал, что невозможно понять явление, не уяснив всего пути, который оно совершило в своем развитии, что развитие происходит не по замкнутому кругу, а поступательно, от низших форм к высшим, что в этом процессе действуют три закона:

· ЗАКОН ПРЕВРАЩЕНИЯ КОЛИЧЕСТВЕННЫХ ИЗМЕНЕНИЙ В КАЧЕСТВЕННЫЕ и КАЧЕСТВЕННЫХ ИЗМЕНЕНИЙ В КОЛИЧЕСТВЕННЫЕ. Эти взаимопереходы он рассматривал как бесконечный процесс;

· ЗАКОН ВЗАИМОПРОНИКНОВЕНИЯ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЕЙ, который вскрывает противоречия как внутренний источник, импульс, побудительную силу всякого самодвижения;

· ЗАКОН ОТРИЦАНИЯ ОТРИЦАНИЯ, который означает не просто уничтожение старого качества новым, а представляет собой единство трех основных моментов: 1) преодоление старого, 2) преемственность в развитии и З) утверждение нового.

Общий вывод (и величайший пафос) гегелевской философии состоят в признании разумности мира: «Все действительное — разумно, все разумное — действительно». Неразумное должно быть преодолено разумом. Перед нами не только рационалистическая, но благодаря своему последовательному рационализму — оптимистическая философия. В то же время это абсолютный идеализм, поскольку творческой силой он признает лишь мысль, дух, идеальное.

Наряду с идеалистической системой, в философии Гегеля имелось рациональное зерно — диалектика. Она вошла в сокровищницу мировой мысли, послужила исходным пунктом разработки философии марксизма.

Критика гегельянства «слева» (Л. Фейербах. К. Маркс и Ф. Энгельс) и «справа» (Шопенгауер, С. Кьеркегор и Ф. Ницше).

Философия Гегеля оказала огромное, чарующее воздействие на европейское (а затем не только на европейское) сознание. Она отвечала общему умонастроению эпохи. Однако высшая точка развития нередко означает и начало его упадка, наступление кризиса. Так произошло и с гегельянством.

Уже к середине века оно подверглось критике с двух противоположных сторон: «слева» — со стороны материализма (Л. Фейербах, К. Маркс и Ф. Энгельс) и «справа» — со стороны идеалистического иррационализма (А. Шопенгауэр, С. Кьеркегор и Ф. Ницще).

Первым немецким философом, подвергшим развернутой критике систему и метод Гегеля с материалистических позиций, был ЛЮДВИГ АНДРЕАС ФЕЙЕРБАХ (1804-1872). Основные его сочинения: «К критике философии Гегеля» (1839), «Сущность христианства» (1841), «Предварительные тезисы к реформе философии» (1842), «Основные положения философии будущего» (1843).

Критикуя объективный идеализм Гегеля, Фейербах отстаивал материалистический взгляд на природу. Однако его материализм не случайно называют антропологическим. Он природу, в отличие от материалистов XVIII в., рассматривал не как механизм, а скорее как организм. В центре его внимания — не отвлеченное понятие материи, а ЧЕЛОВЕК как ПСИХОФИЗИЧЕСКОЕ ЕДИНСТВО, единство души и тела, как «… единственный, универсальный и высший предмет философии». Человек, по Фейербаху, есть материальный объект и одновременно мыслящий субъект.

Тело в его целостности, утверждал Фейербах, как раз и составляет сущность человеческого «Я». Духовное начало в человеке не отделяется от телесного, дух и тело — две стороны той реальности, которая называется организмом. Человеческая природа, таким образом, толкуется Фейербахом преимущественно биологически. С другими индивидами человек связан не социальными, а только природными узами.

В теории познания Фейербах выступал как сенсуалист, полагая, что ощущение составляет единственный источник нашего познания. Критерием истины тех или иных научных суждений он считал согласие с ними большинства людей. «Истинно то, что соответствует сущности рода, — писал Фейербах». — Ложно то, что ему противоречит».

В соответствии с антропологическим принципом Фейербах по-новому интерпретировал само понятие «объект познания». Понятие объекта, по его учению, первоначально формируется в опыте человеческого общения. Поэтому первый объект для всякого человека — это другой человек, «Ты». Именно любовь к другому человеку есть путь к признанию его объективного существования, а тем самым к признанию существования вообще внешних вещей.

Антропологический материализм Фейербаха возник как реакция на идеализм, прежде всего на учение Гегеля, в котором господство всеобщего над единичным было доведено до такой степени, что отдельная человеческая личность оказалась исчезающе-ничтожным моментом. Фейербах встал на защиту именно природно-биологического начала в человеке, от которого в значительной мере абстрагировался немецкий идеализм после Канта, но которое от любого индивида неотъемлемо.

Однако сферу общественной жизни Фейербах оставил вне материалистического понимания. В целом его антропологизм не вышел за рамки метафизического материализма. Отвергая гегелевский идеализм, Фейербах не воспринял и его диалектику. Он не понял, что диалектику можно развивать и на неидеалистической основе.

Тем не менее значение Фейербаховской критики идеализма огромно. Учение Фейербаха, несмотря на его односторонность, сыграло важную роль в формировании философских взглядов КАРЛА ГЕНРИХА МАРКСА (1818-1883) и ФРИДРИХА ЭНГЕЛЬСА (1820-1895). Основные труды: К. Маркса — «Экономическо-философские рукописи» (1844), «Снятое семейство» (1845), «Тезисы о Фейербахе» (1845), «Немецкая идеология» (1846), «Капитал» (1857-1867) и др.; Ф. Энгельса — «Анти-Дюринг» (1876-1877), «Диалектика природы» (1873-1882), «Происхождение семьи, частной собственности и государства» (1884), «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» (1886) и др.; К. Маркса и Ф. Энгельса — «Манифест Коммунистической партии» (1848) и др.

В чем же состояла принципиальная новизна основных идей марксизма как одного из многих течений мировой философской мысли?

1. Марксизм с идеалистической на материалистическую почву поставил гегелевскую диалектику и превратил ее в науку о наиболее общих формах связей и наиболее общих законах функционирования и развития объективного мира и отображающего его человеческого сознания.

2. Представители домарксовского материализма ограничивались установлением зависимости человека от природы, что приводило их на путь идеализма. Марксизм показал, что человек «находится» не только в природе, но и в сфере материальной деятельности, изменяет ее также, как и общественные отношения. Именно ПРАКТИКА как предметная деятельность составляет суть бытия человека. В соответствии с этим все виды сознания людей отражают лишь то. что включается в орбиту бытия. Только с помощью практики можно доказать истинность тех или иных взглядов, воззрений людей. Следовательно, главная идея философии марксизма состояла в том, что ПРАКТИКА, БЫТИЕ ПЕРВИЧНО ко всем видам сознания человека и определяют их. Эта идея послужила отправным пунктом и основой одного из главных открытий Маркса и Энгельса — МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОГО ПОНИМАНИЯ ИСТОРИИ.

3. Марксизм выделил из системы общественных отношений производственные в качестве определяющих и благодаря этому обнаружил повторяемость в развитии стран и народов, синтезировал сходные общественные порядки в понятии ОБЩЕСТВЕННО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ФОРМАЦИИ. Это дало возможность рассматривать жизнь человеческого общества не только как закономерный процесс, но и разделять его историю на определенные типы.

4. Марксизм по-новому объяснил ДВИЖУЩИЕ СИЛЫ ОБЩЕСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ. Таковыми являются сами ЛЮДИ, с их действиями и поступками, нацеленными на удовлетворение своих потребностей и запросов. Объединяясь между собой в процессе производства, они не только создают материальные блага, но и обмениваются результатами своей деятельности, т. е. вступают в определенные общественные отношения. Если эти отношения тормозят развитие производства, люди вносят в них конструктивные изменения, чем в конечном счете изменяют и самих себя, способствуют своему саморазвитию. В марксизме ИДЕЯ САМОРАЗВИТИЯ стала основой решения проблем человека и его свободы.

5. В условиях капитализма бурное развитие производства ведет к накоплению богатства в руках собственников основных средств производства. Они и присваивают привилегии свободного саморазвития, пролетариат же практически лишен такой возможности. Прочему его ОСВОБОЖДЕНИЯ от угнетения эксплуататоров можно решить только лишь в ходе ПОСТРОЕНИЯ КОММУНИЗМА, который не только. ликвидирует наемный труд и отчуждение человека от его результатов, но и создаст условия для всестороннего развития личности.

6. Домарксовские мыслители полагали, что ЗАДАЧА ФИЛОСОФИИ сводится к объяснению действительности, ее познанию. Диалектический материализм увидел свое предназначение не только в качестве метода познания действительности, но и ее РЕВОЛЮЦИОННОГО ИЗМЕНЕНИЯ, ПРЕОБРАЗОВАНИЯ.

Итак, введение принципа практики в познавательный процесс позволило Марксу и Энгельсу решить вопрос о тождестве мышления и бытия, соединить теоретический и практический разум, построить «Мост», между явлениями и «вещью в себе» и, таким образом, разрешить с материалистических позиций основные проблемы немецкой классической философии.

Гегель-Фейербах-Маркс — такова классическая (рационалистическая) линия развития европейской философии XIX в. Ей противостоял ИРРАЦИОНАЛИЗМ. Тезису рационалистов о разумности мира иррационалисты (А. Шопенгауэр, С. Кьеркегор и Ф. Ницше) противопоставили — и не без оснований — противоположный: мир неразумен; человеком управляет не разум, а слепая воля, инстинкт, страх и отчаяние.

Первым против Гегеля выступил АРТУР ШОПЕНГАУЭР (1788-1860), наиболее систематически изложивший свои взгляды в большом философском сочинении «Мир как воля и представление» (1819-1844). Основополагающим началом мироздания, по его мнению, является слепая, бессознательная сила — ВОЛЯ К ЖИЗНИ. Она бессмысленна потому, что каждый из нас обречен на смерть, а многие — на старость, болезнь и страдание.

Однако именно воля к жизни забросила нас в чуждый, враждебный нам мир, соблазнив обманчивыми, призрачными приманками (первая из них — сексуальное наслаждение, инстинкт продолжения рода). За соблазны надо платить, и человек всю жизнь платит «по векселю», подписанному его отцом в порыве сладострастия. Тут уж не до оптимизма. «Оптимизм, — заключает Шопенгауэр, — самая безжалостная издевка над человечеством».

Из этой ситуации Шопенгауэр предлагает человеку только один выход — погасить в себе волю к жизни.

«Анти-Гегелем» называли современники и другого крупнейшего мыслителя-иррационалиста первой половины XIX в. — датского философа и теолога СЕРЕНА КЬЕРКЕГОРА (1813-1855), предшественника современного ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМА (от франц. экзистенция — существование).

Теме смерти и страдания, главной в экзистенциализме, датский философ придал особую выразительность и тональность. Он исследовал внутренний, глубинный мир человека, оказавшегося перед лицом смерти в состоянии медленного, мучительного умирания (лучше всяких слов об этом говорит весьма красноречивое название его книги — «Страх и трепет» — 1843).

Видимо, совсем не случайно Кьеркегор не воспринимал гегелевский спокойный и рассудительный «объективизм». Несостоятельность рационализма он видел в том, что для него истинно только общее, выраженное в понятиях и силлогизмах (от греч. силлогисмос — логическое умозаключение, в котором из двух данных суждений — посылок — получается третье — вывод), где единичному почти не находилось места. Но именно в единичном, случайном он видел бесконечную ценность, с ним связывал высшую, т. е. жизненную истину. В подавлении единичного общим Кьеркегор усматривал деградацию и христианской религии, и всей культуры.

В рационализме, в попытке установить господство интеллекта над жизнью видел регресс общества и ФРИДРИХ НИЦШЕ (1844-1900). Как и Шопенгауэр, он говорил о мировой воле — основе всего сущего. Но это уже не воля к жизни, а ВОЛЯ К ВЛАСТИ.

Слепая, безотчетная водя к власти утверждает в мире власть сильных над слабыми. Это и есть естественный порядок вещей. Противиться такой власти — и тщетно, и противоестественно.

Свою философию Ницше рассматривал как переоценку ценностей. Подобная переоценка прежде всего касалась идеологии и морали христианства, которые философ отвергал как идеологию и мораль «рабов». Сам Ницше, безусловно, считал себя аристократом, любил и ценил все аристократическое.

В своих многочисленных книгах («Веселая наука» — 1882, «Так говорил 3аратустра» — 1883-84 и др.) Ницше варьировал одну мысль: превозносил до небес жизненный инстинкт, аристократическую культуру и «дионисейское» (выражающее буйство жизни) искусство и также решительно отвергал науку, мораль, рациональное познание. Словом, все, что, по его мнению, омертвляет и ослабляет жизненный порыв, искажает его первозданную сущность.

Своим антиподом Ницше считал Сократа, называя его «теоретическим человеком», союзниками — древних и новых мифотворцев, которые поиску отвлеченной истины предпочли пусть и обманчивую, но пьянящую, желанную иллюзию. Ибо все, что стремится к жизни, не может обойтись без иллюзий. Справедливость при этом совсем не нужна, так как жизнь несправедлива по своему существу.

Свое отношение к демократии Ницше высказал так: «К дьяволу массы, а заодно и статистику!»

Культ Ницше — это культ «лучших» и «избранных» (культ «сверхчеловека»).

К концу столетия, после революций 1848-49 и 1871 гг., Европа ненадолго стабилизовалась. В философии это проявилось в снижении общего уровня творчества, в отсутствии новых идей, в распространении эпигонства (неокантианство, неогегельянство и т. д.). То было кажущееся затишье. Приближался XX век — век величайших потрясений, мировых войн и революций.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.filreferats.ru

Введение

Техника и человек неразделимы. Способность человека делать орудия и сделала его человеком. Поэтому история и философия не могут обойти вопроса о сущности техники, а в современном обществе техника по праву занимает одно из ведущих мест. Естественно, что феномен техники привлекал внимание философов еще в древности, хотя предметом систематического научно-философского анализа она стала только в самое последнее время, фактически в конце прошлого – начале нынешнего столетий. Долгое время само соединение слов философия и техника казалось противоестественным, поскольку первое из них является олицетворением теоретического освоения действительности, а второе – практического. Однако сегодня уже всем ясно, что без теоретических исследований невозможным было бы и столь бурное развитие техники в нашем столетии, а без философского и социологического осмысления феномена техники современные философские исследования были бы не полными.
Философия науки и философия техники занимают сегодня одно из ведущих мест в современной философии. Техника и наука в их тесной взаимосвязи являются приметой нашего времени, без которых наша техногенная цивилизация была бы невозможной. Однако наука и техника принесли человечеству не только множество выгод и преимуществ, но и новые проблемы и даже беды, которые в свою очередь порождают проблемы этики ученых и инженеров, их социальной ответственности как перед обществом и человечеством в целом, так и перед отдельными индивидами. Проблемы и последствия технического развития современной цивилизации в условиях часто драматических социально-экологических изменений в результате, казалось бы, безграничного и все ускоряющегося технического прогресса, но на практике также и регресса природной среды не могут оставить равнодушным никого из живущих сегодня на Земле. Необходимость переосмысления самого понятия научно-технического прогресса выдвигает проблематику философии техники на одно из первых мест в современных философских и социальных исследованиях.
В человеческом сознании философские идеи и концепции не возникают в законченном виде. Первоначально эти концепции проходят процесс естественно-исторического развития, не говоря уже о развитии психическом и социальном. В то же время они идут к своей зрелости достаточно медленно и, только достигнув ее, подвергаются изменениям и преобразованиям, в дальнейшем развиваются и столь же естественно приходят к своему упадку.
Хотя в ходе промышленной революции наступил период, обозначаемый термином “век техники”, в этот период проходило лишь первый этап своего становления нечто, близкое философии техники. Еще совсем недавно не было никаких дискуссий, которые можно было бы рассматривать как составную часть совместных усилий исследователей техники. Более того, рассуждения о технике возникали скорее в рамках совсем других философских сюжетов. И на это были свои, как исторические, так и философские основания.
Одна из исторических проблем, связанная с возникновением философии техники, состоит в том, что не только само рождение ее было запоздалым, но и ее возникновение не было связано с какой-то одной-единственной концепцией. Философия техники зрела как совокупный результат нескольких факторов, как следствие отношений двух концепций, проявляющих взаимную соревновательность еще на самых ранних этапах своего становления. Поэтому философия техники может означать две четко различимые вещи. Если философию техники взять в субъективном аспекте ее возникновения, указывая при этом, что здесь является ее субъектом, деятельным носителем, то в этом случае философия техники представляет собой попытку техников и инженеров выработать некую философию своей сферы деятельности. Если же брать философию техники в объективном аспекте ее возникновения, имея в виду при этом самый предмет, с которым мы имеем дело, то ее можно рассматривать как совокупность усилий ученых-гуманистов осмыслить эту сторону человеческой деятельности. Таким образом, первая концепция в этом случае близка к самой технике, она “протехнологичена”, в то время как вторая – несколько более критична.
Таким образом, наиболее методологически правильным будет рассмотрение основных концепций в философии техники, классифицировав их по принадлежности к одной из двух основных традиций в этой области.
Следует отметить, что эта проблематика, к сожалению, довольно слабо развита в исследованиях российских философов.

Инженерная философия техники
То, что можно было бы назвать инженерной философией техники, имеет одну характерную черту: она первый по рождению вид философии техники. Это “первородство” имеет явный исторический приоритет в практическом применении понятия “философия техники”, которая до недавнего времени была единственной традиционной сферой знания, где это выражение употреблялось. Две первые формы выражения в этой традиции – “механическая философия” и “философия фабрикантов” (т.е. “производственников”) – также указывают на временный приоритет инженерной философии техники.

Механическая философия и философия производства
Первое выражение восходит к Исааку Ньютону и указывает на то, что натуральная философия использует принципы механики для объяснения мира, являющегося, по словам Джорджа Беркли, “мощной машиной”. Наиболее строгим представителем этого направления был английский химик Роберт Бойль, известный современникам как «человек, возродивший механическую философию», т.е. механический атомизм Демокрита. В своем сочинении «Mechanical Qualities» (Механические качества, 1675) Бойль попытался, исходя из принципов механики, объяснить холод, тепло, магнетизм, изменчивость и постоянство, окисление и окисляемость и т.п. Исаак Ньютон в «Praefatio» (Введение) к первому изданию своего труда «Philosophiae naturalis principia mathematica» (Математические начала натуральной философии) замечает, что понятие «механика» лишь ошибочно замыкали на изделия человеческих рук, а он, Ньютон, использует ее для исследования «сил природы и дедуцирования движения планет, комет, луны и моря». Он ведь действительно был уверен в том, что сможет выводить все явления природы логически из принципов механики.
В XVIII и XIX веках отмечается, однако, борьба между различными смысловыми ассоциациями этой базовой метафоры. «Механисты», одобряя и принимая этот метод, распространяют его с природы на общество. «Романтики» отвергают справедливость такого расширительного толкования механицистского принципа, ссылаясь на различие контекстов. И тем не менее «Defense of Mechanical Philosophy» (Защита механической философии) Уокера является наиболее характерным аргументом в доказательстве того, что механическая философия есть верное средство эмансипации человеческого духа как в сфере мысли, так и на практике и что с помощью ее практического коррелята – техники – оказывается возможным, на демократических началах, тот тип свободы, которым пользовались лишь немногие в обществе, основанном на рабстве.
Через два года, в 1835 году, шотландский инженер-химик Эндрю Юр (1778–1857) выдвинул другой термин-словосочетание «философия производства», в рамках которой он изложил свои общие принципы, которыми, как он полагал, производственная индустрия должна руководствоваться, используя самодействующие машины, и эту свою философию он противопоставлял философии изящных искусств. Рассуждения Э. Юра содержат некоторые концептуальные положения, имеющие отношение к философии техники, такие, как различие между ремесленным и фабричным производством, между механическими и химическими процессами, данная им классификация машин, его мысль о существовании возможности определенных правил в изобретениях, идея о социально-экономических импликациях «автоматической машинерии». Однако, поскольку Э. Юр ведет свою полемику с позиции фанатичной апологии фабричной системы производства, на аналитическую же сторону его суждений обычно не обращают внимания. Вместе с тем, расширительно применяя анализ, осуществленный Адамом Смитом и Чарлзом Бэббиджем, Юр формулирует подходы, которые можно было бы рассматривать в качестве предшественников современных операциональных исследований, теории систем и кибернетики, как она описана и объяснена в «Кибернетике» Винера и в других его работах, связанных с «Кибернетикой».

Концепция техники как проекции органов человека
Через сорок лет после выхода в свет книги Э. Юра выражение «Философия техники» использовал немецкий философ Эрнст Капп (1808–1896). Его основное научное исследование – двухтомное «Vergleichende allgemeine Erdkunde» (Общая и сравнительная география, 1845). Оно предвосхитило то, что мы сегодня могли бы назвать «экологической философией». С одной стороны, в этом труде обнаруживается цель автора проследить формирующее влияние географической среды (в частности рек и морей) на социальные и культурные структуры. Реки, внутренние моря и океаны влияют не только на экономику и культуру в целом, но также и на политические и военные формы организации общества. Капп призывает к «колонизации» географической среды и ее преобразованию, как внутреннему, так и внешнему.
История в интерпретации Каппа является специфической в каждом случае фиксацией человеческих попыток встречать вызовы окружающей среды, попыток преодолеть зависимость от дикой природы. Это порождает потребность культивирования пространства (с помощью земледелия, горного дела, архитектуры, строительной техники и т.д.) и времени (первоначально посредством систем коммуникации начиная от языка и до телеграфа). Это, однако, возможно лишь в том случае, если внешняя «колонизация» природной среды будет сопровождаться и дополняться внутренней «колонизацией» человеческой среды. Капповская концепция «внутренней колонизации» (innere Colonisation), развитая им в его самом раннем произведении по философии техники, – наиболее оригинальна.
После столкновения с властями тогдашней Германии, Капп эмигрировал в Америку, где попытался, будучи фермером и изобретателем, стать «свободным человеком на свободной Земле», как говорил Гете. Однако после гражданской войны Капп возвращается на родину и возвращается к научной деятельности. Возобновив ее, он пересматривает свою философию географии и, используя опыт, накопленный в Америке, формулирует свою философию техники, в которой орудия и оружие рассматриваются им как различные виды продолжения («проекции») человеческих органов. Хотя саму эту идею нельзя считать принадлежащей лишь Каппу (нечто подобное говорили многие – от Аристотеля до Ралфа Уолдо Эмерсона), но именно Капп дал ее систематическую и детальную разработку в своей работе «Grundlinien einer Philosophic der Technik» (Основы философии техники, 1877) По мнению Каппа,
«возникающее между орудиями и органами человека внутреннее отношение – и мы должны это выявить и подчеркнуть, – хотя и является скорее бессознательным открытием, чем сознательным изобретением, – заключается в том, что в орудии человек систематически воспроизводит себя самого. И, раз контролирующим фактором является человеческий орган, полезность и силу которого необходимо увеличить, то собственная форма орудия должна исходить из формы этого органа.
Из сказанного следует, что множество духовных творений тесно связано с функционированием руки, кисти, зубов человека. Изогнутый палец становится прообразом крючка, горсть руки – чашей; в мече, копье, весле, совке, граблях, плуге и лопате нетрудно разглядеть различные позиции и положения руки, кисти, пальцев, приспособление которых к рыбной ловле и охоте, садоводству и использованию полевых орудий достаточно очевидно» [3, стр. 15].
Подчеркнем, что Капп, не рассматривает все это как осознаваемый процесс. Во многих случаях только после появления самого факта становятся очевидными морфологические параллели. Именно на основе такого взгляда Капп рассматривает железные дороги как воплощение кровообращения, телеграф – как внешнюю форму и продолжение нервной системы. Необходимо также сказать, что аргументация Каппа вовсе не ограничивается аналогиями с орудиями и системами машин. В заключение Капп даже и государство рассматривает как внешнее расширение духовной жизни человека. Капп строго распространяет, как бы проецирует, технический взгляд рассмотрения мира на множество других областей знания, традиционно считавшихся не связанными с техникой.
Технократия, а также другие примыкающие к ней концепции
В том же десятилетии, когда умер Эрнст Капп, русский инженер Петр Энгельмейер начал публиковать в немецких периодических изданиях статьи, в которых он также использовал термин «философия техники». Его пространная, состоящая из многих частей статья «Allgemeine Fragen der Technik» (Общие вопросы техники), вышедшая в издаваемом Динглером журнале «Politechnisches Journal» (Политехнический журнал, 1899), обрисовывает круг конкретных вопросов в рамках общего исследования техники:
«Мы должны изучать вопрос о том, – пишет он, – что представляет собой техника, какие цели она преследует прежде всего, какие она применяет методы, где следует искать границы ее компетентности, какие другие сферы человеческой деятельности соотнесены с ней наиболее тесно и близко, ее отношение к науке, этике, искусству и т.д. Мы должны выработать определенную общую картину техники, в рамках которой мы анализируем возможно большее количество форм проявления технической деятельности, ибо техника прослеживается уже на самой заре возникновения человеческого общества и его развития” [2, стр. 54].
В 1911 году, на IV Всемирном философском конгрессе, состоявшемся в Болонье (Италия), Энгельмейер выступает с докладом на тему «Философия техники», где он резюмирует и развивает положения упомянутой статьи. Начав с описания «империи техники», он концентрирует свое внимание на обсуждении проблемы отношения техники к науке и философском анализе техники и границ, до которых распространяется ее влияние. По его мнению сфера техники в конечном счете восходит к человеческой воле и внутреннему стремлению человека к техническому творчеству.
Со времени основания “Всероссийской ассоциации инженеров” (ВАИ) в 1917 году, Энгельмейер пытается создать движение, напоминающее то, которое в Америке называлось технократическим, т.е. движение, опиравшееся на идею о том, что предпринимательская деятельность и общество должны быть преобразованы и регулируемы на основе принципов техники. Одним из средств реализации идеи технической рациональности Энгельмейера был «Кружок по общим вопросам техники», организованный по его инициативе в 1927 году. Программы этого кружка Энгельмейер сформулировал два года спустя в статье «Нужна ли нам философия техники?»:
«Кружок по общим вопросам техники» воздерживается от всякого вида пропаганды. На ближайшее будущее он ставит перед собой следующие задачи: создать программу философии техники, содержащей попытки определения понятия техники, выявления и описания принципов современной техники, техники как биологического феномена, техники как антропологического феномена, роли техники в истории культуры, техники и экономики, техники и искусства, техники и этики и других социальных факторов».
Несколько иные узловые вопросы в сфере философии техники затронуты у двух других специалистов. Два инженера – Макс Эйт (1836–1906) и Алар Дюбуа-Реймон (1860–1922) независимо друг от друга предприняли анализ технического изобретения. Эйт делает различие между творческим зарождением идеи, ее развитием и завершающим применением. В таком же смысле Дюбуа-Реймон прослеживает различие между изобретением как психическим событием и материальным артефактом. Оба автора стремятся идентифицировать первоначальное творческое вдохновение в сознании инженера, с, тем что происходит в сознании художника, представителя изящных искусств, пытаясь таким образом найти точки соприкосновения и элементы соотносимости инженерного и гуманитарного типов деятельности. Весьма характерно, что, после того как были высказаны эти соображения, в научной литературе появились почти аналогичные утверждения о схожести воображения, творческого начала, в технике и в сфере искусства. Характерным примером такого рода работ является «The Existential Pleasure of Engineering» (Экзистенциальное наслаждение, доставляемое технической деятельностью, 1974) и другие работы Сэмюэла Флормэна.
В 1913 году немецкий инженер-химик Эберхард Чиммер (1873–1940) стал третьим исследователем, использовавшим термин «философия техники». Он издал под таким же названием небольшую книгу, где защищает технику против ее культурной критики и предлагает неогегельянскую интерпретацию техники как «материальной свободы». В этой работе присутствует убедительное техническое истолкование смысла свободы. Можно в этой связи указать на аналогичные идеи Уокера и на то, что характеристики техники, данные Чиммером, повторяются – имплицитно или эксплицитно – у многих защитников технической деятельности, связанных с промышленностью. В наши дни общепринятым является суждение, что целью техники является свобода человека, достигаемая путем материального преодоления природы и снятия ограничений, налагаемых ею.

Концепция техники, как сопричастности божественному творению.
Наиболее выдающейся фигурой в дискуссиях по проблемам философии техники как до второй мировой войны, так и непосредственно после нее был, несомненно, Фридрих Дессауер (1881– 1963), деятельность которого охватывает всю первую половину XX века. За этот период он выступал последовательно с работами: «Technische Kultur?» (Техническая культура? 1908), «Philosophic der Technik» (Философия техники, 1927), «Seele im Bannkreis der Technik» (Душа в сфере техники, 1945) и «Streit um die Technik» (Споры вокруг техники, 1956). Тем самым Фридрих Дессауер стал четвертым философом, сделавшим выражение «философия техники» заголовком своих работ.
Чтобы суммировать дессауеровскую философию техники, целесообразнее всего противопоставить ее расхожим концепциям философии науки. Дессауер считает, что многие подходы совершают ошибку, не учитывая силу и возможности научно-технического знания, которое, благодаря развитию современной промышленности и техники, стало новым способом бытия человека в этом мире. В работе «Философия техники» и, три десятилетия спустя, в книге «Споры вокруг техники», в которой Дессауер, подтверждая свои идеи, отвечает на их критику и рассматривает различные аргументы, выдвинутые другими исследователями, он пытается, для выявления силы и значения техники, заново обосновать кантовскую концепцию трансцендентальных условий технической деятельности, а также показать этические импликации при ее (техники) применении.
К трем кантовым критикам: научного знания, морального поступка и эстетического восприятия Дессауер добавляет четвертую – критику технической деятельности. В своей «Критике чистого разума» Кант, как известно, доказывает, что научное знание с необходимостью ограничено миром явлений (феноменами). Оно никогда не может вступить в непосредственную связь с «вещами самими по себе» (ноуменами). В противоположность Канту, Дессауер утверждает, что делание, особенно в виде технических изобретений, может как раз установить позитивный контакт с «вещами самими по себе». Сущность техники не проявляется ни в промышленном производстве (которое лишь в массовом порядке производит результаты тех или иных открытий), ни в самих продуктах техники (которые только лишь используются потребителями), но в самом акте технического творчества. Анализ акта технического творчества показывает, что оно реализуется в полной гармонии с естественными законами и как бы по «подстрекательству» человеческих целей, однако эти природные законы и цели, будучи необходимыми, не являются одновременно достаточными условиями изобретения. Помимо их существует и нечто другое, что Дессауер называет «внутренней обработкой» (innere Bearbeitung), которая и приводит сознание изобретателя к контакту с «четвертым царством», – сферой, в которой пребывает «предданные решения технических проблем».
Именно эта внутренняя обработка и есть то, что делает возможным технические изобретения. То обстоятельство, что эта внутренняя обработка и реализует контакт с трансцендентными «вещами самими по себе» технических объектов, подтверждается следующими двумя фактами: 1) изобретение в качестве артефакта не есть нечто такое, что можно обнаружить в мире явлений; 2) лишь когда оно появляется в качестве феноменальной реальности как данное изобретение посредством творчества изобретателя и через него, только тогда оно вступает в действие, «работает». Изобретение не есть нечто выдуманное, продукт человеческого воображения без реальной силы; оно появляется лишь после и в результате встречи в сознании со сферой предданных решений технических проблем.
Хотя философы находят много наивного и недостаточно продуманного и разработанного в ссылках Дессауера на Канта, нельзя не увидеть достаточно оригинальное продолжение им кантовой концепции трансцендентального и его распространение на другие явления действительности. В концепции Канта подобного рода трансценденция, переход через границы опытного знания, если она возможна, существует только в сфере морального и эстетического опыта. Дессауер же видит переход через границы опыта именно в той практической сфере, которую Кант полностью игнорировал, во всяком случае никогда не рассматривал всерьез, а именно современную технику. И в этом Дессауер достаточно последователен и решителен.
В соответствии с таким метафизическим анализом, Дессауер формулирует определенную теорию моральной значимости техники. Большинство концепций техники ограничиваются рассмотрением практических выгод и пользы. Для Дессауера же создание техники носит характер кантовского категорического императива или божественной заповеди. По Дессауеру, свойственные только технике ее автономные преобразующие мир последствия – свидетельство того, что техника является трансцендентной моральной ценностью. Люди создают технику, однако ее могущество переходит грань всякого ожидания. Техника приводит в действие нечто большее, чем эти могущественные силы. Современная техника не должна восприниматься как средство облегчения условий человеческого бытия; в действительности техника есть «участие в творении, величайшее земное переживание смертных» [3, стр. 27].
Согласно концепции Дессауера, техника становится религиозным переживанием и опытом, и само религиозное переживание приобретает техническую значимость.

Гуманитарная философия техники
Инженерная философия техники, анализ техники как бы изнутри и – в конечном счете – интерпретация технического способа бытия человека в мире как парадигматического, главного для понимания других типов человеческого мышления и действия, могут вполне претендовать на право первородства по шкале историческою рождения форм человеческой деятельности. Что же касается гуманитарной философии техники или попыток религии, поэзии и философии (т.е. гуманитарных сфер знания) выработать нетехническое или транстехнические воззрения для интерпретации смысла техники, то эти науки могут, пожалуй, вполне претендовать на приоритет в концептуальном подходе к оценке техники. С самого начала возникновения человеческого общества различные идеи и представления относительно человеческой созидательной деятельности систематически находили свое выражение в мифах, в поэзии и в философских сочинениях. И именно гуманитарные науки стремились к постижению смысла и сущности техники, но не техника пыталась понять гуманитарную сферу общественной жизни.
Хотя этот принцип – положение о первичности гуманитарного начала перед техническим – является той основой, на которую опирается гуманитарная философия техники, все же этот принцип в условиях высокоразвитой технической культуры не является ни самоочевидным, ни неоспоримым. Становление технически развитых обществ привело к тому, что гуманитарная философия техники начинает систематические попытки защиты своей фундаментальной идеи – принципа приоритета гуманитарного, нетехнического, начала над техническим.
Защита гуманитарных начал в технике более интенсивно и настойчиво, чем технического, инженерного начала, выходит на передний план в романтическом движении. Романтическая критика технического прогресса Нового времени, притупляющего и подавляющего существенные элементы человеческой жизни, стала богатой и разнообразной традицией. Однако, несмотря на это разнообразие, среди основных концепций гуманитарной философии техники выделим идеи четырех современных философов, в целом не имеющих ничего общего с романтической традицией, но все же представляющих именно гуманитарную философию техники: Льюиса, Мэмфорда (1895), Хосе Ортеги-и-Гассета (1883–1955), Мартина, Хайдеггера (1889-1976) и Жака Эллюля (1912).

Льюис Мэмфорд: миф машины
Мэмфорд стал заниматься философией как неспециалист. При этом он избрал гуманитарные науки и стал непримиримым критиком техники в американской традиции «приземленного» романтизма. Эта традиция «приземлена», она связана с нашей жизнью здесь на Земле тем, что соотносится с экологией окружающей среды, с гармонией городской жизни, сохранением девственной природы и положительной чувствительностью к феноменам и формам органической природы. Эта американская традиция романтична, она утверждает, что материальная природа не может быть основой исчерпывающего объяснения органической деятельности, по крайней мере в ее человеческой форме. Основой человеческих действий является человеческий дух и человеческое вдохновение, направленное на творческую самореализацию.
Изданная Мэмфордом в 1934 году книга «Technics and Civilization» (Техника и цивилизация) свидетельствует о глубоком знании автором Юра, Чиммера Веблена и Дессауера. В ней он сначала описывает психологические и культурные истоки техники а затем – материальные и практические причины техники. Также дается широкая картина исторического прогресса машинной техники, разбитая на три «соприкасающиеся и взаимопроникающие” фазы интуитивной техники, использующей воду и ветер примерно до 1750 г, эмпирической техники угля и железа (от 1750 г до 1900 г), основанной на науке техники электричества, и металлических сплавов (с 1900 г до наших дней). Вместе с тем в заключительной трети своей книги автор предпринимает попытку дать аналитическую оценку современным социальным и культурным реакциям на технику. Он призывает рассматривать технику в аспекте «ее психологического, как и практического, происхождения» и оценивать в эстетических терминах в такой же мере, как и в технических.
Через три десятилетия после «Техники и цивилизации» Мэмфорд выпускает труд «The Myth of the Machine» (Миф о машине), дающий новые формулировки его основных идей. В этой работе Мэмфорд доказывает, что, хотя человек действительно тесно связан с земной, практической деятельностью, его не следует воспринимать лишь как homo faber, но рассматривать как homo sapiens (соответственно человек-мастер и человек знающий, понимающий, «разумный»). Человек – не «делающее», а «мыслящее» существо, потому его отличает не делание, а мышление, не орудие, а дух, являющийся основой самой «человечности» человека. Как неоднократно указывает Мэмфорд, и не в одной этой работе, сущность человека — не делание, не материальная созидательность, а открытие и интерпретация. Он пишет:
«То, что мы знаем о мире, мы добыли главным образом с помощью интерпретации, но не с помощью непосредственного опыта и эксперимента, и подлинным средством самой интерпретации является то, что в свою очередь должно быть объяснено. Речь идет о человеческих органах и физиологических склонностях, о чувствах, любознательности и чувственности человека, о его организованных социальных отношениях и о созданном им средстве передачи (коммуникации) и усовершенствования созданного человеком этого уникального средства интерпретации – языке.
Если бы внезапно исчезли все механические (технические) изобретения последних пяти тысячелетий, это было бы катастрофической потерей для жизни. И все же человек остался бы человеческим существом. Но если бы у человека была отнята способность интерпретации, то все что мы имеем на белом свете, угасло бы и исчезло быстрее, чем в фантазии Просперо, и человек очутился бы в более беспомощном и диком состоянии, чем любое другое животное он был бы близок к параличу» [3, стр. 32].
Мэмфорд утверждает, что техника в том узком смысле, в каком она выступает как изготовление орудий и их применение, не была главной движущей силой развития человечества и даже развития самой техники. Все технические достижения человека меньше всего имеют своей целью увеличение количества продуктов питания или контроль над природой; они скорее направлены на использование неизмеримых внутренних органических ресурсов человека, на более адекватную реализацию его внеорганических потребностей и стремлений. Создание, например, символической культуры посредством языка «было несравнимо более важным для дальнейшего развития человечества, чем обтесывание целой горы ручных топоров». Для Мэмфорда человек есть «прежде всего само себя созидающее, само себя преодолевающее, само себя проектирующее животное существо».
На основе такой антропологии Мэмфорд устанавливает различие между основными типами техники: политехникой и монотехникой. Политехника, или биотехника, – это первоначальная форма делания. Это – тот вид техники, который находится в гармонии с многообразными потребностями и устремлениями жизни и функционирует как бы в демократической манере при реализации самых разнообразных человеческих потенций. В противоположность этому виду, монотехника, или авторитарная техника, базируется на научную интеллигенцию и квантифицированное производство и ориентирована главным образом на экономическую экспансию, материальное насыщение и военное превосходство», короче говоря – власть. Ее корни восходят к пятитысячелетней древности, к тому времени, когда человек открыл то, что Мэмфорд называет «мегамашиной», т.е. строгую иерархическую социальную организацию. Стандартными примерами мегамашин являются крупные армии, объединения работников в группы, такие, как, например, те, которые строили египетские пирамиды или Великую Китайскую стену. Мегамашины часто приводят к поразительному увеличению количества материальных благ, ценою, однако, ограничения возможностей и сфер человеческой деятельности и стремлений, что ведет к дегуманизации. Результатом этого оказывается «миф о машине» или представление о том, что мегатехника неустранима из нашей жизни и в высшей степени благостна. Это миф, а не реальность, ибо мегатехника может быть устранена, ей вполне можно противодействовать, и, в конце концов, она вовсе не благостна.
В целом все научное творчество Мэмфорда является попыткой демифологизации и раскрытия сути мегатехники с тем, чтобы положить начало фундаментальной реориентации духовных установок общества, что, по его мнению, должно привести к преобразованию монотехнической цивилизации. И, как он сам говорил в одной из ранних работ, «для спасения самой техники мы должны ставить границы ее бездумной экспансии».
Мэмфорд, разумеется, не является сторонником простого отвержения техники. Он ставит перед собой цель провести разумное разграничение между двумя видами техники, один из которых находится в гармонии и согласии с человеческой природой, а другой – нет. Технику поэтому следует поощрять лишь в том случае, если она способствует усилению того аспекта человеческого бытия, который Мэмфорд называет «личным», но не ограничивает и не сужает человеческую жизнь рамками власти и силы.

Размышления о технике Хосе Ортеги-и-Гассета
Ортега — первый профессиональный философ, обратившийся к проблематике философии техники, которую он анализировал в своих лекциях, прочитанных в Испании в 1933 году, позднее, в 1935 году, опубликовал в аргентинской газете «La Nacion», издававшейся в Буэнос Айресе. Первое авторизованное издание этих лекций в виде книги “Размышление о технике” вышло в 1939 году. Ортега занялся проблемами философии техники одновременно с Мэмфордом и так же в контексте философской антропологии. В суждениях обоих, вообще-то разных по характеру исследователей, можно все же найти некоторое сходство, особенно в аспекте антропологии, однако Ортега уделил значительно больше внимания метафизическому анализу проблемы.
По мнению Ортеги, техника имманентна всякому человеческому началу. Ортегианская философия техники опирается на его идею о человеческой жизни, которая неизбежно предполагает определенные отношения с окружающими условиями, однако не в пассивной форме, но в качестве активного реагента этих условий и их творца. «Я есмь я и окружающие меня условия» [8, стр. 37] — в этом выражении «Я» рассматривается не как нечто, тождественное с самостью (идеализм), или как нечто, тождественное с окружающими условиями (материалистический эмпиризм); «Я» — тождественно как с одним, так и с другим, а также с их взаимодействием. Первая часть его «Рассуждений о технике» посвящена развернутому анализу этого метафизического тезиса, согласно которому человеческая природа, в отличие, скажем, от скалы, дерева или животного, не является чем-то, данным одним лишь фактом ее существования. Скорее, эта природа есть некий сырой материал, из которого та или иная личность должна что-то творить для себя самой. «Жизнь личности вовсе не соответствует особенностям его органических свойств», человек проектирует ее сам, перешагивая за пределы этих свойств.
Эта самоинтерпретативная, самотворящая форма активности осуществляется через определенные стадии. Первая стадия — это создание, в силу творческого воображения, некоего проекта или установки по отношению к миру, которые данная личность стремится реализовать. Вторая стадия — материальная реализация этого проекта: раз уж личность в своем творческом воображении решила кем и чем она хотела бы стать, во что намерена себя «превратить»: это или джентльмен, или бодисатва, или идальго (здесь используются приводимые самим Ортегой исторические иллюстрации). В зависимости от этого формируются соответствующие технические потребности для этих трех типов личностей. И, разумеется, поскольку эти потребности должны быть разными в соответствии с тремя типами «проектов», то джентльмен нуждается в современном туалете, в отличие от бодисатвы и идальго. Существует столько различных «техник», сколько существует человеческих проектов.
Согласно концепции Ортеги, человека можно определить как Homo faber, считая при этом, что значение термина «faber» не сводится лишь к фабрикации, изготовлению материальных объектов, но заключает в себе также и духовное творчество. Человек сам изобретает свою жизнь, подобно тому, как создают роман или пьесу для театрального представления. Человек является не частью природы, а обладателем определенной идеи, способности интерпретировать, объяснять природу. Внутреннее творение создает базу для внешнего изобретения. Техника, следовательно, может рассматриваться как известный вид человеческого проектирования, но только не на строго естественных или органических основах (как у Эрнста Каппа).
Ортега также дает обобщенную картину эволюции техники, разделяя ее историю на три главных периода, напоминающие описанную выше классификацию данную Мэмфордом. Эти периоды следующие: а) техника, связанная с отдельными случаями; б) техника ремесленника; в) техника, создаваемая техниками и инженерами. Различие между этими тремя видами техники состоит в способе, открываемом и выбираемом человеком для реализации созданного им проекта того, кем он хотел бы стать, «делать себя». В первый период истории техники она – техника – может быть изобретена только случайно, по обстоятельствам. Во второй период некоторые достижения техники, изобретения осознаются как таковые, сохраняются и передаются от поколения к поколению ремесленниками, т.е. специальным классом общества. Однако и в этот период еще отсутствует сознательное изучение техники, то, что мы называем технологией. Техника является лишь мастерством и умением, но не наукой. И только в третий период, с развитием указанного аналитического способа мышления, исторически связанного с возникновением науки Нового времени появляется техника техников и инженеров, научная техника, «технология» в буквальном ее понимании.
Открытие технических средств реализации той или иной цели само становится самоосознаваемым научным методом или техникой. В наше время, считает Ортега, человечество прежде всего обладает la tecnica, техникой в существенном смысле этого термина, т.е. технологией, и лишь затем — техникой в смысле технических устройств. Люди теперь хорошо знают, как реализовать любой проект, который они могли бы выбрать даже до того как они выберут тот или иной конкретный проект.
Усовершенствование научной техники ведет, согласно Ортеге к возникновению уникальной современной проблемы: отмиранию и иссяканию способности человека воображать и желать — этого первичного и врожденного качества, ставящего на первое место объяснение того, как создаются человеческие идеалы. В прошлом в большинстве случаев люди осознавали, что есть вещи, которые они не в состоянии делать, т.е. они сознавали пределы своих умений. После того как человек желал и выбирал себе определенный проект, он должен был в течение многих лет тратить свою энергию на решение технических проблем, нужных для реализации этого проекта. В наши дни, имея в своем распоряжении общий метод создания технических средств для реализации любого запроектированного идеала, люди, кажется, утратили всякую способность желать ту или иную цель и стремиться к ней. Человек вложил в новую технику столько веры, что просто забыл: Быть техником и только техником означает способность быть всем, а следовательно, быть ничем. В руках одних лишь техников, т.е. личностей, лишенных способности воображения, техника «есть лишь пустая форма — подобно всем формализованным логикам; такая техника неспособна определять содержание и смысл жизни» [8, стр. 44]. Основывающийся на науке техник зависит от источника, с которым он не в состоянии справиться. Исходя из этих суждений, Ортега предсказывает, что Запад, по всей вероятности, будет вынужден обратиться к техникам Азии.

Мартин Хайдеггер: вопрос о технике
Философию техники Хайдеггера не так легко выразить обобщенно, хотя она, несомненно, имеет схожие черты с философией техники Мэмфорда и, более углубленно, с воззрениями Ортеги-и-Гассета.
Вместе с тем, взявшись за анализ хайдеггеровских суждений относительно техники, мы обязаны учесть два важных обстоятельства. Во-первых, Хайдеггер является, в известном смысле, философом сократических традиций: он, скорее, ставит вопросы, чем отвечает на них. Он полагает, что вопросы, головоломки, или проблемы, их выдвижение являются в большей степени истинным занятием философии, чем что-либо другое. И действительно, Хайдеггер относится крайне подозрительно ко всяким ответам и решениям. Во-вторых, наиболее часто встречающийся у Хайдеггера вопрос касается бытия.
Три произведения Хайдеггера, название которых начинается со слов «Вопрос о …», называется «Вопрос о бытии» (1955), другое – «Вопрос о вещи» (1967) и третье – «Вопрос о технике» (1954) как бы подсказывают нам, что вопрос, касающийся техники, следовало бы рассматривать в его отношении вопросу о бытии и не в меньшей мере к вопросу, касающемуся вещи. Может быть даже так, что эти два вопроса, касающиеся вещи и техники, помогут нам пролить свет на наиболее фундаментальный вопрос, так или иначе связанный с бытием.
Техника представляет собой проблему по меньшей мере в трех смыслах. Первый смысл касается сущности того, что мы называем техникой. Хайдеггер отвергает традиционные ответы, которые сводятся к тому, что техника является нейтральным средством в руках человека или человеческой активности. В противоположность инструментальному воззрению на технику как на нейтральное средство, Хайдеггер доказывает, что техника лишь часть истины или откровения, что, с одной стороны, современная техника является откровением, при котором человек использует природу, не нарушая ее естественного состояния, с другой – бросает ей вызов тем, что из природного материала производит тот или иной вид энергии и, не будучи зависимым от природы, накапливает и передает их.
Для того чтобы охарактеризовать современную технику как «откровенную», обладающую особым характером «полагания», «вызова», Хайдеггер сопоставляет традиционную ветряную мельницу и электростанцию. Каждое из технических сооружений как бы обуздывает природную энергию и используется человеком для осуществления тех или иных своих целей. Однако ветряная мельница и мельница с водяным колесом находятся в таком отношении с природой, которое дает основание сравнивать их с произведениями искусства, утверждает Хайдеггер. Прежде всего, они, конечно, связаны определенным образом с землей, так как просто передают движение. Если нет ветра и не бежит вода, то движение прекращается. Кроме того, именно как определенные структуры эти сооружения в целом приспосабливаются к ландшафту, интенсифицируя и углубляя его характерные черты.
Работающая на каменном угле электростанция, наоборот, вырабатывает базовые формы физической энергии и затем накапливает их в чувственно не воспринимаемой форме. Электростанция не передает никакого движения. Она преобразовывает или высвобождает движение и затем трансформирует его. Однако современная техника идет по новому пути использования земных ресурсов – она экстрагирует накопленную энергию в виде каменного угля, затем преобразовывает его в электрическую энергию, которая, в свою очередь, может быть накоплена, а затем использована для дальнейшего распределения по человеческим потребностям или применена по воле человека. «Высвобождение, преобразование, накопление, распределение и коммутирование (переключение) – таковы пути технических открытий» [4, стр. 131], характерные для современного развития техники. Более того, какая-нибудь электростанция редко вписывается в естественный ландшафт или дополняет его. Огромные дамбы пересекают каньоны и пороги больших рек. Атомные электростанции не только загрязняют окружающую среду выделяемыми ими теплом и радиацией. Их строительство вызвано нуждами городов, а внешне их очертания зависят только от научных и математических расчетов, поэтому все они похожи друг на друга и в таком виде как бы накладываются на любой ландшафт независимо от его характера.
Это одна из последних реальностей технического прогресса, связывающая вопрос о технике с вопросом о вещи. Хайдеггер пытается показать, что технологические процессы, в отличие от традиционной техники, никогда не создают вещей в строгом смысле этого слова. На место уникальной вещи наподобие изготовленного гончаром глиняного горшка современная техника порождает мир, который Хайдеггер называет Bestand («резервы на длительное время», «запасы») – объекты, готовые для продажи. Мир современных артефактов всегда готов и пригоден для всяческого манипулирования, употребления или выбрасывания. И причина этого вовсе не в массовом производстве, а зависит от характера тех вещей, которые появляются в результате массового производства. Этот Bestand состоит из предметов, которые за рамками человеческих потребностей не представляют никакой ценности. Примером являются предметы, изготовленные из пластмасс, форма которых полностью зависит от человеческих решений относительно того, для чего они должны быть использованы или как они должны быть декорированы и упакованы.
Это связывается с тем, что говорил Хайдеггер об отношении, сложившемся между современной наукой и техникой. Современная наука, по Хайдеггеру, характеризуется посредством объектификации (опредмечивания) естественной окружающей среды в описании мира в математических терминах, при котором неизбежно игнорируется сам земной характер мира, его естественность, и это создает возможность производства предметов, объектов без подлинной индивидуальности и вещности. И Хайдеггер утверждает, что вместо того, чтобы рассматривать технику в качестве прикладной науки, точнее было бы рассматривать науку как теоретическую технику.
Именно при таком положении дел Хайдеггер поднимает вопрос о технике во втором его аспекте: кто или что является причиной технического открытия мира как чистого объекта? По его мнению, «за спиной» или на «изнанке» современной техники в качестве способности открытия стоит нечто, что полагает мир и бросает ему вызов. Это нечто Хайдеггер называет Gestell.
Термин Gestell являет собой, если использовать язык Канта, трансцендентальную предпосылку современной техники. Предлагая этот термин, Хайдеггер пытается закрепить общезначимое слово, которое, в обычном его значении, переводится как «стойка», «каркас», «подставка» или что-то в этом роде. Однако он придает этому термину более глубокий философский смысл. Gestell выражает объединенное содержание тех ориентаций, которые направляют человека, бросают ему вызов, зовут его к раскрытию реального, подобно приказу. Gestell означает тот способ открытия, который определяет сущность современной техники, но и сам он не имеет технической природы. Этот каркас, или Gestell, не является частью техники; он является той установкой, которая лежит в самой основе современной техники, пребывает внутри технической деятельности. Проще говоря, этот термин означает техническое отношение к миру.
С определенной точки зрения, Gestell является безличностным познавательным «каркасом». Однако, с точки зрения Хайдеггера, Gestell – нечто более фундаментальное, чем то, что может быть выражено термином «безличностное воление». И это – наиболее интересное и «интригующее» его утверждение. Gestell не только «полагает» и делает вызов миру, – такого рода идеи уже содержат в себе элементы воли – он также ориентирует человека и призывает его самому бросать вызов миру, «творить» мир. И, наконец, причина возникновения современной техники – вовсе не потребности человека. Сущность современной техники ставит человека на путь открытий, благодаря чему реальное всюду, где с ним сталкивается человек, более или менее явно становится Bestand. Возможно, Хайдеггер хочет сказать: сам тот факт, что реальность «позволяет» человеку манипулировать ею техническими средствами, в известном смысле означает, что сама действительность поощряет человека к такого рода действиям, призывает к манипулированию природой. Реальность поэтому должна нести как бы определенную ответственность за ее же эксплуатацию человеком, подобно тому (если позволителен такой пример) как хозяин, когда он уходит из дома и оставляет дверь открытой, в какой-то мере провоцирует на грабеж.
В воззрениях Хайдеггера, современная техника может быть охарактеризована как овеществленный догматизм. Техника хорошо знает, как надо что-то конструировать и как надо производить. Техника обладает эффективным методом, исключающим все другие методы. И в этом отношении техника не обладает знанием собственных границ, она не признает их. Она неспособна познать саму себя.
«Техника, сущностью которой является само бытие, никогда не может позволить людям преодолеть ее. Это, в конечном счете, означает, что именно человек является господином бытия» [4, стр. 145].
В заключение очерка «Вопрос о технике» Хайдеггер достаточно четко ставит акцент только на вопрошание, ибо вопрошание – это благочестие мышления. И именно это вопрошание сущности техники или попытка поместить техническую уверенность в рамки философского вопрошания и является сердцевиной философии техники Хайдеггера.

Техника как ставка века Жака Эллюля
В те годы, когда Хайдеггер формулировал свой «Вопрос о технике», Жак Эллюль приступил к систематическому анализу «La technique» (Техника) как наиболее значительного социального феномена современного мира. По мнению Эллюля, капитал уже не является господствующей силой в обществе, как в XIX веке. Вместо капитала такой силой оказалась «техника», которую Эллюль определяет как «тотальность методов, рационально направленную (или имеющую своей целью) абсолютную эффективность (в каждый данный период развития) во всех областях человеческой деятельности».
И действительно, целью Эллюля было открыть для XX века такие же основополагающие принципы ориентации человечества, каким был и замысел Маркса, когда он создавал свой «Капитал» (1867). Сам Эллюль в своем более позднем автобиографическом труде так говорил о том периоде, когда он писал свою «Технику» (1954):
«Я был совершенно уверен в том, что, если бы Маркс жил в 1940-х годах, он не стал бы более исследовать экономическую структуру капиталистического общества, а стал бы изучать технику” [3, стр. 49].
Книга Эллюля «Техника», переведенная на английский под названием «The Technological Society» (Техническое общество, 1964), содержит фундаментальный анализ техники, в основе которого лежит различие, проводимое им между понятиями «технические операции» и «феномен техники». Технических операций – множество, они традиционны и ограничены различными контекстами, в рамках которых они реализуются. Техника же, как феномен, или Техника (с большой буквы) – одна она уникальна и состоит в чисто современном способе изготовления и использования артефактов, заключающем в себе тенденцию доминирования над всеми видами человеческой деятельности и объединения их в себе.
Противоположность между техническими операциями и феноменом техники напоминает проводимое Мэмфордом различие между «биотехникой» и «монотехникой». Технические операции включают в себя случайные технические открытия и ремесленную технику, как это описано у Ортеги-и-Гассета, а понятие «феномен техники» – то же, что и ортегианское – понятие «техника инженера». Смысл вызова, который бросает феномен техники человечеству, состоит в систематическом сопротивлении тому, чтобы его интерпретировали с заведомой целью включить его в систему нетехнических принципов и форм общественной мысли или подчинить этим последним. Феномен техники сам объясняет другие формы деятельности как свои собственные формы и тем пытается преобразовывать их по своим меркам и включать их в себя. Феномен техники Эллюля есть, так сказать, социальная форма проявления хайдеггеровского Gestell.
Эллюль выделяет семь ключевых характерных черт современной техники, каковыми он считает рациональность, артефактность, самонаправленность, рост на собственной основе, неделимость, универсальность и автономность. Эти обобщенные характеристики Эллюль в дальнейших главах использует для демонстрации того, каким образом эти черты техники проявляются и преобразовывают такие социальные явления, как экономика, государство и – в терминах самого Эллюля – человеческую технологию (в сфере образования, труда, рекламы, отдыха, спорта, медицины).
Для Эллюля, в противоположность Хайдеггеру, фундаментальный вопрос об этом новом способе бытия в мире должен заключаться в признании этого нового (технического) способа как ставки, как девиза нашего века. То, что совершается посредством техники – это не неквалифицированное «завоевание» природы, а замена нашего природного окружения окружением техническим. Современная ставка техники, ее рискованная игра, касающаяся этой новой среды, должна со временем стать лучше, хотя бы по мере возможности. Речь у Эллюля идет о ставке на способность человека познавать и контролировать или действовать с добрыми намерениями.
Чтобы придать этой ставке века наибольшую четкость выражения, Эллюль рассматривает ее как диалектическую противоположность библейской вере. Он утверждает, что в то время, как техника являет собой попытку людей создать в этом мире свой дом, Библия отрицает то, что человек воистину когда-либо находится у себя дома в этом мире (см. Евангелие от Матфея, 8, 20, и Евангелие от Луки, 9, 58).
Эллюль ратует за этику «отказа от власти», что, по его мнению, должно резко ограничить практику.
«Этика отказа от власти – этого корня всех наши деяний – зиждется на идее о том, что люди соглашаются между собой не делать всего того, что они вообще способны делать. Вместе с тем не существует уже божественных законов, которые можно было бы противопоставлять технике как бы извне. Поэтому необходимо исследовать технику изнутри и признать невозможность жить с ней, если мы не станем придерживаться этики отказа от власти. В этом – наш фундаментальный выбор. Мы должны систематически и добровольно, без усилий над собой искать пути к отказу от власти (техники), что, разумеется, вовсе не означает признания нашего бессилия, рока, пассивности и т.д.» [3, стр. 52].
Итак, сформулированная Эллюлем этика отказа от власти техники не только стремится устанавливать границы; она ставит своей целью также избавление от этой власти и тем самым вводит новые формы напряжения и конфликтов в технический мир. Эта этика стремится повернуть современную практику трансгрессии – попыток преступать законы (употребление наркотиков, нарушение сексуальных запретов и т.д.) – против такого понимания феномена техники, которое как раз делает допустимым и возможным современные виды трансгрессии. Эта этика призывает не включать телевизоры, водить машины с меньшей скоростью, отказаться от чрезмерного потребительства, от загрязнения окружающей среды – одним словом все, что может привести к созданию новых способов говорить и слушать друг друга, строить дома и жить в них мыслить, что, в свою очередь, может не только способствовать свободе ставить вопросы, но привести к появлению некой транстехнической веры.

Выводы

Существуют ли традиции в философии техники помимо упомянутых двух? Очевидно, что ответ на этот вопрос надо дать положительный… и отрицательный. Само проведение различия между технической и гуманитарной философией техники является в некоторой степени результатом явного упрощения. Руководствуясь другими критериями, в философии техники можно было бы выделить столько же традиций, сколько существует философских школ: англо-американская аналитическая традиция, феноменологическая традиция, прагматическая, неотомистская, католическая, марксистская и т.д. Однако, тезис данной работы состоит в том, что любая из этих возможных традиций или, по меньшей мере, их отдельные представители, могут быть отнесены к одному из двух фундаментально различных подходов к философии техники и что такая классификация помогает понять технику, философию и отношение между ними.
Проанализируем приведенные концепции с точки зрения спорности некоторых их положений, схожести и различия; соотносимости с сегодняшним уровнем развития техники; подчеркнем некоторые моменты, наиболее интересные и оригинальные.
Как отмечалось, инженерная философия техники имеет явный исторический приоритет. Однако в этом состоит и ее очевидный минус. Концепции, которые создавались и развивались в основном до нашего века, не применимы к сегодняшнему состоянию техники.
Так, например, механистическая философия техники относится к конкретному, довольно раннему историческому периоду. То же можно сказать и об Эрнсте Каппе, чья концепция техники, как проекции органов человека применима, наверное, лишь к ранним этапам развития техники или к тому виду техники, который окружает человека в самых простейших бытовых операциях, но не к сегодняшнему ее состоянию. Однако позицию Каппа можно несколько трансформировать, подчеркнув, что человек и в современной технике не выдумывает что-то принципиально новое, а расширяет и углубляет свои естественные возможности.
Следует подчеркнуть, что в качестве одного из главных доказательств защиты техники против ее культурной критики и механисты и технократы называют свободу человека, достигаемую путем материального преодоления природы и снятия ограничения, налагаемых ею. В принципе и сегодня с этим утверждением трудно поспорить, ведь этим типом свободы могли пользоваться лишь немногие в обществе, основанном на рабстве. Однако здесь можно отметить и то обстоятельство, что при современном развитии техники общество все меньше завися от природы, все больше попадает в зависимость от техники. И один тип несвободы по сути сменяется другим.
Из ряда представителей инженерной философии техники выделяется Фридрих Дессауер. Его ссылка на Канта представляется наиболее интересной. В противоположность Канту, который считал, что научное знание не может вступить в непосредственную связь с “вещами самими по себе”, Дессауер утверждал, что такую связь способно установить именно делание, особенно в виде технических изобретений. В этом можно с ним согласиться. Ведь человек не изобретает на основе чистого воображения, фантазии. Изобретение возможно лишь тогда, когда человек находит полезные ему, и, что очень важно, реально существующие свойства объектов или явлений. Тем самым в процессе технического творчества каждый раз углубляются и расширяются знания о “вещи самой по себе”, хотя этот процесс и бесконечен в принципе.
Гуманитарная философия техники подходит к человеку как к наиболее фундаментальной проблеме, которая в принципе никогда не может быть решена. Отсюда все они больше ставят вопросы, чем их решают.
Представители гуманитарной философии техники интересны нам, кроме всего прочего и потому, что выражают современный взгляд на технику. Это выражается, например, в предложенной исторической классификации техники. Несложно заметить, что принципиально взгляды рассмотренных авторов на проблему эволюции техники не различаются. Они отмечают тот принципиальный скачок в технике, произошедший при переходе от техники случая, эмпирической техники к тому, что Жак Эллюль называет “феноменом техники”. Хосе Ортега-и-Гассет подчеркивает, что на современном этапе человечество обладает, прежде всего, технологией, методом реализации любого задуманного проекта. Хайдеггер замечает, что если раньше человек использовал природу, не нарушая ее естественного состояния, то теперь человек бросает ей вызов.
Что касается точки зрения Мэмфорда, то он утверждает, что не материальная созидательность была главной движущей силой развития человечества, а открытие и интерпретация. Это утверждение кажется спорным. На мой взгляд, эта проблема схожа проблеме “курица – яйцо”. Всего скорей эти две стороны человеческой деятельности развивались одновременно и равнозначно, дав то, что мы имеем сегодня. Но Мэмфорд рассуждает здесь так, как положено гуманитарию, подчеркивая то, что принципиально отличает человека от животного – мыслительную деятельность.
По Ортеге, человеческая жизнь реализуется посредством создания некоего проекта и материальной его реализации. Причем он отводит очень большую роль свободе выбора человека. По-моему, Ортега слишком абсолютизирует ее. То, чем человек хочет стать, определяется скорее не его личным выбором (хотя конечно определенная свобода у него есть), а ценностными установками, существующими в обществе, которые определяются исторически или географически.
Хотелось бы упомянуть о высказывании Жака Эллюля о господстве в современном обществе техники над капиталом. На мой взгляд, как минимум, они существуют в тесной взаимосвязи, а зачастую капитал является направляющим и регулирующим механизмом техники. Это утверждение можно проиллюстрировать на примере сегодняшнего состояния нашей страны (нет устойчивого экономического развития – страдают и наука и техника).
Для представителей гуманитарной философии техники характерно ставить проблему этики в сфере техники. Такие вопросы затрагиваются, например, у Мэмфорда. Он различает политехнику и монотехнику. Первая существует в гармонии с потребностями и устремлениями человека, вторая же ориентирована главным образом на власть. И Мэмфорд призывает ставить границы технике, которая ограничивает и сужает человеческую жизнь в рамках власти и силы. Аналогично Эллюль формулирует свою этику отказа от власти.
Таким образом, в результате синтеза широкого круга вопросов, поднимаемых как технической, так и гуманитарной философией техники, произойдет переход от обсуждения концептуальных различий между инструментами, машинами, изобретениями, от методологических дискуссий по вопросам изобретений, проектирования и производства к размышлениям об этических проблемах, порожденных самыми разнообразными специальными технологиями, о различных политических последствиях технологических решений. Такой широкий, систематический или междисциплинарный анализ должен, в конечном счете, занять подчиненное положение по отношению к философии, которая будет и впредь ставить вопрос о началах технического даже тогда, когда оно, осуществляя рискованные предприятия от случая к случаю, пытается демонстрировать свои потенции. Часто этот упорный, сохраняющийся и доныне возврат к вопросам справедливости, добродетели, порядочности будет восприниматься просто как некое упрямство. Но если философию техники рассматривать только как философское осмысление идейных установок техники, то философия не только окажется оторванной от богатейшего разнообразия действительности, но ей придется также отказаться от претензии быть философией. Вопрошание, т.е. задавание вопроса обо всем, или превращение в проблему всего, что с первого взгляда может казаться даже очевидным, есть древнейшее наследие и сама жизнь человеческого мышления.

Литература

1. А. Кестлер Дух в машине // Вопросы философии. – 1993. – №10. – С. 93 – 122.
2. Горохов В.Г. Русский инженер-механик и философ техники Петр Климентьевич Энгельмейер //Вопросы истории естествознания и техники. – 1990. – №4. – С. 51-60.
3. К. Митчем Что такое философия техники? А-Пресс, 1995.
4. М. Хайдеггер. Семинар в Ле Торе, 1969 // Вопросы философии. – 1993. – №10. – С. 123 – 151.
5. Попов Е.В. Идейное содержание и проблемы западногерманской философии техники // Вопросы философии. – 1985. – №12. – С. 122 — 130.
6. Рапп Ф. Направления развития философии техники // Вопросы истории естествознания и техники. – 1992. – №2. – С. 60 – 63.
7. Х. Блюменберг Жизненный мир и технизация с точки зрения феноменологии // Вопросы философии. – 1993. – №10. – С. 69 – 92.
8. Х. Ортега-и-Гассет Размышления о технике // Вопросы философии. – 1993. — №10. – С. 32 – 68.

Эволюция социологических теорий городского развития

Вагин В.В.

Несмотря на то, что за исключением М. Вебера у отцов-основателей современной социологии (Маркса, Вебера, Дюркгейма) не было специальных работ, посвященных городу, их идеи наложили отпечаток на развитие всей городской социологии. Идеи Дюркгейма о роли «разделения труда» в формировании города, марксистскую теорию классового конфликта, развитие рациональной мысли и идеальной бюрократии М. Вебера можно обнаружить как методологические основания большинства работ современных авторов, занимающихся городской социологией. К. Маркс и Ф. Энгельс обосновали диалектико-материалистические подходы к изучению общества. В общем контексте их взглядов, индустриальный город выступал знаком исторического процесса, являлся шагом на пути экономического развития и строительства социализма, разрушал «идиосинкразию сельской жизни» и был местом формирования «классового сознания», объединения пролетариата, социальной революции. Именно в городах появился и достиг огромной численности рабочий класс, столкнувшийся в нем лицом к лицу со своими эксплуататорами. Здесь начинают развиваться элементы «классовой борьбы», здесь же они достигают своего наивысшего проявления и происходит превращение пролетариата «из класса в себе, в класс для себя». В работе Ф. Энгельса (1844) «К положению рабочего класса в Англии», ставшей классическим описанием существования рабочих в период индустриальной революции, дается исчерпывающий анализ положения дел в рабочей среде, удушающей атмосферы существования наемных работников в центре индустриальной революции — Манчестере. Для К. Маркса и Ф. Энгельса индустриальный город — отражение сущностных черт капиталистического способа производства. Город — это центр нового разделения труда, новых технологий и организации производства, представленный разделением на два доминирующих класса: буржуазию и пролетариат. Города становятся ареной классовых конфликтов и отражают монополизацию капитала, крушение мелких фирм и их поглощение крупными. Таким образом, город в их концепции не причина, а лишь одна из черт капитализма.

М. Вебер посвятил средневековому городу одну из своих работ (Die Stadt. 1921). В этой работе он рассматривает город как место, в котором можно увидеть много ключевых черт современной урбанизированной территории: рост бюрократии, сменяемые правительства и демократию, купеческий класс и ранние капиталистические предприятия. Такие города способствовали превращению феодализма в капитализм, они привносили новый дух рациональности — порядок и эффективность, причинность, но не традиции, как основу эффективного функционирования. Они стимулировали новые идеи, культуру, структуры управления. Города содействовали росту индивидуальных предприятий, их самостоятельности. Социолог подверг глубокому анализу три основных типа европейского города: города производителей, потребителей и торговые города, проследил эволюцию конкретных городских поселений.

М. Вебер также указывал на важность функции наличия гарнизона — отличительной черты (не всегда городские стены служили такой чертой) городской принадлежности. Отнюдь не только экономические причины являлись основой роста городов. Мощным ускорителем их развития служило придание им особого административного статуса. В своей работе М. Вебер обосновал идеальный тип «полного городского сообщества». Его чертами являются: защитные сооружения, рынок, суд, относительная форма ассоциации, хотя бы частичная политическая автономия. Однако становление европейских монархий, национальных государств и империй, рост капитализма в таких городах приводил к утрате их независимости. М. Вебер сожалел о том, что «век» города подошел к концу.

Э. Дюркгейм, анализируя общество в целом, подошел к нему не просто как к объединению индивидов, но живой целостности, сущность которой определяется поведением составляющих ее отдельных граждан и собственными законами развития. «Города всегда происходят от потребности, побуждающей индивидов постоянно находиться в максимально возможной близости друг к другу; они представляют как бы точки, в которых социальная масса сжимается сильнее, чем в других местах», — писал он в своей работе «О разделении общественного труда» (Э. Дюркгейм. С. 241). В его функциональном анализе общества, каждая из взаимодействующих частей: экономика, семья, правительство и т. д. взаимодействовали на основании системы общих норм и ценностей. Именно на базе этих норм происходила социализация отдельных членов общества. Такое коллективное сознание обеспечивало моральные основания для контроля общества над чаяниями и желаниями индивидуумов и предохраняло его от конфликтов. Одним из важнейших пунктов анализа Э. Дюркгеймом общества было разделение его эволюции на время «механической» и «органической солидарности».

Первая была характерна для доиндустриального общества, вторая — для современного. В первом случае, отношения между людьми были непосредственными, «лицом к лицу», высоко персонализированными с ограниченным влиянием разделения труда. Каждый знал специализацию другого и какое место в социальной иерархии он занимал. Семья и церковь выступали главными агентами социального контроля. Во втором случае, отношения между людьми строились на основании специализации выполняемых ими трудовых функций; они опосредованы; общество состоит из различных этнических и конфессиональных групп, субкультур. Велико разнообразие поведенческих норм, передающихся в коммуне. Дюркгейм возлагал надежды на усиление значения «органической солидарности», однако он опасался, что переход от аграрного общества к индустриальному чреват разрушением традиционного социального контроля, усилением потенциальной возможности массовых отклонений в поведении, социальными беспорядками и аномией. Основой для такого рода настроений служили опасения перед «Мобо»- массами крестьян, прибывавших в европейские города в конце XVIII — XIX вв. Именно эти социальные силы составили основу для революционных выступлений во Франции 1789 г. и на всем протяжении европейской истории XIX в.

К числу отцов-основателей современной городской социологии можно по праву отнести и двух немецких философов Ф. Тенниса и Г. Зиммеля.

Ф. Теннис является, кроме того, родоначальником исследования сообществ (community studies). Ф. Теннис ввел в научный оборот разделение общества при анализе на «сообщество» (gemeinshaft) и «ассоциацию», «общество» (geselshaft). Первое, характерно для традиционных, доиндустриальных обществ. Социальная жизнь там строится на личностных отношениях между людьми, осознании собственной принадлежности к семье и кругу друзей. Отношения в сообществе регулируются на основании традиций, под контролем семьи и церкви. Общину сближает общий язык, общие друзья и общие враги, представление «мы и они». Второе, отражает состояние современных индустриальных обществ, в которых отношения в городах гораздо более официальны, безличностны, основаны на расчете. Это происходит от конкурентной и высокомобильной природы современного общества, где отношения между людьми означают прежде всего отношения выгодного и эгоистичного интереса. Эти взаимодействия носят все более специфический характер в отличие от смешанной природы отношений в коммуне. Так, каждый знает человека, отвечающего за общественный порядок в коммуне, но отнюдь далеко не все могут сказать, что знают участкового полицейского в современном городе. Краеугольными камнями традиционного общества были церковь и семья, современное же общество скрепляет деловая этика и «общий дух». Если раньше человек от рождения получал свои статус и место в социальной иерархии, что было жестко предопределено, то теперь все большую роль играет «битва за существование» между индивидами. Таким образом, Теннис в отличие от Дюркгейма был настроен гораздо более пессимистично в отношении будущего. Он считал современное общество временем упадка коммуны и цивилизации. Г. Зиммель приложил многие из идей Тенниса к городской среде в своем известном труде «Метрополис и ментальная жизнь»(Меп»ороН8 and mental life. 1903). К числу уникальных достижений города Зиммель относит интенсификацию «nervous stimulis» — психологических воздействий на человека. В отличие от сельских поселений, где жизнь течет более плавно и традиционно, город бомбардирует индивида всевозможными знаками, звуками и запахами. Все это приучает индивида к большей восприимчивости и одновременно с этим притуплению восприятия.

Этот процесс делает горожан более интеллектуально и психологически богатыми, нежели чем селяне. Результат процесса в большей рациональности и расчетливости горожан. Особую, ни с чем не сравнимую, роль в городе играют часы и деньги. Зиммель пишет о том, как сложно даже представить, что может произойти в случае, если хотя бы один час в Берлине перестанут ходить все часы. Это неминуемо приведет к катаклизмам различного толка. Невозможно себе представить город без денег, как универсального средства обмена в эпоху всеобщего разделения труда. И несмотря на то, что в «городе-джунглях» потенциально высока угроза различного рода психических расстройств, самоубийств, бродяжничества и бездомности, город, тем не менее, дает потенциальную возможность высвобождения, позволяет индивиду избежать жесткого социального контроля в выражении собственной индивидуальности и творчестве.

Городская социология в работах классиков

Наиболее известной из всех социологических теорий городского развития, получивших институциональное закрепление, является «Чикагская экологическая школа». Не случайно деятельность выдающихся социологов — представителей этой школы Р. Парка, Э. Берджесса, Л. Вирта и т. д. связана с США и Чикаго начала и середины XX в. В это время Чикаго, как и много других американских городов, переживал бурный рост индустрии, приток иммигрантов из Старого Света и массированный приток населения из сел и малых городов Америки. За 50 лет с 1850 по 1900 гг. население этого города практически удваивалось, а в отдельные периоды и утраивалось, каждые десять лет, достигнув к двадцатым годам нынешнего столетия 2 миллионов семисот тысяч человек. Этому городу был присущ весь спектр проблем быстрорастущих городов: перенаселенность, бездомность, высокий уровень девиаций и т.д. Однако едва ли не решающую роль в появлении школы все-таки сыграло наличие в Чикаго одного из крупнейших университетов, на факультете социологии и антропологии которого оказались сосредоточены ученые, заинтересованные городской проблематикой.

Роберт Э. Парк в 1915 г. оставил занятие журналистикой и организовал первый в США центр городских исследований. Истоки формирования теории Парка можно обнаружить в работах Г. Зиммеля, Б. Кистяковского, а также в работе американского автора Л. Стеффенса «Стыд городов»(1904). В основу концепции Парка была положена теория эволюционного развития видов американского естествоиспытателя Ч. Дарвина. Именно от него Парк перенял идею экологически взаимосвязанного развития человеческого общества. Его сближали с американским естествоиспытателем также: общность веры во всемогущество научного метода изучения; подтверждение роли местности и климата в формировании видов; вера в незыблемость «неумолимого закона природы» — виды или приспосабливаются к окружающей среде или умирают; отсутствие представления о конечной цели развития.

Главные отличия «социальной экологии» Парка от биологической экологии обусловлены природой человеческого существования и сообществ, образованных людьми. Меняет природу и накладывает существеннейший отпечаток на социальную экологию разделения труда. Человек, в отличие от животных, может коренным образом менять окружающую его среду и природу. Антропогенные изменения среды — характерный признак человеческого существования. Язык и человеческая культура позволяют создать на порядок более сложные системы сосуществования видов по сравнению с биологической средой. Таким образом, Р. Парк в основу своей теории заложил различия двух групп факторов, влияющих на городскую экологию: биотических и культурных. Биотический уровень — уровень базисных потребностей человека, таких как потребность в воде и других ресурсах. Эти факторы определяют размер населения в месте проживания (ареале расселения). Борьба за существование и обладание ресурсами определяют законы этого уровня. Таким образом, борьба с необходимостью вовлекает в себя разные социальные группы, вынужденные сосуществовать, что приводит к симбиозу элементов человеческого общества. Термин «природные ареалы» был использован в анализе появления трущоб, богатых пригородов, кварталов доходных домов, потому что все это — результат стихийных сил биотического уровня. Эти естественные ареалы — результат борьбы за существование различных «видов» (групп населения) за обеспечение их жильем и услугами.

Культурный уровень выстраивается над биотическим и базируется на обьгааях, нормах, законах и институтах. Все это создает уникальные черты человеческого общества. На примере расселения рабочих, Парк доказывает, что ареал их расселения определяется потребностями биотического уровня, зависит от их возможности платить за жилье и транспорт для проезда на работу. А уже на основе устойчивого ареала происходит формирование элементов культурного уровня — школ, церквей и прочих институтов. Рассматривая данный процесс в динамике, Парк указывает на существование множественных «миров» (различных частей города, заселенных социально, этнически или религиозно гомогенными группами) в рамках одного города. Сосуществование этих миров ведет к «вторжению» (invasion) одного мира на территорию другого, различные миры «перекрывают» структуру города, «вытесняют» одних с территории, занятой другими. В 1916 г. Парк публикует работу «Город: предложения по изучению человеческого поведения в городском окружении», где формулирует исследовательскую программу для городских экологов на десятилетия вперед. Среди вопросов, представленных в программе, были:

Каковы источники городского населения?

Что такое городские естественные ареалы расселения?

Какие социальные ритуалы приняты среди различных соседей — какие действия должны совершать новички, чтобы полностью интегрироваться и избежать вытеснения в этом ареале?

Кто является местными лидерами и в чем причина их влияния на сообщество? и многие другие. Часть вопросов имели достаточно простые ответы, но в то время отсутствовали систематические знания о большинстве этнических городских групп, равно как и о социальных процессах и процессах управления городом. И потому любое систематизированное знание, подтвержденное эмпирически, играло особенно важную роль. Работа Р. Э. Парка особо значима потому, что ему впервые удалось преодолеть «философствование» и «теоретизирование» о городе и проверить свою теорию в реальном мире, в «полевых исследованиях». Таким образом, именно ему принадлежит заслуга обоснования нового направления социологической теории.

Эрнсту Берджессу удалось создать графическое приложение экологического подхода к городам — теорию концентрических городских зон (1925). Зонирование городов было изучено теоретиками школы на многих примерах. Один из наиболее известных примеров — работа X. Зорбауха (Н. Zorbaugh) «Золотое побережье и трущобы»(1929). Работа строится на изучении северной части Чикаго, побережья озера Мичиган, населенного богатейшими семьями города, и беднейшей части городских трущоб «Хобохемии» (Hobohemia). Изучаемые районы расположены в нескольких кварталах друг от друга. Кроме того, в этой же части города есть кварталы богемы типа Гринвич — Вилидж, кварталы, населенные итальянцами. Всего там проживало около 90 тысяч человек. Это место Чикаго служило подлинной лабораторией для социологов. Зорбаух создал яркую картину жилья социальных миров этой части города. Ему удалось достичь цели благодаря использованию «включенного наблюдения» — качественного метода, ставшего весьма популярным благодаря исследованиям авторов Чикагской школы. В этой части города жили от 2 до 6 тыс. семей, включенных в «социальный регистр» — свод наиболее богатых и влиятельных семей Чикаго. На основе изучения вхождения семей в «социальный регистр», Зорбаух выявил «социальную игру» — процесс вступления новых членов в этот неофициально существующий клуб. Он, в частности, обнаружил искусную технику проникновения новичков, во-первых, за счет использования детей, как средства (через обучение в одних учебных заведениях) знакомства и установления контактов. Во-вторых, за счет участия в разного рода благотворительных акциях, устраиваемых женщинами из высшего общества. В исследовании было также установлено и то, что семьи, включенные в «социальный регистр», имели свой узкий круг общения из 10-12 семей, некоторые даже не знали соседей, живущих через дом от них.

В рамках Чикагской экологической школы работал еще один всемирно известный социолог Луис Вирт, ученик Р. Парка. В 1938 г. им была опубликована одна из наиболее известных в социологии статей «Урбанизм, как путь (образ) жизни» (Urbanism, as way of life). В ней американский социолог рассматривает психологические и поведенческие следствия жизни людей в городах. Вирт выделяет три основные характеристики города: размер населения, плотность и разнородность населения и следствия, к которым они приводят (см. таблицу 5).

Таблица 5. Черты городской теории Л. Вирта

Так, следствием огромного размера города становится превращение его в мозаику «социальных миров», в котором ослабляются узы дружбы, родства. Институты СМИ, полиция, бюрократия и т. д. призваны осуществлять механизмы социального контроля в индустриальном обществе. Несмотря на больший объем контактов, люди в городе знают не большее количество людей, чем деревенские жители, нарастает формализация контактов.

Следствием повышения плотности проживания населения является повышение числа воздействий на человека, увеличение контактов с незнакомцами, возрастание типов движения и появление сложных технологий в городе.

Следствием гетерогенности населения города является повышенная социальная вертикальная мобильность. Для горожан большое значение имеют их группы интересов в процессах социальной мобильности в отличие от традиционного общества, в котором место размещения в иерархии определялось семьей. Лишь новые городские институты позволяют сохранить социальный порядок в городе с меняющейся социальной иерархией.

Таким образом, в работе Вирта обосновывается важность вторичных культурных факторов и социальных институтов. Различного рода социальные потрясения происходят из-за сдвигов в размерах, плотности и гетерогенности населения городов.

Из-под пера авторов Чикагской школы вышла серия работ, посвященных реальному миру Чикаго: Н. Андерсен «Хобо» (1923); Ф. Траммер «Банза» (1927); Л. Вирт «Гетто» (1928); К. Шоу «Ареалы отклоняющегося поведения» (1929) и др. Даже в этом неполном перечне можно увидеть широту и разнообразие тем исследований авторов Чикагской школы. Критики экологических подходов к изучению города сконцентрировались, главным образом, вокруг несогласия с выбором Чикаго в качестве «типичного города» для анализа. Концентрические зоны не были обнаружены в Сиэтле. Кроме того, сложности вызывало деление оснований расселения на биотический и культурный уровни. Многие биотические основания можно было с полным правом назвать и культурными. Взгляды Л. Вирта были подвергнуты критике за кажущуюся универсальность. Размер населения и гетерогенность не увеличивают число социальных отклонений и психологических стрессов в городах юго-восточной Азии. Однако главное содержание критики Вирта сосредоточено вокруг того, что «городской путь жизни» на самом деле — индустриальный и урбанизация — не причина городской жизни, а ее эффект.

Последователи и критики Чикагской школы

В модифицированном виде идеи ученых экологической школы продолжали существовать и в последующие десятилетия. Можно выделить две группы последователей экологического подхода. Социокультурный подход в изучении города концентрировался на роли культуры и ценностей в выборе месторасположения людей и институтов в городе. Свое наиболее глубокое выражение эти взгляды получили в работе В. Файри (W. Firey) «Использование земель в центральной части Бостона»(1947). Автор подчеркивает, что в классических работах Чикагской школы слишком большое значение придается внеличностным мотивам выбора ареала расселения жителей города. На целой серии примеров социолог доказывает, что расселение представителей того или иного класса в огромной степени зависит от исторической значимости места, традиционных представлений о его престижности.

Совершенно не действуют ключевые идеи экологов-классиков в отношении расселения представителей этнических меньшинств. Их расселение в наибольшей степени обусловлено социокультурными факторами.

Второе направление последователей Чикагской школы принято называть неортодоксальным. Его начало связывают с работой А. Хоули «Человеческая экология» (A. Hawley. 1950). Соглашаясь с Парком в вопросе о наличии сил, неподконтрольных человеку в формировании среды, автор особое внимание уделяет культурным факторам. Хоули называет социокультурные институты особой, специфической частью адекватного механизма взаимодействия человека и окружающей среды. Работы этого автора отличает от работ Парка, прежде всего, упор на эволюцию коммуны. Хоули представляет коммуну, как единицу анализа, локализованную географически и потому более простую для изучения. Более того, он определяет коммуну, как комплексную систему коллективной адаптации населения к окружающей среде. Не случайно ключевое слово в понимании коммуны у Хоули — взаимозависимость. Социологу удалось проследить влияние многих внешних факторов на устойчивость коммуны.

Авторы социально-экологической концепции городского развития, получившей широкое развитие в России, также относят истоки своей теории к воззрениям классиков Чикагской школы.

А. Лефевр о «вторичном обращении» капитала

А. Лефевр (Н. Lefebvre), один из всемирно известных современных философов подверг пересмотру некоторые из идей К. Маркса. В 1960-1970 гг. он обратился к Марксу в поисках политэкономических рецептов объяснения городского развития. Ему удалось объяснить многие из городских процессов с помощью таких терминов, как прибыль, рента, классовая эксплуатация. Лефевр смог доказать, что городское развитие — такой же продукт капиталистической системы, как любое другое производство. В то же время он доказал, что подходы К. Маркса к городу — ограничены. Оборот капитала у Маркса не распространяется на недвижимость. Лефевр вводит новый термин, объясняющий приложение капиталистических инвестиций в строения, вторичное обращение капитала. Вложения в недвижимость приносят такой же и даже больший доход капиталу по сравнению с инвестициями в производство (Н. Lefebvre. 1991). Лефевр также приходит к идее о развертывании социальной активности не только через взаимодействие индивидов, но и соприкосновение городских пространств. В процессе городского строительства создаются определенные пространства. Любой горожанин воспринимает в городе не отдельные элементы: строения, улицы, монументы, а пространство в целом. Несмотря на схожесть типов застройки, разные города обладают уникальным городским ландшафтом. Ученым вводится в научный оборот допущение о том, что пространство является компонентом социальной организации. Когда ученые обсуждают социальные взаимодействия, они говорят о поведении в пространстве.

Кроме того, Лефевр указывает на использование пространства государством для осуществления социального контроля. Государство регулирует процесс строительства в определенных местах городов полицейских участков и пожарных станций для того, чтобы в случае чрезвычайных ситуаций относительно быстро их можно было бы локализовать и предотвратить. Различными органами государственного или муниципального управления контролируется значительное количество земель. Посредством распределения ресурсов и сбора налогов государство регулирует развитие тех или иных территориальных единиц.

Лефевр обосновывает закономерность появления конфликтов между абстрактным и социальным пространствами. Под первым он подразумевает пространство, которым оперируют инвесторы и бизнесмены, на основании критериев прибыльности, размеров, места. Второй — мир индивидов, место их обитания. По мнению Лефевра, планирование государством или предпринимателями изменения абстрактного пространства часто вступает в конфликт с социальным пространством горожан. Более того, он придает этому конфликту универсальный характер, выходящий за пределы классовой борьбы. С этим тезисом никак не могли согласиться ортодоксальные марксисты. Главным побудительным мотивом обращения западных социологов к марксизму в середине 1970-х гг. было движение социального протеста, прокатившееся по Европе и США в 60 -70-е гг. Это движение включало в себя студенческие организации протеста против войны во Вьетнаме, женские и экологические движения. В русле контестации движения проекта оказались и арендаторы жилья, и сторонники защиты окружающей среды. Все это заставило исследователей вернуться к мыслям Маркса о роли социальных конфликтов и привело к попыткам поиска экономических причин объяснения происходящего.

М. Кастельс: город как место «коллективного потребления»

Весомая заслуга в использовании марксизма при анализе города принадлежит М. Кастельсу — испанскому социологу, работающему в США. В 1977 г. на английский язык была переведена его статья «Городской вопрос». Впоследствии в англоязычный научный оборот стремительно вошла целая серия работ Кастельса. В них автор пытается анализировать фундаментальные изменения капиталистической системы. Он упрекал ученых, занимающихся городской проблематикой, в том, что они изучают любые вопросы, но не главные — извлечение прибыли в капиталистическом городе. Главная функция города, по мнению Кастельса, — экономическая. Это место, где происходит воспроизводство рабочей силы капиталистического общества. Здесь рабочие и служащие потребляют товары и услуги, необходимые им для эффективной работы. В этом и заключено основное противоречие капитализма применительно к городу. Капитализм, следуя логике собственного развития, везде и всюду занят максимизацией получения прибыли. Для этого он нуждается в сокращении всевозможных расходов: материалов, ренты и особенно труда. Таким образом, фундаментальное противоречие капитализма заключается в стремлении к повышению прибыли и в то же время необходимости инвестирования в развитие труда.

Экономия издержек ведет к тому, что капиталисты очень не охотно тратят средства на жилищное строительство, образование, здравоохранение, необходимые для воспроизводства трудовых ресурсов. В результате качество жизни рабочих ухудшается. Однако, в свою очередь, уменьшение этих расходов негативно влияет на все общество, угрожая ростом социальной напряженности, стабильности всей общественной системы. Для сдерживания подобной тенденции требуется интервенция государства. Государство призвано защищать классовое господство и сохранять социальный порядок.

Таким образом, государство поддерживает систему, инвестируя средства в дешевое (муниципальное) жилищное строительство, обеспечивая общественное образование, базовые медицинские услуги. Лишь создав «общество всеобщего благоденствия», капитализм смог сохранить социальную систему от разрушения. Разрешая это противоречие, капитализм создает новое — рост муниципального и национального долга. Именно за счет этого долга государству удается финансировать социальные программы. В качестве примеров Кастельс называет суммы долга крупнейших метрополий Нью-Йорка и Кливленда. Лишь правительственные ссуды позволили им избежать банкротства.

Подтверждением высказываний Кастельса является и тот факт, что в 90-е гг. около пятнадцати американских городов оказались в подобном состоянии. Банкротом объявил себя город Бриджпорт (штат Коннектикут). Это происходит по причине необходимости одновременного финансирования издержек на функционирование городов, в деловой части которых концентрируется банковский, финансовый, риэлтерский, рекламный сектора производства и поддержки незанятого населения, живущего во внутреннем городе.

В связи с увеличением суммы долга уменьшаются расходы государства и местных властей. В США в период «рейганомики» сокращению подверглись ряд социальных программ, в их числе на 80 процентов программа строительства жилья для малоимущих. Сокращены были также и многие другие муниципальные расходы, что постоянно угрожало стабильному функционированию городских служб. Все эти процессы укладываются в рамки процесса «коллективного потребления» — ключевого понятия концепции Кастельса.

В этой связи предстают в совершенно ином свете теории городского планирования, целью которых, по Кастельсу, является создание городской среды, максимально благоприятной для извлечения прибыли. Строительство городской инфраструктуры жизненно необходимо для частного капитала. Таким образом, и планирование города находится под классовым контролем. Государство, защищая социальные интересы буржуазии, тем не менее является относительно автономным, что позволяет ему выражать долгосрочные интересы капитала, кроме того, государству удается удерживать равновесие интересов различных фракций капиталистического общества (бизнесменов, финансистов, владельцев недвижимости и т. д.).

Однако обострение социального конфликта разрушает эти функции государства. Капитализм сталкивается с новыми социальными движениями, которые объединяют этнические группы, женское движение, экологов, рабочих. Государство уже не в состоянии и дальше покупать рабочих благосостоянием и неминуемо пойдет по пути увеличения репрессий. Силовое регулирование конфликта, в свою очередь, ведет к милитаризации общества и возрастанию классового сознания простых людей. Это неминуемо подталкивает горожан к участию в подлинно социальном движении и перерастанию «городского протеста» в «городскую революцию».

Идеи Кастельса нашли много сторонников особенно среди воинственных группировок, боровшихся с «всевластием» капитала, но обрели и не меньшее количество противников. Кастельса упрекали за его загрязнение языка использованием новых терминов. За якобы присущий его теории универсализм, хотя она в лучшем случае приложима лишь для французских городов, за неопределенность концепции «коллективного потребления». Всегда ли потребление услуг и товаров используется в целях «коллективного потребления» и является ли это основным мотивом? Как объяснить, что и в бывших социалистических государствах происходил аналогичный процесс, несмотря на отсутствие в них капиталистической эксплуатации? Кроме того, оправданно ли включение в рамки движения социального протеста всех протестующих без различения их целей: от женской либерализации до облегчения бремени найма жилья. Наряду с тем, что такие движения разнятся в целях, они выступают и на различных уровнях, одни — на муниципальном, другие — национальном. Звучали также обвинения Кастельса в изначально заданном в его теории целеполагании и сведении всего под этот общий знаменатель.

Действительно странно, что и репрессии в отношении рабочего класса, и программы помощи ему — все это делается единственно в интересах буржуазии. И последнее возражение, с другого фланга, со стороны марксистов, упрекавших автора в чрезмерно либеральном использовании идей Маркса и замене «способа производства» на «коллективное потребление». Утрата конфликтов на производстве и сведение классовых противоречий к потреблению — «ревизия марксизма». Следует назвать также вклад М. Кастельса в изучение жизни социальных групп и меньшинств в городах. Его перу принадлежит, кроме того, ряд работ по исследованию неформальной экономики и ее роли в развитии городских процессов. В последние годы М. Кастельс опубликовал ряд монографий и статей, посвященных процессам в глобальных городах, развитию технополисов, роли информатизации в будущем развитии городов, реструктурированию крупнейших городов.

Д. Хэрвей о процессах аккумуляции капитала в городе

Не менее важный вклад был внесен в изучение города британским географом и социологом Д. Хэрвеем (D. Harvey). Его работы, основанные на идеях Маркса, были посвящены пространственному воплощению социальных процессов в городах. Первая крупная работа Д. Хэрвея на эту тему опубликована в 1973 г. Она называлась — «Социальная справедливость и город». В этой работе он, как и Кастельс, пытается найти ответ, почему социальные движения 1960-х гг. породили именно города. Британский социолог доказывает, что пространственный облик города обусловлен отнюдь не только естественными рыночными отношениями, но главным образом монопольной властью большого бизнеса. Пространственное же выражение капитализма, отражение несправедливости и противоречий ему присущих, и прежде всего, основного противоречия, коренящегося в извлечении максимальной прибыли. Для этого привлекаются главным образом технологии, дающие максимальный эффект в краткосрочной перспективе. Тогда как интересы стабильного развития буржуазии как класса требуют внедрения долгосрочных эффективных технологий.

Вторая стратегия капитала заключается в перемещении производств на максимально близкие расстояния к сырью, рабочей силе и рынкам. Это препятствует развитию инфраструктуры в местах старой дислокации и приводит к отсутствию ее на новом месте. Третья стратегия капитала заключается в изменении приоритетов финансирования и инвестирования от прямого производства к строительству деловых зданий и сооружений, торговых центров и гостиниц — для сохранения уровня прибылей. Инвестирование непроизводственной деятельности ведет к уменьшению производства товаров, но в процессе реструктурирования городского пространства создаются новые офисы и деловые кварталы. Логика капитализма выражается здесь в том, что и такое более эффективное использование городского пространства приводит к повышению эффективности производства. И, в свою очередь, к сверхпроизводству продукции, замедлению темпов развития города и его кризису. При этом богатство может уйти из города в пригород, оставив проблемы преступности, загрязнения для бедных, живущих в городской черте. Несправедливость подобного положения дел ведет к тому, что нарастает необходимость революционной критики существующего положения, увеличивает необходимость проведения «справедливой» трансформации городского пространства.

Несмотря на то, что Хэрвей оказался более последовательным марксистом, увидевшим основное противоречие капитализма в перепроизводстве и сверхнакоплении капитала, в его теории классовый конфликт, тем не менее, побочная, не основная тема.

Автор осознал городскую структуру, как развивающийся процесс конфликтов и борьбы спекулянтов недвижимостью со спекулянтами землей, домовладельцев с потребителями, общественных и частных институтов с рыночными силами. На примере Балтимора, ученый показал, что городская структура — это всегда, в конечном счете, поиск наибольшей выгоды капитала. Благодаря главным образом работам А. Лефевра, М. Кастельса и Д. Хэрвея в последние десятилетия неомарксистское политэкономическое объяснение структуры города является основным руслом теорий, объясняющих городской процесс.

В США идеи Д. Хэрвея были развиты дальше и интерпретированы в более понятной лексике в уже упоминавшейся работе Д. Логана и X. Молоча (1988). Главной темой работы является идея о центральном значении местных конфликтов в развитии города. В изучении этой проблематики авторы не следуют слепо в русле марксизма, хотя и видят в городе борьбу за достижение различных экономических целей. Кроме того, они творчески используют наследие экономической школы. Их исследование основано на изучении противоречивых и соревнующихся между собой требований за обладание местом. Место в данном случае — географически определенная часть пространства, которая выступает как товар. И в этом качестве переходит от одного владельца к другому. Каждое место города уникально. Однако места различаются степенью близости к паркам, школам, магазинам и другим услугам. Кроме того, каждое место обладает определенным психологическим компонентом. Большинство людей привыкают к месту, в котором живут и обрастают паутиной социальных, экономических, соседских взаимосвязей. Меняя место своего жительства, мы меняем и эту сеть взаимодействий.

Каждое место выступает как самоценность и как эквивалент стоимости. Если Вы наниматель жилья, для Вас дом выступает как средоточие потребительских свойств, для лендлорда (владельца жилья) оно имеет эквивалент определенной стоимости. Использование места (дома), таким образом, содержит потенциальный конфликт, заложенный в возможности его продажи лендлордом. Капитализм — строй, в котором господствуют интересы лендлордов. В то же время в городе имеется целый ряд ограничителей экономического поведения продавцов жилья для учета интересов соседей и других заинтересованных сторон. По словам Логана и Молоча, в социально стратифицированном обществе классовые отличия управляют социальными отношениями в обществе, а пространственные отношения определяют взаимодействие между соседями в городах. Таким образом, жизнь горожан определена классом, к которому они принадлежат от рождения; жизненными изменениями, зависящими главным образом от качества полученного образования; местом, в котором живут люди. Таким образом, социальные различия между группами отражены в пространственных отличиях между ними. Способность же группы победить в пространственном конфликте за место определена главным образом местом членов этой группы в социальной стратификации.

Ключевым понятием, введенным в оборот Логаном и Молочем, является — город, как механизм (машина) роста (growth machine). Им является применительно к городу объединение усилий предпринимателей, торговцев недвижимостью, строителей, субподрядчиков, банков и ссудных учреждений, в достижении изменений стоимости конкретного места городского пространства. Их интересы различны, но объединяет их стремление обеспечить при поддержке местного правительства получение прибыли от своего участия в совершенствовании городского пространства. Часто платой за механизм роста выступает повышение издержек для всех жителей: неудобства от ремонтных работ, транспортные пробки, загрязнения, более высокий уровень налогов и платежей. В то время как выгоду и пользу от него получают «активисты» механизма роста. В Британии в русле марксистских исследований появился также ряд работ Р. Мэлкоя (R. Malkoy), анализирующего региональные и территориальные различия в развитии городов в разных частях Британии. Так, падение экономических темпов развития севера страны и Шотландии сопровождается одновременным усилением Лондона и Юго-Востока страны. Лондон — сердце метрополии и именно сюда стекается прибыль от добычи нефти в Абердине. Именно в столице концентрируются штаб-квартиры транснациональных корпораций, имеющие в местах их основной деятельности лишь филиалы. Эта тенденция находится в русле более общей тенденции глобализации развития городов.

Перу марксистских авторов принадлежат многочисленные работы о роли городов в странах Третьего мира и эксплуататорской сущности города, как места сосредоточения коллаборационистской элиты развивающихся стран. Эта ситуация сохранилась и после получения странами национальной независимости.

Неовеберианцы в социологии города

Еще одной попыткой дать ответ на причину конфликтов конца 1960-х — начала 1970-х гг. предприняли британские социологи, объединенные в рамках неовеберианской традиции. Именно в результате дискуссии с этим направлением городской социологии появилось большинство работ неомарксистов.

А. Скотт (A. Scott), английский географ, отталкиваясь от идей Д. Рикардо, в противоположность Д. Харвею, объясняет развитие капитализма через динамику производства. Концепция А. Скотта хорошо объясняет феномен быстрого роста сектора бизнес-услуг в капиталистической экономике. Суть теории в том, что наряду с горизонтальной мобильностью фирм, имеющих свои филиалы и представительства по всей стране и миру, крупнейшим фирмам становится более выгодно вступать в деловые контакты с субподрядчиками. Их услуги, как показывает опыт, оказываются более дешевыми и к тому же лучшего качества. Преимущества начинают получать фирмы, которые выносят свою деятельность на международный уровень при активном использовании субподрядных фирм.

Одновременно с этим, такая организация производства вынуждает больше внимания уделять логистике (планированию поступления комплектующих) и международным экономическим связям. Японская формула производства «точно в срок» (just-in-time) предполагает минимальные издержки на хранение комплектующих и строгое следование графику производства. Естественно, такое производство возможно лишь на основе новейшей компьютерной техники и внедрении систем автоматизированного управления производством и проектированием. Следствием указанного процесса являются более высокие требования к работникам и их умениям. Именно в поисках мест, где можно обеспечить эти условия, смысл глобального движения капитала и изменения роли городов.

В 1967 г. опубликована книга П. Рекса и Р. Мура (P. Rex & R. Moore) «Раса, сообщество и конфликт», посвященная изучению внутреннего города в Бирмингеме. Результатом исследования стало изучение причин сегрегации черного населения, живущего в определенной части города, отличающейся низким доходом жителей и расовой дискриминацией. Исследователи выявили, что в британском городе существовала целая система правил, препятствовавших черному населению получить муниципальное жилье. Ученые обосновали идею «жилищного класса» как ключевого фактора городского общества. Членство в определенном жилищном классе зависит от участия человека в различного рода ассоциациях, его интересов, жизненного стиля, позиции в городской социальной структуре. Основываясь на идеях Берджесса о зонах перехода, а также веберовских идеях, они обосновали тезис: жилищная структура города — результат не рыночных сил, а борьбы различных жилищных классов. И если «социальный класс» базируется в основном вокруг рода занятий и отношения к средствам производства, то анализ жилищного класса возможен при анализе групповой способности удовлетворять нормы, регулируемые жилищными обществами (bilding societies) или местными властями. Рекс и Мур выделили семь основных жилищных классов:

1. Владельцы особняков в желаемых районах города.

2. Съемщики крупных домов, особняков в желаемых районах.

3. Съемщики муниципального жилья в домах, построенных местными властями.

4. Съемщики ветхого муниципального жилья, ждущие его разрушения.

5. Съемщики жилья у частных владельцев.

6. Домовладельцы, взимающие плату за жилье.

7. Жильцы в квартирах.

Ученые выявили стремление всех жилищных классов к достижению их идеала жилья в пригородах, обратной стороной которого является дальнейшее ухудшение ситуации во внутреннем городе, которую игнорируют жилищные общества и обходят своим вниманием городские власти. В то же время концентрация черного населения в гетто, дальнейшая сегрегация национальных меньшинств чреваты будущими социальными конфликтами.

Последователи П. Рекса пытались обнаружить следы жилищных классов в других странах и иных общественных системах. Так, И. Селени (I. Czeleny. 1969), анализируя жилищную систему Венгрии, обнаружил там следы жилищных классов, тем самым подтвердив универсальность предложенного британским социологом подхода.

Эксперимент с жильем для обеспеченных семей в Югославии, заключавшийся в строительстве более дорогого жилья для богатых, показал, что более высокая зарплата еще недостаточное условие, чтобы платить полную стоимость жилья. И в новом жилье живут главным образом люди с более высоким уровнем достатка. Во всех социалистических странах это подтверждалось. Осознание этого факта и попытки заставить обеспеченных платить большую цену за жилье заканчивались ничем. При социализме неравенство производит система административного перераспределения жилья.

Невозможно изменить социализм, поменяв способ перераспределения, — к такому выводу пришел ученый. Лучший способ помочь бедным — развивать рынок. Больший вклад в бесплатное жилищное строительство — помощь богатым, которые им воспользуются. Таковы лишь некоторые заключения, сделанные И. Селени по результатом совместного с Конрадом исследования. Критики взглядов британских социологов Рекса и Мура сосредоточились на том, что эти авторы перепутали причину со следствием. Если Вы богаты, Вы можете позволить себе приобретение дома, но не Ваше приобретение дома делает Вас состоятельным. Кроме того, наличие жилья определенного типа — дело времени и является лишь идеалом достижений определенного человека. Едва ли можно ограничить количество типологических групп — жилищных классов, ибо слишком велико разнообразие типов жилья. И помимо всего прочего отнюдь не все социальные группы желают жить в пригородах. Некоторые положительно оценивают и свою жизнь во внутреннем городе.

По мнению Р. Пала (R. Pahl. 1970), в начале 70-х годов обозначились основные доминанты, определяющие городские процессы в развитых индустриальных странах:

— имеются фундаментальные пространственные ограничения доступа к недостаточным городским ресурсам и средствам. Такие ограничения обычно выражаются в дистанциях, опосредованных временем и стоимостью;

— еще одно фундаментальное ограничение доступа к недостаточным городским ресурсам отражается в распространении власти в обществе и имеет свое видимое проявление в бюрократических правилах и процедурах, социальных «сторожах», помогающих распространять и контролировать городские ресурсы;

— население, проживающее в разных местах города, отличается по степени доступа к возможностям получать необходимые ресурсы и средства в зависимости от занимаемых ими экономических и статусных позиций. Эта ситуация предопределена структурно и может быть названа социо-пространственной или социально-экологической системой. Степень ограничения доступа к городским ресурсам зависит от тех, кто контролирует процесс доступа — менеджеров системы; — конфликты в подобной городской системе неизбежны.

В исследованиях Р. Пала отчетливо был выявлен еще один аспект анализа города — межрегиональный подход. Именно от деятельности чиновников разного уровня зависят решения как в частном, так и в общественном секторе экономики и, конечно же, в жилищном строительстве.

Особая роль управленцев приводит и к новым формам социальных конфликтов, которые теперь можно усмотреть не в ценах и условиях, а в жилье и образовании.

Впоследствии взгляды Р. Пала потерпели серьезную эволюцию. Он начал активно использовать «партиативный» тезис. Его суть сводится к наличию объединяющей совокупной деятельности менеджеров всех уровней в некое единое решение, опосредованное их организацией.

Характеризуя сущность претензий ученых, придерживающихся веберианской традиции анализа социальных проблем, к марксизму можно выделить следующие их составляющие: настойчивость марксистов в структурном превосходстве материалистической теории; отказ от исторической достоверности в угоду схематическим построениям; описание действий человека, как простого агента внечеловеческих сил; постоянное использование категорий неизбежного классового конфликта.

В Британии сложилась сильная неовеберианская школа в рамках социологической теории. Ее связывают с именами Белла, Ньюби, Гидденса, Голдторпа и других. В их работах много внимания уделялось обоснованию различия подходов Маркса и Вебера к анализу основных социальных процессов.

И Маркс, и Вебер обращали внимание на конфликт. Но способы его разрешения для них существенно различаются. Для веберианской городской социологии основным является вопрос — о путях борьбы различных социальных групп за контроль в городах, а также о том, как сохраняют различные группы свою власть в городах.

Для социологов, разделяющих идеи Вебера, неприемлемо сведение сложных и разнообразных черт городского сообщества к одной детерминанте. Они ищут схожие черты в доиндустриальных и современных городах, но избегают сведения их к некой генерализации, а в конечном счете к упрощению.

Следуя вслед за Вебером, мы не можем делать серьезные исследования современных городов без опоры на знание прошлого этих мест. Мы должны знать, как амбиции тех или иных статусных групп или экономических институтов определили облик города. Таким образом, анализ городских центров и обществ в рамках веберианской традиции основывается на основательном историческом фундаменте.

Неовеберианцы начали разговор о новой «политической экономии» городов. В ней собственно политическое измерение является гораздо более важным, чем экономическое. Кроме того, оно должно иметь определенную автономность. В этом смысле особую важность приобретает партийная окраска экономического развития городов, политические причины их упадка и взлета.

Заслуживает большего внимания «интерпретативный подход» к изучению городской жизни и городских процессов. Он требует от нас объяснения возникновения идей, верований, символов и их систем. Все это вместе взятое делает возможным анализ коллективных действий на основании разделяемых значений.

Таким образом, для городских социологов неовеберианского толка в 80-е гг. особо значимыми стали вопросы: организации большего числа эмпирических исследований; необходимости изучения истории городов; анализа иерархии городов в рамках существующих систем; обеспечения мониторинга правительственной политики в отношении городов (Е. Elliott, & D. Mccrone. 1982).

Подход к изучению города с точки зрения социо-пространственной перспективы

Одной из попыток избежать редукционизм, свойственный марксистскому и традиционному экологическому подходу к изучению городов, является синтетическая теория социопространственной перспективы (socio-spatial perspective — SSP). Американские социологи Д. Фегин (J. Feagin. 1983,1988.) и М. Готдинер (М. Gottdiener. 1977, 1985.) отошли от сведения своей теории к доминированию транспортных технологий в развитии городов; к циркулированию капитала; или к специфике производственного процесса в городах.

Основными отличительными чертами названного подхода являются, во-первых, рассмотрение развития недвижимости, как важнейшей черты изменений в метрополисах. Однако если другие подходы концентрируют внимание на индустриальной, коммерческой, потребительской стороне недвижимости, SSP- подход сосредотачивается на формообразующей стороне этого фактора для роста метрополий. Во-вторых, сторонники SSP-подхода рассматривают правительственное вмешательство и интересы политиков в росте, как принципиальный фактор изменений в городах. Другие подходы сводят правительственное участие к простому сопровождению процесса городских изменений. На самом деле у государства есть собственные интересы в развитии городской недвижимости. В-третьих, решающим фактором понимания городской жизни, с точки зрения социопространственной перспективы, является изучение культурных ориентации. В-четвертых, понимание городских процессов невозможно без глобального видения. Города сегодня тесно связаны системой международного разделения труда, деятельностью транснациональных корпораций. Опираясь на глобальные экономические изменения, сторонники SSP-подхода пытаются определить, как местные факторы влияют на международные связи. История капитализма в США свидетельствует об огромном значении вложений в недвижимость. Гигантские инвестиции в развитие железных дорог сопровождались также строительством городов в узловых транспортных точках. Беспрецедентный объем строительства односемейных домов в пригородах, другой фактор безудержного роста риэлтерского капитала в США. Традиционные экологические подходы при анализе развития недвижимости обращали внимание лишь на роль технологических изменений как основы вытеснения одними социальными стратами других (push-factor). Марксистская политэкономия ставила во главу угла анализа процессы капиталистического инвестирования в промышленность и сельское хозяйство и влияние вложения инвестиций на облик местности.

В рамках SSP-подхода оформился синтетический подход, сочетающий факторы давления, связанные с изменениями в экономическом производстве, транспортными инновациями, и противодействующие факторы, в лице правительственной интервенции и деятельности риэлтеров, основанной на вторичным обращении капитала. Сторонники данного подхода пытаются совместить человеческое измерение со структурными измерениями. Они хотят знать, кто является акторами (действующими лицами изменений) и каково их поведение? Деятельность людей, вовлеченных в процесс изменения, подчиняется правилам классового поведения или же, в большей мере, таким признакам, как пол, возраст, расовые и этнические интересы? Все эти действия не рассматриваются как механизм (machine) роста.

К примеру, Фегин рассматривает разнообразие путей привлечения денег в конкретные проекты, продвигаемые девелоперами, заинтересованными в развитии недвижимости (real estate developer), и земельными спекулянтами. Агентами, имеющими интерес в росте, являются: финансовые институты, такие как коммерческие банки, трастовые и пенсионные фонды, сберегательные и ссудные ассоциации, страховые компании и ипотечные ассоциации; брокеры по торговле недвижимостью и члены коммерческой палаты; коммунальные службы и агентства. Возможность их развития содержится в усилении привлекательности конкретного места. Таким образом, недвижимость объединяет индивидуальных акторов и структуры, которые инвестируют свои средства в недвижимость.

Готдинер на примере изучения Лонг-Айленда (Нью-Йорк) показал наличие определенных типов социальных ролей, действующих в этой сфере. Земельные спекулянты — единственная задача которых купить землю для последующей выгодной продажи. Земельные девелоперы — главной функцией которых является покупка земли в целях ее последующей застройки или приобретение существующих строений для их реконструкции в более выгодное жилье или офисы. Собственники домов — вкладывающие свои средства в другое жилье с целью его последующей продажи. Сами они не нуждаются в жилье. Местные политики, которые зависят от фондов риэлтеров, и профессионалы, получающие выгоду от процесса контроля за соблюдением государственных требований. Отдельные корпорации, частные фирмы, фонды, намеревающиеся инвестировать в жилищное строительство, в целях получения доходов.

В отличие от подхода Логана и Молоча М. Готдинер не отделяет агентов роста и остальное население, также заинтересованное в развитии. Лишь только умозрительно можно отделить одних от других. Все чаще жители городов оказываются вкладчиками трастовых и иных фондов, вкладывающих свои средства в недвижимость. Поэтому отношения общества и пространства становятся все более усложненными и взаимопересекающимися.

SSP-подход предполагает, что рост городов — это не бесконфликтный продукт хорошо смазанной машины, это, скорее, результат сложного переговорного процесса, затрагивающего очень разные стороны. Девелоперы должны договориться с политиками и правительственными планировщиками, группы граждан должны развеять свои сомнения на различных встречах, удовлетворены должны быть также стороны, имеющие весьма специфическое видение городского роста, такие как компании по утилизации мусора или религиозные организации.

Таким образом, городская среда является социально сконструированной, вовлекающей в себя компромисс различных групп интересов. И в этом смысле весьма существенные ограничения имеет подход к локальной политике в качестве блюстителя машины роста, использованный в концепции Логана и Молоча.

Компромисс, достигнутый в месте роста, также может иметь свою выгоду. Местные политики выступают участниками достижения компромисса. Таким образом, более точным понятием, отражающим участие различных агентов в росте потенциала места, являются — сети роста (growth networks). Под ними подразумеваются часто временные ассоциации людей (агентств), объединенные ради необходимости городского роста. Именно создание таких сетей позволяет минимизировать противодействие фракций, настроенных «за» и «против» роста. Каждое сообщество имеет собственные интересы, озвучиваемые местными политиками. Они объединяются с другими ради противодействия и поддержки противоположных или солидарных им целей. Рост — это не результат деятельности одной группы (машины роста), а часто компромисс равных возможностей.

В рамках социопространственного подхода большое внимание привлечено к особенностям культурных ориентации в городах. Два разных города Нью-Йорк (в особой степени его центральная часть Манхеттен) и Лос-Анджелес демонстрируют совершенно отличные модели городского поведения, начиная от манеры одеваться и заканчивая образцами коммуникации. И это естественно, плотность населения в центральной части этих двух городов несопоставима. Так же как и необходимость использования автомобиля в одном и пешеходный образ жизни в другом.

Основные понятия

«Gemeinshaft» и «Geselshaft» community — коммуны (сообщества) и общества (ассоциации) — ключевые понятия концепции Ф. Тенниса. Первые характерны для традиционных, патриархальных, вторые — для современных, индустриальных обществ.

Естественные (природные) ареалы расселения — места поселения гомогенных в расовом, этническом, социальном отношениях групп населения, взаимоперекрываюшие пространства проживания, что приводит к «вторжению» одних групп на территорию других и последующему «вытеснению» первоначальных жителей с места их обитания. Ключевые понятия концепции Чикагской экологической школы.

Вторичное обращение капитала — понятие, введенное в научный оборот А. Лефевром, характеризует процесс капитализации инвестиций, вложенных в недвижимость и городские пространства.

Коллективное потребление — основное понятие концепции М. Кастельса, определяет сущность современного городского процесса. Города — места «воспроизводства» рабочей силы, эксплуатируемых трудящихся. Существенную роль в регулировании процесса «коллективного потребления» играет государство, призванное сглаживать острые противоречия между трудом и капиталом в городах.

«Город, как механизм (машина) роста» (growth machine) — объединение усилий предпринимателей, торговцев недвижимостью, строителей, субподрядчиков, банков и ссудных учреждении, в достижении изменении стоимости конкретного места городского пространства. Термин, активно использующийся Д. Логаном и X. Молочем.

Жилищный класс — ключевая позиция в городской социальной структуре, зависящая от групповой способности удовлетворять нормы, регулируемые жилищными обществами. Членство в определенном жилищном классе зависит от участия человека в различного рода ассоциациях, его интересов, жизненного стиля. Понятие введено в научный оборот П. Рексом и Р. Муром.

Сети роста (growth networks) — ключевое понятие социопространственного подхода к изучению города, часто временные ассоциации людей (агентств), но не только структур власти, объединенных ради необходимости городского роста.

Список литературы

1. Дюркгейм Эмиль. О разделении общественного труда. Москва: Наука. 1991.

2. Энгельс Ф. 1844. Положение рабочего класса в Англии. Полное собрание сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса.

3. Bergess E. W. (ed.) The urban community, selected papers from the proceedings of the ASS, 1925. New-York: AMS press. 1971.

4. Castells M. The urban question. London: Edward Arnold. 1977.

5. Castells M. The city and grassroots. A crosscultural theory of urban social movement. London: Edward Arnold. 1983.

6. Elliott B. and McCrone D. The City. Patterns of Domination and Conflict. London: Macmillan Press. 1982.

7. Gottdiener M., Pickvance C.(eds.) Urban life in transition. Newbury park; London:Sage publications. 1991.

8. Feagin J. The Urban Real Estate Game. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall.

9. Harvey D. The urban experience. Oxford:Basil Blackwell. 1989.

10. Harvey D. Social Justice and the City. Baltimire: John Gopkins university press. 1973.

11. Lefebvre H. The production of space. Oxford: Basil Blackwell. 1991.

12. Logan J., Molotch H. Urban fortunes: The political economy of place Berkeley, CA : University of California Press. 1987.

13. Wirth L. Urbanism, as a way of life’. /American Journal of sociology. 44:1-24. 1938.

14. Pahl R. Whose city? and other essays on sociology and planning. Harlow: Longmans. 1970.

15. Park R. E. The city. Chicago; London: University of Chicago, eds 1967.

16. Rex J. and Moore R. Race, Community and Conflict. Oxford University Press. 1967.

17. Saunders P. Social Theory and the urban question. London : Routledge. 1993.

18. Toennies F. Community and Society. New-York: Harper and Row. 1955.

19. Simmel G. The Metropolis and Mental Life. Pp. 409-424. In K. Wolff (ed) The Sociology of Georg Simmel. New-York: Free Press. 1950.

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.auditorium.ru