Тема Родины в лирике Лермонтова

Открытие, что люди в большинстве своем решают вопросы быта, а не бытия, приводит героя раннего, юношеского периода творчества Лермонтова к романтическому конфликту с обществом. Он трагически переживает этот конфликт, шлет проклятия миру «безжалостных людей», видя в нем лишь «кучу каменных сердец» («Два сокола»). В ранней лирике звучат и гражданские мотивы неприятия рабства («Жалобы турка»); прославления революционного подвига («10 июля (1830)», «30 июля. — (Париж) 1830 года»); возвеличения былого могущества России («Новгород», «Приветствую тебя, воинственных славян…»). Социальные проблемы представляются ему следствием каких-то глубинных процессов, сущностных черт человечества и народа. Так, в стихотворении 1829 года «Монолог» предвосхищаются темы и образы «Думы»:

Поверь, ничтожество есть благо в здешнем свете. —

К чему глубокие познанья, жажда славы,

Когда мы их употребить не можем?..

Как солнце зимнее на сером небосклоне,

Так пасмурна жизнь наша. Так недолго

Ее однообразное теченье…

И душно кажется на родине,

И сердцу тяжко, и душа тоскует…

В этом стихотворении важна мысль о том, что сама родина обрекает своих детей на бездействие, на жалкое прозябание, на гибель дарований — душит их. И тем сильнее звучит мотив противопоставления современного ущербного существования «здешнего света» прежнему, былому могуществу России. Героические образы русских богатырей — бесстрашных, могучих и мудрых — создает Лермонтов. Одно из высших проявлений мощи русского духа находит он в недавнем прошлом: в войне 1812 года. Значение победы России над Наполеоном для Лермонтова символично; поэт видит в ней не просто военный триумф, но торжество справедливости, огромной духовной высоты нации. Именно поэтому аллегорическое повествование об этой войне в «Двух великанах» написано в ключе былинного сказа, где сам дух народа персонифицируется в образе «древнего русского великана».

В одном из замечательных поздних стихотворений «Бородино» поэт вновь акцентирует внимание на символичности победы русского воинства — «богатырей» прошлых лет:

— Да, были люди в наше время,

Не то, что нынешнее племя:

Богатыри — не вы!

В «Бородине» в полную силу звучит мотив противопоставления «богатырям» «нынешнего племени», современников, не способных на подвиги, утративших духовную связь с народом. Этот разрыв между Россией дворянской и Россией народной трагически осмысливается поэтом. Народная Россия живет по истинным человеческим законам, когда индивидуальность, личность не противопоставляет себя обществу, но черпает силу в своем единении с народом. Солдат, ведущий повествование в «Бородине», говорит одновременно и от своего лица, и от лица всех защитников Отечества. Неслучайно в стихотворении постоянно встречается местоимение «мы». Лермонтов вскрывает основополагающее свойство русской народной психологии: личность существует не сама по себе, но в слиянии с общиной. Это, по убеждению Лермонтова, и принесло победу русскому войску. Поэт нашел удивительную «точку отсчета»: на сражение он смотрит не глазами полководца, как это было принято, а глазами обычного рядового солдата, чей героизм сказался не в совершении выдающихся подвигов, но в самом строе мыслей, поведении, мироощущении. В этом незаметном рядовом героизме и есть истинная причина победы России. Кто вел войска русские в бой? Царь? Генералы? Ничего подобного, народ шел сам, повинуясь внутреннему порыву, стремясь отстоять Отечество, освободить Русь.

Не полководцы вели солдат в сражение, но сами солдаты направляли удар, торопили «командиров»:

Мы долго молча отступали,

Досадно было, боя ждали,

Ворчали старики:

«Что ж мы? на зимние квартиры?

Не смеют что ли командиры

Чужие изорвать мундиры

О русские штыки?»

И вот нашли большое поле:

Есть разгуляться где на воле!

Так бесхитростно понимает солдат смысл выбора для решающего сражения Бородинского поля: есть где «разгуляться»! И в этой наивности — глубокая мудрость, ибо русскому крестьянину, волею судьбы ставшему воином, для победы достаточно чувствовать, знать, что от него зависит судьба России:

Уж постоим мы головою

За родину свою!

Солдаты идут в бой за родину, повинуясь нравственному закону: «Как наши братья умирали!» В страшную минуту люди объединяются для защиты родины, забывают о сословных различиях. Солдат с любовью вспоминает о командире, погибшем в сражении:

Полковник наш рожден был хватом:

Слуга царю, отец солдатам…

И эти естественные для людей взаимоотношения противостоят тем безнравственным законам, по которым живет «нынешнее племя», когда не достоинства человека, а принадлежность к высшему обществу решает судьбу.

Символом России, средоточием ее единства Лермонтов считает Москву — и противопоставляет ее официальному Петербургу, противопоставляя тем самым естественный ход развития истории России петровской ориентации на Запад. Именно Москву как сердце и воплощение родины защищают солдаты в «Бородине»; Москву воспевает Лермонтов в четверостишии 1831 года «Кто видел Кремль в час утра золотой…»; в ней видит истинную отчизну и лирический герой поэмы «Сашка»:

Москва, Москва!.. люблю тебя как сын,

Как русский, — сильно, пламенно и нежно!

В 1841 году написаны два стихотворения, в которых Лермонтов наиболее полно и глубоко раскрывает всю противоречивость, сложность своего отношения к родине:

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ…

Это самое резкое политическое выступление Лермонтова. Впервые в русской литературе прозвучало осуждение, неприятие не каких-либо отдельных сторон русской действительности, а всей николаевской России: этой «немытой» страны «рабов» и «господ». Обратим внимание на строки:

И вы, мундиры голубые,

И ты, им преданный народ.

Слово «преданный» в русском языке многозначно. Это и «покорный», «послушный» (черновые варианты Лермонтова), и отданный на расправу, и верный… Все оттенки значений «играют» в лермонтовском эпитете. И речь идет одновременно о беде и о вине России, ее народа. Страшная картина духовного рабства, истовой преданности народа палачам внушает поэту отвращение. Вторая строфа стихотворения переводит разговор в план субъективный, от духовного рабства в России — к побегу «за стену Кавказа», на волю. В стихотворении выражена абсолютная безнадежность: в этой стране тотальной несвободы, в стране-тюрьме жить нельзя. Из нее можно лишь попытаться бежать — но обретение личной свободы «за стеной Кавказа» ничего не изменит в России. Глухое отчаяние толкает лирического героя к отречению от родины.

Но все же это поразительно горькое стихотворение обретает свой истинный смысл лишь в контексте эпохи и всего творчества поэта. Для 30-х — 40-х годов такие чувства были характерным явлением. Это было время, когда отечество можно было презирать и любить одновременно. О людях той эпохи проницательно писал Герцен: «Русская жизнь их оскорбляла на каждом шагу, и между тем с какой святой непоследовательностью они любили Россию, и как безумно надеялись на ее будущее…» Герцен как будто комментирует именно лермонтовское восьмистишие! Сила этого стихотворения не в исключительности выраженного в нем чувства, но в закономерности его появления. Небывалый в истории страны разрыв обозначался между горестными откровениями лучших людей России и официальной идеологией.

Официальный патриотизм был провозглашен в знаменитой фразе шефа

жандармов А.Х. Бенкендорфа: «Прошлое России было блестяще, ее настоящее более чем великолепно, а что касается ее будущего, оно превосходит все, что может представить себе самое смелое воображение». Подобные заявления князь Петр Андреевич Вяземский метко окрестил «квасным патриотизмом», а Петр Яковлевич Чаадаев не менее метко определил эту формулу жандармской любви к отечеству как «разнузданный патриотизм». Ибо то, что казалось восхитительным с точки зрения шефа жандармов, многим его соотечественникам внушало ужас и отвращение. Так в первом «Философическом письме» Чаадаев писал о России: «Мы никогда не шли об руку с прочими народами; мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человеческого рода… Стоя как бы вне времени, мы не были затронуты всемирным воспитанием человеческого рода… Мы живем одним настоящим в самых тесных его пределах… Мы так странно движемся во времени, что с каждым шагом вперед прошедший миг исчезает для нас безвозвратно…» Страшно сопоставлять казенные восторги Бенкендорфа с глухим отчаянием Чаадаева.

Почти одновременно со стихотворением «Прощай, немытая Россия…» была написана «Родина», где Лермонтов не просто дал выход всей накопившейся обиде и глубокой ненависти к политическому строю, основанному на духовном рабстве, но осмыслил само чувство Родины в том неповторимом и особенном виде, в каком оно сложилось у ряда мыслящих людей эпохи. Он психологически и философски осмыслил его как одно из важнейших явлений русской культуры.

«Родина» (1841) — одно из самых интересных по композиции и противоречивости передаваемого чувства стихотворений. Оно построено так, что должно с первой до последней строки шокировать читателя. В первой же строке поэт заявляет: да, я люблю отчизну, но… это странная любовь! И далее — «не победит ее рассудок мой». Любовь лирического героя к родине оценивается им самим как любовь «рассудку вопреки». Но почему рассудок должен победить такое естественное человеческое чувство как любовь к Отечеству?! Значит, есть что-то в России, за что не стоит ее любить? Последующее перечисление общепризнанных достоинств России исполнено сыновних чувств: тут и дорого — кровью! — купленная слава, и «полный гордого доверия» покой, оплаченный сознанием государственного могущества, и богатство народной истории — и тем не менее оказывается, что ко всему этому поэт остается холоден. У читателя растет недоумение: что же дорого Лермонтову? По сути, все стихотворение построено на антитезе, на противопоставлении «казенного патриотизма» и естественного человеческого чувства, которое по природе своей иррационально: признание «за что, не знаю сам» оставляет оттенок тайны в лермонтовском чувстве к Родине, как и во всякой подлинной любви. Поэт противопоставляет «рассудочной» любви к родине свое отношение — действительно «странное» и даже непозволительное с точки зрения общепринятой морали.

Вторую часть «Родины» открывает постепенно сужающаяся «панорама» российского пейзажа, с постепенным укрупнением деталей. «Холодное молчанье» степей, колыханье «безбрежных лесов», неоглядные разливы рек — все это скрывает некую загадку, обещание великого будущего; проселочный же путь в ночной тьме, дрожащие огни деревень говорят о печали настоящего. Довольно резкая смена размера (шестистопный ямб сменяется четырехстопным) привлекает внимание к тем реалиям русской жизни, которые вызывают у лирического героя «многим незнакомую» отраду: все эти детали связаны с людьми, живущими на российских просторах, с теми, для кого жизненно важно «полное гумно», кто живет в домах с «резными ставнями», а в праздник пляшет с «топаньем и свистом». Таким образом, любовь к Родине оказывается для Лермонтова главным образом любовью к своему народу.

Раздумчивую интонацию начинающего стихотворение шестистопного ямба иногда перебивают пятистопные строки. Вольный характер рифмовки (то перекрестная, то смежная, то кольцевая) еще больше приближает интонацию стихотворения к свободному внутреннему монологу. Исповедальность стиха обеспечивается также отсутствием всякой риторики, немногочисленностью предельно выразительных эпитетов, отказом от привычных поэтических фигур — на всё стихотворение только одно, вполне обычное сравнение («разливы рек…, подобные морям»). Искренность и чистота лермонтовского чувства к Родине подчеркивается синтаксической простотой предложений во второй части стихотворения, а также «сниженным» эпитетом в добродушной зарисовке «пьяных мужичков».

Из любви лирического героя исключены все элементы национального самовозвеличения, ставшие предметом официального патриотизма. И дело даже не в том, что «слава, купленная кровью» противопоставляется «гумну» и «березам». Все гораздо сложнее. Феномен психологии человека 30-х — 40-х годов в том, что он начисто лишен «имперского сознания», столь присущего предыдущему поколению (вспомним пушкинское: «Красуйся, град Петров, и стой // Неколебимо, как Россия!»). Именно это и составляет «странность» чувств лирического героя Лермонтова. Картины народной России, ее настоящий лик, созданный в «Родине», не стали сами по себе художественным открытием Лермонтова. Во многом автор сознательно соотносит стихотворение со знаменитыми пушкинскими строками из «Путешествия Онегина»:

Иные нужны мне картины:

Люблю песчаный косогор,

Перед избушкой две рябины,

Калитку, сломанный забор,

На небе серенькие тучи,

Перед гумном соломы кучи

Да пруд под сенью ив густых,

Раздолье уток молодых;

Теперь мила мне балалайка

Да пьяный топот трепака

Перед порогом кабака.

Любовь к бедной, серенькой стороне и звукам балалайки ничуть не отрицает в сознании Пушкина Россию как государство, не противостоит его гражданским убеждениям. Лермонтов же свой образ Родины создает так, что выявляется непримиримый конфликт между гражданским сознанием, возможным в новую эпоху лишь «в редакции» шефа жандармов, и истинной любовью человека к своей Отчизне. Открытое Лермонтовым иррациональное чувство родины, его принципиальный отказ логически обосновать и объяснить, за что любит человек свою отчизну, положили начало одной из основных традиций русской литературы, в рамках которой патриотизм воспринимался как чувство, антагонистичное рассудку и глубоко личное. Именно это позволило Тютчеву создать свою знаменитую формулу:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить.

Список литературы

Монахова О.П., Малхазова М.В. Русская литература XIX века. Ч.1. — М., 1994.

Русова Н.Ю., Шевцов В.А. Читаем русскую лирику. Хрестоматия с пояснениями. —  Нижний Новгород: «Деком», 1996

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.gramma.ru