Автор: admin

Содержание

Введение

Сибирские мануфактуры

Заключение

Список литературы

Введение

Начало XVIII в. и петровские реформы в экономической истории России являются важнейшим моментом в развитии промышленности. Именно с этого времени начинается «мануфактурный» период в истории русской промышленности, который в условиях крепостного хозяйства затянулся до половины XIX в., когда эта «крепостная» мануфактура полностью превратилась в капиталистическую мануфактуру, а затем в капиталистическую фабрику.

Мануфактура — форма промышленного производства, основанная на разделении труда и ручной ремесленной техники, предшествующая крупной машинной индустрии.

Предпосылки образования мануфактур:

рост ремесла, товарного производства;

появление мастерских с наёмными рабочими;

накопление денежных богатств в результате первоначального накопления капитала;

рост численности городов (Урбанизация).

Цель данной работы: рассмотреть сибирские мануфактуры.

Задачи: рассмотреть сущность сибирских мануфактур, виды сибирских мануфактур и пути их возникновения.

Сибирские мануфактуры

В XVIII — первой половине XIX вв. глубокие изменения происходят в промышленности. Главное направление ее развития заключалось в переходе от мелкого производства к мануфактуре. Связано это было с открытием крупных месторождений железной, медной и серебряной руд, в результате чего и государство и отчасти частный капитал начали строительство заводов.

В 1704 г. а Забайкалье был построен казенный Нерчинский сереброплавильный завод. В 1729 г. известный предприниматель Акинфий Демидов строит на Алтае Колыванский, а в 1744 г. Барнаульский медеплавильные заводы. В 1730-1740-е годы были введены в эксплуатацию еще около десятка небольших казенных предприятии по обработке руд в разных местах Сибири,

В середине XIX в. в Сибири делают первые шаги и другие новые отрасли добывающей промышленности: золотопромышленность, добыча каменного угля в Кузнецком бассейне, графита на склонах Саян и в Туруханском округе.

Несмотря на относительные успехи зарождавшейся сибирской индустрии, доля промышленной продукции, производимой в Сибири, в общероссийском масштабе была чрезвычайно низкой даже в середине XIX в.

Состояние промышленности в начале этого периода отразила ремесленная перепись 1720 года. На территории, ныне входящей в Тюменскую область, она учла 1324 мелких промышленника. Среди мелких промышленников преобладал служилый люд: стрельцы, пушкари, казаки, что отражало своеобразие народонаселения недавно присоединенной окраинной территории России.

Промышленный профиль определяли главный город Сибири Тобольск и его слободы с их многочисленными кузницами и оружейными мастерскими.

Почти вся городская и сельская промышленность, учтенная переписью, существовала в формах мелкого производства, в основе которого лежал труд семейных работников, т. е. самих владельцев ремесленных заведений. Применение чужого труда было ничтожным.

Таким образом, в первой четверти XVIII в. в крае господствовало натуральное хозяйство. Только в столице Сибири Тобольске ремесленники не занимались хлебопашеством. Единственным крупным предприятием, выделявшимся на общем фоне мелкой промышленности, был казенный оружейный завод в Тобольске. Его основание связано с преобразовательной деятельностью Петра I. В 1699- 1700 гг. началось строительство первых казенных уральских железных заводов. В канун и годы Северной войны Петр ставил задачу создать на Урале крупное производство артиллерийского и стрелкового оружия. Каменский и Невьянский железные заводы должны были лить пушки, гаубицы и мортиры, а оружейный двор, размещение которого передавалось на усмотрение тобольских воевод, производить ружья, фузеи и «белое» (холодное) оружие. Оружейный двор разместили в Тобольске, чтобы воеводам было легче осуществлять надзор за ним. На заводе работали тульские и суздальские мастера, в помощь им прислали «по прибору» кузнецов из Тары, Тюмени и ряд а слобод.

Завод вступил в строй в конце 1701 г. Ему предписывалось изготовлять по 100 фузей и мушкетов в неделю, или 5-6 тыс. ружей в год, но это, видимо, превышало возможности завода, поэтому заказы в полном объеме никогда не выполнялись.

В 1702 г. на тобольских оружейников было возложено производство холодного оружия: тесаков, палашей, шпаг и пальм (рогатин). Летом 1703 г. в Тобольске открылось производство селитры, находившей применение также в оружейном деле. Для налаживания нового дела были присланы мастера украинцы Филипп Степанов и Федор Щербинин. За два года они отыскали достаточно богатые селитрой участки земли в Тобольском уезде, наладили селитро-варение, передали свою науку сибирякам — тобольским служилым людям Ивану Уручеву и Григорию Звенигородцеву. Одновременно с украинскими мастерами селитряным делом занимался тобольский сын боярский Семён Ремезов. Под его надзором и по его проекту на берегу речки Подувалки, близ д. Денисовой (10 верст от Тобольска) был построен пороховой завод.

Так в течение 3-5 лет в Тобольске было налажено производство огнестрельного и холодного оружия. В 1720 г. в Тобольске насчитывалось 67 оружейных, 11 замочных, 11 палашных мастеров, 25 столяров и станочников и 3 проволочных мастера, причастных к оружейному делу.

Во второй четверти XVII в. выделка ружей велась как в оружейном дворе, так и за его пределами, казенными и вольными мастерами. Последние делали на продажу охотничьи ружья.

Во второй половине XVIII в. с появлением в России более совершенных заводов тобольский оружейный двор утратил значение. В 1782 г. он был передан из артиллерийского управления в ведение кригс- комиссариата, а вскоре тобольские оружейники вышли совсем из казенного ведомства, и оружейный двор прекратил существование. С ликвидацией казенного двора бывшие мастера фузей и мушкетов переключились всецело на выделку охотничьего оружия. Оружейное дело распространилось в окрестных селениях. Оно сохранялось на протяжении XIX столетия. Тобольские ружья шли на Север, где их покупали охотники и звероловы из коренного селения, на Ирбитскую ярмарку и в Восточную Сибирь. Лишь на рубеже XIX и XX столетий с распространением фабричной выделки охотничьих ружей оружейное производство в Тобольске и его окрестностях прекратило существование.

В середине и второй половине XVIII в. промышленное производство заметно возросло. Оно все больше сосредоточивается в городах, в руках городских сословий: цеховых и мещан. К 60-м годам ремесленники и торговцы составляли половину числа горожан, находившихся в ведении магистратов.

Роль служилого люда в ремеслах и торгах упала, а к концу XVIII в. сошла на нет. Появились специалисты по новым видам ремесел: канатчики, оконичники, маляры, скорняки, рогожники, дегтярники, смолокуры, вязальщики чулок и рукавиц, красильщики, набивщики холстов и другие, что свидетельствовало о дальнейшем углублении общественного разделения труда. Городское ремесло прочно встало на рельсы товарного производства.

В первой половине XIX в. сфера мелкой промышленности расширилась. Ремесла и промыслы появились даже в малых северных городах.

Преобладающим типом городского промышленника был мелкий производитель, работавший на скупщика. На скупщиков работали многочисленные сапожники, чаромошники, башмачники, рукавичники Тюмени и Тобольска, скорняки Березова и Сургута, мыловары и свечники Ишима и Ялуторовска.

В XVIII в. берет начало частная мануфактурная промышленность. Первые частные мануфактуры появились в стекольном и писчебумажном производствах вне генетической связи с местной мелкой промышленностью. В 1723 г. тобольские дворяне Петр и Яков Метегоровы построили первый в Сибири стекольный завод в 20 верстах от Ялуторовской слободы на речке Коктюль. Это было посессионное заведение, в котором применялся наемный и принудительный труд. В 40-х гг. XV111 в. в заводском поселке Коктюльском было 2 двора мастеровых, 8 дворов работных и б дворов крепостных людей. Завод выпускал столовую и литейную посуду зеленого стекла и сбывал ее местным крестьянам и купцам, приезжавшим из Тюмени, Тобольска и Ирбита.

В 1751 г. вступил в действие стекольный завод тобольского купца Алексея Корнильева. Мануфактур-коллегия разрешила купить к нему до 200 крепостных крестьян. Кроме того, к заводу были приписаны ссыльные поселенцы. Наряду с посудой зеленого стекла, завод производил белое и цветное стекло и хрусталь. К концу столетия объем его производства достигал (по стоимости) 6000 руб. в год.

17 июня 1744 г. Мануфактур-коллегия разрешила тобольским купцам Евсею, Антону и Ивану Медведевым основать бумажную «фабрику». С ее ролов сходила писчая, полуалександрийская и картузная бумага. Среди 19 русских писчебумажных мануфактур по объему выпускаемой продукции она занимала 11-е место. На ее долю приходилось примерно 2% выпускаемой в стране писчей бумаги. В течение первых 15-ти лет мануфактура Медведевых была единственным писчебумажным предприятием в Сибири.

В 1793 г. открылась в Тобольске шелкоткацкая мануфактура купца первой гильдии Ф. Ф. Кремлева. На ней вырабатывались шелковые, полушелковые и бумажные ткани и ленты разных сортов. Работы велись крепостными, приписными (из ссыльных поселенцев) и наемными работниками. Но в 1797 г. после перевода ссыльных мастеров на казенную «фабрику» в Иркутск мануфактура была закрыта. В том же году в число «фабрик», опекаемых Мануфактур-коллегией, вошло полотняное предприятие Куткина. Ее рабочую силу также составляли несвободные люди: дворовые, ссыльно-поселенцы и каторжные. Они производили разные виды полотен, салфетки, кушаки, платки, ленты, кружева, тесьму и кисти для шляп. Продукция сбывалась в городах Тобольской губернии, а часть ее шла за границу, через таможни Сибирской крепостной линии. Рядом с полотняным двором в сельце Михайлове, как по имени владельца называлось «фабричное» селение на Коноваловке, был оборудован кожевенный цех, где под надзором мастера-немца выделывались оленьи, лосиные и воловьи кожи. Продукция продавалась в городах и линейных крепостях, а большей частью поступала в собственную галантерейную мастерскую для изготовления замшевых и лайковых перчаток, рукавиц, портупей, панталон и перевязей для барабанов и солдатских сум, которые по подрядам поставлялись в казну. «Комбинат» Куткина просуществовал недолго: в 1811 г. он был секвестрован, взят в казну и закрыт.

На тех же посессионных началах держалась винокуренная промышленность, получившая развитие в южных, хлебных уездах. В первой половине XVIII в. винокурни принадлежали местным купцам Корнильевым, Головковым, Стукаловым и др., поставлявшим вино по подрядам в казну. Они представляли мелкие заведения с числом наемных рабочих, не превышавшим 10 чел. в каждом. Но с введением монополии дворян на винокурение в 1754 г. купеческие заводы были проданы дворянам или взяты в казну. Поставку вина в Сибирской губернии взял граф П. И. Шувалов. К нему и отошли казенные и частные заводы, в том числе и крупнейший Уковский завод в Ялуторовском дистрикте. На заводах сановного владельца работали крестьяне, присланные из окрестных сел в принудительном порядке, по нарядам. Шувалова сменил верхотурский купец и горный заводчик В. Походяшин, взявший питейный откуп и винные подряды во всей Западной Сибири. Он скупил заводы Шуваловых, построил новые, в их числе Успенский завод в Тюменском уезде. На заводах Походяшиных применялся наемный и принудительный труд. В конце XVIII-начале XIX вв. многие винокуренные заводы перешли в казенное ведомство. Это сопровождалось дальнейшим ухудшением социального состава рабочих кадров. Ввиду недостатка и дороговизны наемной силы казна обратилась исключительно к принудительному труду. На заводы стали высылаться колодники и лица из податных сословий для отработки частных долгов и казенных недоимок. Принудительный труд применялся также на Черноречинском заводе помещиков Сумароковых (потом Пономаревых) близ Тюмени. Только на Падунском заводе (Ялуторовский округ), находившемся на аренде у откупщиков питейных сборов купцов Мясниковых и Поповых, работы велись наемным трудом. Но с окончанием срока аренды (1824 г.) этот завод перешел в казенное содержание и скоро был закрыт.

Мануфактуры XVIII в., таким образом, за редким исключением базировались на принудительном труде или комбинации несвободного труда с наемным при явном преобладании первого, что свидетельствовало о крайней узости рынка наемной рабочей силы в Сибири. Их социальный облик был своеобразен и противоречив, как и сама эпоха их породившая.

На рубеже XVIII и XIX вв. растет число частных мануфактур, применяющих наемный труд, но только во второй четверти XIX в. они получают преобладающее значение. Это было связано с утверждением мануфактур в ведущих отраслях обрабатывающей промышленности и в первую очередь в кожевенном деле. Кожевенным цехом Сибири по праву считалась Тюмень. Ее заводы уже в начале XIX в. давали более половины всей сибирской кожевенной продукции. В 1809 г. в Тюмени было выделано 67130 кож, что равнялось годовому производству Рязанской и Пензенской губерний, вместе взятых. Тюмень являлась главным поставщиком сибирской юфти на экспорт. В упомянутом 1809 г. 18500 кож тюменского дела пошли через Кяхту в Китай, 21900 — пограничные крепости Сибирской линии, 16200 — Ирбит и Европейскую Россию и 10530 кож проданы на месте сапожникам и чарошникам. Белые конские кожи скупались тобольскими купцами для поставок в армию.

Крупные предприятия возникают в салотопенной промышленности Ишимского, Ялуторовского и Тюменского уездов. Русское (в т. ч. сибирское) сало экспортировалось через Петербург и Архангельск в Англию. В 1792 г. тюменский купец Василий Конушин завел клееваренную мануфактуру, разместив ее под одной крышей с салотопенным и кожевенным заводами. Ее продукция (до 1200 пуд. в год) находила сбыт на Макарьевской и Ирбитской ярмарках, в Москве и Петербурге. Тюменский клей большими партиями шел во Францию. Последнее обстоятельство сыграло роковую роль в судьбе мануфактуры. Как писал заводчик в своем «рапорте» губернатору, из-за «бывшего тогда во Франции бунта» цены на клей резко упали, он «понес немалый убыток» и вынужден был мануфактуру закрыть.

В первой половине XIX в. капиталистическая мануфактура (с наемным трудом) заняла ключевые позиции в стекольном производстве. По-прежнему центром его был Ялуторовский уезд. В 1800 г. здесь размещалась добрая половина сибирских стекольных заводов. Это обусловливалось тем, что хлебородный уезд в изобилии давал дешевое сырье — соломенный пепел, а расположенные тут же винокуренные заводы являлись основными потребителями стекольной продукции. В 1831 г. в Тобольской губернии действовало 12 стекольных и хрустальных заводов, 7 из них принадлежали купцам; а 5 «капиталистам» крестьянам. Наиболее значительным был завод купца Ивана Медведева в Ялуторовском уезде. При нем работал специальный поташный цех. В 1831 г. Медведев наладил производство белой фаянсовой посуды, украшенной цветным орнаментом. Предприятие Медведева выпускало полубелое и зеленое оконное стекло, тарелки, блюда, миски и другие изделия из фаянса, зеркала, множество видов хрустальной посуды. В его мастерских был занят 121 наемный рабочий; сверх того сотни местных крестьян занимались изготовлением и доставкой на мануфактуру сырья и материалов. На успехи крупнейшей в Сибири стекольной мануфактуры обратили внимание в Петербурге: по представлению генерал-губернатора И. П. Медведев за распространение мануфактурной промышленности в Тобольской губернии был награжден золотой медалью на анненской ленте.

Во второй половине XIX в. промышленность Тобольской губернии вступила в собственно мануфактурный период, т. е. период, когда капиталистическая мануфактура стала господствующей формой производства.

Заключение

Несмотря на относительные успехи зарождавшейся сибирской индустрии, доля промышленной продукции, производимой в Сибири, в общероссийском масштабе была чрезвычайно низкой даже в середине XIX в.

Несложное производство сибирских «фабрик» и заводов вполне удовлетворялось такими работниками как каторжные, ссыльнопоселенцы, крестьяне и мещане недоимщики. Наряду со скудостью трудовых ресурсов, транспортными трудностями и отсутствием кредита, положение мануфактурной промышленности в крае усугублялось ее слабыми связями с рынком. Крупная промышленность Сибири XVIII в., обслуживала, как правило, казенные нужды (монетный двор, географические экспедиции, Нерчинскую каторгу, кабинетские заводы, воинские команды и экспедиции, канцелярии) и потребности небольшого слоя чиновничества и купечества. На широкого потребителя, конкурируя с корчемством, выходили только две отрасли — винокурение и солепромышленность. Крестьянское и мещанское население обеспечивало себя веем необходимым посредством домашнего, ремесленного и мелкотоварного ручного производства. Все это обусловливало неустойчивость мануфактур, их полную зависимость от казны и произвола властей.

Список литературы

История Сибири «Сибирь в составе феодальной России». – Ленинград: Наука, 1968.

Зуев А. С. Сибирь — вехи истории (XVI – XIX вв.). – Новосибирск: ИНФОЛИО-пресс, 1998.

Огородников В.И., Просеков И.Ю. Экономическая история Сибири. — Новосибирск: СибАГС, 2007 г.— 46 с.

Присяга на верность: об изменении политической коммуникации в XIX веке

М. Швенгельбек

.. Введение Политические действия всегда обладают символикой, призванной оказывать определенное воздействие. Если понимать политическое как коммуникативное пространство, которое структурировано семиотически, то есть посредством символов и семантики, то ритуалы и символы будут не просто чем-то внешним, не просто отражением подлинной сути политики, а “вещью самой по себе”[1].

Это обстоятельство становится особенно очевидным в ситуациях перелома. Смена власти и правительств нуждается в символической инсценировке.

Это относится ко всем политическим системам. Церемониал инаугурации американского президента, например, в этом отношении отличается от британской коронации только тем, как это происходит.

Легитимация власти в значительной мере основывается на коммуникации посредством символов.

В этом контексте рассматривается принесение присяги на верность. До нового времени она означала акт принятия взаимных обязательств между правителями и подданными. В то время как подданные должны были приносить государю клятву верности, он, в свою очередь, обязывался защищать и сохранять их традиционные права. Поэтому принесение присяги на верность интерпретировалось медиевистами и историками, изучающими раннее новое время, также как своего рода эквивалент конституции, существовавший до нового времени, как “конституция in actu”[2]. В контексте усиления абсолютизма в процессе централизации и монополизации политической власти момент взаимности отступил на задний план. Правда, абсолютистский князь тоже нуждался в принесении присяги на верность, но ему нужен был ритуальный, символический акт, чтобы обосновать и легитимировать свою власть. При этом роскошь, с которой проводилось празднование, подчеркивала значимость принесения присяги на верность как политического события.

В своей работе я, напротив, обращаю основное внимание не на период до нового времени, а концентрируюсь на преемственности и изменении в акте принесения присяги на верность и династическом церемониале в «долгом» XIX веке. Правда, в течение XVIII и XIX веков принесение присяги на верность утратило конституционно-правовой характер, но то, что оно продолжало существовать в династическом церемониале конституционного государства, очевидно.

Тогда принесение присяги на верность не было манифестацией авторитарного государства. Скорее ритуал принесения присяги отличается своеобразной амбивалентностью элементов политической активности и авторитаризма. В принесении присяги в определенном смысле отражаются в миниатюре существенные политические конфликтные линии XIX века. Эти конфликтные линии можно проследить, рассмотрев три аспекта проблемы: отношение монархии и конституции, принесение присяги на верность и реакция общественности на этот акт, а также аспект символики.

II. Монархический ритуал и политическая коммуникация

Назначение ритуальных действий для политической сферы некоторое время тому назад особенно настоятельно указывал американский социолог Д. Керцер.

Он критикует представление, что политический деятель руководствуется чисто рациональными, якобы объективными критериями. Люди общаются посредством символов, таков, в противоположность этому, его тезис, и одной из самых  важных форм, в которых сообщаются символические значения, являются ритуалы. «Посредством ритуалов», пишет Керцер, «люди развивают свои представления о политических институтах, качества политических лидеров. Политическое понимание осуществляется посредством символов и ритуалов, а ритуал как действие, посредством которого выражается символическое, является мощным орудием конструирования нами политической реальности»[3]. Политические действия следует искать не вне ритуала, а сам ритуал нужно рассматривать как часть политического процесса. Символические действия в ритуале являются не только внешним выражением политических решений, принимаемых в ‘задней части сцены’, напротив, политические действия всегда имеют характер представления, инсценировки[4].

В соответствии с этим принесение присяги на верность можно понимать как политический ритуал, как «социальную драму», в которой символически исполняются на сцене соответствующие монархическому устройству отношения господства и подчинения. Они отличаются высокой степенью регулируемости и экспрессивности и тем самым вносят важный вклад в политическое самоутверждение[5].

В XIX веке политическое самоутверждение все больше приводило к конфликтам, так как монархическая власть больше не могла расчитывать на то, что все верили в милость божью. Принесение присяги на верность с конца XVIII в. превращалось из акта, конституирующего власть, который основывался на признании в принципе монархической власти, в средство борьбы за политическое большинство. Монархи были вынуждены обращаться к этому большинству, поскольку “монархический принцип”, на котором они основывали свою власть, под давлением конституционализма теперь представлял собой только юридический конструкт[6]. Поэтому в XIX в. монархическая власть в растущей мере нуждалась в легитимации, создававшейся коммуникативно с помощью символов и ритуалов.

Одновременно с развитием средств информации расширялось общественное пространство, которое создавало возможность критиковать монархическую власть, ставить ее под вопрос.

Необходимо особенно подчеркнуть конфликтность символических действий в ритуалах принесения присяги.

Как “культурные формы выражения” (выражение Клиффорда Гиртца) они создавали пространство для политической коммуникации. Здесь коммуникацию можно понимать и как предпосылку политических действий, и как коммуникативные действия в политическом пространстве, создающие смысл и значение[7]. Именно это второе, смыслообразующее измерение коммуникации следует подчеркнуть как важное для исследования принесения присяги в качестве политического ритуала. При этом коммуникацию следует понимать достаточно широко, чтобы можно было выделить и анализировать формы как “дискурсивной”, так и “презентативной” символики в их коммуникативном потенциале. В своей основной теоретической работе, посвященной символам, «Философия на новом пути » С. К. Лангер подчеркивает, что не только дискурсивные, но именно также презентативные символы следует рассматривать как рациональные выразительные возможности человека[8]. Поэтому вслед за Сюзанной Лангер я хотел бы высказаться в пользу понятия коммуникации, которое учитывает не только дискурсивные формы коммуникации, основывающиеся на рациональном употреблении языка. Скорее широкое понятие коммуникации должно включать также формы символической коммуникации, реализующиеся в жестах и других знаках.

При этом можно будет конкретно исследовать, как в принесении присяги на верность изменялась политическая коммуникация на фоне меняющейся общественности.

III. Принесение присяги на верность и давление конституционализма

Характер принесения присяги на верность как “конституции in actu” с развитием конституционализма все больше  ставился под вопрос и полностью утрачивал свои функции на фоне письменных конституций. В то время как соотношение монархии и конституционализма становилось все более проблематичным, в принесении присяги на верность и династических празднествах реализовывался рефлексивный процесс коммуникации.

Принесение присяги на верность Фридриху Вильгельму III в Пруссии, которое состоялось в 1798 г. в Кенигсберге и Берлине, в этом отношении еще было вполне традиционным. В центре празднества была клятва верности сословий в рамках обычной ритуальной структуры.

Это составляло правовое ядро празднества, в котором актуализировались отношения господства, основанные на сословной иерархии.

Хотя уже в XVIII веке символические формы принесения присяги на верность изменились, однако в том, что касается соотношения монархии и конституционализма, фундаментальные изменения произошли только с появлением основывающихся на “монархическом принципе” конституций, которые вступили в силу в отдельных государствах Германского союза в первой половине XIX в. Тогда же изменился характер принесения присяги на верность. Если до конца XVIII в. принесение присяги на верность порождало политический строй как “конституцию in actu” (Holenstein), то в конституционном государстве отношение к конституции стало рефлексивным.

Значение записанной конституции и ее соотношение с монархической властью символически обсуждалось в акте принесения присяги.

Это можно показать на примере присяги Фридриху Вильгельму IV, принесенной в 1840 г. в Пруссии. Под влиянием состоявшегося в Кенигсберге ландтага, традиционного собрания представителей сословий, на котором доминировало дворянство, принесение присяги в Кенигсберге стало демонстрацией конституционной перестройки государства.

Фридриху Вильгельму – несмотря на отчаянные усилия консервативного министра внутренних дел фон Рохова – лишь незначительно удалось смягчить политическую взрывоопасность, и на эмоционально насыщенном празднестве король был представлен как гарант конституционного прогресса. Например, вызвавшая большой интерес речь короля, которую он произнес с трона во время принятия присяги на верность, была интерпретирована как доказательство положительного отношения монарха к конституции. Между тем содержание речи было в основном ничего не значащим. Фридрих Вильгельм торжественно обещал быть «справедливым судьей, надежным, добросовестным, милосердным правителем, королем-христианином » и с восторгом говорил о том, что в Пруссии существует «единство главы и членов общества, государя и народа, в общем и целом великолепное единство устремлений всех сословий»[9]. Однако слов, отлитых в форму торжественного обещания, было достаточно, чтобы толковать их как «контрклятву». Буржуазный либерал Фанни Левалд сообщала, что «общее мнение» едино в том, чтобы «принять речь короля как обещание исполнять конституцию», «хотя ни одного слова об этом в речи или скорее в клятве не встретилось», так как «слушали с предубежденной душой и толковали оракула по-своему»[10]. Тщательно продуманным обещанием верности конституции, признанием желания подданных иметь ее речь Фридриха Вильгельма не была ни в коем случае.

Однако решающим было вовсе не содержание речи. Намного важнее ее прочтение как символа. При этом значение отдельного символа можно выяснить только в контексте всего символического поля или системы символов. В ритуальном пространстве символическое значение речи зависело от того, какой субъективный смысл ей приписывали приносившие присягу. Всеобщие надежды, которые связывались с Фридрихом Вильгельмом, то, что ландтаг уже принес присягу на верность, привели к тому, что во время эмоционально впечатляющего спектакля даже речь без специфически либерального содержания могла быть истолкована как доказательство прогрессивности монарха. Таким образом, речь короля символически интерпретировалась как «контрклятва». Под этим впечатлением сословная иерархия также интерпретировалась как несуществующая. В итоге, вопреки регламентированному порядку, все сословия приносили присягу совместно под открытым небом. Таким образом, казалось, что социальные барьеры сословности во время ритуала в Кенигсберге ослабли. Правда, во время последовавшего через короткое время принесения присяги в Берлине была подчеркнута сословная структура общества, монархический идеал в консервативном духе.

В целом празднества принесения присяги на верность при вступлении на престол Фридриха Вильгельма IV показывают, как в ритуальном пространстве рефлексивно осуществлялась коммуникация. При этом в центре стояли проблемы отношения монархии к конституции и легитимации монархии. Либералы видели монарха как представителя конституционного государства. Между тем сам Фридрих Вильгельм представлял себя королем божьей милостью, который являлся как бы естественным главой сословно разделенного тела. Явное поле конфликта различным способом отразилось также на празднествах интронизации наследников Фридриха Вильгельма IV. Как при коронации Вильгельма I, которая состоялась в 1861 в Кенигсберге, так и при провозглашении его императором в 1871 г., а также на проводившемся в 1888 г. праздновании интронизации Вильгельма II на повестке дня стоял вопрос о соотношении монархии и конституции.

IV. Возможность интерпретации символических действий: принесение присяги на верность и общественность

Понятие общественности именно в течение последних лет все более широко используется в исторической науке.

Как в принципе, так и конкретно для исследования празднеств принесения присяги на верность целесообразно понимать общественность не как действующее лицо, а как пространство, которое формируется посредством коммуникации. Исходя из этой перспективы, необходимо проанализировать, как изменяющиеся структуры общественной коммуникации влияли на празднества принесения присяги на верность в XIX веке.

Во влиятельном исследовании об изменении структуры общественности Юрген Хабермас различал два типа общественности, исторически следующих друг за другом. Его тезис, что только лишь тип «гражданской общественности» маркирует социологически конкретную сферу политической коммуникации, в то время как исторически предшествовавшую этому типу «представительную общественность» следует понимать только как изображение господства государя над народом и только лишь как признак статуса, был в значительной мере опровергнут новыми исследованиями[11]. Тем не менее, эти исследования также еще ориентируются на разграничение, сделанное Хабермасом. Так, например, Й. Паульманн в исследовании встреч европейских монархов указывает на то, что «представительная общественность» продолжала действовать в XIX веке, являясь важной сферой политической коммуникации[12].

Хотя его тезис о том, что в это время сохранялись монархические ритуалы и династический церемониал, достаточно убедителен, тем не менее встает вопрос, имеет ли тогда смысл описание с помощью категорий Хабермаса. Если предположить, что «представительную общественность» можно рассматривать как сферу политической коммуникации, так же как «гражданская общественность» содержит в себе представительные элементы, то строгое разграничение между двумя типами исчезает. Тогда кажется более убедительным сначала изучить общественность эмпирическим путем, а затем обратиться к коммуникативным структурам, которые там можно найти[13].

В диахроническом плане принесение присяги на верность показывает скорее не линейные структурные изменения общественности, а многоплановые изменения структур коммуникации в общественном пространстве. Еще в конце XVIII в. общественность, которая участвовала в  принесении присяги, большей частью была “окказиональной общественностью”. Это понятие, введенное литературоведом Б. Тумом для форм средневековой общественности, имеет в виду “реальное отношение специфических действующих лиц в конкретной ситуации, которое в большинстве случаев выражалось в прямом участии”. В маленьких государствах, таких как Липпе, этот тип можно ясно видеть на состоявшемся в 1790 г. принесении присяги Леопольду I. Напротив, в более крупных государствах, таких как Пруссия, уже в XVIII в. победила практика централизованных празднеств.

Здесь все больший вес приобретало изображение в средствах информации, описание празднеств в газетах.

В целом последние работы об истории прессы и средств информации подчеркивают растущую управляющую силу средств информации. Она усиливалась в той мере, в какой политическая ежедневная пресса в XIX в. создавала собственные структуры. Чем больше становилась автономия и вес прессы, тем меньшее значение имела “окказиональная общественность”. Принесение присяги как общественное пространство, которое в большой мере определялось формами “символики присутствия”, все больше попадало под давление “дискурсивной символики”, которая победила в печатных средствах информации. Здесь видно, как пространство политической коммуникации с помощью средств информации расширилось за рамки конкретных мест и участников; оно включало большое число читателей. Коммуникативное пространство, реализующееся в принесении присяги на верность, расширилось и одновременно сделало возможным дискурсивное отражение символических действий во время празднеств.

Это вело к изменению и самих ритуалов. Так, в 1861 г. в Пруссии уже перед вступлением на престол Вильгельма I возник ожесточенный спор между консервативными и либеральными газетами, совместима ли та присяга на верность, какую сначала хотел Вильгельм, с конституцией, а затем обсуждалось политическое значение празднования коронации, форма которого возникла на основе компромисса. Спор вокруг «вопроса о принесении присяги на верность» возник, так как Вильгельм настаивал на принесении присяги на верность, а его скорее либеральные министры, напротив, отвергали ее как противоречащую конституции.

В качестве компромисса министры предлагали монарху празднество коронации.

Несмотря на то, что Вильгельм настаивал на праве требовать принесения присяги на верность, в конце концов он согласился с предложением. Одновременно в газетах обсуждалось, какое политическое значение следует придавать празднеству принесения присяги на верность и соответственно коронации. В то время, как принесение присяги на верность и коронация широко обсуждались уже во время подготовки, после того, как коронация состоялась, дискуссии стали еще острее.

Теперь символические действия в ритуале коронации стали событием политической важности в прессе.

Если обобщить аргументацию, то сначала можно выделить две противоположных интерпретации. Либеральная пресса указывала на достижения конституционного государства, замечательным выражением которых были яркие торжества. При этом ставка делалась не только на постепенную либерализацию внутри прусской конституционной монархии, но и на долгожданное национальное государство. Таким образом, «единство» и «свободу» связывали с судьбой прусского трона. Например, Густав Фрайтаг комментировал коронацию Вильгельма I в Кенигсберге в своем издании «Гренцботе». Как для либерального автора «коронация с государственно-правовой точки зрения” была для него “совершенно бессмысленным актом». «Относительно этого, конечно, не обманывается никто, кто намеренно не хочет быть обманутым», писал он 27 октября из Берлина. Он еще находился под впечатлением торжественного въезда, и ему казалось, что прошедшая там инсценировка оставляет ясное впечатление. Вильгельм со смертью Фридриха Вильгельма IV стал законным  монархом, и прусское население выразило «обязательства верности и послушания, которые страна должна оказывать королю» принесением присяги депутатами ландтага. Тем самым коронации придавалось лишь «неофициальное значение». В то время как важный государственно-правовой акт принесения присяги, осуществленный 14 января 1861 депутатами ландтага, проходил «без ненужной роскоши в самой будничной и краткой форме», » при менее важном акте коронации королевская власть показала себя в полном блеске», что, по мнению Фрайтага, было правильным. Хотя «народный характер» празднества коронации проявился бы еще лучше, если бы «церемониал в Кенигсберге был менее раболепным», в целом коронацию все же нужно оценивать как «победу конституционного государства над феодальноабсолютистскими развалинами»[14].

Напротив, консервативные комментаторы видели божью милость, подтвержденную в своей исторической традиции. Здесь конституция рассматривалась только как временное явление, а ритуал коронации как могущественная демонстрация монархии. Уже в день коронации статья, вышедшая в газете «Кройццайтунг», стремилась убедить читателей в том, что хотя они и отдалены «пространственно», однако «в душе вместе перед алтарем», чтобы быть свидетелями коронации монарха милостью божьей. Коронация – это не «пустая церемония», а «наиболее подходящее символическое изображение старого прусского государственного права и инвеституры милостью божьей», подчеркивающее историческую непрерывность монархического государства. Далее она является «самым недвусмысленным и уничтожающим протестом против всех, кто стремится сделать прусскую королевскую власть зависимой от всеобщего избирательного права и изгнать из сознания прусского народа неотъемлемые права короны» [15].

Уже в празднестве коронации 1861 г. намечается развитие, которое И.

Халл описала для монархических ритуалов при Вильгельме II. По ее мнению, они характеризуются двумя особенностями: с одной стороны, попыткой монархически настроенных, прогосударственных сил сохранить статус кво, и, с другой стороны, политически мотивированной, противоположной интерпретацией ритуалов в обществе. Если, с одной стороны, ритуал понимался как идеологическое средство интеграции, которое должно было обеспечить собственное общественное и политическое положение, то, с другой стороны, возможность интерпретации символических действий способствовала критическому восприятию, которое могло не соответствовать идеологической цели[16]. Изменение системы в 1918 г. маркировало конец монархического господства в Германии, однако, как видим, консенсус относительно распространенного политического ритуала был разрушен раньше.

V. Символические картины: монархия, нация и гражданское общество

При принесении присяги на верность и в других династических празднествах посредством коммуникации передавалось социальное и политическое представления о строе. В празднованиях общество давало символическое толкование самого себя. Вплоть до XVIII в. преобладало отражение сословно структурированного общества. Это было характерно и для празднества принесения присяги Фридриху Вильгельму III в Пруссии.

Правда, многодневная поездка монарха для принятия присяги на верность свидетельствует, что широта охвата участников увеличивалась по мере того, как празднества лишались своего правового значения. Поездка заменила принятую ранее форму принесения присяги. Тем самым не только исчезло принесение клятвы, но и строгое регулирование церемониала изменилось в пользу городов, через которые проезжал монарх. Принесение присяги Фридриху Вильгельму IV и коронация Вильгельма I подтверждают эту тенденцию. В либеральных кругах как в 1840 г., так и в 1861 г. преобладало представление о «бесклассовом гражданском обществе», направленное против сословной традиции. Этому противостоял «монархический проект» Фридриха Вильгельма IV, который можно интерпретировать как консервативно модернизированный ответ на вызов конституционализма.

В празднествах принесения присяги артикулировались новые политические концепции, наиболее популярной из которых была нация. На нее все больше должна была ссылаться монархическая власть. Нация – исторически в высшей степени переменный конструкт, по словам Б. Андерсона, «воображаемое сообщество», позволяющее деление на своих и чужих[17]. В празднествах принесения присяги политическая неоднозначность концепции нации также проявляется очень отчетливо. Указание на нацию, с одной стороны, могло обосновать претензии граждан на участие в политической жизни, с другой стороны, монархи и консерваторы также все больше ссылались на нацию как высшую политическую инстанцию.

Выступления в защиту нации до марта 1848 г. не имели антидинастической направленности. По случаю принесения присяги на верность Фридриху Вильгельму IV магистратами и гражданскими союзами прусских городов были организованы самостоятельные празднества. Создание национального государства, которое на граждански окрашенных празднествах формулировалось как совместная цель, при этом связывалось с признанием лояльности Фридриху Вильгельму IV. Особенно в Рейнской области совпадение празднования принесения присяги с кризисом спровоцировало сильный мобилизующий сдвиг в гражданских кругах, который определил сам характер этого празднования. Например, на торжествах в Кельне нашла свое выражение своеобразная смесь гражданского самоуправления, династического единения с Фридрихом Вильгельмом IV, выступлений в защиту нации и региональной идентичности. Газета «Кельнер цайтунг» начала сообщение о прошедшем накануне празднестве с воспоминаний о 1815 годе, когда Рейнская область была присоединена к Пруссии. Правда, «скипетру Прусского государства» подчинились «без желания, выбора и участия «, но после того, как «армии франков покинули страну», всем было ясно: «Мы хотим снова принадлежать общему немецкому отечеству»[18]. Для автора статьи Фридрих Вильгельм, «король нашего выбора». Эта оценка, которая была предпослана собственно сообщению о торжествах, достаточно хорошо резюмирует политическое значение Кельнских торжеств. Гражданское самопонимание и лояльность по отношению к монарху шли рука об руку, и обращение к нации ни в коем случае не ставило под сомнение законность монархического господства.

В либеральном восприятии коронационные торжества 1861 г. в Кенигсберге – это прямо-таки национальное событие.

Уже упомянутый Г. Фрайтаг охарактеризовал празднество коронации как слишком низкопоклонническое, «это было бы настоящее празднество, имеющее реальное значение, если бы король Вильгельм надел на себя не прусскую корону, которую он уже имел, а германскую императорскую корону, от которой отказался его предшественник в 1849 году» [19]. Фрайтаг видел в коронации национальную перспективу. «Фоссише цайтунг» также считала, что коронация позволяет «прусскому народу увидеть предвестие для будущего блестящего развития Пруссии, более тесно объединенной с Германией» [20]. Здесь перед Пруссией ставилась историческая задача реализовать национальное единство. Итак, в либеральной прессе торжества коронации толковались как символическое выражение единства правителя и народа, причем единство внутри прусского государства понималось как ядро национального государства. Приведенные здесь примеры отражают символику отношений между монархией, нацией и гражданским обществом.

IV. Принесение присяги на верность и преимущества» новой политической истории »

В чем преимущества коммуникативно-исторического взгляда на политическую историю? На примере моей темы можно высказать несколько кратких соображений.

Во-первых, приходится отказаться от простого представления об утрате значения принесения присяги на верность в XIX в. Одновременно надо отгородиться от точки зрения, будто присяга в XIX в. была лишена функций, поскольку рациональное господство больше не нуждается в ритуалах. Однако ритуалы и символы ни в коем случае не являются реликтом периодов до нового времени. Скорее они вносят существенный вклад в реконструкцию политической действительности.

Если понимать ритуалы принесения присяги на верность как коммуникативное пространство политики, то легче определить также перспективу международного сравнения. Специфические особенности принесения присяги на верность, которые имеют свои корни главным образом в конститутивно-правовой функции акта взаимных обязательств до нового времени, теряют свое значение.

Тем самым легче может быть установлено сходство и различие по сравнению с исследованными Рихардом Вортманом инсценировками русского царя или ритуалами британской монархии, которые описала Линда Колли[21].

Наконец, следует подчеркнуть, что взгляд на символику политических действий направлен против переоценки рациональных путей принятия решений в высокой политике. Эта парадигма, выдвинутая традиционной политической историей, не в последнюю очередь противоречит опыту, который мы постоянно имеем в повседневности: вопрос «как» также немаловажен в политике. Исследование ритуалов, которые сегодня кажутся нам чуждыми, как, например, принесение присяги на верность, дает возможность точнее рассмотреть этот вопрос «как» в политике.

Перевод И.Н.Мирославской

Список литературы

1. Frevert U. Neue Politikgeschichte // Eibach J., Lottes G. (Hg.) Kompass der Geschichtswissenschaft. Gottingen, 2002. 152-164.

2. Holenstein A. Die Huldigung der Untertanen. Rechtskultur und Herrschaftsordnung (800-1800). Stuttgart, New York, 1991.

3. Kertzer D. Ritual, Politics, and Power. New Haven, London, 1988. 75.

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.yspu.yar.ru

П Л А Н .

1. Введение.

2. Краткая история СССР периода 1917-1985 годов.

3. Основные предпосылки перестройки, её методы и цели, историческая параллель.

4. Первые реформы.

5. Реформа избирательной системы, Первый и Второй Съезды.

6. Введение президентства.

7. Первый президент СССР.

8. Ельцин как президент России.

9. Анализ либеральных и других движений.

10. Кризис политической системы: необходимость компромисса.

11. Вывод.

12. Список литературы.

***

Введение.

На данном этапе развития экономических и политических преобразований, происходящих в Российской Федерации и соседних государствах, преемниках бывшего СССР, когда с политической сцены уже ушли главные действующие лица периода перестройки, сам интерес к этому периоду в российской истории несколько утих, можно попытаться рассмотреть это время в истории нашего государства, дабы найти ответы на те вопросы и проблемы, которые у нас возникают сейчас.

Понятие «перестройка» весьма спорно: каждый подразумевает под ним нечто, соответствующее его политическим взглядам. Кто говорит, что перестройка уже закончилась, кто говорит, что еще не начиналась… Чтобы сразу освободиться от лишних вопросов, необходимо объяснить, что же я имею в виду под словом «перестройка» Можно давать ему множество определений, но я, на мой взгляд выбрал самое широкое: перестройка — совокупность государственно-правовых, политических и социальных явлений и процессов, связанных с реформами и разрушением государственно-правовых и общественно- политических институтов СССР, происходивших в период 1985-1991 годов.

В данной работе моей целью не является подробнейшее освещение абсолютно всех явлений и процессов происходивших в стране в тот период. Как вы понимаете это невозможно осуществить в рамках реферата. Поэтому я остановлюсь на основных и ключевых, по моему мнению проблемах перестройки.

Что же касается временных границ, то их объяснить очень легко: 1985 год
— приход к власти Горбачева и начало реформирования( и разрушения); 1991 год — путч, который ускорил процесс развала СССР, то есть это та дата, когда СССР прекратил фактически свое существование. Оставляю за собой право эти границы несколько раздвигать, дабы проводить параллели с современностью и прошлым.

В качестве источников я использую периодическую литературу того времени, а именно газеты «Московский Комсомолец» и «Аргументы и Факты», некоторые журналы — международный ежегодник «Политика и экономика»,
«Деловые люди» и др. Последним двум источникам я доверяю несколько больше, чем газетам, так как это серьезные издания.

Кроме того, в моем распоряжении были хрестоматийные источники —
«История Советского государства Н. Верта» и «История Отечества»(школьный учебник) Но эти источники не могут быть использованы как основные по той причине, что отражают определенную идеологическую позицию, а нам важны комментарии, лишенные этого недостатка. Именно поэтому я предпочитаю опираться в основном на журналы.

Итак, я приступаю к рассмотрению данной темы.

История СССР с 1917 по 1985 годы вкратце.

События 1985-1991 годов нельзя рассматривать, не зная предыстории, поэтому в этой главе мы изложим вкратце, что лежало у истоков этого государства и что привело его к перестройке. Этап 1985-1991 годов связывают прежде всего с именем Горбачева, поэтому в этой главе мы рассмотрим этап от
1917-1985 годов, от прихода к власти Ленина до прихода к власти Горбачева.

В 1917 году, воспользовавшись царившим в стране хаосом и умело сыграв на низменных чувствах народных масс, путем военного переворота к власти пришли большевики во главе с Лениным. Этим было положено начало созданию невиданного государства-монстра.

Первым делом большевики спешили удовлетворить запросы той части населения, благодаря которой они пришли к власти. Это вылилось в так называемую «экспроприацию экспроприаторов», но народ говорил проще: «грабь награбленное». Таким образом, власть оправдывала грабеж имущества, нажитого путем, который эта власть не признавала за честный: путь коммерции и предпринимательства.

Крестьянам, как известно, больше всего нужна была земля. Своя земля, кровная. Большевики обманули крестьян своим «Декретом о земле», объявив позже, что земля является общенародной собственностью, понимая под этим собственность государства.

Государство взяло на себя все функции эксплуататора, с той лишь разницей, что для борьбы против конкретного эксплуататора можно создать профсоюз или забастовать, и это будет в рамках закона, а эксплуататор- государство само издает законы, и тут же признает профсоюз
«контрреволюционным формированием», а забастовку — «саботажем» и расстреляет зачинщиков.

Ленин поздно, но понял свои ошибки, введя нэп, но исправлять что-либо было уже поздно. Вокруг него создалась когорта тех, кому нравилось понукать массы и грозить маузером, и эта когорта потихоньку отстранила его от власти, а вскоре он и сам умер.

В тридцатые годы, когда страной правил Сталин, была произведена коллективизация, приведшая к массовой гибели крестьян как от голода, так и в результате повальных высылок.

Бедные крестьяне желали стать богаче, но иного способов, как отнять имущество у богатого, не видели. Большевики и не стали искать иных способов. Кулак был большей частью выкорчеван еще во время революции, но потребности бедных надо было как-то удовлетворить и богатых середняков произвели в кулаки, которых и истребили. Крестьянам запретили менять место жительства — фактически сделали из них крепостных.

Время правления Сталина вошло в историю, как годы массового террора.
Террор, с одной стороны, истреблял инакомыслящих и просто вредных правящим кругам людей, а с другой стороны, влиял на психику народа: нагнетал страх перед властью и давал почувствовать каждому индивидууму, что его судьба — полностью в руках власти. Была введена паспортная система, причем закрепощенные крестьяне паспортов не имели. Паспорт содержал (и содержит) унизительные графы «национальность» и «прописка», которых нет в паспорте ни одной из цивилизованных стран.

Умных людей, могущих быть опасными, то есть интеллигенцию и духовенство, уничтожали. Насаждалась новая, классовая идеология.
Классический пример: сына расстреливали за то, что он не донес на отца.

На период правления Сталина пришлась и Великая Отечественная война, едва не проигранная из-за некомпетентности высшего руководства и прежде всего из-за самого Сталина. Все умные военачальники были им уничтожены:
Тухачевский, Блюхер и т.д. Количество погибших советских людей в этой войне, по некоторым оценкам превышает, тридцать миллионов, и такое их количество обусловлено неподготовленностью к войне и потере вследствие этого огромной территории.

После смерти Сталина в 1953 году к власти пришел Хрущев, который через три года на XX съезде заявил о культе личности Сталина и вреде, принесенном этим культом. Многие тысячи невинно пострадавших были реабилитированы.

С этого момента начинается «хрущевская оттепель», омраченная началом
«холодной войны». Еще до смерти Сталина было создано атомное оружие, а
Хрущев продолжил гонку вооружений. Нарастание напряженности вылилось в 1962 году в Карибский кризис, едва не приведший мир к ядерной катастрофе.

Правление Хрущева вошло в историю, как время великих реформ. Было затронуто буквально все: сельское хозяйство, промышленность, финансовая система. Уровень жизни народа стал потихоньку повышаться, цены снижались, были отменены карточки. Крестьяне получили паспорта. Приподнялся «железный занавес», закрывавший пути за рубеж.

Имя Хрущева связывают с первым искусственным спутником Земли (1957) и первым человеком в космосе (1961).

Во время руководства Хрущева с его стороны были проявления субъективизма и волюнтаризма. Всем памятны его «догоним и перегоним
Америку», «коммунизм к 1980 году», «кукуруза — царица полей» и «мы вам покажем кузькину мать!». Увлечение Хрущева ракетной техникой чуть было не привело к расформированию артиллерийских войск.

Хрущев — единственный правитель СССР, покинувший пост живым. 14 октября
1964 года, во время отдыха Хрущева в Пицунде, оппозиция в ЦК сняла его с должности генсека.

Новым генсеком стал Брежнев. Его правление ознаменовалось тотальной коррупцией, проникающей во все сферы общества: органы внутренних дел, прокуратура, партийное руководство, торговля и прочее. В Средней Азии сформировались настоящие феодальные мини-государства, основанные на взятках. В казне их «правителей» осели ценности на миллионы рублей. Отсюда деньги шли «наверх», в Москву.

Характером Брежнев отличался мягким и добродушным, он не прибегал к репрессиям.

Уровень жизни народа рос за счет получения валюты от продажи нефти за границу. Об этом времени нередко теперь вспоминают, ностальгически вздыхая
— надо же, все ведь было… Тотальное распределение, подавление инициативы, предприимчивости, отсутствие экономического стимулирования труда, замена его политическими лозунгами приводят к застою легальной экономики и процветанию «теневой», в которой наличествовали все нормальные товарно- денежные отношения.

После смерти Брежнева в 76 лет (10 ноября 1982 года) начинается головокружительная «карусель»: сначала генсеком становится 74-летний
(председатель КГБ с мая 1967г.) Андропов.

9 февраля 1984 года Андропов умирает и генсеком становится

73-летний Черненко. Он не оставил практически никакой памяти о себе и
12 марта 1985 года опять же скончался.

С этого момента начинается правление Горбачева. Ему всего 54 года, по сравнению с предыдущими генсеками он выглядит довольно молодо. Народ после прихода Горбачева к власти ожидает перемен…

Предпосылки перестройки.

Десять лет назад руководство КПСС провозгласило курс на перестройку. По масштабу вызванных ею перемен в Европе, да и во всем мире ее справедливо сопоставляют с такими историческими событиями, как Великая французская революция или Октябрь 1917 года в России. Верно и то, что она носит затяжной, мучительный характер. В последнее время все реже и реже произносят само это слово — «перестройка», зато все чаще говорят, что она завершилась, исчерпав себя и потерпела поражение.

Так завершилась перестройка или нет? Чем она является или, во всяком случае, была? Чтобы ответить на эти вопросы, проследим — в самых общих чертах — как она развивалась, как менялась роза вызванных ею политических ветров.

Итак, термин «перестройка» появился в нашей политической лексике в 1985 году. Но чем была тогдашняя «перестройка»? Апрель 1985 года положил начало медленным, осторожным реформам, направленным на частичное обновление существующей системы. Перемены, происходившие на протяжении примерно трех последующих лет, отдаленно напоминали ситуацию, сложившуюся в России в конце 50-х годов прошлого века. Сто тридцать лет назад потребность в частичной модернизации режима была осознана в результате поражения в
Крымской войне, которая продемонстрировала всему миру, как далеко отстала
Российская империя от других европейских держав за время, прошедшее после триумфальной победы ее над наполеоновской Францией. Теперь же причиной начавшегося «ремонта» стало отставание от США в гонке космических вооружений: неспособность в силу экономических причин дать ответ на программу «звездных войн» убедила правящие круги СССР в том, что соревнование в сфере высоких технологий уже почти проиграно (о близости экономического кризиса говорит хотя бы такой факт: в 1971-1985 г.г. налицо была отрицательная динамика роста по важнейшим экономическим показателям.
Темпы роста национального дохода составляли в восьмой пятилетке — 41 процент, в девятой — 28, в десятой — 21, в одиннадцатой — 17 процентов.
Рост производительности труда в восьмой пятилетке был 37 процентов, в девятой — 25, в десятой — 17 процентов).

Но имелось и характерное отличие. Чтобы его показать, процитируем одного популярного в прошлом, но непопулярного ныне немецкого автора. В середине прошлого века он писал о России следующее: «При существовавших политических условиях в стране не была возможна никакая иная административная система, кроме исключительно господствовавшей в ней и доведенной до предела бюрократической системы. Чтобы заложить основы более подходящей системы, Александр II вынужден был вновь обратиться к идее освобождения крепостных. Ему пришлось бороться с двумя грозными противниками: с дворянством и с той самой бюрократией, которую он возымел намерение реформировать вопреки ее собственному желанию и которая должна была в то же время служить орудием выполнения его планов. Ему негде было искать поддержки, кроме как в традиционной и пассивной покорности инертной массы русских крепостных и купцов, которые до сего времени лишены были даже права задумываться над своим политическим положением. Чтобы сделать их поддержку реальной, он должен был создать нечто вроде общественного мнения и хотя бы подобие прессы. В связи с этим была ослаблена цензура и предоставлена возможность для вежливой, благонамеренной и весьма почтительной в выражениях дискуссии; была разрешена даже легкая и учтивая критика действий чиновников».

Это мысли Энгельса из его работы «Европа в 1858 году» (Маркс К.,
Энгельс Ф., соч.т.12, с.672). Не правда ли, все очень похоже — с точки зрения методов?

Но вот что касается целей… Если Александр II поставил в повестку дня вопрос, решение которого могло коренным образом изменить всю систему общественных отношений, то новый Генеральный секретарь М.С.Горбачев поначалу лишь возрождал времена хрущевской «оттепели». Речь шла вовсе не о том, чтобы изменить систему — существующая вполне устраивала правящие верхи. Систему эту стремились лишь приспособить к новым — прежде всего международным — условиям. Отмена крепостного права даже в том варианте, который был реализован Александром II, привела к существенному расширению
«степеней свободы» для большинства населения Российской империи. Напротив, в первоначальном проекте перестройки во главу угла ставилась технология, а не человек — ему отводилась непонятная роль «человеческого фактора».

Первые реформы.

Причины нынешнего кризиса в экономике, по мнению специалистов, не доверять которым нет оснований, надо искать в уродливой структуре народного хозяйства страны и отсутствии серьезных стимулов к труду. Все это следует умножить на серьезные ошибки в управлении, допущенные в начале перестройки.

Кстати, первоначально, на XVII Съезде КПСС вопрос ставился правильно: повернуть производство лицом к потребителю и активизировать человеческий фактор. Но как добиться поставленной цели? Горбачев избрал вполне марксистский метод — метод проб и ошибок.

Сначала было «ускорение» — наивная попытка с помощью идеологических заклинаний и призывов к «каждому на своем рабочем месте» заставить проржавевший хозяйственный механизм крутиться быстрее. Но одними уговорами было не обойтись: на выпуск товаров народного потребления была задействована только одна седьмая часть основных производственных фондов. И правительство затеяло малую индустриализацию — с тем, чтобы в конечном итоге модернизировать отсталую легкую промышленность. Все это, однако, закончилось провалом уже на первом этапе: миллиардные госкапвложения в базовые отрасли бесследно растворились во всеобщем бедламе — нового оборудования, материалов, технологий легкая промышленность так и не дождалась.

Тогда сократили закупку ширпотреба и бросили валютные средства на закупку техники за рубежом. Результат — минимальный. Часть оборудования так и осталась на складах и под открытым небом — нехватка производственных площадей. А то, что удалось в конце концов смонтировать, то и дело давало отказы. Целые поточные линии простаивали из-за неправильной эксплуатации, отсутствия запчастей, низкого качества сырья.

Наконец поняли, что при отсутствии стимулов у производителей ничего в экономике не повернешь. Решили дать предприятиям хозрасчетную самостоятельность. Но ограниченная свобода обернулась лишь правом бесконтрольного расходования государственных средств и привела к вздуванию цен, сокращению объемов производства и резкому росту денежной массы в наличном обращении.

Рост заработков при этом никак не повлиял на выход конечной потребительской продукции, поскольку деньги выплачивались не только производителям товаров, но и всем остальным без исключения.

Желание власти выглядеть хорошо без всяких на то оснований сыграло с ней плохую шутку. Не сокращая прежних расходов, в центре и на местах разрабатывали бесчисленные социальные программы, закачивали в экономику инфляционные деньги. В конце концов раздутый платежеспособный спрос начал потихоньку раздавливать и торговлю, и потребительский сектор промышленности.

Потери народного хозяйства от первой реформы Горбачева — антиалкогольной компании — оцениваются в 40 млрд. рублей. Урон, который нанесла нашей социалистической экономике реформа 1987 года, вообще не поддается исчислению. Второе дыхание к социализму так и не пришло — началась агония…

Реформа избирательной системы. Первый и Второй Съезды.

Первым конкретным шагом на пути политической реформы стали решения внеочередной двенадцатой сессии ВС СССР (одиннадцатого созыва), состоявшейся 29 ноября — 1 декабря 1988 г. Эти решения предусматривали изменение структуры высших органов власти и государственного управления страны, наделение вновь учрежденного Съезда народных депутатов и избираемого им ВС СССР реальными властными функциями, а также изменение избирательной системы, прежде всего введение выборов на альтернативной основе.

1989 год стал годом радикальных изменений, особенно в политической структуре общества. Состоявшимся в 1989 году выборам народных депутатов
СССР (март — май) предшествовала невиданная в нашей стране избирательная кампания, начавшаяся еще на исходе 1988 г. Возможность выдвижения нескольких альтернативных кандидатов (на 2250 депутатских мест было выдвинуто 9505 кандидатов) наконец-то давала советским гражданам действительно выбирать одного из нескольких.

Треть народных депутатов избиралась от общественных организаций, что позволило коммунистам, как наиболее массовой «общественной организации» на
Съезде иметь большинство, или, как говорят в цивилизованных странах — лобби. Об этом было заявлено, как о достижении: доля коммунистов среди народных депутатов оказалась 87% против 71.5% предыдущего созыва, на основе чего делался громкий вывод о том, что в условиях свободы выбора был подтвержден авторитет партии.

В выборах, проходивших 26 марта 1989 г. по 1500 территориальным и национально-территориальным округам, участвовала 89.8% включенных в списки избирателей. Эти выборы стали заметным сдвигом общества в сторону демократии, по крайней мере, как тогда казалось. За работой Съезда следила вся страна — повсеместно зафиксировано снижение производительности труда.

Первый Съезд народных депутатов СССР (25 мая — 9 июня 1989 г.) стал весьма крупным политическим событием. Никогда еще не было такого в истории этой страны. Конечно, сейчас можно с иронией смотреть на те баталии, что происходили по Съезде, но тогда это выглядело победой демократии.
Практических результатов Съезда было немного, в частности был избран новый
ВС СССР. Было принято несколько общих постановлений, например Постановление об основных направлениях внутренней и внешней политики СССР.

Дискуссии на втором Съезде народных депутатов СССР (12-24 декабря 1989 г.) носили более деловой характер по сравнению с первым Съездом. Второй
Съезд принял 36 нормативных актов, в т.ч. 5 законов и 26 постановлений.
Одним из центральных вопросов повестки дня второго Съезда народных депутатов было обсуждение мер по оздоровлению экономики. Был обсужден вопрос о борьбе с организованной преступностью. Съезд рассмотрел доклады комиссия, посвященных как внешнеполитическим проблемам (оценка договора о ненападении между СССР и Германией от 23 августа 1939 г., политическая оценка ввода советских войск в Афганистан в 1979 г.) так и внутриполитическим (о следственной группе Гдляна, о событиях в Тбилиси 9 апреля 1989 г, о привилегиях)…

Когда открылся Первый Съезд народных депутатов, многие возлагали на него свои надежды на лучшую жизнь. Но, как и многим надеждам нашего народа, им не суждено было оправдаться. Первый Съезд называют теперь «игрой в демократию», каковой он, собственно, и являлся. Ко Второму Съезду интерес людей уже заметно поутих. Народу уже стало ясно, что нельзя одним волшебным махом сделать жизнь лучше. Реформа избирательной системы являлась делом необходимым, но конкретного, насущного она народу дала немного.

Введение президентства.

Летом-осенью 1989 года реформаторы в КПСС, не захотевшие избавиться от цепких объятий консерваторов, дали демократам возможность набрать политическую силу и влияние, позволили им представить правоцентристское единство в КПСС как стратегическую линию, а не как временный тактический маневр. Ситуация в стране требовала решительного развития курса на смешанную экономику, на создание правового государства и заключение нового союзного договора. Все это объективно работало на демократов.

К зиме 1989/90 года политическая ситуация существенно изменилась.
Горбачев, не без оснований опасаясь, что весенние выборы в республиках приведут к победе радикальных сил («Демократическая Россия», РУХ и другие), которые сразу же — по примеру Прибалтики — постараются занять независимую позицию в отношении возглавляемого им Верховного Совета Союза, сделал шаг, против которого он и его единомышленники выступали еще несколько месяцев назад. Используя свой авторитет в возглавляемом им Верховным Совете СССР, он сумел — при сопротивлении Межрегиональной депутатской группы — провести решение об учреждении поста Президента СССР. Став Президентом, Горбачев получил широкие политические полномочия и тем самым сильно укрепил свою власть в стране.

Это было почти год назад. Но за прошедшее с тех пор время ситуация вновь изменилась. Сначала произошел сдвиг «влево» в расстановке сил на политической арене. В России победу на выборах, хотя и с минимальным перевесом, одержал блок «Демократическая Россия». Лидером парламента РСФСР стал Б.Н.Ельцин — неординарный политик: с одной стороны, он символизирует
«сильную личность» (известны те «крутые» методы, которыми Ельцин пользовался в бытность его Первым секретарем МГК КПСС), с другой стороны — он прост, открыт, демократичен, его политическому стилю присущ популизм.
Демократы возглавили Московский, Ленинградский, ряд советов других крупных городов. Схожее положение создалось на Украине, в Молдове, Армении, Грузии, в Прибалтийских республиках.

Затем политическая борьба перешла на государственный уровень.
Сложилось фактическое многовластие, при котором союзные и республиканские структуры не могли ни действовать без оглядки друг на друга, ни договориться между собой. «Война законов» между Союзом и республиками велась с переменным успехом и к зиме 1990/91 года достигла апогея в связи с трагическими событиями в Прибалтике, борьбой вокруг Союзного договора и союзного бюджета. Все это происходило на фоне быстрого развала экономики, межнациональной конфронтации между республиками и внутри их.

В результате наметился очередной сдвиг в умонастроениях общества. После того, как в крупных индустриальных центрах России и Украины к власти пришли демократы, прошло немало времени, но ситуация продолжала ухудшаться. Более того, демократия явственно вырождалась в анархию, усиливая тоску по
«сильной руке». Подобные настроения овладели и Верховным Советом СССР: в декабре он, опасаясь непредсказуемого развития событий, делегировал
Президенту дополнительные полномочия, а заодно — дополнительную ответственность. Горбачев же в январе этого года сформировал новый Кабинет министров, в котором ключевые посты заняли представители «просвещенной» бюрократии и военно-промышленного комплекса.

Первый президент.

Избрание Горбачева на должность Генерального секретаря ЦК КПСС вовсе не было предопределено расстановкой политических сил. Был, по признанию самого
Михаила Сергеевича, и другой кандидат. Но в результате скрытой, недоступной простому смертному аппаратной игры победу одержала именно его команда.

Естественно, Горбачеву нужно было укрепиться у власти. А для того, чтобы идеологически обосновать свою борьбу со «склеротическими геронтократами», старой партийной гвардией, он вынужден был провозгласить курс на обновление социализма с его ведущей и направляющей силой — КПСС.
Поначалу, в апреле, когда народ скорбил по поводу алкогольной кампании, начались кадровые перестановки. Один за другим отправлялись на заслуженный отдых партийные вожди областей и республик. Чисткой аппарата руководил теперь уже подзабытый Егор Кузьмич Лигачев, и за два года справился со своей задачей — рассадил преданных людей на все ключевые посты.

На этом все партийные «перестройки» до Горбачева, как правило, заканчивались, но влияние Лигачева в партии возросло настолько, что генсек почувствовал дыхание конкурента в затылок. И не успела новая номенклатура припасть к кормушке, как Горбачев объявил о том, что перестройка продолжается.

Однако «свалить» Лигачева на партийной арене оказалось не так-то просто, и Горбачеву в конце концов пришлось создавать альтернативные структуры в виде Верховного Совета и Съезда народных депутатов, чтобы держать аппаратчиков в постоянном напряжении. В сидении на двух стульях сразу Горбачев нашел для себя несомненную пользу: партократов всегда можно было припугнуть демократами, а демократов — славой КПСС.

Наконец, на XVIII Съезде задача-максимум была выполнена: Горбачев окончательно подмял под себя партаппарат, который даже смирился с переходом к рынку и потерей европейских колоний. Но оказалось, что борьба за власть не закончена, напротив — вступает в новую стадию. Инициативу теперь перехватили демократы во главе с Б.Н.Ельциным.

Ельцин как Президент.

Существуют, видимо, несколько типов, моделей поведения «первого лица» государства. «Вождь» знает, как надо, и ведет народ к новым и новым свершениям. «Патрон» заботится о том, чтобы все члены большой семьи- государства были довольны, сыты и друг друга не обижали.»Аарбитр» следит за соответствием всех проявлений жизни писаным и неписанным законам. И т. д.

Первая, «бунтарская», часть политической карьеры Ельцина, казалось, закончилась 29 мая 1990 года, когда он был избран председателем Верховного
Совета России. Впрочем, трудно было ожидать, что в новой роли он напрочь откажется от прежних политических привычек. Став через год президентом,
Ельцин вскоре продемонстрировал, что намерен сочетать в своей деятельности все три модели поведения. Наверное, харизматический лидер так и должен был себя вести, именно этого и ждали его приверженцы.

Осознавая себя внепартийным, выражающим интересы целого народа президентом, Ельцин поневоле стремится держаться за все рычаги власти, не довольствуясь ролью главы ее исполнительной ветви. Этим, по-видимому, и обусловлен стиль поведения президента, который аналитики именуют
«конфронтационным». Конфронтация заложена в том, что Ельцин все время стремится действовать в системе простейшей, привычной ему с 1987 года схемы: массы и лидер. Советы, Конституционный суд и кто бы то ни было еще, претендующий на самостоятельную политическую роль, т. е. на выражение части
«застолбленных» президентом народных интересов, неизбежно рискуют быть объявленными «реакционными», «утратившими доверие» и т. п.

Одним из самых трудных, однако, испытаний, ожидавших Ельцина на посту президента, стало другое — сочетание лозунгов «ДемРоссии» с императивом российской державности. На первых порах Ельцин, как я помню, «раздавал» суверенитеты «каждому по способностям», но обещал сберечь единство России.
Но ведь единство подлинной, исторической России, существовавшей с 1922 года под псевдонимом «СССР», было разрушено в Беловежской пуще. Неясно, был ли
Ельцин инициатором беловежских соглашений; каким именно виделось ему тогда
СНГ и т. д. Но сам факт участия в уп- разднении СССР стал, пожалуй, самым крупным и драматическим событием политической биографии Ельцина. А когда в внутри РФ Чечня взяла «слишком много» суверенитета, Ельцин попробовал вмешаться, но безуспешно. Теперь, когда почти все российские автономии обзавелись собственными президентами и конституциями, Ельцину, возможно, и хотелось бы снова оказаться единственным президентом в своей стране, но не совсем ясно, как это сделать. А Конституция написана уже и в Вятке, пишется в Туле …

Некоторое время назад Ельцин вдруг объявил, что он «националист»
(конечно, в смысле приверженности национальной идее). Но следует все же признать, что внутрироссийская региональная политика остается пока одним из самых слабых мест администрации Ельцина.

Анализ либеральных и других движений.

Почему не успев народиться, демократия уступает место авторитарному президентскому режиму и происходит «перестройка перестройки»?

Во-первых, демократия, в отличие от «демократизации», предполагает определенный тип общественных отношений, и опыт мировой истории это подтверждает. Прежде всего, демократия требует, чтобы в обществе друг другу противостояли свободные и равные собственники, которые наделены всеми гражданскими правами . Из этих предпосылок демократии у нас наличествует в лучшем случае лишь одна — формальное равенство. Но равенство людей несвободных (вспомните про паспортный режим, прописку, лимиты, визитки и талоны), практически лишенных собственности. На такой почве демократизация неизбежно ведет не к демократии, а к охлократии, к власти толпы, а не народа. Если бы экономическая реформа продвигалась хотя бы вровень с демократизацией!.. Но этого не получилось, а посему складывающиеся политические формы и институты были лишены адекватного демократического содержания и работали не столько на укрепление, сколько на дискредитацию демократии.

Естественное и закономерное размежевание в стане демократических сил, начавшееся буквально сразу после того, как им удалось решить свою первую задачу — потеснить у кормила власти партийную номенклатуру, отнюдь не укрепило шансы демократической перестройки. Пока демократы выступали
«против» власть предержащих, набирали очки в предвыборных кампаниях, они были едины. На как только перед ними стал вопрос о позитивной программе действий, в лагере победителей начались разногласия. Обнаружилось, что наиболее организованное, опирающееся на мощную системы органов массовой информации крыло демократов, стоит на праволиберальных, пробуржуазных позициях. Более умеренные, но так же либеральные в целом позиции занимает центристский блок. Существует также альтернативный им блок — «Левая демократия». В него вошли некоторые малочисленные партии и движения социалистической ориентации.

В таком размежевании нет ничего неожиданного: понятно, что интересы будущих предпринимателей, будущих средних слоев и будущих наемных рабочих по мере развития рыночных структур, мягко говоря, не могут быть во всем одинаковы. Понятно и то, что располагая несравненно лучшей материальной и пропагандистской базой, а так же искушенными идеологами, талантливыми публицистами и умелыми ораторами, либералы завладели не только общественным вниманием, но и определенным политическими рычагами.

Разумеется, и в стане советских либералов имеются свои проблемы и разногласия. Однако расхождения во взглядах между представителями либерального лагеря не очень существенны. Главное для них — категорическое неприятие не только административно-командной системы, но и «гуманного, демократического социализма». По общему мнению либералов, последний несовместим с принципами свободы личности, неприкосновенности частной собственности, политического плюрализма.

Гораздо серьезнее расхождения между либералами и другими нарождающимися движениями — в первую очередь новым рабочим движением. В 1990 году была образована Федерация независимых профсоюзов России, укрепил свои позиции
Соцпроф. Состоялся Второй съезд шахтеров, объявивший о создании нового горняцкого профсоюза; аналогичные шаги предприняты рабочими в ряде других отраслей промышленности. Прошел 1 Всесоюзный съезд советов трудовых коллективов и рабочих комитетов, который выразил готовность разделить ответственность за ход экономических преобразований в стране, не допустить бесконтрольной распродажи государственной собственности, превращения и прежде всесильных министерств в новые монополистические объединения: концерны и ассоцации (что в настоящее время и происходит).

Все активнее выступали другие массовые демократические движения — экологисты («зеленые»), Федерация обществ потребителей, молодежные, женские организации. Однако все они так и не стали главными действующими лицами политического процесса, не смогли переломить его инерцию. на деле победой демократов над КПСС воспользовались лишь либералы, развернувшие отчаянную борьбу против коммунистов-реформаторов.

Однако борьба эта, если вынести за скобки события в Прибалтике, где центру противостоял даже не национал-либерализм, а коалиция национал- либеральных и национал-социалистических сил,

— в целом отнюдь не является борьбой на уничтожение. Ибо реформаторы в центре, во главе которых стоит Президент СССР, за последний год сделали значительный шаг в сторону отказа от прежних идеологических фетишей.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Кризис политической системы: необходимость компромисса.

Борьба на политической арене страны шла главным образом вокруг двух пунктов (на мой взгляд эта борьба продолжается и по сей день). Первый — общий сценарий развития перестройки. Будет ли это постепенное врастание сложившихся структур управления в рыночное хозяйство и введение государственно-бюрократического капитализма «сверху»? Или же, напротив, ликвидация этих структур и стихийное формирование капитализма «снизу»?

Второй узловой момент: поскольку реформы требуют заведомо непопулярных мер, то ответственность за их принятие и все связанные с ними издержки возлагаются, как правило, на политических противников. Чаще всего в роли
«козла отпущения» выступал Центр. Это проявлялось, например, в ходе политического скандала, который разразился в Верховном Совете России, когда союзное правительство обнародовало решение о введении договорных цен на ряд товаров (в ноябре 1990 года). а между тем это решение было согласовано и с
Б.Н.Ельциным, и с И.С.Силаевым. Известны и обратные случаи, когда Центр сам находил «козла»: введенный по указу Президента пятипроцентный налог с продаж, изъявший из кармана населения только за январь-февраль 1991 года чуть менее миллиарда (931.5 млн.) рублей, «свалили» на Совет Министров
РСФСР.

К концу 1990 года установилась патовая ситуация: ни коммунисты- реформаторы, ни либералы уже не могли, каждые в отдельности, добиться позитивных сдвигов в экономике, политике, социальной сфере. Главное — они не могли поодиночке противостоять угрозе всеобщей анархии. Первые — потому что в значительной степени утратили поддержку народа, вторые — потому что после своих первых побед успели подрастерять многих своих приверженцев.

Понимание необходимости политического компромисса наблюдалось как в одном, так и в другом лагере. Коммунисты-реформаторы (и даже коммунисты- консерваторы в лице ЦК КП РСФСР) в своих документах второй половины 1990 года призывали к гражданскому согласию, выражали готовность создать не просто блок сил «соци- алистической ориентации», но пойти на союз со всеми демократическими партиями и движениями. Их оппоненты, хлебнув лиха в решении практических вопросов, с которыми они столкнулись, придя к власти на местном, а кое-где и на республиканском уровне, похоже, также были внутренне готовы к сотрудничеству. Идея компромисса с частью аппарата и центром и создания сильной исполнительной власти — такой, например, лейтмотив декабрьской программной статьи Г.Х.Попова, озаглавленной не без претензии: «Что делать?». («Огонек», 1990, NN 50,51). Идея гражданского согласия путем приостановки действия иди полного роспуска всех политических партий стала к концу 1990 года популярной и замелькала на разных флангах либерально- демократического движения. Об этом говорили и А.А.Собчак, и лидер либерально-демократической партии России В.В.Жириновский. Либералы, по всей видимости, поняли, что их время истекает, так и не начавшись.

Роза политических ветров перестройки изменилась в очередной раз.
Разразился острейший кризис сложившейся политической системы. Провозгласив лозунг «Вся власть — Советам!», реформаторы даже не задумывались над тем, что Советы, которые перестали быть приводными ремнями КПСС, не в состоянии организовать нормальный процесс политического развития. Пресса КПСС остро критиковала «некомпетентных демократов», не умеющих наладить работу тех
Советов, в которых им принадлежит большинство. «Некомпетентные демократы» кивали на «саботаж» со стороны прежней правящей касты — аппарата исполнительной власти, мафиозных структур. Однако суть дела глубже.
Политический кризис конца 1990 года — результат не столько некомпетентности или саботажа, сколько отжившего типа государственности.

Каждая политическая сила стремилась искать собственный выход из этого кризиса. Болезненнее всего на него реагировали «государственные сословия» — те слои, само существование которых было поставлено сейчас на карту. Они все энергичнее подталкивали Президента и Верховный Совет СССР к установлении, авторитарного президентского режима при номинальной советской власти. Горбачев, хотя и не без колебаний, вынужден был идти на это. он нуждался в поддержке, но получить же ее было ниоткуда больше не мог : КПСС утратила мобилизационные способности, а с либералами сотрудничество не сложилось — сказалась инерция конфронтации.

Впрочем, если бы оно и сложилось — авторитарной трансформации режима едва ли удалось избежать. Ибо либералы — во всяком случае, те из них, кто делает погоду на политическом небосклоне, рассматривали ( и рассматривают) усиление исполнительной власти, авторитарные методы перехода к рыночному хозяйству как нечто долговременное, а не как временную тактическую меру, поэтому, строго говоря, не только демократами, но и либералами они являлись разве что в кавычках. Достаточно было прочесть проект Конституции России, чтобы увидеть: тоталитарный режим предполагается заменить не всеобщей демократией, но авторитарной властью. При этом, однако, в отличие от коммунистов-реформаторов, либералы нацеливались (и нацеливаются) на изменение фундамента политической системы, на трансформацию советской власти в парламентскую республику.

И все же определенный шанс предотвратить окончательную
«авторитаризацию» перестройки еще имеется. Превращение подлинно демократических движений во влиятельную политическую силу, в «четвертый вектор» преобразований (наряду с консерваторами, реформаторами и либералами) может существенно изменить политическую погоду. Даже авторитарный президентский режим нуждается в легитимности и социальной базе. Поэтому демократические движения добиваются того, чтобы осуществлялся не бюрократический и не анархический вариант капиталистического развития.
Крайне важно обеспечить участие общественных организаций трудящихся в решении всех практических вопросов перехода к рынку, включая разгосударствление и частичную приватизацию государственной собственности.

Не реформаторы и не либералы, а только демократические, самодеятельные общественные организации трудящихся могут воспрепятствовать замыслам консервативных сил, которые пытаются спровоцировать народный бунт против грядущего рынка, антирыночную, тоталитарную контрреволюцию. Для этого, однако, всем общественно-политическим, потребительским, культурно- просветительным, профсоюзным и иным организациям необходимо сплотиться в мощный блок демократического единства.

Список используемой литературы:

1. Международный ежегодник: политика и экономика, 1991

2. «Московский комсомолец», выборочно 1990-1991

3. «Аргументы и факты», выборочно 1990-1991

4. «Перспективы», апрель 1991

5. «Деловые люди», октябрь 1990, январь 1991

6. Материалы XVII Съезда КПСС

7. «Страницы истории советского общества», 1989

8. Н. Верт «История Советского Государства»

***

————————

Министерство общего профессионального образования РФ

Уссурийский государственный педагогический институт

Кафедра социально —

экономических наук.

Тема: Кризис политической системы СССР в период

1986-1991 годов

реферат студента 211 группы

физико-математического

факультета Дик Нели

научный руководитель

Куцый В. Ю. доцент,

кандидат исторических наук.

Уссурийск 1999 г.

Предметом ист.гр.р.яз. явл. история его грамматического (морф. и синтакс.-го) строя.
Ист.гр.р.яз. рассматр. истор-ие изменения в области фонетики и грамматики р.яз. как совокупности всех местных диалектов на каждом этапе его развития. Поэтому ист.гр. нач. свое исследов. с доисторической, дописьменной, эпохи, с момента возникн. в праславянском яз. диалектных особенностей, кот. после распада славянск. языкового единства стали особенностями восточнославянского, или древнерусского, языка.
Предметом ист.лит-го яз. явл. язык литер-ый с целью выявления на каждом этапе его истории норм использования различ.лексич. и граммат. средств общенародного языка в зависим. от стилей речи и типов письм. памятников. Ист. рус. лит. яз. нач. с эпохи возникнов. рус. письменн-ти.
Познание законов внутрен. развит. яз. дает возможн. понять характер совр. его системы как в ее в ее лит-ой, так и в диалектных формах существования данного языка.
Ист.гр. р. яз. тесно связ. с наукой о старосл. яз. и с рус. диалектологией. Изуч. старосл. яз. как языка, в кот. впервые письменно была закреплена славянская речь, помогает понять факты истории рус. язю при их сравнении с фактами старосл. яз., т.к. древнеру. и страросл. яз были близки по фонетич. структуре, морф. строю и синтаксису: оба эти языка восходят к одному праславянскому яз.
Рус. диалектол. оказыв. помощь при изуч. ист. грам., в силу того что диалекты рус. яз. часто сохраняют в своей структуре те звуки, формы и конструкции, кот. уже утрачены лит. языком.
Известно, что история языка м.б. понята тогда, когда она изучается в связи с историей народа.
2
Основные источники изучения истории рус.яз. Возникновение письменности у восточных славян

Осн.ист. из. ист.р.яз. явл. письменные памятники, кот. дошли до нас от древнейших времен. Но история р.яз. включ. и такой период жизни восточ. славян, когда они не им.письменности. Поэтому данные пис. памятник. использ. в сочет. с: а) данными совр.р.лит.яз.; б) дан. вост.-славян. диалектов; в) дан. топонимики; г) учетом иноязыч. заимствований в р.яз.; д) учетом данных сравнит. грамматики славянских языков.
Ранее предпол., что пис. возник.с принят. христианства. Но есть основ. предпол., что вост. славяне и до этого знали письмо. Известно, что в «Житии Константина Философа» имеется указание, что Константин, попав в 860 г. в Херсонес, «обрел евангелие, писанное русскими буквами». Это обстоятельство не отриц. суще-ние пис. уже в 9в. О том же говорят и указания летописи о договорах русских с греками, относящихся к началу 10 в. Древнерус. письмо было буквенным.
4
Образование древнерусской народности и древнерус. языка: теории, проблемы

В 9-10 в. у вост. славян возникли города-центры – Киев и Новгород. Борьба между этими центрами привела к образованию единого Древнерусского государства во главе с Киевом и к возникновению древнерус. народности. Языковая общность этой народности была унаследована от языковой общности вост.слав. племен. Наличи такой языковой общности в прошлые эпохи было одним из факторов, содействовавших объединению бывших племен вост. славян в единую др. рус. народность.
Образов. др.р. народности выразилось в том, что возросла устойчивость языковой единицы — диалекта определенной территории. В эпоху племенных образований такой устойчивости языковой единицы быть не могло, ибо племена постоянно передвигались. Закрепление населения на опред. территории привело к образованию новых территориальных единиц – земель и княжеств, — объединенных под властью Киева. Все это вело к перераспределению диалектных особенностей, к образованию новых диалектных групп, а следовательно, к утрате прежнего диалектного членения языка и к созданию нового такого членения.
Ранее предпол., что пис. возник.с принят. христианства. Но есть основ. предпол., что вост. славяне и до этого знали письмо. Известно, что в «Житии Константина Философа» имеется указание, что Константин, попав в 860 г. в Херсонес, «обрел евангелие, писанное русскими буквами». Это обстоятельство не отриц. суще-ние пис. уже в 9в. О том же говорят и указания летописи о договорах русских с греками, относящихся к началу 10 в. Древнерус. письмо было буквенным.
5
Роль старосл. письм-сти в ист. рус.яз. Знач. и соотношение терм-в «праславянский», «общеславян.», «старосл.», «древнерус.», «старорус.» язык

Из многочисленных древних индоевропейских групп постепенно выделилось племя славян со своим обособившимся языком, кот. наз. праславянским или общеславянским.
Древнерусский яз. – единый яз. древнерус. народности.
Праславянский яз. – яз., общий для всех славян.
После распада прасл.яз. нач. период жизни др.рус. яз.
Ист.грам. в лингви-ской науке прош. и наст.

Нач. изуч. ист.р.яз. было полож. Ломоносовым, кот. в своей «Российской граммат.» охарактеризовал некот. моменты, связ. с ист. развит. р.яз.
Л. четко отграничил р.ях. от старослав. и, показав их отлич., отметил, что они могут быть обнаружены в памятникам юридического характера, в деловых документах.
Наиб. интенсивно разработка ист. р.яз. нач. в 19 в. — языкозн. станов. и в России и на Западе особой отраслью науки. Востоков А.Х., первый прим. сравнит.-исторический метод в изуч. яз.
Основополж. ист. грам. р.яз. явл. Буслаев, кот. работал и в области лит-ры, и яз.знан. В его труде «О преподавании отечественного языка» были поставлены пробл. стравнит.-истор. изуч. языков.
Больш. роль в разв. изуч. ист. р.яз. сыграл Потебня. «Из записок по рус. грамматике», «Мысль и язык». Конец 19 в. – нач. 20 в. академики Соболевский и Шахматов. Каринский, Дурнов, Васильев, Обноровский, Виноградов, Якубинский, Истриной, Ляпунов, Селищев, Аванесов, Кузнецов, Ломтев, Филин, Котков.
8 Праславянские носовые гласные, их судьба в древнерус. языке. Следы носовых в структуре современного слова. История графем …

Нос.гл. [Q],[e] возник. под воздействием тенденции к открытости слога в праслав. период на месте иноевроп. дифтонгических сочетаний гласных с носовыми согл.
Сущестие нос. гл. хорошо отражено в ст.слав. памятниках. О том, что в языке Кирилла и Мефодия носовые были живыми элементами фотнетич. системы, свидетельствует введение в свян. алфавит особых знаков для обозначения носовых – юсов.
В дальнейш. нос.гл. почти во всех слав. яз. утрачивали ринеизм (т.е. нос. произнош.) У вост. славян утрата нос. призвука сопровожд. сильной лабиализацией гласного неперед. ряда, в результ. чего имело место развитие [Q]>u>[y], напр.:

Утрат. нос.гл. в бол. сла.яз. и диалек. проис. в Х в.
Ранние др.рус. памятн. 11 в. ясно свидет-ют о том, что нос.гл. к эт. врем. в живом яз. уже не было. Поэтому так часты ошибки в употреблении юсов, которыми писцы могли обозначать и чистые зв., напр. написание вместо . Об утрате носовых свидетельствует смешение букв                 например написание пороучилъ наряду с этимологически правильным пор чилъ в составе приписки к Остромирову евангелию.
6
Структ. слога и характер удар-ия др.рус. яз. периода 1-ых пис-ных памятн.. Совр. слогод-ие.

В каждом слоге обязат. есть слоговой элемент (1) и неслоговой. В качестве слогового большей частью выступ. гл.зв., а в качестве неслогового –согл. След. иметь в виду, что в слав. яз. плавные сонорные
Фонетические явления начала слова в древнерус. яз. (утрата в ряде слов j перед начальным у, е; протетические согласные)
Развит. протетич. согл. связ. с офрмлен. нач. слога, состоявшего из гл.зв., кот. прикрывался согласным. Прот. согл. обычно не имеют соответств. в других индоевроп.яз.
Причины возникнов. протез в слав. языках: сочетание двух глас. (в конце предшествующ. слова и в начале последующ.) обычно разрыв. согласным. Возникнов. тенденции к прикрытию начальн. глас. согласным объяснимо и с точки ззрен. действовавшего в праслав. эпоху закона открытого слога: сочетание гласного с предшествующим согл. соответствовало закономерности возрастающей звучности слога.
1. Перед начальными [о],[у] в нек. слав. диалектах известно развитие протетич. [в], кот. в разной степени отразился в соврем. вост.сл. яз.
2. В ряде слав.диалектов гл. [у] в нач. слога мог прикрываться протет. [j].
3. Протет. согл. [j] имел локальные ограническия также перед начальным [а].
4. Слож. картину представляет развитие протезы в начальных слогах перед[е],[о]. В эт. случ. наблюд. колебание не только за счет присутствия или отсут. прот. согл., но и за счет прикрытия слога посредством протезы [j] или протезы [в].
Развит. протет. согл. происх. не только на этапе сущестования праслав. языкового единства, но и в истории отдельных слав. языков.
В бел.яз. широко распрост. протетич. согл. [в]. Столь же характерен для сов.б.яз. протет. [j] перед начальным [u].

16
Истор. противопост. согл. по глух.-зв., тв.-мягк.
В др.р.яз. парн. по гл.-зв. сог. были [п]-[б], [т]-[д], [с]-[з], [с,]-[з,], [ш,]-[ж,], [ш,ч,]-[ж,д,], [к]-[г]. Ост-ные сог. были непар.; по гл.-зв. [в], [м], [н-н,], [р-р,] [л-л,], [j] — всегда звонк., а [ц,], [ч,], [х] — всегда глух.
Внутри морфем пары [п]-[б], [т]-[д], [с]-[з] противопоставлялись перед всеми гласными, пара [с,]-[з,] – только перед [е], пара [ш,]-[ж,] – перед [а], [у], [и], [е], [ь] и [а]. Противопоставление парных [к]-[г] внутри морфем осуще-сь перед неперед. глас. [а], [о], [у], [ы], [ъ]. [ш,ч,]-[ж,д,] внутри морфем не противопост. в силу отсутствия внутриморфемного сочетания [ж,д,] с гласными.
На стыке морфем парные [п]-[б], [т]-[д], [с]-[з] протись перед всеми глас. фонемами, [к]-[г] – перед неперед. гл., [с,]-[з,] – перед [а], [у] и перед. гл., кроме [а], [ш,]-[ж,] и [ш,ч,]-[ж,д,] – перед [а], [у] и всеми передними гласными.
Так.образ., противо-ие гл.-зв. согл. в др.р.яз. осуществ. в позиции перед гласн. и в общей системе этого языка играло фонологическую роль, выступая в качестве средства различения словоформ (пити-бити, семь-земь, шити-жити)
Среди всех тв. и мяг. согл. фонем было 5 пар, связ-ых по призн. тв.-мяг.: с-с,, з-з,,р-р,, л-л,, н-н,. Остальные согл. были непарн. тв. или неп.мягк.
Внут.морфем тв. сонор. м/сочет. с любой гл., мягкие – только с [у]. Значит внутри морфем тмяг. сонорные противопостав. перед [у].
На стыке морфем тв. сонор. м/сочет. с люб. гл.; мяг. соч. с у, а, и, е, е, ь, а. Следовт., тв.-мяг. сонор. противопоставлялись перед перечисленными гл.
Внутри морфем тв. шипящ. м/сочет. с люб. гл., мягкие – только с е(крат.). Поэтому тмяг. свист. протись внутри морфем лишь перед е(кратиким).
На стыке морфем тв.свяст. м/сочет. с люб. гл. ф., а мягк. – с у, а, и, е(кратиким), е, ь. Перед этими гл. осущ-лось прот-ие тв.-мяг. свист. на стык. морфем.
Таким образ., первой особенностью др.р.я. в отнош. кат. тм. было то, что про-ние парных тм. согл. по-разн. осуществ. внутри и на стыке морфем.
Второй особ. было то, что пар.тм.с. не образовывали соотносительного ряда, или корреляции.
Между пар. тв.-мяг. не тесных связей, кот. развились позже в связи с возник. позиций нейтрализации твердости-мягкости.
17
Древнерус. редудицированные гл., их происхожд., позиции. Судьба редуцированных

Редуц. ь, ъ были известны старославянизму и раннему др.р.яз.
Неопроверж. доказано, что ь, ъ были в ран. д.р.яз.
Редуц. м/б в сильн. и слаб. позиции:
Слабая: 1. Конец слова (сънъ, дьнь)
2. Перед слогом с гласн. полного образ. (съна)
3. Перед слогом с сильн. редуц-м (жньць)
Сильная 1. Перед слогом со слаб. редуц-м (отьць)
2. Под ударением (дъскау)
3. В сочет. с

1 c. 83

20
История редуцированных ы, и на различ. территориях восточного славянства
Сущестие полумяг. согл. как позиционных вариантов тверд. согл. фонем перед гл. переднего –ряда означало, что в сочет. согл. с и и ы смыслораз-ую нагруз. несли не согл., а гл., кот. выступали на этом этапе развит. рус.я. как самостоят. фонемы. В этом и закл-ся отличие др.р. фонологич. системы от совр., в кот. звук ы явл. позиционным вариантом и.
Прослед. все позицион. изм. гл. зв. невозмож., т.к. материала пис. памятн. недостат., но с их помощью можно опред. некот. позиц., особ. в нач. слова, в кот. мог. или не мог. выступать зв. р.яз. эт. периода.
Так, в абс. нач. сл. невозм.б. редуцир. гл. и ы. Чтоб устранить такую позицию, перед эт. гл. в нач. сл. раз-лись протетические зв. j и в: перед ъ, ы – в, перед ь – j.

25
История шипящих и Ц

Шип. ш, ж, ч, и африката ц б.в др.р.я. искон. мяг., т.к. они возн. в результ. палатал. заднеяз. еще в прасл.эпоху. По говорам рус.яз претерп.отверден, (кроме ч,). По дан. стар.текстов, это происх. с 14 в. и отразил. на напис. ъ или ы после ш, ж. Отверд. ц, в нецок.говорах – в 16 в. В сев.-зап. говорах ц, — мягкая. При этом цоканье и неразлич. свистящ. и шипящ. продолж. распро-ся после 14 в. в связи с колонизацией новых районов. Отверднеие ш,, ж,, ц,, как и сохранение мягкости аффрикатой ч,, не затрагивало характера фонологической системы вел. р.яз. В периферийных север. говорах мягкость шипящ. сохр. как диалект. черта.
26
Вторичн. смягчен. полумягких согл., оформление категории тв.-мягк. согл. Истор. смягчения г, к, х.

Известны 2 пути изм. полумяг. сог.: 1. превращ. полумяг. согл. в мягкие, следствие этого-углубление противопост-ия по тмяг.; 2. утрата проти-ия по тв.-м. 1. – рус.,бел, укр., польск. языки. 2.- сербскохорватский.
Проц. изм.позици-ой полумягкости в дря. им. диалектный характер.
Смяг. согл. имело своим следствием значит. увелич. числа парных по тмяг. за счет губных и взрывных переднеязычных согл. Изм. и условия проти-ия согл. по этому признаку. Для большой группы согл. (сонорных, свист., губных и взрывных переднеяз.) наряду с позицией протиия перед а и у возникла новая – про-ия перед а из а (в связ. с утр. после смяг. полумягких зм а своих функций. Для парн.сонор. и свист. были утрач. позиции проти-ия перед гл. переднего ряда.
Важн. результатом смягч. полумяг. было измен. характера связи между тв. и мяг. согл. В эпоху после смягч. полумяг. стали возможны позиции, в кот. парные тмяг., различ-еся в др. положениях, стали выступать только как мяг. согл.
В период появ. письм. заднеязыч. к,г,х м.б. только тв., т.е. могли сочетаться только с гл. неперед.ряда. Перед гл. перед.ряда они изменились в шипящ. и свистящ. еще в праслав. период. Смягчение заднеязыч. в сочет. кы,гы,хы отраж. с 12 в. Несомненно, измен. соч. кы,гы,хы в к,и,г,и,х,и произ. после прояснения редуцированных ы, и в гл. о, е.
Появ. эт. мяг. сог. был. обус. неск. факт.: 1)  наличие в дря. заимствов. слов с сочет-ями заднеязычных с гл. переднего ряда; 2) тендения к выравниванию основ в парадигмах сущ. на заднеязычный; 3) переход соч. кы,гы,хы в к,и,г,и,х,и; 4) появлен. мягк. к,,г,х, перед гл. неперд. ряда в отд. диалектах.

29
Формирование категории одушевленности-неодуш. сущ-ых. Новое в изуч. этого процесса

В дря. в ед.ч. формы И.п. (падежа субъекта) и В.п. (падежа объекта) исконно не различ. в словах м.р. с основой на о краткое (столъ, конь), с основой на и краткое (сынъ), с основ. на i краткое (гость). В тоже врем. в словах ж.р. с онов. на а долгое такого совп. форм не было (жена-женоу). В силу этого для ж.р. не было трудностей в разгранич. субъекта и объекта действия., а в м.р. — были. Т.к. при помощ. порядка слов рус.я. не мог разгранич. суб.и объект действия, разреш. задачи должно б/быть связ. с выражением необход. отношений в падеж. форм. Оно б/найдено путем использов. формы Р.п. в значении В.п. при обознач. одуш. объекта. Нач. эт. процесса относ. к праслав. эпохе, а осн. проц. становления. уже к эпохе сущ-ия дря. В 14 в катег. одуш. проникает во мн.ч., где прибиз. к 13 в. в словах м.р. стираются различия между М.п. и В.п.

38
Основные грамматические категории древнерусского глагола (общая характеристика)

Др-ий гл. облад. катег. врем., наклон., залога, лица и числа, кот. были унаследовю от праслав. и индоевроп. языков. Но в составе и в знач. гл. произ. знач. изме-ния. В сравнен. с индоевроп. систем. форм залога в прасл. яз. был утарчен средний залог и развился возвратный зал.; в пределах категор. врем. б/утрач. старые формы имперфекта, перфекта, будущ. вр. и развились новые формы этих времен (преимущественно описательные); из многочисл. форм наклонения индоевроп. яз. праслав. гл. унаслед. формы только действит. наклонения (формы условного и желательного накл. претерпели как структур., так и семантич. изменения). В прасл. период нач. формирование новой гл-й катег.- кат. вида, кот. происх. также в течение истор. развит. отдельных славян. яз. и оказ. существен. влияние на развитие категории времени в дря. Др. глаг. разлия. формы изъявит., сослаг. и повелит. накл. Гл. изъяв.н. обладали катег. времени, кот. разли-ла наст., прош., будущ.вр. Но в кругу временных форм сущ-вала сложн. дифференциация по значению, в результ. чего др.глагол имел 4 формы формы прош. и три будущ. времени. В течение историч. периода развития рус.я. происход. становление средств выражения видовых различ. совершенности-несов. Категория залога нашла своеобраз. развитие в связи с выражением залоговых знач. посредством причастий действ. и страд.зал.
Гл. имели формы 3 чисел: ед., двойств., мн., а спрягаемые формы гл. различали формы 3 лиц.
30 1 с.150
36 1 с. 178

53
Исторические и этимологические словари

Назнач. исторю сл. состоит в описании лексики, бывшей в употреб. в какой-то истор. период существов., развит. языка. Пока наиб. обшир. и полным так. сл. явл. «Материалы для словаря древнерус. яз. по письменным памятника» И.И. Срезневского, изд. 1893-1912 гг. в 3 томах и одном дополнит. (выш. в 1958 трехтомник явл. копией указан. издания).
В труде Срезневского богата предст. лексика 11-14 в. и менее полно охвачен словарный запас 15-16в. Материал извеч. составителем из 2700 памятников письменности. Слова, распо-нные в словаре в алфав. поряд., или кратко толкуются, или переводятся на сов.р.я. (если знач. в прош. б/иным), латинский, а также неред. греческий яз. За тем слово дается в цитате или цитатах из памятников с указ. назв. источника и часто даты.
«Материалы», как труд незаверш., имеют ряд недостат.: наряду с др.р.памят-ми письм. использ. старослав. тексты, ввиду чего оказалась включ. в словарь лексика не только др.р., но и старосл. яз.
С 1975 г. отдельн. выпусками изд. «Сл. рус.яз. 11-17 в», под-ный коллектив. науч. сотр. АН СССР. В сл. включ. лекс.-фразеолог-ий материал, извлечен-ный из 950 памятн. и насчиты-ющий 60 тыс. слов.
Слов. относ. к типу двуязыч., переводно-толков. справоч. Осн. прием раскрыт. знач. – перевод слов на сов.р.я. или толкование, разъяснение. Употреб. слова в кажд. его знач. иллюстр. цитатами с указ. письм.источн.

Этимологические словари
Осн. задачей этих сл. явл. выяснение происхожд. слова, его «истинного», т.е. изначальн., знач. и связей со словами того же корня.
Луч. «Эт. сл. рус.яз.» сост. А.Г. Преображенский. Выходил частями с 1910 по 1948 г.
Строен. слов. статьи: после слова указ. некот. его граммат. формы, иногда толкуется смысл, приводятся образования с той же корневой морфемой в рус.я., с абзаца перечисл. соответст. в славян.яз. (укрю,бел.,ст.слав.,…)
В 1961 г. «Крат. этим. сл. р.яз. Шанский, Иванов, Шанская для учителя; свыше 7 т.сл. Здесь рассматриваемое слово в большинстве случаев сопровождается указанием на время его появ.
С 1963г. стал изд-ся «Эт.сл.р.яз.» Шанский. Этот справоч. словообраз-но-исторический.

30
Взаимодействие типов склонения, его истоки и результаты. Варианты падежных окончаний в совр. рус. яз. и их история

Уже в древнейш. период ист. р.я. отмеч. следы взаимод. разных основ, связанные с нач. перестройки именного скл. по признаку родовой принадлежности сущ-ых, и со сближением морф-ой структуры сущ. разных тип. скл. в резуль. фонетич. изм., связанных с утрат. открытых слогов. Процесс нач. в прослав. период. В резул. фонетич. процес. конца слова произош. совпад. кратких гласных основ о краткое, u краткое в глас. непол. образ. ъ: stolos>stolъ-др.рус. столъ.
1. Взаим. разных т.скл.затраг. основы на о. и на и краткие. Этот процесс закл. в постепен. перетяг. слов, принадлеж. по своему образованию к основам на и кратк. в кгруг слов, кот. принад. к основ. на о кратк. Из множества имен с и-осн. лишь 7 сл. последовательно склон. по типу скл. на и кр.: домъ, сынъ,полъ(половина), медъ, вьрхъ, волъ, долъ.
2. Рано отмечается взаим. скл. с осн. на i краткое и на о кратк. мягкого варианта, хотя переход сущ. м.р. с основой на i кратк. в тип скл. на jо кратк. не мог начаться раньше, чем произошло смягчен. полумягких. В результ. взаимод. с типом скл. с основ. на jо кракт. склон. с осн. на i кр. как самост. сохранилось лишь для ж.р. (в совр.р.я. 3 скл.), а сущ. м.р. по способу словоизм. объедин. со словами м.р. с древ. основой на о кратк. мягкой разновид. Исключ. слово путь.
3. Рано нач. разруш. скл. с осн. на согл. (и примыкающ. к нему группа слов с древней осн. на u долгое). Это скл. б/очень пестрым, т.к. включало слова 3 родов с разными древними суффиксами.
Начальным пунктом разруш., как и в др. случ., было перестройки именного скл., совпадение форм И.п. ед.ч. слов, входящих в этот тип скл., с формами И.п. ед.ч. слов других тип. скл.
4. Сущ. ж.р. с основ. на u в ед.ч. примыкали к типу скл. с осовой на согл., вместе с ним претерпев. изм. падежных форм и сближаясь с типом скл. с основой на i кратк., обобщая во всех форма основу с древним суф. –ьв. Сближ. с основами на i кратк. начиналось с установлен. новой формы И.п. под воздействием формы В.п.
36
Степени сравнения прилагательных и их история

Ст.ср.пр. – это формы выражения интенсивности признака, известные славянским языкам с давних времен. Др.р.я. облад. формами только сравнит. ст., кот., указывая на признак, свойств. одному предм. в больш. степени, чем друг., выступали в функции определения и поэтому имели формы рода, числа, падежа в зависим. от рода, чис., падеж. определяемого слова. Значение превосход. степени признака передавалось описательно или посредством сложения прил. с приставкой наи-, что было характерно для яз. ст.слав. письмености.
В прасл. период б/известны 2 типа образ. форм срав. ст.: 1) при пом. суффикса –jьs (кот. выступал в форме И.В.п м.р., а в форме И.В.п. ср.р. –jеs); 2)  при пом. суф. еjьs. Во всех падеж.формах, кроме И.В.п. м. и ср.р., суф. сравнит. ст. осложнялись согл. j. Поэтому основы прил. сравнит. ст. оканч. на [s]

В-50
Диалектное членение древнерусского языка

В черновых набросках Ломоносова можно обнаружить ряд интересных мыслей по диалектологии рус.яз. Так, он впервые наметил диалектное членение рус.яз., выделив в «российской языка» три диалекта: московский, поморский и малороссийский. Московское наречие он считал главным, т. к. оно употребительно при дворе, среди дворянства и в городах, близлежащих к Москве; поморское — это все северновеликорусское наречие, т.е. окающие говоры; по мнению Ломоносова, это наречие ближе к «славенскому» старому языку. Третье, малороссийское, было названо им так потому, что украинский языка как литературный тогда еще не оформился. Ломоносов писал, что это наречие ближе к польскому языку и отлично от остальных двух наречий. Таким образом, Ломонос., хотя и не выделил белорусского языка и не разделил южно- и средневеликорусские говоры, все же наметил основные наречия русского языка и указал их границы.
В-50
Диалектное членение древнерусского языка

В черновых набросках Ломоносова можно обнаружить ряд интересных мыслей по диалектологии рус.яз. Так, он впервые наметил диалектное членение рус.яз., выделив в «российской языка» три диалекта: московский, поморский и малороссийский. Московское наречие он считал главным, т. к. оно употребительно при дворе, среди дворянства и в городах, близлежащих к Москве; поморское — это все северновеликорусское наречие, т.е. окающие говоры; по мнению Ломоносова, это наречие ближе к «славенскому» старому языку. Третье, малороссийское, было названо им так потому, что украинский языка как литературный тогда еще не оформился. Ломоносов писал, что это наречие ближе к польскому языку и отлично от остальных двух наречий. Таким образом, Ломонос., хотя и не выделил белорусского языка и не разделил южно- и средневеликорусские говоры, все же наметил основные наречия русского языка и указал их границы.

В-50
Диалектное членение древнерусского языка

В черновых набросках Ломоносова можно обнаружить ряд интересных мыслей по диалектологии рус.яз. Так, он впервые наметил диалектное членение рус.яз., выделив в «российской языка» три диалекта: московский, поморский и малороссийский. Московское наречие он считал главным, т. к. оно употребительно при дворе, среди дворянства и в городах, близлежащих к Москве; поморское — это все северновеликорусское наречие, т.е. окающие говоры; по мнению Ломоносова, это наречие ближе к «славенскому» старому языку. Третье, малороссийское, было названо им так потому, что украинский языка как литературный тогда еще не оформился. Ломоносов писал, что это наречие ближе к польскому языку и отлично от остальных двух наречий. Таким образом, Ломонос., хотя и не выделил белорусского языка и не разделил южно- и средневеликорусские говоры, все же наметил основные наречия русского языка и указал их границы.
В-50
Диалектное членение древнерусского языка

В черновых набросках Ломоносова можно обнаружить ряд интересных мыслей по диалектологии рус.яз. Так, он впервые наметил диалектное членение рус.яз., выделив в «российской языка» три диалекта: московский, поморский и малороссийский. Московское наречие он считал главным, т. к. оно употребительно при дворе, среди дворянства и в городах, близлежащих к Москве; поморское — это все северновеликорусское наречие, т.е. окающие говоры; по мнению Ломоносова, это наречие ближе к «славенскому» старому языку. Третье, малороссийское, было названо им так потому, что украинский языка как литературный тогда еще не оформился. Ломоносов писал, что это наречие ближе к польскому языку и отлично от остальных двух наречий. Таким образом, Ломонос., хотя и не выделил белорусского языка и не разделил южно- и средневеликорусские говоры, все же наметил основные наречия русского языка и указал их границы.

1. Ист. гр. р.яз. как уч. и науч. дисципл., ее пред., задач., связь с др.языковед-ми дисциплинами
2. Основные источники изучения истории рус.яз. Возникновение письменности у восточных славян
3. Ист.грам. в лингви-ской науке прош. и наст.
4. Образование древнерусской народности и древнерус. языка: теории, проблемы
5. Роль старосл. письм. в ист. рус.яз. Знач. и соотношю терм-в «праславянский», «общеславян.», «старосл.», «древнерус.», «старорус.» язык
6. Структ. слога и характер удар-ия др.рус. яз. периода 1-ых пис-ных памятн.. Совр. слогод-ие.
7. Система гл.зв. древнерус. яз., ее отлич. от современной системы, тенденция исторического развития. Чередования гласных
8. Праславянские носовые гласные, их судьба в древнерус. языке. Следы носовых в структуре современного слова. История графем …
9. Система согл. зв. др.рус.яз. и ее отлич. от совр. системы. Происхожд. историч. чередований согл.
10. Монофтонгизация дифтонгов и возникновение обусловленных этим чередований
11. 1-ое полногласие, его история. Чередования, обусловленные полногласием-неполногл.
12. Первая, вторая (третья) палатализация заднеязычных согл. Следы палатализации в совр. восточнославянских языках
13. Изменения согласных под влиянием последующего j (йот). Отражение этих изменений в чередованиях сов. рус. яз.
14. Фонетические явления начала слова в древнерус. яз. (утрата в ряде слов j перед начальным у, е; протетические согласные)
15. Изменение начальных сочетаний *oчt, *olt
16. Истор. противопост. согл. по гл..-зв., тв.-мягк.
17. Древнерус. редудицированные гл., их происхожд., позиции. Судьба редуцированных
18. Процесс падения редуцированных, его сущность и реализация во времени и пространстве
19. Изменения редуцированных в корнях слов в сочетании с плавными между согласными (вълна и т.п., сльза и т.п.). «Второе полногласие»
20. История редуцированных ы, и на различ. территориях восточного славянства
21. Следствия падения редуцированных
22. Изм.е в, о,. Причины отсут.этого изм. в ряде слов
23. Ист.звука, обознач-егося буквой Ъ (ять). Произнош. этого гласного в др.рус. и совр. говорах
24. История аканья
25. История шипящих и Ц
26. Вторичн. смягчен. полумягких согл., оформление категории тв.-мягк. согл. Истор. смягчения г, к, х.
27. Распределение древнерусских существительных по типах склонения
28. История формирования совр. системы склонения имен сущ. (общая характеристика)
29. Формирование категории одушевленности-неодуш. сущ-ых. Новое в изуч. этого процесса
30. Взаимодействие типов склонения, его истоки и результаты. Варианты падежных окончаний в совр. рус. яз. и их история
31. Ист. формирования совр. форм множественного числа сущ-ых. Утрата двойственного числа
32. Разряды местоим., их различ. по граммат. категориям, синтаксическим функциям и типам склонения. История местоимения I л. ед. ч.
33. История местоимения 3-го лица
34. История крат.прил. в древнерус. яз.
35. История полных прилаг. в древнерус.яз.
36. Степени сравнения прилаг. и их история
37. Формиров. числительн. как особой части речи
38. Основные грамматические категории древнерусского глагола (общая характеристика)
39. Тематические и нетематические глаголы в древнерус. яз. Классы глаголов
40. История форм будущего времени
41. Аорист, имперфект и их история
42. Перфект, плюсквамперфект и их история
43. Историч. измен. в формах наст. времени
44. История форм повелит. и услов. наклонения
45. Инфинитив и супин, их история
46. Система причастных форм др.рус. яз. и история
47. Происхождение деепричастия
48. Ист. звательн. формы в рус. и др. вост.-сл. яз.
49. История наречий
50. Диалектное членение древнерусского языка
51. Некоторые особенности в структуре древнерусского сложного предложения
52. Некоторые особенности в структуре древнерус. простого предложения (двойные паде-жи, предложное и беспредлож. управление и т.д.)
53. Исторические и этимологические словари