Автор: admin

Глава 1.
Краткий экскурс в историю
Глава 2.
Индивидуум, его особенности и двойственный характер свободы
Глава 3.
Предыстория Средневековья и эпохи Возрождения
Глава 4.
Эпоха Реформации
 §1
Учение Лютера
 §2
Учение Кальвина
 §3
Итоги за XV–XVI века
Глава 5.
Два аспекта свободы в жизни современного человека
Глава 6.
Психология нацизма
Глава 7.
Свобода и современная демократическая система
Глава 8.
Свобода и спонтанность
Заключение

Приложение
Избранные цитаты из книг Эриха Фромма “Бегство от свободы” и «Человек для себя»
Список литературы

Введение
В своей книге «Бегство от свободы» Эрих Фромм развивает основы динамической психологии и анализирует такоесостояние человеческой психики, как состояние тревоги. Оказывается, что для большинства людей свобода является психологической проблемой, которая может привестик весьма негативным последствиям. Свобода принесла человеку независимость, но одновременно изолировала его и пробудила в нем чувство бессилия и тревоги.Изоляция порождает чувство одиночества, и далее возможны два варианта развития событий: человек бежит от бремени свободы и ищет подчинения у внешнеймогущественной силы — например, встает под знамена диктатора —  либо человек берет на себя бремя свободы и вполной мере реализует свой внутренний потенциал.
Еще один аспект исследований Эриха Фромма — это проблема развития полноценной личности в современном обществе. Каждомуиндивидууму приходится тесно взаимодействовать с обществом, он является основой для любого социального процесса. Поэтому, для того чтобы понять динамикусоциальных процессов, происходящих в обществе, необходимо понять суть психологических механизмов, которые движут отдельным индивидуумом. Всовременном обществе уникальность и индивидуальность личности находятся под угрозой. Существует очень много факторов, которые подавляют современногочеловека психологически: мы как огня боимся общественного мнения; человек чувствует себя мелким и ничтожным по сравнению с сетью гигантских промышленныхпредприятий и огромными компаниями-монополистами; остаются тревога, беспомощность и неуверенность в завтрашнем дне. Еще один бич современногообщества, на который мало кто обращает внимание, —  это отсталое развитие эмоций человека по сравнению с егоинтеллектуальным развитием. Все выше перечисленные и многие другие факторы относятся к негативным проявлениям свободы. В результате, ради того, чтобыизбавиться от беспокойства и обрести уверенность, человек готов встать под знамена какого-либо диктатора или, что еще более характерно для современности,стать маленькой деталью огромной машины, хорошо одетым и сытым роботом.
В книге «Бегство от свободы» Эрих Фромм пытается разработать конструктивные пути для решения этих проблем, следованиекоторым позволит современному человеку развить свою индивидуальность, позитивно реализовать свой внутренний потенциал и добиться утраченной гармонии с природойи другими людьми.
Насколько эти рецепты действенны, и предстоит оценить читателю.
Глава 1
Краткий экскурс в историю
Вся история человечества — это история борьбы за обретение новых свобод и за избавление от давленияизвне.
В Средние Века (VI?XV вв.) интенсивность этого процесса была сравнительноневелика. Социальное положение индивидуума определялось при его рождении и, как правило, совпадало с социальным положением его родителей. Человек был сильнопривязан к месту своего проживания и своей небольшой социальной группе. Мир средневекового человека был прост и понятен, внутри средневековой общности ончувствовал себя уверенно и безопасно.
Начиная с эпохи Возрождения (XIV?XVI вв.) интенсивность борьбы за свободу начинаетстремительно возрастать. В это время у человека стали появляться качества, характерные для индивидуума, живущего в современном капиталистическом обществе:он начал стремиться к славе и успеху, у него развилось чувство красоты природы и появилась любовь к труду.
В период Новой Истории (начиная с эпохи Возрождения и до начала XX века) население Европы и Америки боролось за обретениесвободы от политических, экономических и духовных пут. Многие люди были скорее готовы умереть за свободу, чем жить в неволе. Человечество стремилось ксвободе, и оковы устранялись одна за другой: человек освободился от церковного ига, абсолютной власти государства, стал властелином природы.
В конце XIX – начале XX века злые и порочные черты человека были забыты; считалось, что они остались в средневековом прошлом, победа демократиипредставлялась необратимой, и мир выглядел ярким и красочным.
Многие думали, что после Первой Мировой войны демократия восторжествует. Однако в Германии и Италии зародились, по сути,тоталитарные нацистские режимы. Миллионы людей с пылом и жаром отказались от своей свободы. Другие миллионы остались равнодушными, они не нашли в себедушевных сил, чтобы бороться за свою свободу, и, в результате, стали послушными винтиками в тоталитарной машине. Победила внешняя власть, единообразие мыслей иидей, дисциплина и подчинение воле вождей.
Люди не были готовы к приходу фашизма, и он застал их врасплох. Потухший было вулкан деструктивности и низменных страстей началпробуждаться. Лишь немногие, в число которых входят Ницше и Маркс, заметили зловещие признаки грядущего извержения.
Столь стремительная победа тоталитаризма над целой нацией порождает целый ряд вопросов. Может быть, у человека помимо органическиприсущего стремления к свободе, существует и интенсивное  желание к подчинению? Может ли подчинениестать источником особого рода удовольствия? Чем объяснить жажду власти?
На страницах своей книги “Бегство от свободы” Эрих Фромм исследует эти и другие вопросы. Основная идея книги Эриха Фроммазаключается в следующем. Пока человек находится в юном возрасте, он все еще един с окружающим миром, природой и остальными людьми. По мере ростасамосознания человек начинает осознавать свою индивидуальность и отдельность от остального мира. С ростом обособленности индивидуума растет и его страходиночества, он начинает ощущать бремя негативной свободы. Далее развитие индивидуума может пойти по двум путям: либо он воссоединяется сокружающим миром в спонтанности любви и творческого труда, приобщаясь тем самым к позитивной свободе, либо он ищет опору, найдя которую, он теряетсвободу и индивидуальность, что наиболее часто и имеет место. Сам процесс развития отдельного индивидуума во многом подобен процессу развитиячеловечества: Средневековье — это юность, Возрождение — это отрочество, Новое Время — это зрелость. В последующих главах путь развития человечества будетописан более подробно.
Эрих Фромм является крупнейшим представителем неофрейдизма XX века. Однако, он считает, чтоФрейд не смог разобраться в природе, присущей нормальному человеку, а также в иррациональных явлениях в жизни общества.
По Фрейду, человек является изначально антисоциальным существом. Общество должно приручать человека, ограничивать его низменные импульсы. Этиподавленные инстинкты таинственным образом трансформируются в устремления, имеющие культурную ценность. При высокой степени подавления индивидуумстановится невротиком, и давление должно быть ослаблено. Если общество полностью устраняет давление на индивидуума, то оно жертвует культурой. Чем больше давление и подавление, тем больше достижений культуры и, соответственно, невротических расстройств. Индивидуумизначально имеет установку на одиночество и работает для себя, однако он вынужден взаимодействовать с другими людьми для удовлетворения своихпотребностей. Фрейд все сводит к удовлетворению инстинктов человека, а роль общества по Фрейду — этоудовлетворение либо подавление потребностейиндивидуума. Основная заслуга Фрейда состоит в том, что он заложил основы психологии, признающей динамичность человеческой природы.
Эрих Фромм исследует связь человека с обществом в несколько другом аспекте. По Фромму, роль общества состоит не только вподавлении каких-то личных факторов, но и в созидательной функции формирования личности. Человек — это продукт социального процесса. Этот социальный процессможет развить самые прекрасные наклонности человека, равно как он может развить и самые уродливые черты. С другой стороны, человеческая энергия являетсяактивной силой, способной влиять на социальные процессы.
Человек имеет свойство приспосабливаться к тем условиям жизни, в которые он попадает. Об этом свидетельствует то, что человекрасселился по всему земному шару и смог адаптироваться к огромному числу социально-политических систем. Но есть ли предел этой приспособляемости?Понятно, что человеческая природа не является беспредельно изменчивой и пластичной. В качестве количественных характеристик Фромм вводит понятиястатической и динамической адаптации.
Статическая адаптация — это приспособление, при котором характер человека остается постоянным и возможно появление толькокаких-либо новых привычек. Кардинальных изменений личности при этом не происходит. Например, если китайца научить пользоваться вилкой вместо палочек,то на его личность это заметно не повлияет.
При динамической адаптации в личности человека происходят заметные изменения. Если, скажем, ребенок боится строгого отца, из этогоможет возникнуть ненависть к отцу-тирану, которую ребенок будет подавлять в себе, у ребенка может появиться беспричинный протест к жизни вообще.Подавленная ненависть и враждебность становятся динамическими факторами в характере ребенка. При этом происходит процесс приспособления индивидуума киррациональным внешним условиям. Следовательно, мы получаем личность с неврозом. Так динамическая адаптация может вылиться в появление у индивидуумаразрушительных или садистских импульсов.
С самого своего появления на свет и до смерти практически любой человек взаимодействует с определенным обществом. У каждогочеловека от природы существует группа физиологических потребностей. Эти потребности требуют удовлетворения, во что бы то ни стало. Ради этого человеквынужден всю жизнь трудиться, выполняя вполне определенную работу в определенной экономической системе и приспосабливаясь к ней. Условия трудаопределяются тем обществом, где родился человек. В результате взаимодействия человека с обществом у него появляются приобретенные устремления: дружелюбие,враждебность, деструктивность, жажда власти, тяга к подчинению, отчуждение, скупость, стремление к самовосхвалению, влечение к чувственным наслаждениям илиих боязнь.
Каждому человеку в той или иной мере присуща боязнь одиночества; любой человек испытывает почти иррациональную потребность общатьсяс себе подобными. Эрих Фромм усматривает две причины для этого.
Во-первых, с самого рождения человек зависит от других людей: младенец полностью зависит от матери; защита от врагов более эффективна,если группа людей специально объединяется для этого; человек в современном обществе не может быть универсальным и вынужден пользоваться профессиональнымиуслугами других людей. Поскольку любая система держится на конкретных людях, то индивидууму и приходится с ними контактировать.
Вторая причина — наличие у человека разума. Человек осознает, что он является уникальным существом, отдельным от остального мира.Так же он осознает свою ничтожность по сравнению с этим огромным и сложным миром. Если у человека нет возможности отнести себя к какой-либо системе, которая быпридавала его жизни направленность и смысл, то он чувствует себя пылинкой, и его охватывают страх и сомнения, парализующие его способность действовать.
Существуют и другие способы побороть инстинктивный страх.Например, отшельник в келье, верящий в Бога, переселяется в самыйнаселенный мир — мир духовный. Он чувствует свое единение с Богом и с другими верующими. Это способ избежать одиночества, психологический механизм защиты.
В заключение этого раздела можно сказать, что поскольку человек вынужден всю жизнь работать, то предпочтительнее всеговыбирать направления, продвижение в которых доставляет человеку наслаждение. Тогда у человека появится смысл жизни, он получает профессию, котораяодновременно доставляет ему удовольствие и дает ему возможность всю жизнь совершенствоваться в данной области. Подобные направления следует определятьинтуитивным путем и придерживаться их всю жизнь.
Глава 2
Индивидуум, его особенности и двойственный характер свободы
Свобода определяет человеческое существование. Однако, субъективное понятие свободы меняется по мере роста самосознания человека. Назаре зарождения человечества уровень самосознания был достаточно низок. В то время человек всю свою жизнь был связан с окружающим миром первичными узами.Человек не был индивидуумом, он был членом общности. Идентичность с природой, племенем и религией давали ему ощущение уверенности в себе и в завтрашнем дне.Индивид занимал определенное место в целостной структуре, и это место больше никем не оспаривалось. Он мог страдать от угнетения, но он не страдал отодиночества и мучительных сомнений. С другой стороны, первичные связи затормаживали развитие человека, мешали индивиду стать творческой и плодотворнойличностью. Эта ситуация была характерна для первобытного и средневекового (до начала эпохи Возрождения) человека. Пока человек был неотъемлемой частью мира,он не испытывал страха. По мере роста сознания первичные связи человека с миром рвались одна за другой, и он оказывался один на один с этим огромным иошеломляющим миром.
Процесс индивидуализации начал активизироваться в эпоху Возрождения и достиг апогея в Новое Время. Атмосфера XV–XVI веков (эпохаРеформации) была во многом подобна современности. Краеугольные камни современной культуры были заложены в Европе в конце эпохи Средневековья и вначале эпохи Нового времени. Возросла независимость человека от внешних властей, а одновременно — его изолированность. В результате у человекаразвивалось чувство ничтожности и бессилия, росла неуверенность, и терялся смысл жизни. Возрастало бремя негативной свободы.
Эрих Фромм усматривает в процессе индивидуализации два аспекта. Первый аспект — это развитие личности, которую можно определить каксовокупность тесно переплетенных друг с другом черт характера, разума, воли и устремлений человека. Второй аспект индивидуализации — это возрастающееодиночество человека. Но в любом обществе существует предел индивидуализации, за который ни один нормальный индивид выйти не может.
Подобно средневековому человеку маленькие дети в современном обществе связаны со своей матерью и окружающим миром первичнымисвязями. При рождении человек является самым беспомощным из всех животных. Его адаптация к природным условиям основана не на инстинктах, а на процессеобучения. Инстинкт очень ослаблен у человека и во многом подменен мыслительным процессом. Человек находится в зависимости от родителей более долгий периодвремени, чем любое из животных. Человек испытывает страхи, которых нет у животных. Но именно это биологическое несовершенство человека и явилосьосновополагающим фактором появления цивилизации и двигателем прогресса.
Для ребенка в раннем возрасте характерен детский эгоцентризм: другие люди не вполне осознаются существующими отдельно отребенка. Только через несколько лет ребенок перестанет смешивать себя с внешним миром. Родители — это часть мира ребенка и одновременно — непререкаемыйавторитет. Позднее подчинение ребенка родителям изменяет свой характер. В какой-то момент ребенок остро осознает свою индивидуальность, свою отдельностьот остального мира. Ребенок растет — первичные узы рвутся, у него развивается стремление к свободе и независимости. Ребенок развивается физически,эмоционально и индивидуально; его энергия и активность увеличиваются. По мере роста индивидуализации ребенка у него растет осознание себя отдельным отокружающего мира и других людей, утрачивается чувство единства с природой и растет чувство страха.
Первичные связи гарантируют ребенку безопасность. Позднее он начинает осознавать свою обособленность от других людей, свое одиночество.Мир представляется громадным и несущим в себе угрозу; у него возникает чувство тревоги и беззащитности. Чтобы вновь обрести уверенность и избавиться отстраха, у человека может возникнуть желание отказаться от своей индивидуальности и попытаться вновь слиться с окружающим миром, установить»квазипервичные связи».
Когда первичные узы рвутся, человеку нужно как-то ориентироваться в мире, найти новые гарантии. Один из возможных вариантов —ребенок начинает искать подчинения у внешней власти, которая взамен дает чувство безопасности. При этом он приносит в жертву плодотворность иполноценность своей личности. В конце концов, подчинение приводит к обратному результату — у ребенка возрастает неуверенность, в нем развивается враждебностьи бунтарское отношение, направленное против людей, от которых он зависит.
Условием гармоничного развития ребенка является одновременный рост его индивидуальности и его личности. Опасность заключается втом, что процесс индивидуализации идет более или менее автоматически, а рост личности может сдерживаться определенными факторами. Если первичные связи ужеразорваны, а совокупность внешних условий не позволяет личности гармонично развиваться, то свобода превращается в невыносимое страдание, так как онастановится источником сомнений и влечет за собой жизнь, лишенную цели и смысла. Тогда у человека возникает желание избавиться от такой свободы.
Альтернативный путь к избавлению от одиночества и чувства беспокойства — это путь спонтанных связей с людьми и природой ипроявление активности по налаживанию этих связей. Наивысшее проявление таких связей — это любовь и плодотворный труд, берущие истоки в целостности личности.Первичные узы невозможно восстановить, человек не может вернуться в потерянный рай. Активная солидарность с другими людьми, спонтанная деятельность и любовь ктруду являются единственными гарантами для индивидуализированного человека сохранить связь с миром. Как следствие, связь человека с миром возрождается нановой основе.
Глава 3
Предыстория Средневековья и эпохи Возрождения
Нельзя сказать, что Средневековье было черным периодом в истории человечества, равно как нельзясказать, что это было золотое время. Любой из этих взглядов был бы слишком однобоким. К минусам Средневековья можно отнести отсутствие свободы,эксплуатацию большинства населения меньшинством, власть предрассудков. К плюсам относятся чувство солидарности, прямота и конкретность человеческихвзаимоотношений, чувство уверенности, подчинение экономики нуждам людей.
У средневекового человека не было свободы, он не мог перемещаться по социальной лестнице из одного класса в другой; он должен былоставаться там, где родился. Ремесленник продавал за определенную цену, у крестьян было определенное место на рынке, член цеха был обязан допускать своихколлег по цеху к любой выгодной сделке. Личность человека отождествлялась с его ролью в обществе:  это был крестьянин,ремесленник, рыцарь, но не индивидуум.
При рождении человек попадал в определенное экономическое положение и дальше жил в тесном, понятном и статичном мирке.Человек не был одинок, его роль была вполне определена, его жизнь была наполнена смыслом, и у него не возникало никаких сомнений. В пределах своейсоциальной группы человек имел достаточную свободу для самовыражения в труде и эмоциональной сфере.
В реальной жизни у человека была возможность проявить свой индивидуализм, хотя на первом плане стала роль человека в обществе.
Церковь старалась облегчить боль и страдания простых людей. Она вселяла в них чувство вины, но одновременно уверяла их в том, чтоБог их любит и простит им все их прегрешения.
Человек всю жизнь жил на одном месте, вся его жизнь была проста и понятна, и в будущем каждого ожидал либо рай, либо ад.
Итак, средневековое общество было структурировано, держало человека в оковах, но давало ему чувство уверенности. Понятияиндивидуальной личности не существовало, человек видел себя через призму общественной роли. Первичные узы между человеком и миром еще не были разорваны.
Якоб Буркхардт замечательно описал средневековую культуру, подчеркнув недостаток самосознания индивидуума в средневековомобществе [1]: «В средние века обе стороны самосознания по отношению к внешнему миру и своему внутреннему «Я» как бы дремали под общимпокрывалом. Покрывало было соткано из бессознательных верований, наивных воззрений и предрассудков; весь мир с его историей представлялся сквозь этопокрывало в своеобразной окраске, и человек познавал себя только по расовым особенностям или по признакам, различающим народ, партию, корпорацию, семью,другими словами, понятие личности связывалось всегда с какой-нибудь общей формой».
В период позднего средневековья возросло значение капитала, индивидуальной инициативы и конкуренции. Индивидуализм началвнедряться во все сферы человеческой деятельности.
В Италии культурное развитие происходило быстрее, чем в Европе. Именно в Италии человек впервые вырвался из феодального общества иразорвал узы, дававшие ему чувство уверенности и ограничивавшие его. Итальянец — это первый “индивидуум”.
Благоприятное для торговли географическое положение Италии сыграло при этом не последнюю роль. Рост торговли привел к появлениюнового денежного класса, феодальные кастовые различия начали стираться, богатство стало важным фактором.
Как результат прогрессирующего разрушения средневековой социальной культуры, сформировался индивид в современном смыслеэтого слова. Буркхардт говорит [1]: «В Италии впервые это покрывало (из бессознательных верований и т.п. — Е.М.) отбрасывается прочь, впервыезарождается объективизм по отношению к государству и человеческим действиям вообще, а рядом с этим возникает и быстро развивается субъективизм какпротивопоставление, и человек, познав самого себя, приобретает индивидуальность и создает свой внутренний мир. Так некогда греки возвысились над варварами, аарабы, посредством их более яркой индивидуальности, над азиатскими племенами».
Человек открыл, что природа есть нечто, отдельное от него, что ей можно теоретически и практически управлять, и что можнонаслаждаться красотой природы.
В эпоху Возрождения образовался новый, богатый и сильный класс, который экономически поработил все оставшееся население.Основная же масса населения потеряла былую уверенность в завтрашнем дне. На смену солидарности пришло циничное обособление. Другой человек сталрассматриваться как “объект” для манипуляций.
Человек лишился уверенности в других людях и потерял чувство безопасности. У человека эпохи Возрождения появилась новая чертахарактера, которой не было у человека Средневековья — безудержное стремление к славе. Слава — отражение жизни индивидуума в сознании других людей — отчастивосполняет потерю смысла жизни и потерю уверенности в других людях. Конечно же, возможность достижения славы была в то время лишь у аристократии.
Итак, в эпоху Возрождения в Италии и Европе произошло зарождение капиталистической системы.Человек освободился от экономических и политических оков. В новой системе ему приходится играть активную и независимую роль. Однако, он теряет уверенность ичувство принадлежности к какой-то общности. Он уже не живет в тесном, понятном мирке — мир стал огромным и угрожающим. Человеку угрожают силы, стоящие надличностью — капитал и рынок. У простого человека нет ни богатства, ни власти, он потерял чувство общности с людьми и миром, он раздавлен ощущениембеспомощности и ничтожности. Свобода вызвала чувства неуверенности и бессилия, сомнения, одиночества и тревоги.
Глава 4
Эпоха Реформации
§1 Учение Лютера
В XVI веке возникли две новые религии — лютеранство и кальвинизм. Во многом эти учениябыли сходны. Они были призваны помочь представителю среднего класса побороть неуверенность и подвести теоретическую базу под то незавидное положение, вкотором вышеупомянутый представитель в это время оказался.
До эпохи Реформации основные католические доктрины состояли в следующем: человек по природе своей грешен, но имеет свойствостремиться к добру; собственные усилия индивидуума способствуют его спасению; грешник может покаяться и тем самым спастись; человеческая воля свободна встремлении к добру. В период позднего Средневековья получила распространение практика покупки индульгенций. По церковным канонам индульгенция вступала всилу лишь после того, как покупатель исповедовался и покаялся в содеянных грехах, “облегчил душу”. Человек знал, что прощение за провинность можно легкоприобрести за деньги, и это придавало ему сил, питало надежду и уверенность. Появление практики покупки индульгенций свидетельствовало о зарождении духанового капитализма. Грех уже не был бременем, которое нужно было всю жизнь нести на своих плечах, а рассматривался как простая человеческая слабость,требующая элементарного сочувствия.
Лютер боролся против формальной власти католической церкви и, в частности, — против практики покупки индульгенций. В своих работахон был ближе всего к среднему классу, на который в то время стремительно начало увеличиваться давление со стороны церкви и развивающейся капиталистическойсистемы. Учение Мартина Лютера освободило человека от необходимости следовать определенным церковным канонам и лишило церковь ее прежней формальной власти.Лютер выдвинул идею, что ответственность за все содеянное лежит непосредственно на человеке, и внешняя власть церкви здесь ни причем. Популярно основную мысльМартина Лютера можно выразить так: “спасение утопающих — дело рук самих утопающих”.
Лютер проповедовал идеи свободы и независимости, а одновременно — то, что человек по природе своей порочен и беспомощен и неспособен творить добро по собственной воле. Ничтожность и порочность человеческой натуры — один из центральных аспектов учения Лютера. Только послетого, как человек откажется от своей воли, победит свою гордыню и страсть, он получит шанс обрести милость господнюю.
Лютер считает, что необходимое условие спасения человека — это подчинение его воле Господа, иначе же волю человека оседлаетсатана. Для спасения у человека должна быть вера. Уверовав однажды, человек приобретает праведность Христа, но вполне праведным существом он так и нестанет, так как греховен по природе своей, и только отказавшись от своей воли и внутренней свободы, может обрести милость Божью [2]: «Потому что Бог хочетспасти нас не нашей собственной, но внешней (fremde) праведностью и мудростью; праведностью, идущей не отнас и рождающейся в нас, но приходящей к нам из другого места… Итак, должна быть усвоена праведность, приходящая к нам только извне и вполне чуждая намсамим «.
Бог был для Лютера могущественной внешней силой и Лютер изо всех сил пытался обрести уверенность вбезоговорочном повиновении Богу.
По словам Эриха Фромма [3]: «С точки зрения психологии, у веры может быть два совершенно полярныхсодержания. Она может быть внутренней опорой и смыслом жизни, ее внутренним наполнением, сутью необходимой связи с окружающим миром; но может быть иконечным продуктом целого ряда всевозможных сомнений и опасений, которые возникают вместе с чувством полной изолированности и категорического неприятияжизни». Именно второй вариант относится к Мартину Лютеру. Всю жизнь он стремился к уверенности, и всю жизнь его душу терзали сомнения, которые он таки не сумел побороть.
Работы Лютера были адресованы к среднему классу. Средний класс находился в плохом положении, онощущал на себе сильное давление со стороны самых богатых и одновременно ему приходилось защищаться от посягательств бедноты. К черни Лютер относился весьмаотрицательно и призывал убивать мятежников “как бешеных собак”. Растущий капитализм представлял угрозу для среднего класса. Все прежние устои,законность и порядок были разрушены. Даже чтобы просто уцелеть, представителю среднего класса приходилось вести тяжелую борьбу. Индивидуум освободился отцерковных уз, но это освобождение принесло ему одиночество и растерянность, чувство бессилия и ничтожности.
Догмы Лютера и выражают характерные для того времени чувства полного одиночества и бессилия.Представитель среднего класса был так же беспомощен перед лицом зарождавшегося капитализма, как был беспомощен изображенный Лютером человек перед лицом Бога.В качестве выхода из создавшейся ситуации Лютер видел абсолютную покорность и послушание Богу. Лютер отрицал власть церкви, но он призывал людей всецелоподчиниться власти гораздо более жестокой и всеобъемлющей — власти Бога, а также полностью отречься от своей личности. Лютер считал, что любая властьисходит от Бога, и подданные должны ей беспрекословно подчиняться, даже если это есть власть тирана [4]: «Даже если власть имущие злы и безбожны, всеже власть и сила ее есть благо, и они от Бога… Так что везде, где есть власть и где она процветает, она потому есть и остается, что она установлена отБога». Правда, это не мешало ему бунтовать против власти церкви.
Эрих Фромм указывает на то, что можно провести определенные параллели между учением Лютера и фашистской идеологией. У Лютерачеловек должен полностью отдать себя во власть Бога и осознать свою ничтожность; согласно фашистским доктринам целью жизни человека должно быть еежертвоприношение на алтарь “высшей силы” — вождю и расовому  обществу. Хорошо известно, к чему привелареализация этой идеи в Третьем Рейхе.
§2 Учение Кальвина
Теология Кальвина сыграла примерно ту же роль для англосаксонских стран, что и теология Лютерадля Германии. Кальвин подобно Лютеру выступал против церковной власти, и идея о самоуничижении и подавлении человеческой гордыни и силы воли занимает одно изцентральных мест в его учении. Чтобы войти в мир грядущий, надо презреть мир настоящий [5]: «Мы не себе принадлежим; потому ни разум наш, ни воля наша недолжны преобладать в наших рассуждениях и поступках. Мы не себе принадлежим; потому цель наша не в том, чтобы искать пригодное для нашей плоти. Мы не себепринадлежим; потому забудем, насколько возможно, о себе и обо всех делах своих. Но мы принадлежим Господу, и потому должны жить и умереть по воле Господней.Ибо страшней чумы судьба людей, повинующихся собственной воле, и единая пристань спасения — ничего не знать собственным разумом и не повиноватьсясобственному желанию, но положиться на водительство Господа, шествующего впереди нас».
В своих догмах Джон Кальвин адресовался к человеку из среднего класса, который в то время былохвачен чувством одиночества и страхом за свою судьбу. Кальвин же в своем учении фактически постулировал, что так и должно быть и это нормальнаяситуация. Новое религиозное учение, получившее распространение во Франции, Англии и Голландии, выражало чувство свободы, но в то же время указывалоиндивидууму на его ничтожность и никчемность. Оно предлагало человеку способ обрести уверенность путем полной покорности и самоуничижения. Бог, изображенныйКальвином, — это Бог-тиран, лишенный любви и жалости к кому бы то ни было. Человек не вправе решать свою судьбу, он превращается в безвольное орудие вруках высшей силы. В позднем кальвинизме можно легко узреть предостережение против открытого проявления дружелюбия к чужеземцу, жестокость по отношению кбедняку и общую атмосферу подозрительности.
Одной из основополагающих доктрин в системе взглядов Кальвина является идея опредопределении, которой не было в учении Лютера. Согласно этой доктрине Бог заранее предопределяет, кому будет даровано прощение, и обрекает на вечноепроклятие всех остальных. Бог делает это только ради того, чтобы продемонстрировать свою безграничную власть.
Недостатком теории Кальвина является то, что человек, которому заранее предписано бытьспасенным, может творить при жизни все, что угодно, и все равно будет спасен. Доктрина предопределения была призвана дать верующему чувство уверенности иизбавить его от всяческих сомнений, однако от верующего требовалась фанатичная вера в то, что он принадлежит к числу избранных Богом. Надо отметить, что самКальвин и его последователи считали, что они относятся к числу тех избранных, которым предначертано всепрощение и спасение.
В доктрине предопределения Эрих Фромм усматривает еще одну параллель с нацизмом. Согласнотеории Кальвина,  участь человека предопределена еще до его рождения, и все человечество делится на две группы:спасенных и не спасенных. Здесь невооруженным глазом виден принцип прирожденного неравенства людей, который сыграл центральную роль в идеологиинацизма.
К плюсам учения Кальвина относится то, что он ратовал за добродетельный образ жизни и признавалважность моральных усилий. Сам факт наличия таких усилий причислял человека к избранным. Вот некоторые из добродетелей, которыми должен обладать человек:скромность и умеренность, справедливость, благочестие. Кальвинизм обязывает человека жить по божественным принципам, даже если он относится к тем, ктообречен на вечное проклятие. Человек должен развивать активную деятельность и прилагать усилия ради того, чтобы узнать свою заранее предначертанную Богомсудьбу, хотя он и не в силах ее изменить. Сама по себе эта бурная деятельность — как и любая бурная и лихорадочная деятельность — помогала человеку заглушитьсвои страхи и ощущение своей беспомощности.
По мнению Эриха Фромма, учения Лютера и Кальвина были в целом проникнуты духом враждебности поотношению к другим людям и были привлекательными лишь для людей, которым была свойственна та же напряженная подавленная враждебность, а, следовательно, — длясреднего класса того времени. Также Эрих Фромм пишет, что поскольку отношение к другим и отношение к себе не могут быть разными и по сути своей параллельны, товраждебность к другим людям, заложенная в учениях Кальвина и Лютера, означала и враждебность по отношению к самому себе. Лютер и Кальвин лишили человека егособственного достоинства и гордости, дали ему понять, что с точки зрения высших устремлений, обусловленных Божественной Силой, его усилия не имеют никакойценности и смысла.
§3 Итоги за XV–XVI века
После падения средневековых феодальных устоев человек обрел долгожданную свободу, но оказалсяв полном одиночестве. Он лишился былого чувства уверенности, оказался вырванным из привычного ему мира. Лишь малая часть общества в результате зарождениякапиталистической системы получила в свои руки богатство и подлинную власть. Эти люди смогли продуктивно воспользоваться своей свободой, и то, чего онидостигли, было результатом их собственных усилий. Для новой аристократии обретенная свобода оказалась позитивным фактором, что вылилось в появлениеновой культуры — культуры Возрождения. В религиозных католических доктринах позднего Средневековья много внимания уделялось внутренней воле человека ииндивидуальной деятельности; отношение же человека к Богу в первую очередь было основано на принадлежности его к церкви.
В эпоху Реформации низшие классы хотели поскорее покончить с растущим экономическим и моральнымугнетением; они стремились установить фундаментальные библейские принципы — справедливость и братство. Это находило свое отражение в протестах,политических восстаниях и новых религиозных движениях.
Для среднего класса рост капиталистических отношений представлял значительную угрозу. Представителюсреднего класса трудно было ориентироваться в обретенной свободе, он оказался в изоляции и был бессилен что-либо изменить. Кроме этого он был обозлен нароскошь, в которой жили аристократы и представители римской церкви. Эти чувства негодования нашли свое выражение  впротестантстве. Протестантство исказило основные концепции христианской религии. Согласно идеям протестантства, чувства одиночества и бессилияоказались вполне естественными чувствами, которые и должны присутствовать в душе человека. Человек должен был всю жизнь вымаливать прощение, каяться ипридаваться самоуничижению. Эта деятельность помогала человеку избавиться от внутреннего беспокойства. Протестантство дало ответы на многие вопросызагнанного в угол человека из среднего класса: спрос определил предложение.
У человека появились новые качества: трудолюбие, готовность превратить свою жизнь в орудие длядостижения целей определенной внешней силы, отречение от земных благ и бесконечное чувство долга. Все это обусловило дальнейшее развитие капиталистическогообщества. Появился новый склад характера человека, который определил дальнейшее экономическое развитие и оказал влияние на течение и формирование общественныхпроцессов.
Глава 5
Два аспекта свободы в жизни современного человека
Цель книги Эриха Фромма — раскрыть диалектический характер процесса развития свободы, показать, чтосовременное общество оказывает свое влияние на характер человека одновременно в двух направлениях: человек становится все более независимым и самокритичным, ноодновременно он попадает в полную изоляцию и ощущает одиночество, что его очень волнует и пугает.
Корни этого явления следует искать в эпохе Реформации и протестантстве. Человек избавился от старыхвнешних врагов, но заработал себе новых: ими стали определенные внутренние факторы, которые в значительной мере блокируют внутреннюю реализациюсовременной личности. Например, свобода вероисповедания привела к тому, что многие люди утратили религию вообще, и если во что-то верят, то только внаучные факты.
Мы в значительной мере получили независимость от внешней власти, но нажили нового врага — общественноемнение. В результате мы боимся выделиться из толпы, стремимся вести себя так, как того ожидают окружающие (хотя всем сразу угодить попросту невозможно),постоянно испытываем внутренний страх сделать что-либо не то или не так. Вместе с внешней свободой пришел сонм внутренних опасений и страхов.
Протестантство дало толчок к духовному освобождению индивидуума. Капитализм подхватил эстафету ипродолжил освобождение дальше. Чтобы добиться успеха, от индивидуума требовались усердие, инициатива и удача. У него появились шансы уцелеть ипреуспеть в новой капиталистической системе. Получила развитие и политическая свобода. Верхом борьбы за политические свободы стало появление современногодемократического государства, основанного на всеобщем равенстве (в смысле равных возможностей) и дававшему любому гражданину равное право участвовать вуправлении государством через выборные органы.
В результате капиталистическая система внесла большой вклад в развитие позитивной внутреннейсвободы и в развитие активной самокритичной и ответственной личности. С другой стороны, капитализм обрек человека на изоляцию и моральное одиночество. Этомуспособствовал и принцип частной инициативы, получивший широкое распространение в современном капиталистическом обществе.
У католиков связующим звеном между Богом и человеком была церковь. Человек представал перед Богом,будучи членом некоторой общности. У протестантов человек и Бог были один на один, в результате чего у человека возникали чувства собственной ничтожности ибеспомощности. Подобное отношение человека к Богу у протестантов и явилось подоплекой развития индивидуализма в современном обществе.
По сравнению со средними веками характер экономической деятельности сейчас в корне изменился. Всредние века капитал стоял на службе у человека и был средством достижения его жизненных целей. В наши дни капитал подчинил себе человека. Любая экономическаядеятельность направлена на получение выгоды ради выгоды, что показалось бы абсурдным средневековому человеку. Человек стал маленькой деталью в огромнойэкономической машине, целью которой является умножение капитала ради самого капитала. Если индивид обладает большим капиталом — он большая и нужнаяшестерня. Если у него за душой нет ни гроша — он маленькое колесико. Но в любом случае он — всего лишь часть огромной машины и служит ее целям, а не своим.Идея о том, что человек должен посвятить себя  исключительно служению внешним силам, была, как мы выяснили,заложена в учениях Кальвина и Лютера.
Обычная практика современного капитализма заключается в том, что полученные прибыли нерасходуются на собственные нужды, а снова пускаются в оборот. Эта система оказалась эффективной и способствовала росту производительных сил. Однако этотпринцип сделал человека рабом огромной машины и заставил его работать не на себя, что было бы естественно, а ради вне личностных целей.
Современная система настолько же иррациональна в плане социальном, насколько она рациональна вплане технологическом. Человек создал свой мир, он построил дома, фабрики и заводы. Но он не является хозяином этого мира, а, наоборот, этот мирпревратился в его хозяина. Человек кичится, что он — царь природы, но на самом деле его гложет чувство ничтожности и бессилия, которое наши предки испытывалиперед Богом, а мы испытываем перед огромной экономической машиной, которая, правда, нас же и кормит.
Связи индивидуума с себе подобными приобрели характер взаимных манипуляций, где человек выступаеткак средство. На первый план в межличностных отношениях вышли законы рынка, нацеленные на выживание в экономическом пространстве и борьбу с конкурентами.Работник и работодатель взаимно используют друг друга для достижения своих личных целей, их отношения проникнуты безразличием. Подобный характеротчуждения проник и в межличностные отношения: в некотором роде они стали напоминать отношения вещей.
Показателен пример с малым и большим предприятиями. На небольшом предприятии в прежние времена любойрабочий знал хозяина лично, знал все о предприятии и имел представление о процессе производства в целом. Подобная связь с производством давала емуощущение опоры и надежду на экономический успех. На большом современном предприятии работают тысячи человек. Рабочий видит лишь крошечный сектор егоработы; хозяин или директор предприятия — это абстрактная фигура, которую никто не видит и не знает; администрация — это нечто вроде анонимной власти; отделкадров, как правило, слабо представляет, какие именно кадры нужны конкретным секторам предприятия; личность простого рабочего не представляет никакогоинтереса ни для администрации, ни для отдела кадров. Все эти аспекты психологически подавляют личность простого работника. Несколько исправилоположение появление профсоюзов, призванных поддерживать простого рабочего. Но  некоторые из этих профсоюзов самипревратились в гигантов, не оставив места для инициативы их отдельных членов.
Сам человек начал ощущать себя товаром. Рабочий продает свою физическую силу, врач или работникумственного труда — свою «личность», которая должна обладать всеми качествами товара, чтобы ее можно было продать. Эта «личность» должнаобладать высокими профессиональными качествами, быть энергичной, инициативной и т.п. Рынок же определяет, какие личные качества можно считать товаром, иназначает за них цену.
Степень самоуважения и уверенности личности прямо пропорциональны ее успеху и популярности на рынке.Если успеха нет, то человек скатывается в пропасть неполноценности.
Человек стал «индивидуумом», но этот индивидуум одинок и запуган. Собственностьчеловека стала как бы частью его личности. Если он лишался своей собственности, то он уже не может считаться полноценной личностью, необходимой обществу.
Однако некоторые факторы играли и позитивную роль для развития личности: экономические иполитические свободы, возможность реализации личной инициативы, развитие просвещения. В своем позитивном смысле свобода получила наибольшее развитие во2-ой половине XIX – начале ХХ века. Позже развитие монополий усилило отрицательные аспекты свободы. Появление монополийявляло явную угрозу для мелких и средних предпринимателей. Им было не по силам тягаться с экономическими гигантами, и даже если они выживали в экономическомплане, над ними довлело чувство угрозы. В результате, вера в победу инициативы у мелкого предпринимателя сменилась чувством отчаяния и разочарования.
Глава 6
Психология нацизма
Эрих Фромм считает, что нацизм представляет собой психологическую проблему, но формирование этогопсихологического механизма происходит под влиянием социально-экономических и политических факторов.
Отношение различных слоев населения Германии к нацизму было различным. Либеральная и католическаябуржуазия и рабочий класс, идеалом которого в то время был социализм, подчинились новой власти, но сделали это без особого восторга. Возможно, в этомсыграло свою роль состояние апатии и внутренней усталости, которое особенно  было характерно для рабочегокласса Германии, положение которого с 1918 по 1930 год постоянно ухудшалось. Позже, когда власть Гитлера окрепла, и правительство Гитлера сталиотождествлять с «Германией», возможности для инакомыслия практически исчезли: выступать против режима означало выступать против Германии.
Однако низшие слои среднего класса — лавочники, ремесленники и служащие — восприняли идеи нацизмас восторгом. Старшее поколение низов среднего класса принимало более или менее пассивное участие в жизнедеятельности нового общества, но их сыновья и дочеристали активными поборниками фашизма. На эти процессы оказал свое влияние социальный характер среднего класса, а также определенные экономические иполитические процессы.
Монархия и государство были непререкаемыми атрибутами для мелкого буржуа, придававшими ему уверенностии надежды. Но эти авторитеты пали. Инфляция 1923 года уничтожила все денежные сбережения среднего класса. Депрессия 1929 года разрушила все их надежды налучшее будущее. Родители потеряли свой прежний авторитет: из-за потери материальной базы они больше не могли выступать в роли гарантов будущего своихдетей. Молодое поколение перестало воспринимать «стариков» всерьез. Также средний класс испытывал чувство бессилия перед крупным капиталом имонополиями, что, в свою очередь, усиливало чувства одиночества и ничтожности, свойственные отдельным людям. И именно средний класс наиболее близко к сердцупринял поражение Германии в Первой Мировой войне и грабительский Версальский договор. Рабочие отнеслись к поражению Германии более спокойно, так как это дляних означало и поражение монархии, которая была им ненавистна. Кроме того, победа революции 1918 года несколько улучшила их экономическое и политическоеположение. Хотя, надо отметить, что для всех классов Германии в то время было характерно чувство тревоги и ощущение собственного бессилия. Все эти факторы иопределили ту человеческую основу, на которой впоследствии развился нацизм.
Большую роль в становлении нацизма сыграли и экономические факторы. Без финансовой поддержки крупных магнатов Гитлер и его партияникогда бы не пришли к власти. Гитлер получил эту поддержку потому, что парламент на то время состоял на 40% из представителей социалистических икоммунистических партий, представлявших угрозу влиятельным кругам немецкой капиталистической системы. Магнаты думали, что они будут управлять Гитлером иего системой, но в результате получилось наоборот.
В своей книге “Бегство от свободы” Эрих Фромм показывает, что среднему классу Германии был присущ характер, который можноназвать «авторитарным». Этому типу характера присущи ярко выраженные садомазохистские черты. Это выражалось в том, что средний класс «былпреисполнен стремлением подчиняться силе, которая давала некоторую надежду, и в то же время встать над кем-то слабым и бесправным» [3]. Идеология Гитлераудовлетворила эти потребности низов среднего класса, и Гитлер выступил в роли мессии среднего класса, который, кстати, его и породил, психологически поднялсредний класс из небытия и превратил его в ударную силу для борьбы за империализм. Сам Гитлер обладал авторитарным характером, и он сумел увлечь засобой людей, которым были свойственны те же самые черты характера. В своей книге «Mein Kampf» Гитлер делает упор на подавление воли слушателя спомощью ораторского искусства [6]: «По-видимому, утром и даже в течение дня человеческая воля более энергично восстает против попыток подчинить ее волеи мнению говорящего человека. Но вечером она легче уступает силе более твердой воли. Ведь, по сути дела, каждый такой митинг представляет собой схватку двухпротивоположных сил. Высший ораторский дар господствующей апостольской натуры легче обратит к новой воле людей, у которых естественным образом ослабела силасопротивления, чем людей, еще вполне обладающих своей психической энергией и силой воли».
Основной тезис идеологии Гитлера состоит в том, что отдельная личность ничтожна, не можетполагаться на себя и испытывает потребность в подчинении. Вот отношение Гитлера к митингам, как средству для подчинения масс [6]: «Массовые митингинеобходимы хотя бы потому, что индивидуум, который становится приверженцем нового движения, ощущает свое одиночество и легко поддается страху, оставаясьнаедине; на митинге же он видит зрелище большого сообщества, нечто такое, что большинству людей прибавляет силы и бодрости… Если он впервые вышел из своеймаленькой мастерской или из большого предприятия, где он чувствует себя очень маленьким, и попал на массовый митинг, где его окружают тысячи людей с такимиже убеждениями…, то он сам поддается магическому влиянию того, что называется массовым внушением».
А вот слова Геббельса, в которых описывается страдание садиста, которое он испытывает, когда его лишают объекта влечения [7]:»Иногда впадаешь в глубокую депрессию. Ее можно преодолеть, лишь снова очутившись перед массами. Люди — источник нашей силы».
Руководитель немецкого Трудового Фронта Лей рассуждает о качествах нацистского руководителя следующим образом [8]: «Мы должнызнать, есть ли у этих людей воля руководить, быть хозяевами, одним словом — управлять… Управлять нужно с удовольствием… Мы научим этих людей верховой езде…чтобы привить им чувство абсолютного господства над живым существом». Здесь явно просматривается образ мыслей садиста.
Для всей нацистской элиты характерно одно — жажда власти. Массы для них — это объект, которым можно инужно управлять. Таким образом, Гитлер и остальная нацистская верхушка наслаждались плодами своей власти. При этом они учили свой народ наслаждатьсяпревосходством над другими народами и «недочеловеками», что давало возможность массам, на которые опиралась нацистская власть, получить свою долюсадистского удовольствия.
Нацистской идеологии присущи и мазохистские черты. Индивидууму постоянно доказывается, что он должен отречься от своейиндивидуальности, подчиниться внешней силе и ощущать гордость от причастности к ней. Вот мысль Гитлера по этому поводу [6]: «Только идеализм приводитлюдей к добровольному признанию прерогатив принуждающей силы и тем самым превращает их в пылинки мирового порядка, образующего и формирующеговселенную». Гитлеру вторит Геббельс в своей книге «Михаэль» [7]: «Быть социалистом — это значит подчинить свое «Я» общему»Ты»; социализм — это принесение личного в жертву общему».
Все эти проповеди нацелены на то, чтобы человек отрекся от своего «Я» и стал послушнымвинтиком в нацистской государственной машине. Сам Гитлер поклоняется неким высшим силам — Богу, Судьбе, Необходимости, Истории и, особенно, Природе. ПоГитлеру, над человеком можно и нужно устанавливать господство, но над Природой господство установить невозможно. Он говорит, что человек «не сталхозяином Природы, но благодаря знанию нескольких секретов и законов Природы он поднялся до положения хозяина тех живых существ, которые этим знанием необладают» [6].
Итак, Гитлеру присущи все черты авторитарного характера: стремление к власти над людьми и внутренняянеобходимость подчиняться могущественной силе. Вся нацистская идеология берет начало в личности Гитлера, для которого были характерны чувствонеполноценности, ненависть по отношению к жизни, аскетизм и зависть к тем, кто живет полной жизнью.
Цель Гитлера — мировое господство. Сам он считал, что действует по велению Природы, Бога и Судьбы, что стремление человека к властизаложено в его сознании природой и что его стремление к господству — антимера против стремления к господству других. Гитлер исказил теорию Дарвина, переведяее в социальную плоскость и отождествив инстинкт самосохранения с властью [6]: «Первая человеческая цивилизация, безусловно, была основана не столько наприручении животных, сколько на использовании низших людей». По Гитлеру природный инстинкт самосохранения «связан с железным законом необходимости,по которому лучший и сильнейший в этом мире имеет право на победу» [6].
К людям других наций, ведущих борьбу за национальное освобождение, Гитлер относится с нескрываемым презрением [6]: «Яприпоминаю каких-то азиатскихфакиров, быть может, даже на самом деле «борцов за свободу» — я не вникал, мне не было до них дела, — которые шатались в то время по Европеи ухитрились вбить в голову многим весьма здравомыслящим людям бредовую идею, будто Британская империя, краеугольным камнем которой является Индия, именнотам находится на грани краха… Но индийские мятежники никогда этого не добьются… Это просто чушь, чтобы сборище калек штурмовало могучее государство… Хотя быпотому, что я знаю их расовую неполноценность, я не могу связывать судьбу моей нации с судьбой так называемых «угнетенных наций»».
Садомазохистский характер Гитлера ярко проявляется в его политических действиях. Он любит сильных за их силу и ненавидит слабых заих слабость. Гитлер не выносил Веймарскую республику, потому что она была слаба, и в то же время преклонялся перед финансовыми магнатами и военнымилидерами. Гитлер никогда не вступал в борьбу с существующей могущественной властью (по крайней мере, до начала Второй Мировой войны), а нападал только наслабые партии и объединения.
Идеология Гитлера привлекла людей с аналогичным складом характера, то есть в основном низы среднего класса. Эти люди судовольствием пошли за лидером, который выражал их чувства и чаяния. В результате была построена иерархия, в которой каждый был царьком над кем-тодругим, и в то же время находился в подчинении у более могущественного царька. Тот, кто стоял на вершине пирамиды, подчинялся лишь Судьбе и Природе, то естьвысшим силам, в которых он мог полностью раствориться.
Возникает вопрос: удовлетворяет ли подобная система эмоциональным и психологическим потребностям народа? Единственно возможныйответ на этот вопрос — отрицательный.
Весь процесс эволюции человечества — это одновременно и процесс роста индивидуализации человека. Вместе с развитием индивидуализациии ростом культурного сознания возрастало и стремление к свободе. Авторитарные системы не могут ликвидировать это стремление к свободе, так как они не могутустранить факторы, порождающие стремление к свободе. Единственно приемлемой альтернативой авторитарным системам является демократическое общество иправовое государство.
Глава 7
Свобода и современная демократическая система
В этом разделе пойдет речь о плюсах и минусах современной демократической системы. При всехдостижения современной демократии ей присущи определенные недостатки. Экономические факторы, в особенности — монополистический аспект современной системы,усиливают изоляцию и беспомощность индивидуума. В результате, индивидуум развивает в себе черты авторитарного характера либо обращается к конформизму ипревращается в человека-автомата, теряя свое «Я».
На протяжении веков человечество боролось за свою свободу, но одни оковы заменялись другими: на смену господства церкви пришлавласть государства, затем — власть совести, и, наконец, — власть рассудка и общественного мнения. Индивидуум создал своими руками огромную машину, и самстал в ней маленьким винтиком. Индивидуум утратил первичные связи с миром и попал в сильную зависимость от общественного мнения: он знает, каких чувств,эмоций и образа мышления ждут от него окружающие, и это в значительной мере определяет его поведение. В результате индивидуум отрекается от своего»Я» и живет в соответствии с общепринятыми стандартами. Личность становится лишь отражением того, что ожидают от нее остальные и может бытьуверенной в себе и в своем будущем, только если ведет себя в соответствии с ожиданиями других. Человек превращается в психологический автомат, лишенныйспонтанности, индивидуальности и свободы. Сама структура современного общества способствует возникновению подобных тенденций.
Вся наша система воспитания и образования подавляет спонтанные проявления чувств человека и формирует у него конформистские чертыхарактера. Еще на ранних стадиях развития ребенка учат выражать не свои мысли и чувства. Авторитарные родители пытаются всяческими способами подавитьнепосредственность ребенка, что часто приводит к конфликтам. Его учат быть дружелюбным, улыбаться, говорить «спасибо» и любить всех без разбора.У большинства детей часто возникает враждебность по отношению к кому-либо или чему-либо, это есть естественный результат конфликтных ситуаций с окружающим ихмиром. Однако, традиционная система воспитания нацелена на то, чтобы ликвидировать эту враждебность. Спектр средств для этого довольно широк: отугроз и наказаний до запугивания и шантажа. В результате ребенок учится подавлять осознание неискренности и враждебности других людей.
В детях очень сильно стремление к истине, так как это есть единственная соломинка, за которую они могут ухватиться в огромном инепонятном окружающем их мире. Но взрослые не понимают эти стремления маленького человека и при общении с ним могут проявить от легкойснисходительности до открытого пренебрежения, что не может не травмировать психику ребенка. Иногда родители пытаются утаить от детей какие-то аспектычеловеческой жизни, и тогда ребенок вместо ответа на свой вопрос может получить отговорку типа: «Не твоего ума дело». Если же ребенок захочетпродолжить свой расспрос, то он, вероятнее всего, наткнется либо на вежливый отказ, либо на раздражение взрослого человека.
Когда же приходит пора садиться за школьную парту, в голову подростка начинают закладывать уже готовые и проверенные опытом знания;вместе с тем у него отбивается всякое желание думать самостоятельно. От учащихся требуют точно знать все даты, факты, формулы и т.п. В результате, вголове у ученика образуется хаос из дат, фактов и событий; большую часть своего времени он тратит не на осмысление информации, а на ее заучивание. Конечно,полностью обойтись без освоения уже существующей информации невозможно, но ее переизбыток наносит сильный урон критическим и аналитическим способностямчеловека. Таким образом, вся наша система воспитания и образования навязывает человеку некие внешние шаблоны мыслей и чувств, закладывает фундамент дляразвития автоматизированного человека. И, пожалуй, лишь самые одаренные люди могут пробиться через существующую образовательную систему и сохранить взрелом возрасте свою непосредственность и оригинальный способ мышления.
Современный человек носит маску благополучия, но на самом деле он несчастен и находится на грани отчаяния. Поскольку человек теряетспонтанность и начинает превращаться в робота, его тянет использовать суррогаты возбуждения: алкоголь, спорт, острые ощущения и т.п. Оковы внешней власти,которые были характерны для средних веков, пали, но появились законы анонимной власти, к которым индивидуум вынужден приспосабливаться. Жизнь индивидуумаприобретает оттенок автоматизированности, смысл жизни во многом теряется. Здесь таится определенная опасность: человек готов принять любую идеологию заобещание волнующей жизни и видимого порядка. Подобное положение вещей вполне может создать ситуацию, благоприятную для зарождения фашизма. Конечно,вероятность этого в современном мире достаточно мала, но она существует.
Глава 8
Свобода и спонтанность
Выше было описано бремя свободы негативной. Возникает вопрос: а существует ли свобода позитивная? Прикаких условиях индивидуум может себя чувствовать независимой личностью, живущей в гармонии с окружающим миром и другими людьми? Эрих Фромм дает положительныйответ на вопрос о существовании позитивной свободы и пытается определить пути, следуя которым человек сможет ее добиться. Он считает, что для этого человекдолжен постоянно проявлять себя эмоционально и должен развить в себе так называемую «спонтанную активность». Спонтанная активность — этосвободная деятельность личности, это не есть принудительная деятельность или бездумная деятельность автомата. В первую очередь речь здесь идет о творческихспособностях личности, находящих свое отражение в эмоциональной, интеллектуальной и чувственной сферах. Спонтанная активность возможна лишь приусловии, что человек не стремится подавить какую-либо существенную часть своей личности.
Яркий пример спонтанного поведения — это маленькие дети. Они чувствуют и мыслят действительно по-своему. Они еще не успели усвоитьвнешние стереотипы и шаблоны мышления. Именно их спонтанность привлекает к себе взрослых.
Эрих Фромм считает, что спонтанная деятельность, направленная на реализацию внутреннего потенциала, — это способ достиженияпозитивной свободы, вновь объединяющей человека с миром. При этом спонтанность должна опираться на два столпа: добровольную и равноправную любовь и творческийтруд. Спонтанность помогает утвердить индивидуальность личности и преодолеть страх одиночества. Если человек не способен действовать спонтанно и выражатьсвои подлинные мысли и чувства, то он начинает скрываться под маской псевдоличности, что ослабляет силу его действительной личности и разрушает еецелостность.
Человек по своей природе склонен сомневаться относительно себя, своего места в мире и смысла жизни. Спонтанная активность —это способ преодолеть подобные сомнения и реализовать свой внутренний потенциал. После того, как человек займет свое место под солнцем, реализуетсебя, сомнения касательно смысла жизни и его самого у него исчезнут; он обретет силу и уверенность как индивидуум. И эта уверенность строится не на подчинениимогущественной внешней силе, а на спонтанных проявлениях своего истинного «Я».
В рамках позитивной свободы большую роль играет неповторимость индивидуума. Люди рождаются равными, но в то же время онирождаются разными, их физические и психические данные рознятся. Задача каждого человека — наиболее полно реализовать свои внутренние уникальные склонности.
Наивысшей целью человека должно быть не подчинение внешней силе, а реализация своего внутреннего потенциала и развитие своейличности. Если индивидуум движется к реализации своего «Я» и не обращает внимания на посторонние соблазны и искушения, то постепенно онприобщается к позитивной свободе, а его антисоциальные устремления сходят на «нет». Позитивная свобода предполагает то, что индивидуум максимальнополно реализует свои способности и при этом ведет активный образ жизни, полный спонтанных проявлений. Эрих Фромм считает, что только демократия может статьнеобходимой базой для развития позитивной свободы; причем, демократия должна учитывать особенности каждого индивидуума, его устремления и представления осчастье. В дополнение, современная капиталистическая система создает материальный фундамент, необходимый для развития истинного индивидуализма (чегонельзя сказать о положении в современной России). Пока еще ни одно общество не смогло до конца преодолеть все противоречия и создать для всех своих членовусловия, благоприятные для их индивидуального развития в рамках позитивной свободы. Однако, успехи таких стран, как США и Канада в этом направлениивпечатляющи. Возможно, России следовало бы скопировать их экономические и политические системы, которые развивались в течение довольно долгого промежуткавремени, продемонстрировав при этом свою надежность и эффективность. Но этому мешает инертность, характерная для большинства населения сегодняшней России и,в особенности, — для правящих кругов, значительная часть которых находилась у власти еще в советское время и, соответственно, была воспитана на советскихпринципах. Эти люди прикрываются демократическими лозунгами, но на самом деле преследуют свои личные финансовые интересы и имеют ту же цель, что иноменклатура (бюрократическая элита) в советское время — власть ради власти. Создается такое впечатление, что будущее России мало кого заботит из тех людей,которые сегодня находятся у руля власти.
Эрих Фромм в своей книге “Бегство от свободы” пытается выделить черты, которые должны быть характерны для рациональной экономическойсистемы, поставленной на службу народа. Такому обществу должны быть присущи все завоевания современной демократии: представительное правительство, избираемоенародом; гарантированные конституцией каждому гражданину права; принцип о том, что никто не должен голодать, что общество ответственно за своих членов, и чтоникто не должен посягать на человеческое достоинство другого человека. Также каждому индивидууму необходимо предоставить возможность для подлиннойактивности и сделать так, чтобы цели общества и индивидуума стали едины. Со стороны же индивидуума требуется, чтобы он принимал активное и ежечасноеучастие в решении своей собственной судьбы и в жизни всего общества в целом. Возможно, вышеописанная ситуация несколько идеализирована, но это не означает,что к этому идеалу не надо стремиться.
Современный человек очень сильно страдает оттого, что он стал деталью огромной машины, превратился в простого исполнителя,потерявшего смысл жизни. Индивидуум, наконец, должен перестать быть объектом для манипуляций, превратиться из средства в цель. Когда человек осознает всеобщество в целом, поставит экономическую систему на службу своему счастью и станет активным участником социального движения, тогда он сможет преодолетьгнетущее его чувство одиночества и бессилия. Демократия сможет достичь истинных высот и побороть силы нигилизма только тогда, когда человек обретет веру вактивную и спонтанную реализацию возможностей своего «Я» — веру в жизнь, правду и свободу.
Заключение
Несмотря на то, что книга Эриха Фромма “Бегство от свободы” была написана более полувека назад, основные ее положения не утратилисвою актуальность и сегодня.
Беспокойство и страх сопровождают человечество с самого его зарождения вплоть до наших дней. Старые формы внешнего принуждениясменились на новые неявные формы, часто гораздо более действенные. Чтобы обеспечить свое существование, человеку приходится вертеться в огромнойэкономической машине, подавляющей его самими своими масштабами. Все эти факторы очень негативно воздействуют на психику человека, побуждают его превратиться вчеловека-автомата, деталь огромной машины, либо встать под знамена диктатора. Ярким примером этому являются тоталитарные режимы Гитлера и Сталина, унесшиемиллионы жизней. Каждому из этих диктаторов удалось построить послушную его воле огромную и агрессивную государственную машину, готовую осуществлять егофактически империалистские планы. При этом многие миллионы людей нашли для себя более удобным не бороться за свободу, а стать послушными винтиками вгосударственной машине и работать на тоталитарный режим. Но это еще полбеды: нашлось огромное количество людей, готовых ради псевдоидеалов своегототалитарного режима с рвением уничтожать себе подобных. И все это ради того, чтобы чувствовать себя частью могущественной силы, Царями Природы, которымпозволено все — даже убивать себе подобных по собственной прихоти, но, естественно, оправдывая это своими «абсолютно истинными»идеологическими соображениями, возведенными в ранг религии.
Подобная тенденция настораживает, особенно учитывая то, что научно-техническая революция ХХ века сосредоточила в руках учеловечества огромный технический потенциал, в том числе — потенциал для самоуничтожения. До сих пор существуют красные кнопки и существуют люди,готовые по приказу нажать эти кнопки. Зарождение еще одного тоталитарного режима может оказаться для человечества фатальным. Конечно, падение фашизма итоталитарного коммунизма, а также успехи современной демократии вселяют некоторую надежду на светлое будущее человечества, но человечеству все же ещенадо лучше осознать то, что человек должен быть целью, а не средством, и то, что задача общества — это развитие личности и реализация внутреннего потенциалаего членов. По-видимому, ближе всего к этому находятся современные демократические системы, построенные в странах типа США и Канады, хотя и у них тоже существуетмножество проблем.
В заключении хотелось бы отметить, что в книгах Эриха Фромма “Бегство от свободы” и ее продолжении — «Человек для себя»глубоко проанализированы вышеупомянутые проблемы и намечены пути для их решения. Эти книги ориентированы на обычного человека и помогают ему лучшепонять себя, свое место в обществе и способы реализации своего внутреннего потенциала. Несомненно, что эти книги способствуют выработке у человекапозитивной философской жизненной позиции и будут интересны самому широкому кругу читателей.
Приложение
Избранные цитаты из книг Эриха Фромма
“Бегство от свободы” и «Человек для себя»
«… влияние нынешних тенденций современного политического развития ставит под угрозу одноиз важнейших достижений нашей культуры — уникальность и индивидуальность личности.»
«Самым поразительным феноменом современного мира является вера в диктаторскихвождей.»
«Мы идем этой дорогой только потому, что и другие идут той же дорогой. Мы ободряем себя тем,что в кромешной тьме слышим чей-то свист в ответ на наш собственный.»
«Исторически сложилось так, что иррациональное сомнение является одной из основных движущихсил современного мышления, и оно дало как современной философии, так и науке самые плодотворные импульсы.»
«… не придумано еще средства, чтобы избавить человека от иррациональных сомнений, ониникогда не исчезнут, да и не могут исчезнуть, пока человек не перейдет от негативной свободы к свободе позитивной.»
«Возможна ли жизнь без веры? Может ли грудной младенец не «верить материнскойгруди»?Можем ли мы не верить в своих близких, в тех, кто нам дорог, кого мы любим, как любим себя? Можем ли мы жить без веры в правильность норм нашей жизни? Нет, безверы человек делается бесплодным, беспомощным. Без веры человека охватывает ужас и панический страх.»
«Без веры невозможна жизнь человека. Вопрос в том, какой будет вера будущих поколений:рациональной или иррациональной. Будет ли это вера в вождей, машины, успех; или это будет непоколебимая вера в человека и его силы, основанная на опытесобственной плодотворной деятельности.»
«Только человек, верящий в себя, способен быть верным другим людям, потому что толькотогда он может быть уверен, что будет и в будущем таким, каков он сейчас, и, значит, будет, чувствовать и действовать так, как и сейчас.»
«Без заинтересованности мышление становится бесплодным и бессодержательным. …Интерес является одним из основных стимулов всякого плодотворного мышления.»
«… внутренняя потребность гораздо более действенна для мобилизации всех сил человека, нежеликакое-либо внешнее давление.»
«… отношение к другим и отношение к самому себе не могут быть разными, они по сути своейпараллельны.»
«Любовь не может быть созданной каким-то особенным объектом, она есть фактор, постоянноприсутствующий внутри самой личности, который лишь высвобождается из заточения наличием этого определенного объекта.»
«Эгоизм — это не любовь, а прямая ее противоположность. … именно недостаток любви к себе ипорождает эгоизм. Кто себя не любит, кто себя не одобряет, тот находится в постоянной тревоге за себя. В нем никогда не зародится некая внутренняяуверенность, которая может существовать лишь на основе подлинной любви и самоодобрения.»
«Любить человека плодотворно — это значит заботиться о нем и чувствоватьответственность за его жизнь не только в смысле физического существования, но и за развитие всех его человеческих качеств. Плодотворная любовь исключаетпассивность, стороннее наблюдение за жизнью любимого человека, она подразумевает труд, заботу, ответственность за его духовное развитие.»
«… невротик может быть охарактеризован как человек, который не сдался в борьбе засобственную личность.»
«Сила и разум — это два понятия, которые вращаются в разных плоскостях, и силе никогда неудастся опровергнуть истину.»
«В этом-то и лежит основная суть садизма — наслаждение своим полным господством и властьюнад другим человеком или же другим живым существом.»
«… именно стремление к власти является наиболее характерной формой проявлениясадизма.»
«Что такое демократия? Это определенные политические условия, которые благоприятно влияютна развитие экономики, культуры и политики и создают основу для развития индивидуума. Фашизм — под какой бы вывеской он не прятался — это машина,которая принуждает индивидуума к подчинению внешним целям и в то же время мешает полноценному развитию подлинной индивидуальности.»
«Определив себя, как крупицу этой могущественной силы (другого человека, Бога, нации, вождя и т.п. — Е.М.), которую индивидуумсклонен считать единственно прекрасной, неповторимой и неколебимой, он получает право на какую-то часть ее славы и могущества, становится причастен к еежизни.»
«Основное противоречие, присущее свободе, — зарождение индивидуальности и страх одиночества— может быть разрешено спонтанностью всей жизни человека.»
«Если человек сможет реализовать свой внутренний потенциал в спонтанной активности и такимобразом соединит себя с миром, то он избавится от одиночества: индивидуум и окружающий его мир сольются воедино; человек займет свое место под солнцем ипоэтому больше не будет испытывать сомнений относительно смысла жизни и себя самого.»
«Единственный смысл жизни — это сама жизнь.»
«Позитивная свобода также предполагает идею о том, что человек есть центр и цель своейжизни; что развитие своей личности, реализация всего внутреннего потенциала есть наивысшая цель, которая просто не может меняться или зависеть от другихякобы высших целей.»
«Самое важное и, следовательно, первое условие состоит в том, чтобы развитие и становлениекаждого человека было целью всякой социальной и политической деятельности, чтобы человек был не средством для чего-либо или кого-либо, а только ближайшейи конечной целью.»
«Успех зависит от способности человека серьезно отнестись к себе, своей жизни и счастью, отего готовности открыто и решительно посмотреть в лицо моральной проблеме, которая одновременно является проблемой отдельного человека и всего общества вцелом. Решение зависит от смелости и решимости человека быть самим собой и существовать для себя.»
«Главная жизненная задача человека — дать жизнь самому себе, стать тем, чем онпотенциально является. Самый значимый плод его деятельности — это собственная личность.»
Список литературы
1. Якоб Буркхардт, Культура Италии в эпоху Возрождения, Т.1,  Спб, Т. I., Спб, 1905.
2. Martin Luther, The Bondage of the Will, translated by Henry Cole, M. A., B. Erdmans PublishingCo., Grand Rapids, Michigan, 1931, p. 74.
3. Эрих Фромм, Бегство от свободы, ООО «Попурри», г. Минск, 1997.
4. Martin Luther, Rцmerbrief, 13, 1.
5. John Calvin’s Institutes of the Christian Relegion, translated by John Allen, PresbyterianBoard of Christian Education, Philadelphia, 1928, Book III.
6. Adolph Hitler, Mein Kampf, Reynal & Hitchcock, New York, 1940.
7. Joseph Goebbels, Vom Kaiserhof zur Reichskanzlei, F. Eher, Mьnchen, 1934.
8. Ley, Der Weg zur Ordensburg, Sonderdruck des Reichsorganisation-leiters der NSDAP fьrdas Fьhrercorps der Partei, Цит. по: Konrad Heiden, Ein Mann gegen Europa, Zьrich, 1937.

Х а р а к т е р и с т и к а И у д у ш к и Г о л о в л е в а.

Родовое «гнездо» Головлевых было как бы прообразом крепостнической
России в миниатюре накануне отмены крепостного права в 1861 году. В романе
М.Е.Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы» мы сталкиваемся с изуродованными судьбами главных героев, трагически сложившимися жизнями детей-наследников
Арины Петровны — грозной и властной хозяйки поместья Головлева. Страсть к накопительству и стяжательству взяли в ней верх над истинными материнскими чувствами, так что все свои силы она тратила на приобретательство, не занимаясь воспитанием детей, но держала их так, чтобы они при каждом своем поступке спрашивали себя: «Что-то об этом скажет маменька?» Слова «балбес»,
«изверг», «мерзавец», «подлец», «негодяй» были в этой семье обычными.
Физическое наказание здесь было также нормой. И все это делалось как бы ради семейного благополучия, ради тех же детей, которых Арина Петровна уродовала своим воспитанием. Итог такой ее деятельности — поощрения к лицемерию и наушничанью ради «лучшего куска на блюде», разделения детей на
«любимчиков» и «постылых» — обстановка, которая формировала «извергов».

Самый страшный из них — Порфирий Владимирович Головлев. Его прообразами послужили родные братья самого Салтыкова-Щедрина. Кстати сказать, автор в своем романе частично описывает атмосферу отцовского дома, в котором он вырос, и прототипами многих героев «Господ Головлевых» также являются его близкие родственники.

Автор описывает Порфирия известным в семье «под тремя именами:
Иудушки, кровопивушки и откровенного мальчика… С младенческих лет любил он приласкаться к милому другу маменьке, украдкой поцеловать ее плечико, а иногда и понаушничать». Он заискивал перед матерью в расчете на личную выгоду, причем в своем безусловном послушании был настолько неискренен, что это настораживало даже Арину Петровну.

Братья Степан и Павел дают Порфирию очень меткие прозвища: «Иудушка»,
«кровопивец». Уменьшительная форма от имени библейского героя Иуды представляет нам Порфирия Владимировича мерзким, подлым предателем, наушником, способным «продать» кого угодно ради поощрения, ради собственной выгоды. Прозвище «кровопивец» напоминает нам паука, сосущего свою жертву.
Иудушка — пустослов, но он «зудил, надоедал, тиранил» своими речами окружающих, плел из своих слов своеобразную паутину вокруг человека, как бы набрасывал на него таким образом петлю и душил. По определению Салтыкова-
Щедрина Иудушка не просто говорил, а источал «массы словесного гноя».

К средним годам в Иудушке до беспредела развиваются все те качества, которые больше всего поощряла Арина Петровна в своих детях, ужасные и отвратительные для любого нормального человека: притворная почтительность, лицемерие, безмерное стяжательство. С возрастом эти качества еще более усугублялись, перерастая в жестокость и безжалостность. Так Иудушка на
«семейном совете» уговаривает мать и брата Павла оставить промотавшегося
Степку-балбеса в Головлеве, прекрасно осознавая, что обрекает его тем самым на смерть, так как Степан не в состоянии вынести удушающей, гнетущей атмосферы родного дома. Позже, после смерти отца, Порфирий получает лучшую часть наследства — земли Головлева и начинает вести захватническую борьбу.
В итоге он овладел имением брата Павла и прибрал к рукам капиталы «милого друга маменьки», превратив ее в приживалку в своем доме.

Не лучше Иудушка относится и к своим сыновьям. Он выбросил их в жизнь, как щенков в воду, и оставил «выплывать», не заботясь о дальнейшей их судьбе. Из-за такого отношения покончил с собой старший сын Порфирия
Владимир, женившийся без отцовского согласия. Умирает в Сибири Петр, не получив от отца помощи в оплате карточного долга, за что даже родная мать проклянает Порфирия. Своего младшего сына, родившегося от служанки, он отправляет в московский воспитательный дом, до которого ребенок, скорее всего, и не доехал.

Обратившаяся за помощью в тяжелую минуту жизни племянница Аннинька так же не получает должной поддержки и начинает выпивать вместе с Иудушкой.
За выпивкой Аннинька постоянно напоминает Иудушке, скольких своих родных он свел в могилу (брат Степан, брат Павел, мать, сыновья Володя и Петя).
Иудушка наконец понимает, что «он состарился, одичал, одной ногой в могиле стоит, а нет на свете существа которое бы приблизилось бы к нему, пожалело бы его. Зачем он один?.. Отчего все, что не прикасалось к нему, — все погибло?» Его «совесть проснулась, но бесплодно. Иудушка злится и еще больше пьет. Однажды он неожиданно обращается к племяннице со словами участия, та бросается к нему, и искренне обнимает его. Иудушка просит его простить — «и за себя… и за тех, которых уж нет…» Ночью Иудушка идет на могилу матери «проститься», так как чувствует, что дни его сочтены. На другой день у дороги найден его закоченевший труп.

Стремясь понять и отобразить в своих произведениях особенности российской жизни, Салтыков-Щедрин берет один из наиболее характерных пластов — быт провинциальных помещиков — дворян. Обличительный пафос произведения распространяется на все сословие — не случайно в финале все как бы «возвращается на круги своя» — в поместье приезжает дальняя родственница Иудушки, которая уже очень давно следила за тем, что происходит в Головлеве. Таким образом, покаяние Иудушки и его визит на могилу матери ни к чему не приводят. Ни нравственного, ни какого-либо другого очищения не происходит, ни какое покаяние не в силах искупить тех злодеяний, что совершил Иудушка в жизни.

Тело текста. Заметки о прозе Владимира Сорокина

О.С. Исакова

Владимир Сорокин принадлежит к московской концептуальной школе, практиковавшей соц-арт — направление, специализировавшееся на деконструировании текстов социалистического реализма, тоталитарного дискурса во всех его проявлениях — визуальных (И. Кабаков), литературных (В. Сорокин в прозе, Д. Пригов в поэзии). Именно соц-арт многими исследователями (М. Эпштейн, А. Генис, В. Курицын) считается основой русского постмодернизма с его специфической эстетикой. Особенно в связи с направлением деконструктивизма, которое на Западе оказало широкомасштабное влияние на постмодернистскую эстетику и в целом на культуру, во многом отразив ее общие доминанты. Основной пафос деконструктивизма Ж. Деррида — это разрушение текстов традиции, которые можно назвать текстами доминирующей культуры, то есть по существу текстами тоталитарными. Такого рода тексты (а для Деррида вся культура выступает как текст), во-первых, апеллируют к трансценденции, которая выступает как абсолютное означаемое, а во-вторых, построены на бинарных оппозициях, фундирующих эту трансцендентность и тотальность (рациональное/иррациональное, голос/письмо, мужское/женское, идея/копия). Деконструкция разрушает трансцендентную референтность (метафизику присутствия) и хаотизирует бинарные оппозиции, совершая тем самым работу разборки-сборки: заново воссоздавая тексты в новой антибинарной и антиметанарративной плоскости. Деконструкция выступает против системы, структуры, любого упорядочивания и классификации (противостояние структурализма и постструктурализма), смешивая дискурсы, лишая смысла укорененные в культуре понятия, постулируя плюралистическую множественность текстов (интертекстуальность, ризома).

Все выше перечисленные элементы свойственны поэтике литераторов московской концептуальной школы. Таким образом, концептуальной основой соц-арта является разрушение художественного дискурса социалистического реализма, как прокламатора тоталитарной идеологии. При этом ближайшим «собратом по оружию» русского соц-арта является поп-арт, направление в западном искусстве (в основном американском, основоположник поп-арта — Энди Уорхолл, американец «неясного происхождения»), «деконструирующее» дискурс массовой культуры (поп-культуры). Однако поп-арт не ставит своей целью разрушение или уничтожение дискурса массовой культуры, скорее здесь речь идет о постмодернистской иронии, игре. Хотя существование соц-арта сегодня ставится некоторыми исследователями под сомнение в связи с отсутствием (или мнимым отсутствием) тоталитарного дискурса власти (а, в общем-то, в связи с отсутствием СССР), соц-арт представлял решительную оппозицию официальному идеологизированному искусству. Он осуществлял уничтожение и уничижение тоталитарного дискурса, то есть, по сути, ставил себе цель абсолютно романтическую.

Условно в творчестве В. Сорокина можно выделить два периода: период соц-арта (ранние сборники рассказов «Первый субботник», повесть «Месяц в Дахау», романы «Норма», «Тридцатая любовь Марины»), посвященные деконструированию социалистического реализма и период, в котором Сорокин деконструирует не социалистический реализм, а литературу вообще, т. е. литературный дискурс,

который в его понимании выступает тоже как тоталитарный (романы «Сердца четырех», «Роман», «Голубое сало», сборник рассказов «Владимир Сорокин»).

Сорокин использует стандартный прием: начиная повествование в духе, традиционном для того дискурса, который он вознамерился деконструировать (это советский роман в «Норме», диссидентский и производственный в «Тридцатой любви Марины», «средний русский роман» в «Романе», деревенская проза в «Падеже», авантюрно-фантастический роман в «Сердцах четырех»), автор на протяжении сотен страниц «мучает» читателя усредненным повествованием, ничем не отличающемся от сотен таких же книг. Затем Сорокин неожиданно вводит в роман элементы абсурда, насилия, жестокости, бреда, афазии, дислексии, всего того, от чего у читателя наступает «культурный» шок, заканчивая повествование полным распадом того традиционного текста, с которого все так спокойно начиналось.

М. Рыклин выделяет в произведениях Сорокина две главных составляющих: романтическую и формальную. И, действительно, позицию Сорокина можно назвать «антикультурной», в том смысле, что он «злонамеренно» противопоставляет свое творчество культурному как приличному, нормальному, санкционированному (например, властью в том значении, которое мы знаем у М. Фуко), высокому (в противоположность низкому как в «карнавальной культуре»), общественному, законному (недаром против Сорокина два раза возбуждали уголовное дело по обвинению в порнографии). Такую позицию Рыклин и называет романтической — то есть асоциальной, протестной по отношению к бытующим культурным и социальным нормам. Формальный же аспект довольно прозрачен, учитывая, что Сорокин с «маниакальной настойчивостью» все время пользуется одним и тем же приемом деконструкции текстов. Однако при этом Сорокин не является

романтиком в истинном смысле этого слова, он не противопоставляет индивидуальность обществу, личную волю — коллективному желанию. Также и его тексты помимо «обнажения приема» несут в себе более глубокую интенцию, нежели просто шокировать добродетельного читателя. В этих двух аспектах: формальном и «романтическом» (антикультурном, и, соответственно, антилитературном) мы и постараемся рассмотреть творчество В. Сорокина.

Любой текст, по мнению Сорокина, тоталитарен. Любой дискурс, как система правил, по которым необходимо строить высказывание в той или иной области, тоталитарен хотя бы потому, что, во-первых, предполагает абсолютное или идеальное высказывание и, во-вторых, формирует систему норм и запретов (Ц. Тодоров). Литературный текст претендует на формирование воображаемого пространства, пространства вымысла, а, значит, на власть над индивидуальным воображением. При этом литературный текст, как и всякий дискурс, — это конвенциональное образование, а, значит, неизбежно и коммуникативная структура. «Идеальный читатель» — это тот, кто соблюдает литературные конвенции (значит, принимает правила игры) и тот, кто позволяет вторгнуться в свое воображение, моделировать свою способность воображать, фантазировать. Сорокин разрушает тоталитарность текста, а также его возможную конвенциональность, а, значит, его тексты претендуют на то, что они не тоталитарны и не конвенциональны. Анализировать творчество Сорокина с одной стороны просто, а с другой сложно, так как нет ничего, что современный писатель не сказал бы о себе сам. Сорокин в своих многочисленных интервью сам подчеркивал условность литературы, как «следов типографской краски на бумаге», свое равнодушие к проблеме авторства или проблеме чтения, свой интерес к проблемам тотальных дискурсов и «смерти литературы» под натиском визуальных искусств.

Итак, раз для Сорокина любой дискурс является тотальным и насильственным, то конститутивные принципы его поэтики одинаковы и в период, близкий к концептуализму московской школы, то есть период соц-арта, и в период, когда объектом деконструирования становится литература вообще. Собственно термин «деконструкция» не вполне приложим к творчеству Сорокина, так как «деконструкция» предполагает не просто разрушение, но и альтернативную конструкцию (или анти-конструкцию, фрагментарность), некую новую «модель для сборки». Специфика текстов Сорокина в том, что они ничего подобного не подразумевают. Как верно отмечает И. Смирнов: антиэстетичность Сорокина носит характер по существу антиавангардистский, то есть такой, который не приемлет никаких литературных конвенций (в том числе и тех, которые имманентны самому литературному произведению), утверждая себя за счет разрушения литературного метакода, в независимости от того, является ли этот код кодом социалистического реализма или литературным кодом вообще. Эту позицию можно назвать постмодернистской, но с некоторыми оговорками.

Постмодернизм демонстрирует чистое различие, плюралистичность дискурсов через размывание границ между элитарной и массовой культурой или через эклектику и пастиш, то есть через ироническое пародирование традиционных метакодов. В результате возникает то, что Ф. Джеймсон характеризует как пастиш или «белое письмо», «белую пародию». «Белая пародия» лишает пародию сатиры, то есть презумпции той нормы, которая организует себя через пародию в противовес тексту, который пародируется. Это пародия релятивизма, когда норма не обнаруживается нигде, кроме того, что отсутствие этой нормы само должно стать нормой. У Сорокина мы можем обнаружить это «белое письмо», то есть письмо, обыгрывающее традиционные метакоды, однако оно ничего не

предлагает взамен, кроме игры этими кодами. У Сорокина отсутствует необходимое звено постмодернистского текста: эклектическое взаимодействие дискурсов, их множественность, плюралистичность.

Текст Сорокина строится как традиционное, усредненное до неразличимости повествование, которое доходит до предела, скажем, «раздражимости читателя», а потом, дискурс в «ускоренном повествовании» начинает уничтожать сам себя, как бы «съедает» себя. Так, в «Романе» на протяжении сотен страниц разыгрывается традиционная сельская идиллия с «мятущейся интеллигенцией» и любовью, а затем на нескольких десятках страниц «ускоренного повествования» происходит разрушение текста, в котором герой Роман работает как настоящая «овощерезка», последовательно перемалывая с равнодушием машины все, что видит вокруг себя. И дело, конечно, не в том, что Роман всех убил с особой жестокостью, а в том, что дискурс, разворачивавшийся на многих страницах, неожиданно «скукожился» под воздействием насилия (тоже при этом совершенно текстового — в реальности так не убивают, не душат, не зарубают топором и не мучают) и… исчез.

Язык у Сорокина захлебывается собой, проглатывает себя, переходит от афазии (то есть невозможности выражения) к дислексии (то есть невозможности артикулирования ни в устной, ни в письменной форме). Это, безусловно, больной язык, который подобно сумасшедшему, притворялся здоровым, но неожиданно машина безумия дала сбой и он уже не в состоянии контролировать процесс саморазрушения. Другим примером радикального разрушения дискурса является не насилие или жестокость, а извращение («Обелиск») или буквальное разрушение языка, его переход в нечленораздельное мычание, поток букв и слогов («Норма», «Возможности», «Кисет»). Все эти формы суть формы насилия над языком. В результате не

остается ничего — «пустое место». Рассказ Сорокина «Жрать» так и заканчивается: «Жрать пустое место». В московском концептуализме, кстати, были похожие термины: «пустое действие», «полоса неразличения» (А. Монастырский), «пустотный канон» (П. Пепперштейн). Однако в московской концептуальной школе пустое понималось скорее как «место всех возможностей», поле всех потенций (И. Кабаков). Однако у Сорокина «пустое место» — отсутствие дискурса, который сам себя уничтожил, — не означает возможности нового высказывания, на пустом месте ничего нельзя сказать.

По сути, вся проза Сорокина может быть охарактеризована как «пустой дискурс», так как все страницы, посвященные «погружению в контекст» (термин московской концептуальной школы), так же есть «пустое место» — ничего не значащий дискурс, который, разрушаясь, просто приходит в свое изначальное состояние. Это, может быть, можно сравнить с разрушением симулякра, то есть пустого знака, который не отсылает ни к какому означаемому. Так и герои Сорокина есть маски, за которыми скрывается пустота, они не просто типажи «чужого слова» (слова социалистического реализма, например), но они сами не обладают словом, так как то, что они говорили, на поверку оказывается галлюцинацией сумасшедшего, воображающего, что он говорит. Все, что присутствует, на самом деле, оказывается значками на бумаге, остается только текст, который был написан, чтобы уничтожить дискурс, чтобы заразить язык афазией и дислексией. Остается тело текста, и в этой радикальной телесности бумаги стираются различия между соцреализмом или «среднерусским» романом, похождениями диссидентки Марины, ставшей ударницей завода, и похождениями писателей-клонов в «Голубом сале». Вот почему стиль Сорокина даже нельзя назвать стилем, прием приемом, потому что стиль — это всегда создание языка (иностранного в родном, такое определение выдвигает Ж. Делез в «Критике и клинике»), а прием — всегда эффект смысла. Тексты Сорокина не создают язык и не порождают смысл. Можно, конечно, использовать всякие постмодернистские «отмычки» (интертекстуальность, цитатность, иронию) и разобраться, что герой «Романа», Роман, вовсе не человек, а русский роман, который умер по совету Мандельштама (именно к его статье «Роман умер», отсылает концовка «Романа»), однако это не отменяет радикального отсутствия дискурса литературы и присутствия телесности текста.

Тело текста выступает как отсутствие смысла, как набор значков и закорючек, как визуальное (может быть и слышимое), растоптавшее дискурсивное. Очень примечателен в этом плане рассказ «Возможности», который заканчивается соединением текста и желания до неразличимости обоих. Через ряд абсурдных действий, через десакрализацию языка, текст становится желанием, телесным отправлением. В этом смысл антилитературной позиции Сорокина: его не интересует герой или автор, рассказчик или читатель, его интересует только превращение текста в тело, а произойти это может только через уничтожение дискурса литературы как такового (поэтому Сорокин так утомителен своим однообразным приемом).

Однако, что означает эта телесность текста? Телесность текста и текстуальность тела — это давнишнее интеллектуальное лакомство французских постструктуралистов. Например, концепции Ю. Кристевой («абъект» — безобразное, отвратительное, которое не является ни субъектом, ни объектом), Ж. Лакана (психические инстанции символического, воображаемого и реального в их отношении к телесности и опыту «разорванной субъективности»), Ж. Делеза («машина желания» и «тело без органов»), Р. Барта («текст-удовольствие» и «текст-наслаждение»), М. Фуко («диспозитивы» власти и распределение удовольствия, регуляция тела). В случае текстов Сорокина, которые представляют одновременно и концепт (обладают понятийной прозрачностью) и симптом, нам наиболее релевантной кажется концепция «реального» Жака Лакана.

Тело в определенном смысле всегда противостоит высказыванию, речи. Тело как изначальная физиологическая реальность рассматривается Лаканом в до-зеркальной стадии как наслаждение (jouissance), неотделимое для ребенка от тела матери. Это «реальное» тела существует до языка и до включения ребенка в означивающее пространство «символического», как и до идентификации его «Я» («воображаемое»). «Реальное», таким образом, находится вообще за пределами языка, а, значит и не поддается субъективному познанию, осуществляемому по Лакану только через означивание. «Реальное» — наиболее проблематичная категория в концепции психических инстанций Лакана, так как оно не поддается вербализации — «присутствует в отсутствии», избегая фиксирования в каких-либо категориях или в языке.

В подобном свете теории Лакана, проза Сорокина постулирует себя как стремление обрести «реальное», «реальное» тела, через преодоление текстом символической сети дискурса, а также воображаемой природы литературы, осуществляющее себя в их разрушении. Оставшееся же «пустое место» можно обозначить как реальное в лакановском смысле, тем более что некоторые исследователи (С. Жижек, например) так и склонны его обозначать. Таким образом, «реальное» как до-языковое пространство тела существует для нас только в качестве «черной дыры», поглощающей смысл и разрушающей структуру. С. Жижек специфицирует эту дыру как место травмы. «Реальное» дает о себе знать как травма тела, как травмированное тело, лишенное первоначального единства, разорванное тело (по аналогии с разорванным субъектом). Это, возможно, объясняет такое обилие насилия и шокирующих элементов в произведениях Сорокина. Текст пытается стать телом, но эта телесность поврежденная, травмированная. Иначе «реальное» не может себя манифестировать. По-настоящему «пустое место» литературы может выступать только как травма, полученная вследствие разрушения символического и воображаемого порядков. Попытка нахождения вне-культурного тела, тела, не зафиксированного в символическом порядке, тела вненаходимого по отношению к дискурсу, разрешается в нахождении травмированного тела, искореженного тела. Недаром С. Жижек называет порядок реального «непристойным», а сам Лакан в «Семинарах» метафорически обозначает реальное как «наросты на горле Ирмы» (из сновидения об инъекции Ирме в работе З. Фрейда «Толкование сновидений»). «Реальное» неприглядно, так же как непригляден текст, стремящийся стать телом, литература, желающая перестать быть таковой.

В итоге, интенция Сорокина очевидна: дойти до пределов литературы, нащупать ту точку, где литература разрушает сама себя. Тексты Сорокина, конечно же, не находятся вне литературы — Сорокин слишком много думает о литературе, чтобы оказаться выключенным из нее. Однако обсуждаемое выше «пустое место» или травматическая телесность не дает ответа на подобное вопрошание. Травма и боль — это только преддверие конца, будет ли сам конец, и возможно ли вообще его спроектировать внутренней «диверсией», вопрос для отдельного рассмотрения. «Конец литературы» подобен Годо Беккета: требует вечной готовности и бесконечного ожидания. Его суть отсрочка, а не революция, и это плюс (или минус) современной культуры, а, значит, фактор объективный.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://anthropology.ru/

Средняя общеобразовательная школа №28

РЕФЕРАТ

на тему:

Родина и народ в лирике Н.А. Некрасова

Выполнил:

ученик 10 класса «Г»

Амехин А.В.

Проверил:

преподаватель литературы

и русского языка

Плотникова Е.В.

г. Наб. Челны

2003г.

Содержание:

1. Биографическая справка, основные темы творчества, произведения Н.А.

Некрасова…………………………………………………………3

2. Тема Родины в лирике Некрасова………………………………………..12

3. Народ-труженик в творчестве Н.А. Некрасова……………………..14

4. Некрасов-сатирик. Краткий анализ стиха «Колыбельная песня».

……………………………………………………………………………………16

5. Некрасов и Белинский………………………………………………………16

6. Использованная литература…………………………………………….19

1.Биографическая справка, основные темы творчества, произведения Н.А.

Некрасова.

НЕКРАСОВ, Николай Алексеевич — поэт, прозаик, критик, издатель. Детские годы Некрасова прошли на Волге в с. Грешнево Ярославской губ. Осенью 1824 г., выйдя в отставку в чине майора, здесь поселился вместе с семьею в родовом имении его отец, Алексей Сергеевич Некрасов (1788— 1862). В
Грешневе он вел обычную жизнь мелкопоместного дворянина, в распоряжении которого было лишь 50 душ крепостных. Человек крутого нрава и деспотического характера, отец Некрасова не щадил своих подданных.
Доставалось подвластным ему мужикам, хватили с ним горя и домочадцы, особенно мать поэта, Елена Андреевна, в девичестве Закревская (ум. в 1841 г.), женщина доброй души и чуткого сердца, умная и образованная. Горячо любя детей, ради их счастья и спокойствия, она терпеливо занималась воспитанием и безропотно сносила царивший в доме произвол.
Крепостническое самодурство в те годы было явлением заурядным, но с детских лет глубоко уязвило оно душу Некрасова, потому что жертвой оказался не только он сам, не только грешневские крестьяне, но и горячо любимая,
«русокудрая», голубоокая мать поэта. «Это было раненное в самом начале жизни сердце,— писал о Некрасове Ф. М. Достоевский,— и эта-то никогда не заживавшая рана его и была началом и источником всей страстной, страдальческой поэзии его на всю потом жизнь». Именно из Грешнева Некрасов- поэт вынес исключительную чуткость к чужому страданию.
От своего отца Некрасов унаследовал силу характера, твердость духа, завидное упрямство в достижении цели и с ранних лет заразился охотничьей страстью, которая способствовала искреннему сближению его с народом. В
Грешневе завязалась сердечная привязанность Некрасова к русскому крестьянину, определившая впоследствии исключительную народность его творчества. В автобиографии Некрасов писал: «Сельцо Грешнево стоит на низовой Ярославско-Костромской дороге… барский дом выходит на самую дорогу, и все, что по ней шло и ехало и было ведомо, начиная с почтовых троек и кончая арестантами, закованными в цепи, в сопровождении конвойных, было постоянной пищей нашего детского любопытства». Грешневская дорога явилась для Некрасова началом познания многошумной и беспокойной народной
России. Об этой же дороге вспоминал поэт с благодарностью в «Крестьянских детях»: «У нас же дорога большая была: / Рабочего звания люди сновали/ По ней без числа». А. Н. Островский неспроста называл Ярославско-Костромской край «самой бойкой, самой промышленной местностью Великороссии», а Н. В.
Гоголь в «Мертвых душах» доверил «птицу-тройку» «ярославскому расторопному мужику». С незапамятных времен дорога вошла в жизнь крестьянина российского
Нечерноземья. Суровая северная природа пробуждала в нем особую изобретательность в борьбе за существование: труд на земле подкреплялся попутными ремеслами. Завершив полевую страду, устремлялись мужики в города, всю зиму трудились на чужой стороне, а по весне возвращались в родные деревни. Еще мальчиком встретил Некрасов на грешневской дороге крестьянина, не похожего на патриархального хлебороба, кругозор которого ограничивался пределами своей деревни. Отходник далеко побывал, многое повидал, на стороне он не чувствовал повседневного гнета со стороны помещика и управляющего. Это был человек независимый, гордый, критически оценивающий окружающее: «И сказкой потешит, и притчу ввернет». Этот тип мужика стал повсеместным не везде и не сразу. Только после 1861 г. «падение крепостного права встряхнуло весь народ, разбудило его от векового сна, научило его самого искать выхода, самого вести борьбу за полную свободу… На смену оседлому, забитому, приросшему к своей деревне, верившему попам, боявшемуся
«начальства» крепостному крестьянину вырастало новое поколение крестьян, побывавших в отхожих промыслах, в городах, научившихся кой-чему из горького опыта бродячей жизни и наемной работы».
В характере самого Некрасова с детских лет укоренился дух правдоискательства, искони присущий его землякам — костромичам и ярославцам. Народный поэт тоже пошел по дороге «отходника», только не в крестьянском, а в дворянском ее существе. Рано стал тяготиться Некрасов крепостническим произволом в доме отца, рано стал заявлять свое несогласие с отцовским образом жизни. В Ярославской гимназии, куда он поступил в 1832 г., Николай Алексеевич целиком отдался приобретенной от матери любви к литературе и театру. Юноша не только много читал, но и пробовал свои силы на литературном поприще. К моменту решающего поворота в его судьбе у поэта была тетрадь собственных стихов, написанных в подражание модным тогда романтическим поэтам — В. Г. Бенедиктову, В. А. Жуковскому. А И.
Подолинскому.
20 июля 1838 г. шестнадцатилетний Некрасов отправился в дальний путь с
«заветной тетрадью». Вопреки воле отца, желавшего видеть сына в военном учебном заведении, Некрасов решил поступить в Петербургский университет.
Неудовлетворительная подготовка в Ярославской гимназии не позволила ему выдержать экзамены, но упорный поэт определился вольнослушателем и в течение двух лет посещал занятия на филологическом факультете. Узнав о поступке сына, А. С. Некрасов пришел в ярость, отправил Некрасову письмо с угрозой лишить его всякой материальной поддержки. Но крутой характер отца столкнулся с решительным нравом сына. Наступил разрыв: Николай Алексеевич остался в Петербурге без всякой поддержки и опоры. «Петербургскими мытарствами» называют обычно этот период в жизни Некрасова. Мытарств было много: провал на университетских экзаменах, разнос в критике первого сборника подражательных, ученических стихов «Мечты и звуки» (1840), полуголодное существование, наконец, поденная черновая работа в столичных журналах и газетах ради куска хлеба. Но одновременно формировался стойкий, мужественный характер: «хождение по мукам» и закалило поэта и открыло перед ним жизнь петербургских низов. Важнейшей темой его Музы стала судьба простого человека: русской женщины-крестьянки, бесправного мужика, городского нищего люда.
Литературный талант Некрасова подмечает издатель театрального журнала
«Репертуар и пантеон» Ф. А. Кони. Не без его поддержки поэт пробует силы в театральной критике, но обретает популярность как автор стихотворных фельетонов («Говорун», «Чиновник») и водевилей («Актер», «Петербургский ростовщик»). Увлечение драматургией не проходит бесследно для поэтического творчества Некрасова: драматический элемент пронизывает его лирику, поэмы
«Русские женщины», «Современники», «Кому на Руси жить хорошо».
В 1843 г. поэт встречается с В. Г. Белинским, страстно увлеченным идеями французских социалистов-утопистов, клеймящим существующее в России общественное неравенство: «Что мне в том, что для избранных есть блаженство, когда большая часть и не подозревает его возможности?.. Горе, тяжелое горе овладевает мною при виде босоногих мальчишек, играющих на улице в бабки, и оборванных нищих, и пьяного извозчика, и идущего с развода солдата, и бегущего с портфелем под мышкою чиновника…» Социалистические идеи Белинского нашли в душе Некрасова самый прямой и прочувствованный отклик: горькую долю бедняка он испытал на собственном опыте. Именно теперь поэт преодолевает романтические увлечения юности и выходит в поэзии на новую дорогу, создавая глубоко реалистические стихи. Первое из них — «В дороге» (1845) —вызвало восторженную оценку Белинского: «Да знаете ли вы, что вы поэт — и поэт истинный?». Критик писал, что стихи Некрасова
«проникнуты мыслию; это — не стишки к деве и луне: в них много умного, дельного и современного». Однако и романтический опыт не прошел для
Некрасова бесследно: в «Мечтах и звуках» определились типичные для поэта трехсложные размеры и дактилические рифмы; соединение высоких романтических формул с прозаизмами поможет зрелому Некрасову поднимать до высот поэзии бытовую повседневность жизни.
Общение с Белинским Н. считал решающим, поворотным моментом в своей судьбе. Впоследствии поэт заплатил щедрую дань любви и благодарности своему
Учителю в стихотворении «Памяти Белинского» (1853), поэме «В. Г. Белинский»
(1855), в «Сценах из лирической комедии «Медвежья охота» (1867): «Ты нас гуманно мыслить научил, / Едва ль не первый вспомнил о народе, / Едва ль не первый ты заговорил / О равенстве, о братстве, о свободе…» (III, 19).
Белинский ценил в Некрасове острый критический ум, поэтический талант, глубокое знание народной жизни и типичную для ярославцев деловитость и предприимчивость. Благодаря этим качествам Николай Алексеевич становится умелым организатором литературного дела. Он собирает и публикует в середине
40 гг. два альманаха — «Физиология Петербурга» (1845) и «Петербургский сборник» (1846). В них печатают очерки, рассказы и повести о жизни столичной бедноты, мелких и средних слоев общества друзья Белинского и Н., писатели «натуральной школы», сторонники гоголевского, критического направления русского реализма — В. Г. Белинский, А. И. Герцен, И. С.
Тургенев, Ф. М. Достоевский, Д. В. Григорович, В. И. Даль, И. И. Панаев и др.
Сам Некрасов в эти годы наряду с поэзией пробует свои силы в прозе. Особо выделяется незаконченный его роман «Жизнь и похождения Тихона Тростникова»
(1843—1848) —произведение во многом автобиографическое, связанное с
«петербургскими мытарствами». Отдельные сюжеты и тематические мотивы этого романа Некрасов разовьет затем в поэзии: «Несчастные» (1856), «На улице»
(1850), «О погоде» (1858), «Ванька» (1850), «Извозчик» (1855) и др.
С 1847 г. в руки поэта и Панаева переходит журнал «Современник», основанный А. С. Пушкиным, потускневший после его смерти под редакцией П.
А. Плетнева и теперь заново возрожденный. В «Современнике» расцветает редакторский талант Некрасова, сплотившего вокруг журнала лучшие литературные силы 40—60 гг. И. С. Тургенев публикует здесь «Записки охотника», И. А. Гончаров — роман «Обыкновенная история», Д. В. Григорович
— повесть «Антон-Горемыка», В. Г. Белинский — поздние критические статьи,
А. И. Герцен — повести «Сорока-воровка» и «Доктор Крупов».
Некрасов спасает высокую репутацию «Современника» и в годы «мрачного семилетия» (1848—1855), когда придирки цензоров доходили до нелепости и даже в поваренных книгах вычеркивалось словосочетание «вольный дух».
Случалось, что перед выходом «Современника» цензура запрещала добрую треть материала, и Некрасову приходилось проявлять невероятную изобретательность, чтобы спасти журнал от катастрофы. Именно в этот период Николай Алексеевич совместно с гражданской женой А. Я. Панаевой пишет два объемистых романа
«Три страны света» (1848—1849) и «Мертвое озеро» (1851), призванные заполнять запрещенные цензурой страницы журнала. В суровых условиях оттачивается мастерство Некрасова-редактора, его умение ловко обходить цензурные препятствия. На квартире поэт устраиваются еженедельные обеды, в которых, наряду с сотрудниками журнала, принимают участие цензоры, волей- неволей смягчающие свой нрав в интимной обстановке. Использует Некрасов и свои знакомства с высокопоставленными людьми как член Английского клуба и искусный игрок в карты. После смерти Белинского в 1848 г. Некрасов подключается к работе в литературно-критическом разделе журнала. Его перу принадлежит ряд блестящих критических статей, среди которых выделяется очерк «Русские второстепенные поэты» (1850), восстанавливающий пошатнувшуюся в 40 гг. репутацию поэзии. Заслуга Некрасова-редактора перед русской литературой заключается и в том, что, обладая редким эстетическим чутьем, он выступал в роли первооткрывателя новых литературных талантов.
Благодаря Николаю Алексеевичу, на страницах «Современника» появились первые произведения Л. Н. Толстого «Детство», «Отрочество», «Юность» и
«Севастопольские рассказы». В 1854 г. по приглашению Некрасова постоянным сотрудником «Современника» становится выдающийся идеолог русской революционной демократии Н. Г Чернышевский, а затем литературный критик Н.
А. Добролюбов. Когда после 1859 г. произойдет исторически неизбежный разрыв революционеров-демократов с либералами и многие талантливые писатели либерального образа мыслей уйдут из «Современника», Некрасов-редактор найдет новые писательские дарования в среде беллетристов-демократов и в литературном отделе журнала увидят свет произведения Н. В. Успенского, Ф.
М. Решетникова, Н. Г. Помяловского, В. А. Слепцова, П. И. Якушкина, Г. И.
Успенского и др.

В 1862 г. после петербургских пожаров поднимается волна очередных гонений на прогрессивную общественную мысль. Распоряжением правительства
«Современник» приостановлен на восемь месяцев (июнь — декабрь 1862). В июле
1862 г. арестован Чернышевский. В этих драматических условиях Некрасов предпринимает энергичные попытки спасти журнал, а после официального разрешения в 1863 г. печатает на страницах «Современника» программное произведение русской революционной демократии, роман Чернышевского «Что делать?». В июне 1866 г., после выстрела Д. В. Каракозова в Александра II,
«Современник» запрещается навсегда. Рискуя своей репутацией во имя спасения журнала, Некрасов решается на «неверный звук»: он читает оду в честь М. Н.
Муравьева-«вешателя», произносит в Английском клубе стихи, посвященные О.
И. Комиссарову, официально объявленному спасителем царя от покушения
Каракозова. Но все эти попытки оказались безрезультатными и явились предметом мучительных воспоминаний и раскаяния.
Только спустя полтора года Некрасов арендует у А. А. Краевского
«Отечественные записки» и с 1868 г. до самой смерти остается редактором этого журнала, объединяющего прогрессивные литературные силы. В редакцию
«Отечественных записок» Николай Алексеевич приглашает М. Е. Салтыкова-
Щедрина и Г. 3. Елисеева. В отделе беллетристики печатаются Щедрин, А. Н.
Островский, С. В. Максимов, Г. И. Успенский, А. И. Левитов и др. Отделом критики руководят Д. И. Писарев, позднее А. М. Скабичевский, Н. К.
Михайловский. Отдел публицистики ведут Г. 3. Елисеев, С. Н. Кривенко.
Деятельность Некрасова-редактора принадлежит к числу самых ярких страниц в истории отечественной журналистики.
На издание нового поэтического сборника зрелых реалистических произведений Некрасова решается в особых условиях. В 1855 г., после бесславно проигранной Крымской войны, в стране начался общественный подъем, в русскую жизнь уверенно входила новая историческая сила — революционная демократия, о которой В. И. Ленин писал: «Шире стал круг борцов, ближе их связь с народом». Начинался второй, революционно-демократический этап освободительного движения в России. Сборник «Стихотворения Н. Некрасова» выходит в свет 15 октября 1856 г., а уже 5 ноября Чернышевский сообщал поэту, находившемуся на лечении за границей: «Восторг всеобщий. Едва ли первые поэмы Пушкина, едва ли «Ревизор» или «Мертвые души» имели такой успех, как Ваша книга». «А Некрасова стихотворения, собранные в один фокус,— жгутся»,— заметил Тургенев.
Готовя книгу к изданию, Некрасов действительно проделал большую творческую работу, собирая стихи «в один фокус», в единое целое, напоминающее мозаическое художественное полотно. Таков, например, поэтический цикл «На улице»: одна уличная драма сталкивается с другой, другая сменяется третьей, вплоть до итоговой формулы: «Мерещится мне всюду драма». Художественная связь сценок между собою придает стихам обобщенный смысл: речь идет уже не о частных эпизодах городской жизни, а о преступном состоянии мира, в котором существование возможно лишь на унизительных условиях. Некрасов вводит в лирику сюжетно-повествовательное начало, используя опыт прозы «натуральной школы», но с помощью циклизации сюжетных мотивов добивается высокой степени поэтического обобщения. В уличных сценках Некрасова предчувствуется Достоевский, предвосхищаются образы и сюжетные мотивы будущего романа «Преступление и наказание». Точно так же в
«Забытой деревне» (1855) отдельные эпизоды из народной жизни, поэтически
«сопрягаясь» друг с другом, создают целостный образ крестьянской Руси.
Прозаическая сюжетность и здесь переплавляется в синтезирующее поэтическое обобщение.

Глубоко продумана, художественно организована и композиция всей поэтической книги. Сборник открывало стихотворение «Поэт и гражданин»
(1855—1856), раскрывавшее драматическое соотношение гражданственности с искусством. Затем шли четыре раздела: в первом — стихи о жизни народа, во втором — сатира на недругов народных, в третьем — поэма об истинных и ложных друзьях народа, в четвертом — стихи о дружбе и любви, интимная лирика.
В строгой последовательности располагались стихи внутри каждого из разделов. Первый, напр., напоминал собою поэму о народе, о его настоящем и грядущих судьбах. Открывалась «поэма» стихотворением «В дороге», а завершалась жизнеутверждающим «Школьником» (1856). Эти стихи, обрамляющие первый раздел, перекликались друг с другом: их объединял образ русской проселочной дороги, разговоры барина с ямщиком, с крестьянским мальчуганом.
Поэт сочувствует недоверию ямщика к господам, погубившим его жену, несчастную Грушу. Но сочувствие сталкивалось с глубоким невежеством мужика: он с недоверием относился и к просвещению, видя в нем господскую причуду:
«Инда страх меня, слышь ты, щемит, / Что погубит она и сынишку: / Учит грамоте, моет, стрижет». Но к концу первого раздела в народном сознании подмечается благотворный поворот: «Вижу я в котомке книжку. / Так, учиться ты идешь. Знаю: батька на сынишку / Издержал последний грош» (И, 34).
Тянется дорога, и на наших глазах изменяется, светлеет крестьянская Русь, устремившаяся к знанию, к университету. Пронизывающий стихи поэтический образ дороги усиливает ощущение перемен в духовном мире крестьянства, приобретает метафорический смысл. Некрасовская Русь всегда в дороге.
Некрасов-поэт чуток к изменениям, совершающимся в народной среде. Поэтому и жизнь крестьянства в его стихах изображается по-новому. Так, на избранный
Н. сюжет «В дороге» существовало множество произведений об «удалых тройках», о «колокольчиках под дугой», о «долгих песнях ямщика». В начале
Н. именно об этом напоминает читателю, а затем решительно обрывает традиционный поэтический ход. Не песня, а говор ямщика, насыщенный диалектизмами, вторгается в стихи. Если народная песня воспроизводит события и характеры общенационального звучания прямо и непосредственно, то
Н. интересует другое: как общенародные радости и печали преломляются в судьбе частного человека из народа, этого ямщика: к общему поэт пробивается через индивидуальное, неповторимое. Свой вклад в русскую поэзию Николай
Алексеевич, видел в том, что он «увеличил материал, обрабатывавшийся поэзией, личностями крестьян». Никто из современников Некрасова не дерзал так близко сойтись с мужиком на страницах поэтического произведения.
Художественная дерзость Некрасова явилась источником особого драматизма его поэтического мироощущения. Чрезмерное приближение к народному сознанию разрушало многие иллюзии, которыми жили его современники. Подвергалась анализу крестьянская жизнь — источник веры и надежды разных направлений и партий русского общества.
В первом разделе сборника 1856 г. определились не только пути роста народного самосознания, но и разные формы изображения народной жизни в творчестве Некрасова. Стихотворение «В дороге»—это начальный этап: здесь лирическое «я» поэта еще отстранено от сознания ямщика, голос героя звучит самостоятельно и независимо от голоса автора. В форме такой «ролевой лирики» написаны у Некрасова многие стихи — «В деревне», «Вино», «Пьяница» и др. Но по мере того как в народной жизни открывается высокое нравственное содержание, «ролевая лирика» сменяется более утонченной формой поэтического
«многоголосия»: исчезает лирическая разобщенность, и голос поэта сливается с голосом народа: «Знаю: батька на сынишку / Издержал последний грош». Так мог сказать об отце школьника его деревенский сосед. Но говорит-то здесь
Некрасов: народные интонации, сам речевой склад народного языка родственно принял он в свою душу. В 1880 г. Достоевский в речи о Пушкине говорил о
«всемирной отзывчивости» национального поэта, умевшего чувствовать чужое как свое, проникаться духом иных национальных культур. Николай Алексеевич многое от Пушкина унаследовал: Муза его удивительно отзывчива на чужую радость и чужую боль. Народное миропонимание, народный взгляд на вещи органически входят в лирическое сознание Некрасова, придавая его поэзии особый стилистический симфонизм. Это проявилось по-своему даже в его сатирических произведениях. У предшественников Некрасова сатира была по преимуществу карающей: поэт высоко поднимался над своим героем и с идеальных высот метал в него молнии обличительных испепеляющих слов (ср. «К временщику» Рылеева). В «Современной оде» (1845) Николай Алексеевич старается, напротив, как можно ближе подойти к обличаемому герою, проникнуться его взглядом на жизнь, подстроиться к его самооценке:
«Украшают тебя добродетели, / До которых другим далеко, / И беру небеса во свидетели — / Уважаю тебя глубоко…» (Т. I.— С. 31). Очень часто сатира Н. представляет собою монолог от лица обличаемого героя — «Нравственный человек» (1847), «Отрывки из путевых записок графа Гаранского» (1853). При этом Некрасов намеренно заостряет враждебный ему образ мыслей и чувств, глубоко погружается в психологию сатирических персонажей: явными оказываются самые потаенные уголки их мелких, подленьких душ. Открытия эти поэт широко использует потом в «Размышлениях у парадного подъезда»
(ироническое восхваление вельможи), в «Железной дороге»
(саморазоблачительный монолог генерала), в сатирической поэме
«Современники». Подобно талантливому актеру Некрасов перевоплощается, надевает на себя разные сатирические маски, но остается в любой роли еще и самим собой, изнутри осуществляя сатирическое разоблачение.
Нередко использует поэт сатирический «перепев», который нельзя смешивать с пародией. В «Колыбельной песне. Подражание Лермонтову» (1845) воспроизводится ритмико-интонационный строй лермонтовской «Казачьей колыбельной», частично заимствуется и ее высокая поэтическая лексика, но не во имя пародирования, а для того, чтобы на фоне воскрешенной в сознании читателя высокой стихии материнства резче оттенялась низменность тех отношений, о которых идет речь у Некрасова. Пародийное использование
(«перепев») является здесь средством усиления сатирического эффекта.
В третьем разделе поэтического сборника 1856 г. Некрасов публикует поэму
«Саша» (1855) — один из первых опытов в области поэтического эпоса. Она создавалась в счастливое время подъема общественного движения, в ожидании людей с сильными характерами, революционными убеждениями. Их появления ожидали из общественных слоев, близко стоявших к народу,— мелкопоместных дворян, духовенства, городского мещанства. В поэме «Саша» Николай
Алексеевич хотел показать, как рождаются эти «новые люди» и чем они отличаются от прежних «героев времени», «лишних людей» из среды культурного дворянства.
Духовная сила человека по Некрасову питается кровными связями его с родиной, «малой» и «большой». Чем глубже эта связь, тем значительнее оказывается человек и наоборот. Лишенный корней в родной земле, культурный дворянин Агарин уподобляется в поэме степной траве перекати-поле. Это умный, одаренный и образованный че-лозек, но в его характере нет твердости и веры: «Что ему книга последняя скажет, / То на душе его сверху и ляжет: / Верить, не верить — ему все равно, / Лишь бы доказано было умно!» (Т, IV.— С. 25). Агарину противопоставлена дочь мелкопоместных дворян, юная Саша. Ей доступны радости и печали простого деревенского детства: по-народному воспринимает она природу, любуется праздничными сторонами крестьянского труда на кормилице-ниве. В повествование о Саше и
Агарине Некрасов вплетает любимую крестьянством евангельскую притчу о сеятеле- и почве. Крестьянин-хлебороб уподоблял просвещение посеву, а его результаты — земным плодам, вырастающим из семян на трудовой ниве. В роли
«сеятеля знаний на ниву народную» выступает в поэме Агарин, а благодатной почвой оказывается душа юной героини. Социалистические идеи, с которыми знакомит Сашу Агарин, падают в плодородную почву народной души и обещают в будущем «пышный плод». Героев «слова» скоро сменят герои «дела».
Оригинальным поэтом выступил Некрасов и в заключительном, четвертом разделе поэтического сборника 1856 г.: по-новому он стал писать и о любви.
Предшественники поэта предпочитали изображать это чувство в прекрасных мгновениях. Н., поэтизируя взлеты любви, не обошел вниманием и ту «прозу», которая «в любви неизбежна» («Мы с тобой бестолковые люди», 1851) В его стихах рядом с любящим героем появился образ независимой героини, подчас своенравной и неуступчивой («Я не люблю иронии твоей…», 1859). А потому и отношения между любящими стали более сложными: духовная близость сменяется размолвкой и ссорой, герои часто не понимают друг друга, и это непонимание омрачает их любовь («Да, наша жизнь текла мятежно», 1850). Подчас их личные драмы являются продолжением драм социальных: так, в стихотворении «Еду ли ночью по улице темной» (1847) во многом предвосхищаются конфликты, характерные для романа Достоевского «Преступление и наказание».
Накануне реформы 1861 г. вопрос о народе и о его исторических возможностях со всею остротою и противоречивостью встал перед людьми революционно-демократического образа мысли. В 1857 г. Н. создает поэму
«Тишина». Крестьянская Русь в ней предстает в едином собирательном образе народа-героя, великого подвижника отечественной истории. Но когда проснется народ к сознательной борьбе за свои интересы? На этот вопрос нет в «Тишине» определенного ответа. Нет его и в последующих стихотворениях Н. от
«Размышлений у парадного подъезда» до «Песни Еремушке» (1859), ставшей гимном нескольких поколений русской революционной молодежи. В этом стихотворении сталкиваются и спорят между собой две песни: одну поет няня, другую — «проезжий городской». В песне няни утверждается мораль холопская, лакейская, в песне «проезжего» звучит призыв к революционной борьбе под лозунгами «братства, равенства, свободы». По какому пути пойдет в будущем
Еремушка, судить трудно: стихотворение и открывается и завершается песней няни о терпении и смирении. Столь же неразрешенно звучит вопрос, обращенный к народу в финале «Размышлений у парадного подъезда». Ореолом жертвенности и аскетизма окружена в поэме «Несчастные» (1856) личность ссыльного революционера. Подобная трактовка «народного заступника» не вполне совпадает с этикой «разумного эгоизма» Чернышевского и Добролюбова. Не согласуются с нею и религиозные мотивы в творчестве Некрасова, наиболее отчетливо прозвучавшие в поэме «Тишина», а также в стихах и эпических произведениях, посвященных изображению революционера. По отношению к великим людям века (к Белинскому, напр.) у Некрасова не раз прорываются чувства, близкие к религиозному почитанию. Характерен мотив избранности, исключительности великих людей, которые проносятся «звездой падучею», но без которых «заглохла б нива жизни». При этом Николай Алексеевич отнюдь не порывает с демократической идеологией. Его герой напоминает не
«сверхчеловека», а христианского подвижника (Крот в поэме «Несчастные»; ссыльный декабрист в поэме «Дедушка», 1870; герой стихотворения «Пророк»,
1874: «Его послал Бог Гнева и Печали / Рабам земли напомнить о Христе»
(III, 154). Христианский ореол, окружающий некрасовских героев, связан отчасти с идеями утопического социализма, усвоенными Некрасовым с юности.
Будущее общество равенства и братства французские и русские социалисты- утописты рассматривали как «новое христианство», как продолжение и развитие некоторых нравственных заповедей, завещанных Христом. Белинский называл православную церковь «опорою и угодницею деспотизма», однако Христа считал предтечей современного социализма: «Он первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства и мученичеством запечатлел, утвердил истину своего учения». Многие современники шли еще дальше. Сближая социалистический идеал с христианской моралью, они объясняли это сближение тем, что в момент своего возникновения христианство было религией угнетенных и содержало в себе исконную мечту народов о будущем братстве. В отличие от Белинского, Герцен и Некрасов более терпимо относились к религиозности русского крестьянина, видели в ней одну из форм естественной тяги простого человека к социализму. Подобное «обмирщение» религии никак не противоречило, напротив, целиком совпадало с коренными особенностями крестьянской религиозности. Русский мужик менее всего уповал в своих верованиях на загробный мир, а предпочитал искать «землю обетованную» на этом свете. Множество легенд оставила нам крестьянская культура о существовании таких земель, где живет человек в «довольстве и справедливости». В поэзии Некрасова они нашли широкое отражение вплоть до крестьянской эпопеи «Кому на Руси жить хорошо», в которой семь мужиков- правдоискателей ищут по Руси «непоротой губернии, непотрошеной волости, избыткова села». В подвижническом облике некрасовских народных заступников проявляется глубокий их демократизм, органическая связь с народной культурой. В миросозерцании русского крестьянина воспитана трудной русской историей повышенная чуткость к страдальцам за истину, особое доверие к ним.
Немало таких мучеников-правдоискателей Н. находит в крестьянской среде. Его привлекает аскетический облик Влага («Влас», 1855), способного на высокий нравственный подвиг, и суровый образ пахаря в поэме «Тишина», который «без наслаждения живет, без сожаленья умирает». Судьба Добролюбова, выдающейся исторической личности, в некрасовском освещении оказывается родственной доле такого пахаря: «Учил ты жить для славы, для свободы, / Но более учил ты умирать. / Сознательно мирские наслажденья /Ты отвергал…» (Т. II.— С.
173). Если Чернышевский вплоть до 1863 г. чутьем политика осознавал реальную возможность революционного взрыва, то Н. уже в 1857 г. чутьем народного поэта ощущал то поистине трагическое положение, вследствие которого революционное движение шестидесятников оказалось «слабо до ничтожества», а «революционеры 61-го года остались одиночками…». Этика
«разумного эгоизма» Чернышевского, отвергавшая жертвенность, основывалась на ощущении близости революции. Этика подвижничества и поэтизация жертвенности у Н. порождалась сознанием невозможности быстрого пробуждения народа. Идеал революционера-борца у Некрасова неизбежно смыкался с идеалом народного подвижника.
Первое пореформенное лето 1861 г. Некрасов провел, как обычно, в Грешневе, в кругу своих приятелей, костромских и ярославских крестьян. Осенью поэт вернулся в Петербург с целым «ворохом стихов». Его друзей интересовали настроения пореформенной деревни: к чему приведет недовольство народа грабительской реформой, есть ли надежда на революционный взрыв? Поэт отвечал на эти вопросы поэмой «Коробейники» (1861). В ней Некрасов-поэт выходил на новую дорогу. Предшествующее его — творчество было адресовано в основном читателю из образованных кругов общества. В «Коробейниках» он смело расширил предполагаемый круг своих читателей, непосредственно обратился к народу, начиная с необычного посвящения: «Другу-приятелю
Гавриле Яковлевичу (крестьянину деревни Шоды, Костромской губернии)». Поэт предпринимает и второй беспримерный шаг: за свой счет он печатает поэму в серии «Красные книжки» и распространяет ее в народе через деревенских офень
— торговцев мелким товаром. «Коробейники» — поэма-путешествие: бродят по сельским просторам деревенские торгаши — старый Тихоныч и молодой его помощник Ванька. Перед их любознательным взором проходят одна за другой пестрые картины жизни тревожного предреформенного времени. Все, что происходит в поэме, воспринимается глазами народа, всему дается крестьянский приговор. О подлинной народности поэмы свидетельствует и то обстоятельство, что первая главка ее, в которой торжествует искусство некрасовского «многоголосия», вскоре стала народной песней. Главные критики и судьи в поэме — не патриархальные мужики, а «бывалые», много повидавшие в своей страннической жизни и обо всем имеющие собственное суждение.
Создаются живые типы «умственных» крестьян, деревенских философов и политиков, заинтересованно обсуждающих современные порядки. В России, которую судят мужики, «все переворотилось»: старые устои разрушаются, новое в состоянии брожения и хаоса. Картина развала крепостнической России начинается с суда над «верхами», с самого батюшки-царя. Вера в его милости была устойчивой в крестьянской психологии, но Крымская война у многих эту веру расшатала. «Царь дурит — народу горюшко!» — заявляет в поэме Тихоныч.
Затем следует суд над праздной жизнью господ, проматывающих в Париже народные деньги. Завершает картину разложения история Титушки-ткача.
Крепкий, трудолюбивый крестьянин по воле всероссийского беззакония превратился в «убогого странника» — «без дороги в путь пошел». Тягучая, заунывная его песня, вбирающая стон российских сел и деревень, свист холодных ветров на скудных полях и лугах, готовит в поэме трагическую развязку. В глухом костромском лесу коробейники гибнут от рук лесника, напоминающего «горе, лычком подпоясанное». Это убийство — стихийный бунт отчаявшегося, потерявшего веру в жизнь человека. Почему Некрасов так завершает поэму? Вероятно, потому, что остается верен жизненной правде: известно, что и перед реформой и после нее «народ, сотни лет бывший в рабстве у помещиков, не в состоянии был подняться на широкую, открытую, сознательную борьбу за свободу»Трагическая развязка в поэме осложняется внутренними переживаниями коробейников. Тихоныч и Ванька стыдятся своего торгашеского ремесла. Поперек их пути, основанном на принципе «не обманешь
— не продашь», встает чистая любовь невесты Ваньки, Катеринушки, предпочитающей всем щедрым подаркам коробейника «бирюзовый перстенек» — символ святой девичьей любви. В трудовых крестьянских заботах с утра до поздней ноченьки топит Катеринушка свою тоску по суженому. Вся пятая часть поэмы, воспевающая самозабвенный крестьянский труд на земле и самоотверженную любовь,— упрек торгашескому занятию коробейников, отрывающему их от трудовой жизни и народной нравственности. Не случайно в
«Крестьянских детях» (1861), созданных одновременно с «Коробейниками»,
Некрасов воспевает суровую прозу и высокую поэзию крестьянского детства и призывает хранить вечные нравственные ценности, рожденные трудом на земле, то самое «вековое наследство», которое поэт считает истоком русской национальной культуры.
После 1861 г. в стране начался спад общественного движения, лидеры революционной демократии были арестованы, прогрессивная мысль обезглавлена.
Осенью 1862 г. в тяжелом настроении Некрасов навестил родные места, побывал в Грешневе и в соседнем селе Абакумцеве на могиле матери. Итогом этих событий явилась лирическая поэма «Рыцарь на час» (1862) —одно из самых проникновенных произведений Некрасова о сыновней любви к матери, перерастающей в любовь к Родине, о драме русского человека, наделенного жгучей совестливостью, жаждущего опоры для революционного подвига. Поэму эту Некрасов очень любил и читал всегда «со слезами в голосе». Сохранилось воспоминание, что вернувшийся из ссылки Чернышевский, читая «Рыцаря на час», «не выдержал и разрыдался».
Польское восстание 1863 г., жестоко подавленное русскими правительственными войсками, подтолкнуло придворные круги к реакции. В этот период некоторая часть революционной интеллигенции потеряла веру в народ, в его творческие возможности. На страницах демократического журнала «Русское слово» стали появляться статьи, в которых народ обвинялся в грубости, тупости и невежестве. Позднее и Чернышевский в «Прологе» устами Волгина произнес горькие слова о «жалкой нации» — «снизу доверху все сплошь рабы».
В 1863—1864 гг. Н. работает над поэмой «Мороз, Красный нос», исполненной светлой веры и доброй надежды. Центральное событие «Мороза» — смерть крестьянина, и действие в поэме не выходит за пределы одной крестьянской семьи, однако смысл ее общенациональный. Крестьянская семья в поэме — это клеточка всероссийского мира: мысль о Дарье, углубляясь, переходит в думу о
«величавой славянке», усопший Прокл подобен крестьянскому богатырю Микуле
Селяниновичу. Да и событие, случившееся в крестьянской семье, потерявшей кормильца, как в фокусе собирает не вековые даже, а тысячелетние беды русской женщины-матери, многострадальной славянки. Горе Дарьи определяется в поэме как «великое горе вдовицы и матери малых сирот». Событие, на первый взгляд далекое от эпохальных конфликтов, Некрасов поворачивает так, что в частном проступает общее, сквозь крестьянский быт просвечивает многовековое народное бытие. Некрасовская эпическая мысль развивается здесь в русле довольно устойчивой, а в середине XIX в. чрезвычайно живой литературной традиции. Поэтизируя «мысль семейную», Некрасов на ней не останавливается.
«Века протекали — все к счастью стремилось, / Все в мире по нескольку раз изменилось,— / Одну только бог изменить забывал /Суровую долю крестьянки…» (IV, 79). В поэме Н. это не простая поэтическая декларация.
Всем содержанием, всем метафорическим строем поэмы Н. выводит сиюминутные события к вековому течению российской истории, крестьянский быт — к всенародному бытию. Так, глаза плачущей Дарьи растворяются в сером, пасмурном небе России, плачущем ненастным дождем, или сравниваются с хлебным полем, истекающим перезревшими зернами-слезами, а порой эти слезы сосульками повисают на ресницах, как на карнизах родных деревенских изб.
Образная система «Мороза» держится на этих разбуженных метафорах, выводящих бытовые факты поэмы к всенародному и всеприродному бытию. К горю крестьянской семьи по-народному отзывчива в поэме природа: как живое существо, она откликается на происходящие события, вторит крестьянским плачам суровым воем метелицы, сопутствует мечтам Дарьи колдовскими чарами
Мороза. Смерть крестьянина потрясает весь космос крестьянской жизни, приводит в движение скрытые в нем духовные силы. Величие русского национального характера Некрасова видит в энергии сострадательной любви. В тяжелом положении домочадцы менее всего думают о себе, менее всего носятся со своим горем. И горе отступает перед всепоглощающим чувством жалости и сострадания к ушедшему человеку вплоть до желания воскресить его ласковым словом: «Сплесни, ненаглядный, руками, / Сокольим глазком посмотри, /
Тряхни шелковыми кудрями, / Сахарны уста раствори!» (IV, 86). Так же встречает беду и овдовевшая Дарья. Не о себе она печется, но, «полная мыслью о муже, зовет его, с ним говорит». Даже в будущем она не может помыслить себя одинокой. Мечтая о свадьбе сына, она предвкушает не свое счастье только, а счастье любимого Прокла, обращается к умершему мужу, радуется его радостью. Такая же теплая, родственная любовь распространяется у нее и на «дальних» — на усопшую схимницу, напр., случайно встреченную в монастыре: «В личико долго глядела я: / Всех ты моложе, нарядней, милей, /
Ты меж сестер словно горлинка белая / Промежду сизых, простых голубей» (IV,
101). И собственную смерть Дарья преодолевает силой любви, распространяющейся на детей, на Прокла, на всю природу, на землю-кормилицу, на хлебное поле. «Человек брошен в жизнь загадкой для самого себя, каждый день его приближает к уничтожению — страшного и обидного в этом много! На одном этом можно с ума сойти,— писал Н. Льву Толстому.— Но вот Вы замечаете, что другому или другим нужны Вы — и жизнь вдруг получает смысл, и человек уже не чувствует той сиротливости, обидной своей ненужности, и так круговая порука… Человек создан быть опорой другому, потому что ему самому нужна опора. Рассматривайте себя как единицу — и Вы придете в отчаяние». Нравственная философия Н. вырастала из глубинной народности его мировоззрения и творчества. В поэме «Мороз, Красный нос» Н. поэтически трансформирует народные причитания, сказочно- мифологические образы, символику обрядовой и бытовой лирики, народные верования, приметы, гадания, рассказы о вещих снах, встречах, предзнаменованиях. Поэтика сказки, былины, лирической песни помогает Н. раскрыть народную жизнь изнутри, придать высокий поэтический смысл «прозаическим» реалиям повседневного крестьянского быта. В
«Морозе» поэт коснулся сокровенных пластов нравственной культуры, неиссякаемого источника выносливости и силы народного духа, столько раз спасавшего Россию в годины национальных потрясений.
Именно эта обретенная Н. глубокая вера в народ помогала поэту подвергать народную жизнь суровому и строгому анализу, как, напр., в финале стихотворения «Железная дорога» (1864). Поэт никогда не заблуждался относительно ближайших перспектив революционного крестьянского освобождения, но и никогда не впадал при этом в отчаяние: «Вынес достаточно русский народ, / Вынес и эту дорогу железную, / Вынесет все, что господь ни пошлет. / Вынесет все — и широкую, ясную / Грудью дорогу проложит себе. / Жаль только — жить в эту пору прекрасную / Уж не придется
— ни мне, ни тебе» (И, 120).
Так в обстановке жестокой реакции, когда пошатнулась вера в народ у самих его заступников, Н. сохранил уверенность в мужестве, духовной стойкости и нравственной красоте русского крестьянина. После смерти отца в 1862 г. Н. не порвал свои связи с родным его сердцу ярославско-костромским краем; близ Ярославля он приобрел в мае 1862 г. усадьбу Карабиха и каждое лето наезжал сюда, проводя время в охотничьих странствиях с друзьями из народа.
Вслед за «Морозом» появилась «Орина, мать солдатская» (1863) — стихотворение, прославляющее материнскую и сыновнюю любовь, которая торжествует на только над ужасами николаевской солдатчины, но и над самой смертью. Появился «Зеленый Шум» (1862—1863) —стихотворение о весеннем чувстве обновления: возрождается к жизни спавшая зимой природа и оттаивает заледеневшее в злых помыслах человеческое сердце. Рожденная крестьянским трудом на земле вера в обновляющую мощь природы, частицей которой является человек, спасала Н. и его читателей от полного разочарования в трудные годы торжества в казенной России «барабанов, цепей, топора» («Надрывается сердце от муки», 1863).
Тогда же Н. приступил к созданию «Стихотворений, посвященных русским детям» (1867— 1873). Обращение к миру детства освежало и ободряло, очищало душу от горьких впечатлений действительности. Главным достоинством некрасовских стихов для детей является неподдельный демократизм: в них торжествует и крестьянский юмор, и сострадательная любовь к малому и слабому, обращенная не только к человеку, но и к природе. Добрым спутником нашего детства стал насмешливый, лукаво-добродушный дедушка Мазай, неуклюжий генерал Топтыгин и лебезящий вокруг него смотритель, сердобольный дедушка Яков, отдающий букварь крестьянской девчушке.
Особенно трудным для Некрасова оказался конец 60 гг.: нравственный компромисс, на который он пошел во имя спасения журнала, вызвал упреки со всех сторон: реакционная публика уличала поэта в корыстолюбии, а духовные единомышленники — в отступничестве. Тяжелые переживания Н. отразились в цикле так называемых «покаянных» стихов: «Ликует враг…» (1866), «Умру я скоро…» (1867), «Зачем меня на части рвете…» (1867). Однако эти стихи не вписываются в однозначное определение «покаянных»: в них звучит мужественный голос поэта, исполненный сложной внутренней борьбы, не снимающий обвинений с себя, но клеймящий позором и то общество, в котором честный человек получает право на жизнь ценой унизительных нравственных компромиссов.
О неизменности гражданских убеждений поэта в эти драматические годы свидетельствуют его стихи «Душно! без счастья и воли…» (1868). Тогда же, в конце 60 гг. расцветает сатирический талант Н. (завершение цикла «О погоде», 1865; создание «Песен о свободном слове», 1865—1866, поэтических сатир «Балет», 1866, и «Недавнее время», 1871). Используя изощренные приемы сатирического разоблачения, поэт смело соединяет сатиру с высокой лирикой в пределах одного произведения, он широко применяет полиметрические композиции — сочетание разных размеров внутри одного стихотворения. Вершиной и итогом сатирического творчества Н. является поэма «Современники» (1865), в которой поэт обличает новые явления русской жизни, связанные с бурным развитием капиталистических отношений. В первой части «Юбиляры и триумфаторы» сатирически воссоздается пестрая и разноречивая картина юбилейных торжеств в развращенных бюрократических верхах, во второй — «Герои времени» — свой голос обретают грабители- плутократы, разномастные хищники, рожденные веком железных путей. Н. проницательно замечает не только грабительскую, антинародную сущность, но и неполноценные трусливые черты в характерах поднимающихся русских буржуа, не укладывающихся в классический тип буржуа европейского.
Начало 70 гг.— эпоха очередного общественного подъема, связанного с деятельностью революционных народников. Н. сразу же уловил первые симптомы этого пробуждения. В 1869 г. у него возник замысел поэмы
«Дедушка», которая создавалась для юного читателя. События поэмы относятся к 1856 г., но время действия в ней достаточно условно.
Ясно, что речь идет и о современности, что ожидания декабриста-дедушки —
«скоро дадут им свободу» — устремлены в будущее и не связаны с крестьянской реформой. По цензурным причинам рассказ о восстании декабристов звучит приглушенно. Но Н. художественно мотивирует эту приглушенность тем, что характер дедушки раскрывается перед внуком Сашей постепенно, по мере того как мальчик взрослеет.
Постепенно юный герой проникается красотой и благородством народолюбивых идеалов дедушки. Идея, ради которой герой-декабрист отдал всю свою жизнь, настолько высока и свята, что служение ей делает неуместными жалобы на свою личную судьбу. Именно так следует понимать слова героя: «Днесь я со всем примирился, что потерпел на веку!» Символом его жизнестойкости является железный крест, скованный из кандалов — «образ распятого бога»,— торжественно снятый с шеи дедушкой по возвращении из ссылки. Христианские мотивы, окрашивающие личность декабриста, призваны подчеркнуть народный характер его идеалов. Центральную роль в поэме играет рассказ дедушки о переселенцах- крестьянах в сибирском посаде Тарбагатай, о предприимчивости крестьянского мира, о творческом характере народного общинного самоуправления. Как только власти оставили народ в покое, дали мужикам «землю и волю»,— артель вольных хлебопашцев превратилась в общество свободного и дружного труда, достигла материального изобилия. Поэт окружил рассказ о
Тарбагатае мотивами крестьянских легенд о «вольных землях». Поэт был убежден, что социалистические устремления живут в душе каждого бедного мужика.
Следующим этапом в разработке декабристской темы явилось обращение Н. к подвигу жен декабристов, отправившихся вслед за своими мужьями на каторгу в далекую Сибирь. В поэмах «Княгиня Трубецкая» (1871) и «Княгиня Волконская»
(1872) Н. открывает в лучших женщинах дворянского круга те же качества национального характера, какие он нашел в женщинах-крестьянках поэм
«Коробейники» и «Мороз, Красный нос».

Произведения Н. о декабристах стали фактами не только литературной, но и общественной жизни. Они вдохновляли революционную молодежь на борьбу за народную свободу. Почетный академик и поэт, известный революционер- народник Н. А. Морозов утверждал, что «повальное движение учащейся молодежи в народ возникло не под влиянием западного социализма, а что главным рычагом его была народническая поэзия Некрасова, которой все зачитывались в переходном юношеском возрасте, дающем наиболее сильные впечатления».
В лирическом творчестве Н. 70 гг. происходят существенные изменения.
Возрастает число поэтических деклараций, причем позиция гражданского поэта остро драматизируется. Внутренняя цельность личности в условиях надвигавшегося на Россию буржуазного двоедушия отстаивается ценой более сурового аскетизма. Предпочтение и теперь, только более решительное, Н. отдает поэту-бойцу. Все чаще Н. говорит о нем, как о «гонимом жреце» гражданского искусства, оберегающем в душе «трон истины, любви и красоты». Идею единства гражданственности и искусства приходится упорно отстаивать, защищать, вплоть до освящения ее традициями высокой романтической культуры эпохи 20 гг. Так открывается перспектива обращения
Н. к творчеству юного Пушкина-романтика. «Элегия» (1874) насыщена, напр., патетическими интонациями пушкинской «Деревни». Свои стихи о сути поэтического творчества Н. осеняет авторитетом Шиллера —
«Поэту» и «Памяти Шиллера» (1874). В позднем творчестве Некрасов- лирик оказывается гораздо более традиционным, литературным поэтом, чем в
60 гг., ибо теперь он ищет эстетические и этические опоры не столько на путях непосредственного выхода к народной жизни, сколько в обращении к поэтической традиции своих великих предшественников.
Лирический герой Н. 70 гг. более сосредоточен на своих чувствах, на смену демократической стихии «многоголосия» часто приходит самоанализ, мучительная рефлексия, а вместе с нею и лермонтовские интонации. Образ мира как крестьянского жизнеустройства вытесняется образом мира как общего миропорядка. Масштабы осмысления жизни становятся более глобальными . В ряде стихотворений, таких, как «Утро» (1872—1873), «Страшный год» (1872—1874), Н. предвещает
Блока с его темой страшного мира. Обновляется поэтическая образность некрасовской лирики, происходит своеобразная символизация художественных деталей. Так, в стихотворении «Друзьям» (1876) деталь из крестьянского быта — «широкие лапти народные» — приобретает символическую многозначность как олицетворение всей трудовой, крестьянской России. Переосмысляются и получают новую жизнь старые темы и образы. Живую картину, развернутую в стихотворении «Муза» (1848), поэт сжимает в емкий поэтический символ: «Не русский взглянет без любви /
На эту бледную, в крови, / Кнутом иссеченную Музу» (Т. III.— С. 218). Эта устремленность к синтезу, к итогу, к емкому и афористичному художественному образу получила свое завершение в лирическом цикле «Последние песни»
(1877). Достойным финалом эпического творчества Н. явилась эпопея
«Кому на Руси жить хорошо» (1865-1877). Композиция этого произведения строится по законам классического эпоса: оно состоит из отдельных, относительно автономных частей и глав — «Пролог. Часть первая»,
«Крестьянка», «Последыш», «Пир — на весь мир». Внешне эти части связаны темой дороги: семь мужиков-правдоискателей странствуют по просторам Руси, пытаясь разрешить не дающий им покоя вопрос: «Кому на Руси жить хорошо?» В «Прологе» намечена и первоначальная схема путешествия — встречи с попом, помещиком, купцом, чиновником, министром и царем. Однако эпопея лишена сюжетной целеустремленности. Н. не форсирует действие, не торопится привести его к всеразрешающему итогу. Как эпический художник, он выявляет все многообразие народных характеров, всю непрямоту их жизненных дорог. Введенные в эпопею сказочные мотивы позволяют Н. свободно и непринужденно обращаться с временем и пространством, легко переносить действие из одного конца России в другой. Объединяет эпопею не внешний, а внутренний сюжет: шаг за шагом проясняется в ней противоречивый, но необратимый рост народного самосознания, еще не пришедшего к итогу, еще находящегося в трудных исканиях. В этом смысле и сюжетная рыхлость, «незаконченность» произведения не случайна, а глубоко содержательна; она выражает по- своему пестроту и многообразие народной жизни, по-разному обдумывающей себя, по-разному оценивающей свое место в мире, свое предназначение. С этой же целью Н. использует все многоцветие устного народного творчества: сказочные мотивы пролога сменяются былинным эпосом, потом лирическими песнями и, наконец, песнями Гриши Добросклонова, стремящимися стать народными и уже частично принятыми и понятыми народом. В развитии художественной мысли эпопеи подвергается сомнению первоначальная формула спора, основанная на собственническом понимании счастья, включающего в себя «покой, богатство, честь». С появлением Якима Нагого ставится под сомнение критерий богатства: во время пожара Яким спасает картиночки, забыв о целковых, скопленных в течение всей многотрудной жизни. Этот же герой доказывает, что честь дворянская не имеет ничего общего с трудовой крестьянской честью.
Ермил Гирин всей жизнью своею опровергает первоначальные представления странников о сути человеческого счастья. Казалось бы, Гирин имеет все, что надобно для счастья: «и спокойствие, и деньги, и почет». Но в критическую минуту жизни он этим «счастьем» жертвует ради правды народной. Постепенно в сознании крестьянства рождается смутный еще идеал подвижника, борца за народные интересы. Одновременно с этим и в сюжетном движении эпопеи намечается некоторый поворот. Забыв о богатых и знатных, мужики обращаются в поисках счастливого к народному миру, а он являет перед ними нового героя
— Савелия, богатыря святорусского. Это уже стихийный народный бунтарь, способный в критической ситуации произнести решительное слово «наддай», под которое крестьяне закапывают живьем ненавистного немца-управляющего.
Савелий оправдывает свой бунт крестьянской философией: «Недотерпеть — пропасть, перетерпеть — пропасть». Но грозная богатырская сила Савелия не лишена противоречий. Не случайно сравнивается он со Святогором — самым сильным, но и самым неподвижным богатырем былинного эпоса, а Матрена
Тимофеевна заявляет иронически: «Такого-то богатыря могучего, чай, мыши заедят». В отличие от Савелия Матрена не терпит и на любую несправедливость отвечает немедленным действием: она ищет и находит выходы из самых драматических ситуаций, с гордостью говоря о себе: «Я потупленную голову, сердце гневное ношу». В движении и развитии находятся у Н. не только отдельные герои от Якима Нагого до Савелия и Матрены, но и массовый, собирательный образ народа. Мужики деревни Большие Вахлаки после реформы разыгрывают «камедь» подчинения выжившему из ума князю Утятину, соблазнившись посулами его наследников-сыновей. В «Последыше» Н. дает емкий сатирический образ крепостнических отношений, тем более современный и многозначный, что и после половинчатой реформы крестьянство на много десятков лет оставалось в фактической зависимости от господ. Но есть предел крестьянскому терпению: восстает на барина Агап Петров. История с Агапом рождает у вахлаков чувство стыда за свое положение, игра в «камедь» подходит к концу и завершается смертью «последыша». В «Пире — на весь мир» народ справляет «поминки по крепям». В праздничное действо вовлекаются все: звучат народные песни освобождения. Далеко не однозначны, противоречивы и пестры эти песни на духовном пире народном. Иногда они контрастны по отношению друг к другу, как, напр., рассказ «Про холопа примерного — Якова верного» и легенда «О двух великих грешниках». Здесь поэма напоминает всероссийскую крестьянскую сходку, мирской диалог. В разноречивый хор народных голосов органично входят песни Гриши Добросклонова, интеллигента- революционера, знающего о том, что счастье может быть достигнуто в результате всенародной борьбы за общие интересы. Мужики прислушиваются к
Грише, иногда согласно кивают головами, но последнюю песню «Русь» Гриша еще не успел пропеть вахлакам. Потому и финал поэмы открыт в будущее, неразрешен: «Быть бы нашим странникам под родною крышею, / Если б знать могли они, что творилось с Гришею» (Т. V.—С. 235). Но странники не услышали песни «Русь» и не поняли, в чем заключается «воплощение счастия народного»:
«Встали — небужены, / Вышли —непрошены, / Жита по зернышку / Горы наношены!
/ Рать подымается — / Неисчислимая. / Сила в ней скажется / Несокрушимая!»
(V, 234).
В начале 1875 г. Н. тяжело заболел. Ни знаменитый венский хирург Билльрот, ни мучительная операция не могли приостановить смертельной раковой болезни.
.Вести о ней вызвали поток писем, телеграмм, приветствий и адресов со всей
России. Общенародная поддержка укрепила силы поэта, и в мучительной болезни он создает «Последние песни». Приходит время ‘ подведения итогов. Н. понимает, что своим творчеством он прокладывал новые пути в поэтическом искусстве. Только он решался на недопустимую на прошлом этапе развития русской поэзии стилистическую дерзость, на смелое сочетание элегических, лирических и сатирических мотивов в пределах одного стихотворения. Он совершил существенное обновление традиционных жанров русской поэзии: ввел гражданские мотивы в элегию («Элегия»), политические инвективы в романс
(«Еще тройка», 1867), социальные проблемы в балладу («Секрет. Опыт современной баллады», 1855). Н. расширил возможности поэтического языка, включая в лирику сюжетно-повествовательное начало («В дороге»), элементы фельетона («Чиновник», 1844), традиции физиологического очерка («Пьяница»,
1845). Н. творчески освоил, приобщив к современной поэзии, русский фольклор: склонность к песенным ритмам и интонациям, использование анафор, параллелизмов, повторов, «тягучих» трехсложных размеров (дактиля, анапеста) с глагольными рифмами, применение фольклорной гиперболы. В «Кому на Руси жить хорошо,» Н. поэтически обыгрывает пословицы, широко использует постоянные эпитеты, но, главное — он творчески перерабатывает фольклорные тексты, раскрывая потенциально заложенный в них революционный, освободительный смысл. Необычайно расширил Н. и стилистический диапазон русской поэзии, используя разговорную речь, народную фразеологию, диалектизмы, смело включая в произведение разные речевые стили — от бытового до публицистического, от народного просторечия до фольклорно- поэтической лексики, от ораторско-патетического до пародийно-сатирического стиля.

Но главный вопрос, который мучил Н. :на протяжении всего творчества, заключался не в формальных проблемах «мастерства». Это был вопрос-сомнение, насколько его поэзия способна изменить окружающую жизнь и получить приветный отклик в крестьянской среде. Мотивы разочарования, порою отчаяния и хандры сменяются в «Последних песнях» жизнеутверждающими нотами.
Самоотверженной помощницей умирающего Н. является Зина (Ф. Н. Викторова), жена поэта, к которой обращены лучшие его стихи. По-прежнему сохраняется у
Н. житийная святость материнского образа. В стихотворении «Баюшки-баю» устами матери Родина обращается к поэту с последней песней утешения: «Не бойся горького забвенья: / Уж я держу в руке моей / Венец любви, венец прощенья, / Дар кроткой родины твоей…» (III, 204).
На похоронах Н. возникла стихийная демонстрация. Несколько тысяч человек провожали его гроб до Новодевичьего кладбища. А на гражданской панихиде вспыхнул исторический спор: Достоевский в своей речи осторожно сравнил Н. с
Пушкиным. Из толпы революционной молодежи раздались громкие голоса: «Выше!
Выше!» Среди оппонентов Достоевского наиболее энергичную позицию на этот счет занимал присутствовавший на похоронах Н. Г. В. Плеханов.

2.Тема Родины в лирике Некрасова

Тема родины занимает одно из ведущих мест в творчестве Некрасова. В произведениях, посвященных этой теме, поэт затрагивает наиболее острые проблемы своего времени. Для Некрасова была актуальна проблема рабства.
Однако он рассматривал ее несколько в другом аспекте. Поэта прежде всего волнует рабская покорность крестьян. Это объясняется тем, что поэт видел в крестьянстве подлинную силу, способную обновить и возродить современную ему Россию. В стихотворении «Железная дорога» автор показывает, что идеи рабского смирения очень сильны в народе, даже тяжелый труд и нищета не могут изменить его мировоззрение:

Грабили нас грамотеи-десятники,

Секло начальство, давила нужда

Все претерпели мы, божий ратники,

Мирные дети труда!

Образ народа в стихотворении трагичен и масштабен. Автор искренним сочувствием рассказывает о тяжелой участи строителей. Иногда повествование приобретает характер документального свидетельства:

Видишь, стоит, изможден лихорадкою,

Великорослый, больной белорус;

Губы бескровные, веки упавшие,

Язвы на тощих руках,

Вечно в воде по колено стоявшие

Ноги опухли, колтун в волосах.

Описание бедствий народа поэт заканчивает восклицанием:

Вынес достаточно русский народ,

Вынес и эту дорогу железную —

Вынесет все, что Господь ни пошлет!

Вынесет все — и широкую, ясную

Грудью дорогу проложит себе…

Однако эти оптимистические строки заканчиваются горьким приговором поэта:

Жаль только — жить в эту пору прекрасную

Уж не придется — ни мне, ни тебе.

Поэт не надеется на то, что положение народа улучшится в скором будущем прежде всего потому, что сам народ смирился со своей участью. Подчеркивая это, Некрасов заканчивает стихотворение безобразной сценой, которая еще раз доказывает, что психология крестьян-строителей — это психология холопов:

Выпряг народ лошадей — и купчину

С криком ура! по дороге помчал…

Образ России, «одержимой холопским недугом», возникает и в стихотворении
«Размышления у парадного подъезда». Поэт идет от изображения городских сцен к описанию мужицкой России. Перед нами предстают образы крестьян-ходоков:

…Армячишко худой на плечах,

По котомке на спинах согнутых,

Крест на шее и кровь на ногах…

Крест — это символ мученичества, которое суждено нести крестьянину. Но поэт не только говорит о тяжелой участи крестьянства. Он стремится показать глубину страданий всей народной России. Обобщенный образ страдающей Руси возникает в песне-стоне мужиков:

…Родная земля!

Назови мне такую обитель,

Я такого угла не видал,

Где бы сеятель твой и хранитель,

Где бы русский мужик не стонал…

В этой части стихотворения Некрасов использует традиции русской песни.

Поэт часто употребляет повторы, характерные для народной поэзии:

Стонет он по полям, по дорогам,

Стонет он по тюрьмам, по острогам,

В рудниках, на железной цепи,

Стонет он под овином, под стогом,

Под телегой, ночуя в степи…

Сочувствуя народному горю, Некрасов в то же время утверждает, что только сами крестьяне могут избавить себя от страданий. В конце стихотворения поэт спрашивает русский народ:

Что же значит твой стон бесконечный? Ты проснешься ль, исполненный сил?..

Некрасов верит в пробуждение народа, недаром в поэме «Кому на Руси жить хорошо» он с большой выразительностью рисует образы крестьян-борцов. С искренней симпатией показаны в поэме Ермил Гирин, Яким Нагой, Савелий — богатырь святорусский.

Некрасов также широко использовал в своих произведениях приемы народного творчества. Это, прежде всего, отразилось в поэме «Кому на Руси жить хорошо». Уже первые строчки поэмы вводят нас в мир народной сказки:

В каком году — рассчитывай,

В какой земле — угадывай,

На столбовой дороженьке

Сошлись семь мужиков…

Поэт сумел передать живую речь народа, его песни, присказки и поговорки, вобравшие в себя вековую мудрость, лукавый юмор, печаль и радость.

Некрасов считает своей родиной именно народную Россию. Все свое творчество он посвятил служению народным интересам, так как видел в этом главную задачу поэзии. Некрасов в своем творчестве утверждает принцип гражданственности поэзии. В стихотворения «Поэт и гражданин» он говорит:

Поэтом можешь ты не быть, Но гражданином быть обязан!

Это вовсе не означает: не будь поэтом, а будь гражданином. Для Некрасова истинный поэт — это и есть «отечества достойный сын». Подводя итог своему творчеству, Некрасов признавался:

Я лиру посвятил народу своему.
Быть может, я умру неведомый ему,
Но я ему служил — и сердцем я спокоен…

Таким образом, поэт видел смысл своего творчества именно в служении отечеству, поэтому тема родины занимает одно из ведущих мест в их поэзии.

3.Народ-труженник в творчестве Н.А. Некрасова

…В нашем отечестве роль писателя есть прежде всего роль… заступника за безгласных и приниженных.

Н. А. Некрасов.

С детства знакомы каждому из нас проникновенные стихи и поэмы Николая
Алексеевича Некрасова. Создавая свои бессмертные произведения, поэт смотрел на жизнь глазами народа, рассказывал о ней его языком. С любовью, сочувствием и пониманием, с глубоким проникновением в самую суть жизни рисовал Некрасов простого человека. Он подмечал в нем живой ум, сметку, талант, большое человеческое достоинство, стремление к труду.

В творчестве Н. А. Некрасова труд занял одно из почетнейших мест. Поэт в своих стихотворениях правдиво рассказал о том, как живет и работает русский народ, показал его как подлинного строителя и творца жизни,
«сеятеля и хранителя» богатств страны, «чьи работают грубые руки».

Труд – основа жизни, и только тот может себя по праву считать человеком, кто трудится, лишь тому откроются в будущей жизни небесные блага, кто на земле проводит время не в праздности, а в праведных трудах.
Поэтому всякий положительный персонаж некрасовской поэзии – прежде всего хороший и умелый работник.

Лирик Некрасов как бы всегда среди людей, их жизнь, их нужды, их судьба его глубоко волнуют. И поэзия его всегда социальна.

В шестидесятые годы поэтом написано одно из самых значительных его произведений – знаменитая «Железная дорога». Эта великая песня мертвецов, строителей железной дороги, вскрывает бессовестную эксплуатацию предпринимателями труда русских крестьян. Поэт сумел нарисовать живую картину тяжелой жизни и бесправия рабочих:

Мы надрывались под зноем, под холодом,

С вечно согнутой спиной,

Жили в землянках, боролися с голодом,

Мерзли и мокли, болели цингой.

На невыносимые и бесчеловечные условия строители ж/д указывают не для того, чтобы посетовать на тяготы, перенесенные ими. Эти тяготы усиливают сознание высокой значимости сделанной ими работы, ибо трудились мужики на пользу общую. Бескорыстным трудом они служили Богу, а не личным целям, поэтому в эту лунную ночь любуются делом рук своих и радуются, что во имя
Божие вынесли великие муки и страдания.

Слышишь ты пение?.. «В ночь эту лунную

Любо нам видеть свой труд…

Всё претерпели мы, божии ратники,

Мирные дети труда!»

В заключительной части Некрасов от образов обездоленных, стонущих мужиков переходит к широкому, обобщенному образу – стонущей Руси, переполненной великой скорбью народной.

Поэт верит, что русский народ добьется освобождения от эксплуататоров:

Да не робей за отчизну любезную…

Вынес достаточно русский народ,

Вынес и эту дорогу железную –

Вынесет всё, что господь ни пошлёт!

Вынесет всё – и широкую, ясную

Грудью дорогу проложит себе.

Среди русских поэтов Некрасов наиболее глубоко почувствовал и нарисовал трагически прекрасные образы вечных тружеников и страдальцев – бурлаков. Их жизнь он видел с детства, ребенком слышал их песни-стоны, увиденное и услышанное неизгладимыми чертами врезалось в память поэта. Некрасов рано понял, что

В мире есть царь: этот царь беспощаден,

Голод названье ему.

Беспощадный царь-голод сгоняет людей на волжские берега и заставляет тянуть непосильную бурлацкую лямку. В автобиографической поэме «На Волге» поэт описал то, что потом всю жизнь «забыть не мог»:

Почти пригнувшись головой

К ногам, обвитым бечевой,

Обутым в лапти, вдоль реки

Ползли гурьбою бурлаки…

Труд бурлаков был настолько тяжел, что смерть им казалась желанной избавительницей. Некрасовский бурлак говорит:

Когда бы зажило плечо,

Тянул бы лямку, как медведь,

А кабы к утру умереть –

Так лучше было бы ещё.

Всюду наряду с показом беспросветной тяжести крестьянской доли,
Некрасов рисует могучие, сильные, светлые образы людей из народа, согретые авторской любовью. Это Иванушка – богатырского сложения, здоровенный детинушка, Саввушка – росту большого, рука, что железная, плечи – косая сажень.

«Трудничество»- характерная черта народных героев поэта. Мужика манит работа тяжелая, напоминающая богатырское деяние, в мечтах-думах он видит себя не иначе, как богатырем: пашет пески сыпучие, рубит леса дремучие.
Прокл в поэме «Мороз, Красный нос» уподобляется почитаемому в крестьянстве труженику-богатырю:

Большие, с мозолями руки,

Подъявшие много труда,

Красивое, чуждое муки

Лицо – и до рук борода…

Вся жизнь Прокла проходит в тяжелой работе. На похоронах крестьянина
«голосящие» родные вспоминают о его любви к труду как об одной из главных добродетелей кормильца:

Родителям был ты советник,

Работничек в поле ты был…

Эту же тему подхватывает в « Кому на Руси жить хорошо» Савелий, который, обращаясь к Матрене Тимофеевне, говорит:

Ты думаешь, Матренушка,

Мужик – не богатырь?

И жизнь его не ратная,

И смерть ему не писана

В бою – а богатырь!

Нет ни одной стороны крестьянской жизни, которая была бы обойдена
Некрасовым. Мысль о бесправии и страданиях народа неотделима в творчестве поэта от другой мысли – о его незаметном, но подлинном величии, о дремлющих а нем неиссякаемых силах.

Тема нелегкой женской судьбы проходит через многие произведения Николая
Алексеевича. В поэме «Мороз, Красный нос» автор рисует образ «величавой славянки». Некрасов рассказывает о трагической судьбе Дарьи, которая взяла на себя всю мужскую работу и от этого погибает. Восхищение поэта красотой крестьянки неразрывно сливается с восхищением перед её ловкостью и силой в труде.

Н. Чернышевский писал, что для женщины, которая «много работает», признаком красоты будет «необыкновенная свежесть, румянец во всю щеку».
Именно этот идеал описывает Некрасов, видя в крестьянке сочетание внешней привлекательности и внутреннего, нравственного богатства, душевной стойкости.

Красавица, мира на диво,

Румяна, стройна, высока,

Во всякой одежде красива,

Во всякой работе ловка.

Судьба Дарьи воспринимается как типическая участь русской женщины из народа. Поэт неоднократно томечает это в своих стихах:

Три тяжкие доли имела судьба,

И первая доля: с рабом повенчаться,

Вторая – быть матерью сына раба,

А третья – до гроба рабу покоряться,

И все эти грозные доли легли

На женщину русской земли.

Говоря о мучительной женской участи, Некрасов не перестает воспевать удивительные духовные качества своих героинь, их огромную силу воли, чувство собственного достоинства, гордость, не задавленную тяжелыми условиями жизни.

С огромной поэтической силой поэт показывает горькую судьбу детей. Из дома их гнали «забота и нужда», на фабрике их ждал изнурительный, непосильный труд. Дети гибли, «высыхали» в фабричной неволе. Этим маленьким каторжникам, не знавшим отдыха и счастья, Некрасов посвятил стихотворение
«Плач детей». Тяжесть труда, убивающего живую душу ребенка, однообразие его жизни поэт передает монотонным ритмом стихотворения, повторением слов:

Целый день на фабриках колеса

Мы вертим – вертим – вертим!

Бесполезно плакать и молиться,

Колесо не слышит, не щадит:

Хоть умри – проклятое вертится,

Хоть умри – гудит – гудит – гудит!

Жалобы детей, обреченных на медленное умирание у фабричного станка, остаются без ответа. Стихотворение «Плач детей» — это страстный голос в защиту маленьких тружеников, отданных голодом и нуждой в капиталистическое рабство.

Поэт мечтал о том времени, когда труд станет для человека радостным и свободным. В поэме «Дедушка» он показал, на какие чудеса способны люди, когда труд их свободен. «Горсточка русских», сосланных в «страшную глушь», бесплодную землю сделала плодородной, чудесно возделала нивы, вырастила тучные стада. Герой поэмы, старик-декабрист, рассказав об этом чуде, добавляет:

Воля и труд человека

Дивные дива творят!

Тема народа-страдальца и тема народа-труженика определяет лицо некрасовской поэзии, составляет её сущность. Через всё творчество поэта проходит мысль о физической и душевной красоте человека из народа, в которой Н. А. Некрасов видел залог светлого будущего.

4. Некрасов-сатирик.

Краткий анализ стихотворения «Колыбельная песня».

Стихотворение «Колыбельная песня» написано Некрасовым в 1845 году. Через повествование автора, через его наставления, скрытую критику показано предостережение младенца, заключающееся в сравнении его будущей жизни с жизнью отца. Но предостережение является не частным случаем, оно обращено ко всему человечеству. Сопоставив бессмертную любовь автора к Родине, его сострадание, боль за мучающуюся Россию можно сделать вывод о недовольстве
Некрасовым имеющимся строем, уничтожающим всю суть русского бытия, испепеляющего, изматывающего простой труженический народ. Между строк можно проследить тему нелегкой крестьянской судьбы и захватившей всю России бюрократии, которая живет за счет взятничества, за счет чьи-то жизней, за счет чьего-то неоцененного труда. Русские чиновники никогда не отличались добронравностью и человеколюбием, но всегда имели уважение среди людей.
Простой народ, побаиваясь за сое существование, вынужден был покорно поклоняться, выполнять все требования, пренебрегая своим мнением. Автор описывает блага при «жизни человечьей», но делает это с отвращением, тем самым обнажая свои истинный чувство, свою жестокую точку зрения:

Будешь ты чиновник с виду,

И подлец душой.

Провожать тебя я выйду-

И махну рукой!

Автор является ярым противником нечестно заработанного богатства, он показывает нам всю суть дармовой, богатой жизни. Некрасов объясняет нам, что существо, управляющее людьми, как скотом, наживающееся за их счет, за счет их страданий, не имеет носить гордого имени «человек». Поэт противостоит несправедливости и бесчестию. Называя младенца «безвредным» ,
«наивным», он говорит о душевной чистоте народе, его «неиспореченности».
Своеобразность художественных средств, в который раз подчеркивает мастерство автора, которое так четко и разумно доносит до читателя основы несправедливости. Эпитеты, использованные автором, ещё раз доказывают нам главную цель произведения – показать людям последстви я расслоения общества, которое оставляет такой жестокий отпечаток в истории общества.
Соотнося временя эволюции и времена написания стиха можно сказать, что история шла «на попятную», при этом уничтожая все наращенные потенциалы развития.

Подводя итог можно сказать, что Некрасов являлся истинным патриотом, так яро защищающим Родину. Вся та несправедливость, которая блудила вокруг
«больной» России для Некрасова совпадается в одном понятии – бюракратия. И
Некрасов был прав, ведь и сейчас именно этот фактор, к сожалению, добивает
Россию….

5. Некрасов и Белинский.

Критическая деятельность молодого Некрасова явилась частью той борьбы за реалистическое и социальное начало в литературе, какую вели Белинский и писатели натуральной школы. Поэтому естественно, что его газетные статьи и рецензии скоро обратили на себя внимание Белинского — еще до того, как они познакомились. Мнения их часто совпадали; порой Некрасов даже опережал
Белинского в своих оценках, поскольку тот печатался в «толстом» ежемесячнике («Отечественные записки»). Белинский, несомненно, бывал, удовлетворен, встречая рецензии, в которых молодой литератор язвительно высмеивал псевдоисторические повести К. Масальского и М. Загоскина, высокопарно-романтические стихи забытых ныне авторов и — что еще важнее – казенно-монархические сочинения Н. Полевого и Ф. Булгарина, претендовавших на первые места в литературе и журналистике.

Белинский надолго запомнил некрасовский фельетон. Через несколько лет, в 1847 году, он заметил в одном из писем: «…Некрасов – это талант, да еще какой! Я помню, кажется, в 42 или 43 году он написал в «Отечественных записках» разбор какого-то булгаринского изделия с такой злостью, ядовитостью, с таким мастерством, – что читать наслажденье и удивленье».

Это была высокая похвала в устах Белинского.

В середине 1842 года произошло знакомство Белинского и Некрасова.
Некрасов сразу же понравился Белинскому. Знакомство вскоре перешло в дружбу. В кружке, который собирался вокруг критика, было немало талантливых людей, их связывали вполне дружеские отношения, но только в Некрасове
Белинский увидел представителя новой разночинной интеллигенции, к которой принадлежал и сам.

Белинскому нетрудно было угадать подлинное призвание Некрасова. По словам И. И. Панаева, он полюбил его за «резкий, несколько ожесточенный ум, за те страдания, которые он испытал так рано, добиваясь куска насущного хлеба, и за тот смелый практический взгляд не по летам, который вынес он из своей труженической и страдальческой жизни и которому Белинский всегда мучительно завидовал». Белинский начал увлеченно работать над развитием
Некрасова, над расширением его кругозора; он старался внушить ему те истины и то направление мысли, которые казались ему единственно справедливыми.

О чем были их разговоры? Конечно, о литературе, о новых книгах, о журналах, но, прежде всего о том, что особенно волновало в это время критика: с увлечением он развивал перед друзьями идею социализма, мысль о необходимости свободы для большинства. Некрасов был благодарным и внимательным слушателем. Нередко, засидевшись у Белинского часов до двух ночи, он потом долго бродил по пустынным улицам в возбужденном настроении – столько было нового и непривычного в том, что он слышал. В позднейших стихах Некрасов указал те предметы, которых чаще всего касался Белинский:

Ты нас гуманно мыслить научил,

Едва ль не первый вспомнил о народе

Едва ль не первый ты заговорил

О равенстве, о братстве, о свободе…

(«Медвежья охота», 1867)

Лозунги Великой французской революции, названные здесь, показывают, что Белинский с полной откровенностью излагал в кружке свои самые заветные убеждения. Некрасов понимал и ценил это. По свидетельству Достоевского, он благоговел перед Белинским. Отныне все главные литературные замыслы
Некрасова, его издательские начинания складывались под влиянием идей и вкусов Белинского. Именно он убедил молодого писателя окончательно отказаться от мелкой литературной работы, считая, что для него уже пришло время приняться за большое сочинение. Некрасов так и поступил. Опираясь на весь накопленный запас петербургских впечатлений, он начал в 1843 году писать роман, озаглавленный «Жизнь и похождения Тихона Тростникова», который был опубликован лишь в 1931 году.

Существует множество фактов, о том, как Белинскому нравились стихи
Некрасова. Так однажды, когда Некрасов читал в кружке Белинского стихотворение «В дороге» тот чуть не со слезами на глазах сказал ему:

— Да знаете ли вы, что вы поэт – и поэт истинный?
Известно так же, что Белинский так был увлечен стихотворением «Родина», что выучил его наизусть, переписал и послал своим знакомым в Москву.

Но не всегда Некрасов находил взаимопонимание у Белинского. Известен конфликт, который сам критик определил как «внутренний разрыв» с
Некрасовым, продолжавшийся, впрочем, недолго, касался вопроса о положении
Белинского в журнале и о его заработке.

Некрасов говорил, что для него встреча с Белинским была «спасением» .
«Всем ему обязан», — заявлял он. Действительно, в формировании мировоззрения, в восприятии революционных идеалов Некрасовым роль
Белинского была исключительно велика. Вспоминая уже в 1867 году эпоху 40-х годов, поэт писал:

Над уровнем тогдашним приподняться

Трудненько было; очень может статься,

Что я пошел бы горною тропой,

Но счастье не дремало надо мной;

Чрез одного мечтателя такого

Случайно я наткнулся на другого.

Сам за себя он громко говорил.

Кто зал его, кто был с ним лично близок,

Тот, может быть, чудес не натворил,

Но ни один покамест не был низок …

Почти ребенком я сошелся с ним.

В период цензурных запретов повышенный интерес к Белинскому начало проявлять Третье отделение, и только смерть (26 мая 1848 года) спасла его от крупных неприятностей. Об этом позднее писал и Некрасов в поэме, посвященной критику:

Настала грустная пора

И честный сеятель добра

Как враг отчизны был отмечен;

За ним следили, и тюрьму

Враги пророчили ему…

Но тут услужливо могила

Ему объятья растворила:

Замучен жизнью трудовой

И постоянной нищетой,

Он умер … Помянуть печатью

Его не смела…
Имя Белинского надолго сделалось запретным, и первым, кто все таки решился упомянуть его, был Некрасов.

Еще одно стихотворение о Белинском Некрасов напечатал в 1855 году.
Оно называлось сначала «Памяти приятеля», а затем «Памяти Белинского».
В этом стихотворении Некрасов прославлял Белинского за его «помыслы прекрасные» и «высокую цель», говорил о его великом значении для всего последующего развития русской общественной мысли:

И с дерева неведомого плод

Беспечные беспечно мы вкушаем.

Нам дела нет, кто возрастил его,

Кто посвящал ему и труд и время…

Некрасов написал поэму «В.Г. Белинский» (1855), запечатлев мужественный образ критика-трибуна. В этой поэме любовно отображен характер деятельности «неистового Виссариона». Преклоняясь перед памятью своего учителя, Некрасов рассказывает о жизни и печальной участи Белинского:

Он честно истине служил,

Он духом был смелей и чище,

Зато и раньше проложил

Себе дорогу на кладбище.

Все лучшее, что могло нарисовать воображение революционного поэта,

Некрасов приписывает Белинскому. Он для Некрасова учитель в самом высоком смысле этого слова, он провозвестник счастливой жизни и борьбы с угнетением:

О! Сколько есть душой свободных

Сынов у родины моей,

Великодушных, благородных

И неподкупно верных ей,

Кто в человеке брата видит,

Кто зло клеймит и ненавидит,

Чей светел ум и ясен взгляд,

Кому рассудок не теснят

Преданья ржавые оковы,–

Не все ль они признать готовы

Его учителем своим?…

И в 60-х годах, под влиянием дорогих поэту воспоминаний, Некрасов вновь пишет о Белинском, давая высокую оценку его личности и революционной роли. Поэт признавался:

Я лучший перл со дна души достал,

Чистейшее мое воспоминанье!

Неоднократно в своих произведениях Некрасов выражал скорбь, что имя
Белинского предается забвенью, что его могила затеряна:

Кто знал его, забыть не может,

Тоска по нем язвит и гложет,

И часто мысль туда летит,

Где гордый мученик зарыт.

Насколько Некрасов дорожил памятью о Белинском, насколько горячо и искренне он стремился воскресить его в сознании общества, показывает его письмо к цензору Бекетову. Цензор вычеркнул несколько страниц в статье
«Современника», где говорилось о Белинском. Тогда Некрасов обратился к цензору с таким умоляющим письмом: «Почтеннейший Владимир Николаевич, бога ради восстановите вымаранные Вами страницы о Белинском… Будьте друг, лучше запретите мою «Княгиню», запретите десять моих стихотворений кряду, даю честное слово: жаловаться не стану даже про себя».

Белинский с присущей ему проницательностью первый предсказал, что
Некрасов будет иметь большое значение в литературе.

Некрасов занял в литературном мире выдающееся место потому, что его талант питался передовыми идеями 40-х годов. И в ту глухую эпоху он решительно и до конца отстаивал кровные интересы русского народа. Именно
Некрасов, — в значительной мере благодаря влиянию Белинского, — оказался идеологически и теоретически подготовленным к той великой роли в литературе, которую сыграть ему в полной мере удалось позже, лет через десять, в обстановке большого общественного подъема, при поддержке
Чернышевского и Добролюбова.

6. Использованная литература:

1. А.В. Папаев «Некрасов Сатирик», Москва, 1973год.

2. Школьная библиотека, Н.А. Некрасов «Избранное», Москва, 1983год.

3. Школьная библиотека, Н.А. Некрасов «Избранная лирика», Москва, 1986 год.

4. Библиографический словарь «Русские писатели» (М-Я), том 2, Москва,

1990 год.