Автор: admin

Дескриптивная метафизика П.Ф.Стросона

Блинов А.К.

П.Ф.Стросон создал «дескриптивную метафизику» — учение, которое радикально пересмотрело все исходные предпосылки философии анализа. При эттом он был уверен, что продолжает и одновременно преодолевает дело Витгенштейна.

До Стросона аналитики всех школ и направлений были едины в своем неприятии метафизики. Все они полагали, что метафизические проблемы бессмысленны или мнимы, и цель своей деятельности видели в очищении языка от путаницы, привносимой метафизикой. Стросон восстановил метафизику в ее исконных правах. Он предложил программу создания новой — «дескриптивной» — метафизики на основе анализа обыденного языка.

Стросон противопоставил дескриптивную метафизику ревизующей или исправляющей, считая, что первая стремится к описанию реальной структуры нашего мышления, а вторая пытается продуцировать лучшую структуру. По его мнению, вся история философии в скрытом виде содержит в себе это различение. К философам-дескриптивистам он отнес Аристотеля и Канта, а к мыслителям, стремящимся усовершенствовать структуру нашего мышления, — Декарта, Лейбница, Беркли. Специфику собственного дескриптивистского учения Стросон видел в обращении к лингвистическим методам: анализ обыденного языка, утверждал он, является единственным надежным путем к познанию реального мира. Основные цели дескриптивной метафизики Стросон видел:

в выявлении глубинной формообразующей структуры обыденного языка и

в экспликации онтологического содержания, заключенного в языковых структурах.

В первом — радикальном — варианте дескриптивной метафизики, представленном в «Индивидах», он надеялся на возможность прямого онтологического вывода от языка к бытию.

Книга Стросона «Индивиды» (1959) имеет подзаголовок «Очерк дескриптивной метафизики», хотя Стросон был видным представителем философии «обыденного языка». И хотя, в отличие от логических позитивистов, философы «обыденного языка» публично не осуждали метафизику, их настойчивое внимание к тщательному анализу, к детальному описанию, к особенностям конкретных «языковых игр» внушало мысль, что метафизика с ее неустранимой всеобщностью, бесспорно, лежит за границами их интересов.

Разрыв Стросона с философией «обыденого языка», безусловно, не был абсолютным. Он все еще готов считать, что «опора на тщательный анализ реального употребления слов является наилучшим и единственно надежным путем в философии». Однако философ должен идти дальше, рассуждает он, если хочет «раскрыть наиболее общие черты нашей концептуальной структуры», ибо нет сомнений в том, что эта структура не выражается в тех ответах, которые дают люди на вопрос об их способе употребления выражений.

Естественно спросить: что именно подразумевает Стросон под «нашей концептуальной структурой»? Чья это концептуальная структура — австралийского аборигена, европейского гуманитария или физика-теоретика? На этот вопрос Стросон отвечает, что «существует массивное центральное ядро человеческого мышления, не имеющее истории». Именно это массивное ядро он и надеется «раскрыть». «Категориями и понятиями», воплощающими эту устойчивую структуру человеческого мышления, являются, говорит он, как «банальности наиболее рафинированного мышления», так и «необходимая сердцевина концептуального инструментария наиболее утонченных человеческих существ». Таким образом, вера в «обычного человека», типичная для философов «обыденого языка», сохраняется и в дескриптивной метафизике Стросона. Метафизику не нужно уделять какое-то особое внимание физической науке, о которой Стросон почти не упоминает, ибо все, что могло бы заинтересовать его в мышлении ученых, легко обнаруживается в наиболее обыденных мыслях «человека с улицы». И в задачи метафизика не входит модификация или исправление структуры обыденного мышления, точно так же как задачей философа «обыденого языка» не является исправление общераспространенных идиом. Дескриптивный метафизик, по выражению Витгенштейна, «оставляет все так, как оно есть».

Таким образом, эту метафизику следует отличать от «ревизующей метафизики», нашедшей выражение, по мнению Стросона, в работах Декарта, Лейбница, Беркли — всех тех, кто был подвергнут серьезной критике в «Индивидах». В то время как «дескриптивная метафизика», примеры которой дали Аристотель и Кант, «довольствуется описанием реальной структуры нашего мышления о мире, ревизующая метафизика стремится создать лучшую структуру». Стросон не отвергает полностью ревизующую метафизику, однако признает ее полезность лишь в той мере, в какой «она служит дескриптивной метафизике», т. е. помогает нам понять реальную структуру нашего мышления. Вопрос о том, какое значение имеют попытки исправить наши повседневные понятия, является одним из главных вопросов современной философии.

«Индивиды» Стросона разделены на две части, связанные между собой в той мере, в какой идея «указания на объект» является сквозной идеей всего произведения. Однако они значительно отличаются по своему философскому характеру и по степени уверенности, проявляющейся в них. Вообще говоря, вторая часть представляет собой переработку и дальнейшее развитие учения Стросона о предпосылках ( presuppositions ). В ходе критики Фреге и Куайна Стросон обосновывает вывод: субъектные выражения «полны» в том смысле, что представляют целостный факт, в то время как предикатные выражения не являются полными. Когда, в наиболее простом случае, я утверждаю: «Этот человек улыбается», то я предполагаю факт «Этот человек существует», в то время как предикат «улыбается» сам по себе не предполагает какого-либо факта. Таким образом, получаст оправдание традиционная связь между «субъектами» и «конкретными объектами» ( particulars ): парадигмальное назначение субъекта — вводить какой-то конкретный объект, т. с. нечто такое, что полно для мысли как некоторый факт и неполно как составная часть какого-то другого факта.

Для нас в данном случае более интересна претенциозная метафизика первой части, где Стросон говорит о «базисных конкретных объектах». Претензия на открытие «базисных элементов» исторически связана с традициями британского эмпиризма. Однако в британском эмпиризме, по крайней мере после Беркли, основанием для выделения тех или иных конкретных объектов в качестве базисных является то, что «в конечном итоге» все остальные конкретные объекты сводятся к ним. Например, чувственные данные будут «базисными элементами» только в том случае, если любая вещь, которую мы обычно называем конкретным объектом, скажем, конкретный стол или конкретный человек, «в конечном счете» может быть «построена» из чувственных данных. Однако для Стросона «базисным элементом» является конкретный объект, с чьей помощью осуществляется идентификация других конкретных объектов, а не их построение.

Он начинает с простейшего случая — с идентификации тех конкретных объектов, на которые в принципе мы можем указать, как можно указать на «данного человека, стоящего в центре ряда». В таких примерах мы идентифицируем некоторый конкретный объект, помещая его в определенное «место» конкретной пространственной области, где мы находимся в настоящее время. Но как идентифицировать то, что не находится в данном месте? Для этого мы обычно используем идентифицирующие фразы типа «человек в черной шляпе». Ясно, однако, что всегда существует логическая возможность того, что это описание — сколько бы подробностей мы к нему ни добавляли — будет отнесено нашими слушателями к какому-то другому человеку, а не к тому, которого мы имели в виду. Можно ли отсюда сделать вывод, что без риска ошибиться мы никогда не можем идентифицировать некоторый конкретный объект, не присутствующий в настоящий момент в данном месте?

Мы всегда способны, утверждает Стросон, отнести идентифицирующее описание к некоторому месту в пространственно-временной системе и, таким образом, косвенно связать его с той областью, в которой находимся сами. Мы можем идентифицировать интересующий нас объект, заменив выражение «человек в черной шляпе» описанием «человек в черной шляпе, стоящий в двух футах к северу от здания университета 10 ноября 1965 года в 10 час. 5 мин. утра». Отсюда не вытекает, что каждый идентифицируемый конкретный объект находится в пространстве и времени. По мнению Стросона, из этого следует лишь, что каждый идентифицируемый конкретный объект должен быть единственным образом соотнесен с пространственно-временным конкретным объектом.

Конкретные объекты, образующие структуру пространства-времени, являются, по мнению Стросона, материальными предметами. Они представляют собой базисные объекты, посредством идентификации которых идентифицируются все остальные конкретные объекты. Ни индивидуальные восприятия традиционного эмпиризма, ни события и процессы некоторых разновидностей ревизующей метафизики, ни элементарные частицы физиков не способны играть роль базисных элементов, ибо ничто из этого не может быть идентифицировано иначе, как с помощью специфического отнесения к некоторому материальному объекту.

Философы часто выражали особое беспокойство по поводу возможности идентификации «состояний сознания» с помощью ссылки на материальные объекты. Но как еще можно идентифицировать их? Стросон рассматривает две возможные альтернативы.

Первая, называемая им теорией «необладания», утверждает, что состояния сознания, по сути дела, не принадлежат тому человеку, что их имеет. На самом деле они вообще ничему не «принадлежат», и это означает лишь то, что они причинно обусловлены состоянием конкретного тела. Стросон утверждает, что это учение противоречиво, поскольку представитель теории «необладания» вынужден признавать существование очевидно случайных каузальных связей вида «Все мои переживания зависят от состояния тела В». Но что в данном случае означает слово «мои»? Оно не может означать «переживания, зависящие от тела В», поскольку, будь это так, якобы случайный факт превратился бы в аналитическое утверждение «Переживания, зависящие от тела В, являются переживаниями, зависящими от тела В». Таким образом, оказывается, что употребление слова «мои» не может быть понято без помощи того самого понятия обладания, которое стремился устранить представитель теории «необладания». Согласно Стросону, в основе этого возражения лежит тот факт, что переживание можно идентифицировать только как чье-то переживание — его определенность обусловлена логической возможностью быть чьим-то переживанием. Теория «необладания» не оставляет нам возможности идентифицировать конкретные переживания и ссылаться на них.

Второй альтернативой является теория картезианского типа, для которой состояния чувственного переживания принадлежат не человеку в целом, а его личному «я». Такая точка зрения встречает аналогичную трудность. Если состояния сознания носят целиком индивидуальный характер, то нет возможности приписать их кому-то, кроме себя, и нет способа выделить их как «переживания того-то и того-то». В самом деле, было бы невозможно приписать их даже самому себе, так как «нет смысла в идее приписывания состояний сознания самому себе до тех пор, пока приписывающий не знает, как приписать хотя бы некоторые состояния сознания другим». Сказать, например, «Я испытываю боль» — значит сказать, что это я, а не вы, испытываю боль. Возможность противопоставить вашу боль моей боли имеет существенное значение для приписывания себе самому конкретной боли.

Единственный способ преодолеть эти трудности, заключает Стросон, состоит в том, чтобы понятие личности принять в качестве исходного не-анализирусмого понятия. Это значит, что личность следует представлять не как соединение тела и сознания, а как единичный конкретный объект, которому можно приписать не только такие «М-предикаты» (предикаты материальных объектов), как «весом в десять стоунов», но и такие «Р-предикаты» (предикаты личности), как «идет на праздник», «испытывает боль», «верит в Бога». Последние предикаты приписываются другим людям «на основании» нашего наблюдения за их поведением. Именно способы их поведения дают нам логически адекватный критерий для приписывания им Р-предикатов. Одно и то же понятие, например, понятие депрессии, охватывает депрессию, которую Х испытывает, но не наблюдает, и депрессию, которую отличный от Х человек наблюдает, но не испытывает. Отрицать это, утверждает Стросон, значит «отказываться принять структуру языка, в котором мы говорим о депрессии». В своей попытке отрицать наше право приписывать Р-предикаты другим людям скептик одновременно и признает, и не признает этот язык. Он указывает на логический зазор между моей депрессией и той депрессией, что вы наблюдаете. Однако если принять этот скептицизм всерьез, то не могло бы существовать даже само понятие «моя депрессия», на которое опирается аргумент скептика.

Теперь становится ясно, в каком смысле метафизика Стросона является дескриптивной и консервативной. Чтение «Индивидов» приводит нас к новым воззрениям на природу мира только в том случае, если ранее мы были увлечены одной из форм ревизующей метафизики, а теперь возвращаемся к общепринятому. Но это не означает, что мы ничему не научились. Если Стросон прав, то теперь у нас есть хорошие основания верить в то, что «базисными элементами» являются — как это и считает повседневное мышление — вещи и люди в пространственно-временной структуре. Люди отличаются от других материальных объектов благодаря тому, что именно к ним, а не к столам и стульям, применимы Р-предикаты.

Бурные дискуссии, вызванные появлением книги, выявили целый ряд погрешностей в рассуждениях Стросона. В следующей книге «Пределы смысла. Заметки о Кантовой «Критике чистого разума» (1966) он был вынужден либерализовать свою исходную программу и перейти на позиции философии здравого смысла; «онтологическое доказательство» приняло у Стросона форму рассуждения по аналогии: основные структурные зависимости бытия должны быть аналогичны основным структурным зависимостям языка.

После этого формирование учения было в основном закончено, и Стросон посвятил ряд статей изложению и уточнению нового — смягченного — варианта своей концепции. Ему стало важно определить свое место внутри аналитической философии. Стросон всегда подчеркивал, что работает в рамках аналитической традиции и что дескриптивная метафизика является лишь одним из вариантов аналитической философии.

Статью «Различные концепции аналитической философии» Стросон специально посвящает обоснованию своего понимания анализа. Он выделяет три основных образа аналитической деятельности: картографический, терапевтический и грамматический. Первый (по мнению Стросона, явно метафорический) был предложен Г.Райлом, который говорил о концептуальной географии и пользе концептуального картографирования, помогающего избегать концептуальных кораблекрушений. Но картографический образ, считает Стросон, создает лишь общее представление о наличии некоторых отношений между некоторыми понятиями. Каковы эти понятия и отношения, остается неуточненным.

Самым популярным среди аналитиков является образец терапевтической деятельности, предложенный Л.Витгенштейном, который как-то отметил, что обращение философа с проблемой подобно обращению с болезнью. Стросон толкует этот подход следующим образом. Мы направляемся к философу как неврастеник к психоаналитику. Философ-аналитик — это своего рода терапевт, занятый лечением интеллектуальных расстройств. Мы склонны впадать в навязчивую путаницу, приходить к антиномиям, задавать вопросы, на которые возможны только абсурдные ответы; часто мы оказываемся не в состоянии понять, как может существовать то, что реально существует. Во всех подобных ситуациях философ помогает нам изгнать из себя софиста. Он объясняет, что такого рода типично философские тупики возникают из-за неправильного употребления слов. Ложные метафоры и поверхностные аналогии, вторгаясь в наше мышление, приводят к абсурду, парадоксам или безнадежной путанице. «Эти искажающие влияния, всегда таящиеся в нашем языке, нейтрализуются в теоретических или практических областях, являющихся подлинной сферой их использования. Но когда слова, понятия не работают, а болтаются в уме или в языке, они дают эти нелепые поросли, распускают эти языковые побеги и т.д. И если диагноз болезни таков, — пишет Стросон, — то характер лечения совершенно очевиден. Сильно разогнанная, но работающая вхолостую машина должна быть нагружена». Деятельность философа состоит, по мнению Л.Витгенштейна, в возвращении слов от их метафизического (философского) употребления к повседневному. С помощью языковой интуиции можно достичь единственно возможного, как он считает, способа решения философской проблемы: ее исчезновения.

Таков — в описании Стросона — предлагаемый Витгенштейном образ аналитической деятельности как терапии. Стросон уверен, что многим аналитикам (например, Б.Расселу и К.Попперу) этот раз должен представляться совершенно неприемлемым или, в лучшем случае, поверхностным. Сам он считает его почти шокирующе односторонним. И взамен предлагает свой — грамматический — образ.

Когда первая кастильская грамматика была представлена Изабелле Кастильской, она спросила, для чего эта грамматика нужна. Действительно, с определенной точки зрения грамматика была бесполезна для тех, кто свободно говорил по-кастильски. Изабелла и ее придворные правильно говорили по-кастильски просто потому, что «грамматически правильный кастильский язык был тем языком, на котором они говорили. Грамматика не устанавливала стандартов правильности для высказывавшихся ими предложений. Скорее, сами эти предложения определяли стандарты правильности для грамматики». Значит, в некотором смысле говорящим известна грамматика их языка; но есть другой смысл, в котором они не знают ее. Если бы Изабеллу попросили сформулировать систему правил кастильского языка, на котором она с такой легкостью изъяснялась, едва ли она могла бы справиться с этой задачей. Умение делать что-то, в данном случае — говорить грамматически правильно, совсем не предполагает умения объяснить, как это делается. Практическое мастерство достигается обычно не с помощью теоретической инструкции, а подражанием и примером. Практическое мастерство не включает в качестве необходимого компонента осознание правил деятельности. И это относится не только к овладению грамматикой. Мы как разумные человеческие существа в своих отношениях друг с другом и миром пользуемся чрезвычайно богатой, тонкой и сложной понятийной системой. В некотором смысле мы знаем, что такое знание, задолго до того, как впервые слышим о теории познания; знаем, что такое истина, не будучи знакомы с теорией истины; можем отличить одну вещь от другой, свое «я» от чужого, реальное от ирреального, существующее от несуществующего, ничего не зная о проблемах тождества, реальности и существования. Некоторые из нас достигают мастерства в практическом освоении нашей понятийной системы столь же бессознательно, как при овладении грамматикой родного языка. И, находясь в здравом уме, мы не говорим, что человек глуп, только на том основании, что он не знает силлогистики. Владея практическими навыками мышления, и самые умные люди бывают не в состоянии объяснить теорию своей мыслительной практики. Уподобив философию грамматике, Стросон заключает: «Как грамматик трудится, чтобы дать последовательное описание системы правил, без усилия соблюдаемых нами в процессе грамматически правильной речи, так и философ трудится, чтобы представить систематическое описание той понятийной структуры, которой, как показывает нам наша повседневная практика, мы владеем с бессознательным мастерством».

Грамматическая аналогия противостоит терапевтической как позитивная концепция анализа негативной. Первая ориентирована на теоретическое описание скрытой структуры нашего мышления; вторая отрицает возможность теории, за исключением, быть может, диагностической теории или теории источника метафизической путаницы. Стросон уверен, что позитивная теория анализа более привлекательна. Но прежде, чем отдать ей предпочтение, нужно быть уверенным в том, что существует единая структура мышления, и в том, что есть принципиальная возможность ее неискаженного описания. Ведь отказ Витгенштейна от построения общей позитивной теории был вызван именно его уверенностью в невозможности этого предприятия.

Стросон согласен с тем, что есть два серьезных возражения против идеи позитивной философии анализа.

Во-первых, только обыденными понятиями мы овладеваем без предварительного теоретического обучения, через пример и подражание. Невозможно научиться обращаться с научными понятиями без подробных теоретических инструкций. Бессмысленно ставить задачу выявления «скрытой» структуры понятий какой-либо научной дисциплины, если эта структура не является скрытой, если ее знание составляет необходимое предшествующее условие знания отдельных научных понятий. Может быть, наше обыденное мышление действительно имеет скрытую структуру, которую можно обнаружить с помощью методов философского анализа. Но если именно в этом состоит задача аналитической философии, то, значит, она не имеет никакого отношения к наиболее развитым формам мышления, а занимается изучением только самого простого и банального — обыденного — мышления.

Согласно Стросону, предметом философского анализа должна быть структура, необходимо присутствующая во всяком человеческом мышлении, научном и обыденном, теоретическом и дотеоретическом. Но позитивная философия анализа, продолжает он, вовсе и не предлагает ограничиться изучением структуры только обыденного мышления. Такое обвинение было бы напрасным наветом и означало бы лишь то, что обвинитель плохо представляет себе отношение между обыденным и научным мышлением. Между ними нет резкой грани. Любой ученый, даже действуя в рамках своей частной дисциплины, вынужден использовать и такие понятия, область применения которых шире области его специализации и которые на самом деле вовсе не являются специальными (например, понятия объяснения, подтверждения, доказательства, заключения, события, факта, свойства, предмета, гипотезы, основания, теории и многие другие). В отношении такого рода понятий специалист находится в том же положении, что и все мы в отношении дотеоретических или нетехнических понятий: он может прекрасно знать, как употреблять эти понятия в своей дисциплине, может уметь применять их совершенно правильно и вместе с тем быть не в состоянии объяснить, как ему это удается. Так историк может давать блестящие исторические объяснения, не имея общей теории исторического объяснения. Естествоиспытатель может выдвигать научные гипотезы, не задумываясь над тем, что такое научная гипотеза. Математик может проводить доказательства, будучи не в состоянии указать отличительные черты математического доказательства. Так же, как мы в своих обычных отношениях с вещами справляемся с дотеоретической практикой, не обязательно будучи способными установить принципы этой практики, точно так же и ученый может справляться с тем, что можно назвать теоретической практикой, но обладая способностью сформулировать принципы применения в своей практике тех терминов, которые не являются специфическими для нее, а имеют более широкое приложение.

Усвоение теоретических понятий специальных дисциплин предполагает владение дотеоретическими понятиями обыденной жизни. Философия всегда стремилась проследить связь специальных наук с нетеоретической картиной мира и здравым смыслом. Но итогом ее синтезирующих усилий были лишь многочисленные метафизические картины мира, ни одна из которых не могла оправдать свои универсалистские претензии.

Стросон полагает, что все попытки дать целостную картину мира приводят лишь к появлению его фрагментарных, специфических образов — физического, антропологического, социологического, экономического и т.д. И это естественно, поскольку каждый специалист, пытаясь определить место своей дисциплины в ряду других и установить связь теоретического мышления с дотеоретическим, не может выйти за пределы своих частных интересов и привычек мышления и уже потому тяготеет к преувеличениям и искажениям. С негативной теорией анализа Стросон согласен в том, что желание связать специальные дисциплины и обыденные представления может породить лишь искажающие и в конечном счете бессвязные фантазии. Он признает и то, что всеобъемлющие синтезы обладают лишь мнимым единством, что итогом универсалистских объяснений является не научная теория, а «дисциплина, призванная успокаивать и исцелять».

И потому, чтобы обосновать возможность позитивной теории анализа, необходимо преодолеть вторую трудность — разрешить проблему адекватности. Возможно ли адекватным образом представить связь между различными специальными и неспециальными типами мышления? Где гарантия того, что результатом новой попытки «всеохватывающего теоретизирования» не явится еще одна метафизическая картина мира, пополняющая и без того богатую коллекцию? Какую форму должна принять систематическая позитивная теория анализа, чтобы избежать этой опасности?

История аналитического движения являет нам целый ряд усилий, направленных на достижение позитивных результатов. Усилия эти оказались безуспешны. Негативный идеал анализа пришел на смену позитивному как признание его принципиальной неосуществимости. Тем не менее Стросон предлагает вернуться к позитивно ориентированному анализу. Он уверен, что позитивный анализ возможен, а ранее предпринимаемые попытки его реализации потерпели неудачу из-за ложного понимания сути анализа.

В самом общем случае анализ означает разложение чего-то сложного на элементы и выявление способа, каким элементы связаны в сложное целое. Завершением анализа считается обнаружение абсолютно простых или конечных элементов, далее неразложимых с точки зрения данного типа анализа. Так химический анализ останавливается на химических элементах; они представляют собой сложное целое с точки зрения физического анализа, но химически просты, т.е. не содержат в себе других химических элементов. Синтаксический анализ останавливается на морфемах; морфемы просты в том смысле, что сами не имеют грамматической структуры. Пределом фонетического анализа являются фонемы, так как фонемы не содержат фонем, и т.д.

При таком редукционистском понимании анализа, стремящемся к объяснению сложных структур через их простые элементы, концептуальный анализ должен заключаться в выявлении простых идей, из которых с помощью определенных понятийных или логических приемов может быть собран весь наш понятийный аппарат, воссоздана картина мира. История философии воспроизвела эту логику движения мысли: модель анализа, основанная на понятии простого как границе, пределе, принималась многими философскими направлениями.

В английской философии редукционистско-атомистическая модель анализа была общепринятой по меньшей мере в течение двух столетий. Первые формы аналитической философии — логический атомизм и логический позитивизм — были, может быть, последними жертвами этой модели разложения сложных структур на части, в пределе уже не допускающие дальнейшей разборки. Разочарование в модели логического атомизма (как чересчур упрощенной, искусственной, нереалистичной) привело Витгенштейна к отказу от поиска конечных — базисных — элементов понятийного анализа, обусловило его переход к негативной терапевтической теории лингвистического анализа.

По мнению Стросона, реакция Витгенштейна страдает ненужным радикализмом. Отказываясь от идеи базисных элементов, он искореняет саму возможность создать целостное представление о нашей понятийной структуре. Стросон считает, что надо отказаться не от поиска базисных элементов, а от редукционистского понимания анализа, утверждая, что между ними нет необходимой связи: отказ от редукционистской модели не предполагает отказа от идеи базисной структуры анализа.

Он предлагает другую модель философского анализа — модель развитой сети или системы взаимосвязанных объектов, таких, что каждый объект может быть правильно понят только в результате уяснения его связей с другими объектами, его места в системе. Если наша модель такова, — то нет необходимости беспокоиться, когда в процессе прослеживания связей от одной точки к другой мы возвращаемся к нашей исходной точке или проходим ее. Могло бы, например, оказаться, что мы не способны полностью разъяснить понятие знания, не ссылаясь при этом на понятие чувственного восприятия, и что мы не в состоянии объяснить все особенности чувственного восприятия, не ссылаясь на понятие знания. Но это не возбуждало бы беспокойства и удивления, так как общий упрек в наличии круга потерял бы свой смысл, ибо мы вправе двигаться по широкому, открытому и явному кругу. Это не значит, что логический круг вообще перестает быть опасным и нежелательным в рассуждении. Некоторые круги являются слишком узкими, мы движемся по ним неосознанно, не замечая круга и думая, что фиксируем реальную связь. Но при новой модели анализа в каждом отдельном случае надо особо решать, служит ли упреком замечание, что анализ движется по кругу.

Нужно отметить, что в этой первой общей характеристике модель анализа, предлагаемая Стросоном, ничем не отличается от модели, используемой Витгенштейном с начала 30-х годов. Это модель прослеживания связей в системе без надежды на возможность разложения или сведения рассматриваемых понятий к другим, более простым понятиям. Различия начинаются тогда, когда Стросон утверждает, что и при такой модели имеются достаточные основания для введения отношения понятийного предшествования для отбора некоторых понятий в качестве базисных или конечных.

В нашем понятийном аппарате, считает он, можно выделить различные множества понятий, которые поддаются упорядочиванию с точки зрения их понятийного предшествования друг другу, т.е. такие, что умение обращаться с одним множеством понятий предполагает умение обращаться с другим множеством, но не наоборот. Можно сказать, что понятия второго множества являются понятийно первичными по отношению к понятиям первого множества. Очевидно, например, что дотеоретические понятия обыденной жизни первичны по отношению к любым теоретическим понятиям специальных дисциплин. Но можно и нужно пойти дальше. Среди дотеоретических понятий можно выделить случайные и необходимые, определяющие и зависимые.

По мнению Стросона, невозможно сомневаться в том, что существуют базисные философские понятия. Неудачи, которые преследовали классический эмпиризм в попытках их выявления, связаны с недооценкой взаимосвязи различных базисных понятий. Базисные понятия описывались как самодостаточные и независимые друг от друга. Стросон считает, что правильнее говорить не о базисных понятиях, а о базисной структуре — структуре общих, необходимых, взаимосвязанных, имеющих широкую сферу применения и нередуцируемых понятий. Это структура понятий обыденной речи, которая лежит в основании всех специальных научных дисциплин и описывает необходимую структуру всякого возможного опыта. Базисной является только вся структура в целом; ни один ее элемент, рассматриваемый изолированно, не может быть признан базисным; базисное понятие — это понятие, принадлежащее базисной структуре.

Нельзя отказаться от признания некоторых понятий базисными внутри нашей понятийной системы. Витгенштейн напрасно пытался сделать это в «Философских исследованиях». Стросон уверен, что ему это не удалось. Витгенштейн якобы противоречит сам себе, утверждая, что бессмысленно искать базисные элементы языка и познания. На самом деле он нашел базисные элементы в «формах жизни».

Витгенштейн советует ставить перед собой только локальные конкретные задачи преодоления трудностей, возникающих из-за некорректного словоупотребления. Для этого нужно уточнять и проверять значения понятий, вызывающих затруднения, обращаясь к другим способам употребления тех же самых понятий в различных сферах или, как говорит Витгенштейн, формах человеческой жизни. Именно формы жизни, по мнению Витгенштейна, определяют способы употребления слов и тем самым придают значения понятиям. Иначе говоря, формы жизни выделяются им в качестве базисного философского элемента. Теоретическому отрицанию базисных элементов в «Философских исследованиях» сопутствует их фактическое принятие.

Таким образом, Стросон заявляет, что витгенштейновская негативная теория анализа разрушается внутренним противоречием. Мало того, что она лишает анализ истинного содержания, обедняет его, ограничивая терапевтическими целями. Главный ее недостаток состоит в том, что исходные предпосылки теории Витгенштейна опровергаются его собственным аналитическим методом.

Собственное понимание аналитической деятельности Стросон считает преодолением позиции Витгенштейна. Он противопоставляет анализ, стремящийся к выявлению общего схематизма языка и мышления, анализу, понятому как терапия. Определяя общие программные положения своей позитивной теории анализа, Стросон пишет: «То, что я… выдвигаю в качестве цели аналитической философии, есть прояснение сети понятийных связей, общих и частных, в обращении с которыми мы, как существа, взаимодействующие с миром и друг с другом, можем обладать практическим мастерством без ясного теоретического понимания. И важная часть этого предприятия может быть описана как прояснение базисной структуры нашего мышления и опыта».

Скрытая базисная структура языка в интерпретации Стросона — это конечная система правил, неосознанное усвоение которой создает у «идеально бегло и правильно говорящего на языке» «способность понимать, продуцировать и критиковать бесконечно много новых предложений своего языка».

Стремясь выявить систему правил, определяющих нашу обыденную языковую практику, дескриптивная метафизика хочет определить форму неформального языка. Определенная таким образом цель дескриптивной метафизики оказывается похожей на цель порождающих грамматик Хомского — выявление глубинной, формообразующей структуры языка.

Создание «универсальной грамматики» естественного языка — такова общая цель Хомского и Стросона. Но они идут к этой цели разными путями. Стросон противопоставляет их как пути эмпирической и неэмпирической лингвистики. «Эмпирические лингвисты, грамматики… актуально данных языков» склонны «не доверять теоретическим понятиям, за исключением тех случаев, когда они могут быть использованы в конструировании систем или механизмов правил», порождающих предложения обыденного языка. Всякое другое применение теоретических понятий, по мнению грамматиков, «слишком смутно и интуитивно, чтобы удовлетворить идеалу эмпирической ясности». Философ же, считает Стросон, «должен максимально использовать свою сомнительную свободу от эмпирического принуждения. Так он совсем не должен быть озабочен, по крайней мере сначала, актуальным формальным упорядочиванием, посредством которого актуально представлены функциональные отношения в базисе или на каком-то ином уровне отдельного языка».

В статье «Грамматика и философия» Стросон представляет дескриптивную метафизику как программу создания «общей теории человеческого языка»; конечно, он стремится не к описанию грамматики актуального языка, а к созданию «идеального упрощенного типа языка».

Но и такая идеальная обобщенная модель формальной структуры обыденного языка не является конечной целью исканий Стросона. Он остался верен стремлению, которое определил еще в «Индивидах», — пробиться «через» язык к реальной внеязыковой действительности. И потому Стросон опять и опять говорит об онтологии, которая входит в основания грамматики, и о необходимости создания особого «онтологического словаря». Глубинная универсальная грамматика нужна ему как средство анализа той информации о реальном мире, которая закреплена в базисных языковых структурах.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru/

Аналитические модели объяснения

Блинов А.К.

Проблеме научного объяснения посвящена обширнейшая литература. Аналитические аспекты этой темы могут быть резюмированы так: каким образом проблема перехода от описания к объяснению связана с проблемой значения языковых выражений? Исходный вопрос может быть сформулирован следующим образом: как возможно и как осуществляется расширение дескриптивности, означающее, по существу, увеличение знания о мире?

Введем определения:

дескрипция понимается как языковая (текстовая) характеристика предмета по некоторым из его признаков, которая может употребляться в языке (речи) вместо имени этого предмета (при этом успешность такого употребления выступает показателем релевантности тех параметров, по которым произведена дескрипция);

объяснение считается каким бы то ни было видом языковой (текстовой) характеристики предмета, который может быть противопоставлен дескрипции (по тем или иным основаниям).

Поэтому нам следует говорить об определении границ дескрипции, или установлении различия между дескрипцией и объяснением. Задача разграничения дескрипции и объяснения будет в таком случае задачей эксплицирования оснований их противопоставления.

Например, мы говорим: «Вода — это Н 2О». Указываем ли мы таким способом на свойство воды «быть веществом, молекула которого состоит из двух атомов водорода и одного атома кислорода» или же мы даем с помощью этого высказывания объяснение (т.е., в данном случае, теоретическое описание) молекулярной структуры вещества «вода»? Очевидно, и то, и другое: это будет зависеть от контекста, в который помещено высказывание «Вода — это Н 2О» — будет ли оно, например, являться ответом на общий вопрос: «Что такое вода?» или на специальный: «Какова молекулярная структура воды?» Дескрипция, в отличие от объяснения, может не предполагать вообще никакого вопроса или же наиболее общий вопрос: «Каков этот предмет?» Объяснение же управляется более специальными вопросами — например (чаще всего): «Почему этот предмет таков (каков он есть)?» — и, соответственно, имеет целью установление таких взаимосвязей между различными видами представлений об исследуемом предмете, в силу которых имеет место то или иное знание о нем. В этом смысле, например, Бас ван Фраассен доказывает, что теория объяснения должна быть теорией вопросов «почему» ( why — questions )[5] .

В таком случае следует признать, что дескрипция является таковой в силу определенных свойств контекста, т.е. само свойство дескриптивности контекстно-зависимо.

Попытаемся прояснить характер этой зависимости. Так, хорошо известны затруднения, связанные с применением метода дескрипций в референциально непрозрачных контекстах, где кореферентные выражения не могут быть взаимозаменимы salva veritate . Причем можно по-разному классифицировать непрозрачные контексты: например, принято различать собственно интенсиональный контекст, запрещающий подстановку контингентно кореферентных выражений, но разрешающий подстановку необходимо кореферентных выражений, и так называемый гиперинтенсиональный контекст, запрещающий подстановку и тех, и других. Подобные дистинкции могут быть, вообще говоря, сколь угодно семантически тонкими: так, Э. Сааринен различает пять видов неоднозначности при квантификации в пропозициях с интенсиональными предикатами[6] .

Для наших целей будем считать, что такие контексты могут быть двух видов. Для этого вернемся к примеру, рассмотренному нами в § 10.4.1.

Если, скажем, вместо имени «Наполеон» мы употребляем дескрипцию «побежденный при Ватерлоо», то ее может быть недостаточно для идентификации референта участником коммуникации, если он не знаком с историей.

Допустим, далее, что участники коммуникации знают историю, и мы успешно употребляем вместо имени «Наполеон» дескрипцию «побежденный при Ватерлоо» — или, скажем, дескрипцию » vaincu a Waterloo «, являющуюся переводом первой на другой естественный язык, что по-прежнему позволяет нам указать на референт единственным образом. Вместе с тем дескрипция «побежденный при Бородино» может указывать на Наполеона, а ее перевод на французский язык — » vaincu a Borodino » — наоборот, на его противника Кутузова: поскольку в этом сражении было уничтожено примерно равное число людей с обеих сторон, а войска при этом остались на прежних позициях, то вопрос о том, кто же при этом оказался победителем, оказывается вопросом интерпретации. Можно прочитать во французских учебниках истории — и каждый француз, ходивший в школу, знает это — что сражение при Бородино явилось еще одной славной победой французского оружия перед тем, как морозная зима вынудила Наполеона оставить Россию. Бородино всегда упоминается в списке побед Наполеона на памятниках ему во Франции. И напротив, каждый русский знает значение победы русских войск при Бородино, которая привела к падению империи Наполеона. Дело здесь не только в официальной идеологии, отраженной в образовательных программах: важно, что это событие стало фактом национальной культуры, будучи описанным в замечательных произведениях литературы.

Таким образом, когда мы говорим, что дескрипция является таковой в силу определенных свойств контекста, то это означает, что дескрипция оказывается релятивизованной к некоторой системе описания, или концептуальной схеме. Мы видим это в обоих примерах, но очевидно различными способами.

В первом случае в качестве такой схемы выступает совокупность широко распространенных мировоззренческих установок и элементов знания, т.е. некоторая (научная) картина мира. Поражение Наполеона при Ватерлоо является историческим фактом, по поводу которого существует общее согласие, и невозможность идентифицировать референт по такой дескрипции свидетельствует о некачественности, неполной истинности того знания, которым обладает реципиент. Контекст может быть прояснен путем согласования индивидуальной концептуальной схемы реципиента с общепринятой, разделяемой всеми участниками коммуникативного сообщества. Общепринятая концептуальная схема выступает здесь неким (в этом отношении предельным) горизонтом знания, и согласование в таком случае будет заключаться в приближении к нему — реципиент должен прочесть учебник или прийти на урок и попросту узнать, кого же победили при Ватерлоо. Индивидуальная концептуальная схема реципиента (недействительная) была бы, таким образом, исправлена согласно имеющему силу образцу — стандартной схеме.

Во втором же случае контекст референциально непрозрачен в силу конфликта двух социальных концептуальных схем, фиксируемых естественными языками и существующих в языковых сообществах. Согласование таких схем имело бы иную форму, чем обучение истории малограмотного реципиента. Оно потребовало бы не приближения к чему-то данному с целью не отличаться от него, но установления соответствий между двумя классами понятий. Причем речь здесь идет не только — и, конечно, не столько — об интерпретации фактов, сколько о свойствах и элементах языковых картин мира. Например, в некоторых африканских языках есть лишь два термина для характеристики цветовой гаммы: «теплый» цвет и «холодный», в общем соответствующие двум половинам спектра[7] ; соответственно радуга, в пределах такой концептуальной схемы, может иметь дескрипцию «наблюдаемый в небе двухцветный феномен», т.е. такую дескрипцию, по которой носитель любого индоевропейского языка, на которой будет переведена дескрипция, никак не сможет идентифицировать референт.

Аналогичным образом мы можем интерпретировать проблематику модальных и косвенно-речевых контекстов, где референция невозможна в силу нарушения принципа подставимости тождественного. Например, выражения «число планет в Солнечной системе» и «9» являются двумя подстановками числа 9, но первое не может быть подставлено вместо второго в высказывании «9 с необходимостью больше 7» или вместо одной из девяток в «9 с необходимостью равно 9». При нашей оценке истинности выражения «Число планет в Солнечной системе с необходимостью равно 9» мы исходим из того, что, согласно нашим позитивным представлениям, не существует ни закона природы, с необходимостью регулирующего число планет, ни всемогущего существа, которое могло бы задать такую модальность. Однако в рамках, например, мифологической картины мира утверждение вида «Число планет с необходимостью равно 9» могло бы восприниматься как истинное. «Квантифицируемые переменные» в этом примере Куайна ( N ( x )>7 или N ( x )=9 ) находятся для нас не в указательных позициях не столько в силу того, что пропозиция модальна (т.е. «иначе не могло бы быть»), сколько в силу того, что они отсылают к определенным (возможно, конфликтующим) положениям дел, в которых — и именно в них — известно, каким образом обстоят дела, и известно, что они обстоят отличным друг от друга образом. Поэтому, возможно, вернее было бы говорить не о том, что переменные здесь находятся не в указательных позициях, а о том, что подобного рода контексты не предоставляют возможности для сравнения различных положений дел или определения отношений между ними: мы не можем отсюда заключать о том, каково может быть соотношение между различными положениями дел и их элементами.

По традиционным представлениям, идущим от Рассела и Фреге, предмет референции обладает свойствами, которые фиксируются соответствующими дескрипциями. Согласно этой идее, имена обеспечивают референцию к предметам через дескриптивное содержание, которое связано с именем; имя оказывается связанным с эквивалентным множеством дескрипций и относится к чему бы то ни было, что удовлетворяет всем (или наибольшему количеству из имеющихся или возможных) дескрипций. С такой точки зрения дескрипции дают значение имени, определяя предмет референции, который является тем, что удовлетворяет (или лучше всего удовлетворяет) дескрипции. Имя отсылает к своему носителю в силу некоторой связанной с именем дескриптивной информации, которая относится исключительно к носителю имени. Так, имя собственное является сингулярным выражением обращения, которое используется для того, чтобы обеспечить референцию к единственному — притом известному — индивиду или предмету. Возможность референции при таком подходе определяется некоторым уровнем знания об объекте, а сама проблема референции ставится как эпистемологическая проблема.

Вопрос, возникающий в этой связи, таков: как мы можем знать, что некоторая дескрипция является истинной?

Согласно общепринятой дедуктивно-номологической модели объяснение предполагает описание некоторого исходного знания об исследуемом предмете и описание некоторого дополнительного знания более общего характера. С такой точки зрения, к последовательности подобных построений сводимы выводы, возникающие в реальном процессе познания. Объяснением того, почему истинно высказывание «Вода — это Н 2О», будет, например, указание на то, что это высказывание дедуктивно выводимо из высказываний «Вещества, молекула которых состоит из двух атомов водорода и одного атома кислорода, представляют собой Н 2О» и «Молекула воды состоит из двух атомов водорода и одного атома кислорода». Разумеется, возможны и другие пути вывода, но в любом случае эксплананс как совокупность утверждений, выражающих то или иное знание об исследуемой предметной области, и экспланандум как совокупность утверждений, выражающих некоторое исходное знание об исследуемом предмете, должны быть связаны отношением дедуктивной выводимости экспланандума из эксплананса.

Привлечение логических понятий и символических средств призвано устранить так называемый парадокс объяснения, который заключается в следующем: для того, чтобы объяснить, как произведено то или иное объяснение, нужно знать, в чем заключается общий механизм объяснения, т. е. заранее знать то, что неизвестно и еще только рассматривается в качестве предмета объяснения. В дедуктивно-номологической модели парадокс оказывается снятым, однако оценка истинности высказывания фактически сводится к проверке соответствия этого высказывания некоторому (полагаемому данным) множеству истинных высказываний; оцениваемая таким способом истинность не может не быть аналитической, что в данном случае означает — конвенциональной. Здесь нет еще оснований считать полученное таким образом знание о мире истинным в смысле, скажем, прямого соответствия миру. Центральным вопросом, таким образом, здесь оказывается выбор базовых примитивов, или элементарных терминов ( primitive terms ) — «семантических атомов», из которых строится объяснение. Предполагаемая непроизвольность такого выбора может быть постулирована как положение о том, что по крайней мере элементарные термины языковой системы должны функционировать как термины естественных видов ( c м §  11.4.1.)

Предлагаемые решения могут оперировать определением истинности выражения как истинности относительно некоторой концептуальной структуры. В частности, относительность истины представляется важной предпосылкой, если мы пытаемся говорить о конвенциональности значения, удерживая при этом представления о связи значения языкового предложения с условиями его истинности. С другой стороны, такие модификации могут помочь вывести концепцию значения как условий истинности из-под удара содержательной критики, которой она была подвергнута, например, М. Даммитом. Как мы, возможно, еще помним, согласно Даммиту, концепция значения как условий истинности неприемлема, поскольку она не приводит к удовлетворительному объяснению феномена понимания языка; любая теория значения, которая не является теорией понимания или не дает ее в итоге, не удовлетворяет той философской цели, для которой нам требуется теория значения — а следовательно, теория значения должна включать, помимо теории референции, еще некоторую теорию иллокуции.

Оставаясь в пределах корреспондентных представлений об истинности, мы должны будем рассуждать примерно так: отношение между знаками – например, повествовательными предложениями изъявительного наклонения объектного языка — и трансцендентной описанию реальностью есть отношение дескриптивности. При этом по отношению к описываемой реальности как таковой, как к имеющемуся в наличии в качестве реальности трансцендентному референту, отношение между предложениями и тем, что они описывают, может задаваться в конкретной ситуации по крайней мере двумя способами:

как дескрипция исходной данности и

как конструкция, т.е. расширенная по отношению к первично репрезентированному материалу дескрипция более высокого уровня репрезентации.

В контексте понимания репрезентации как отношения описания к некоторой реальности (М. Вартофский) такая расширенная дескрипция предстает описанием некоторой иной, новой по отношению к первично репрезентированной, реальности. Конструктивное отношение характеризуется привнесением новых элементов, чей референциальный статус может быть не прояснен, т.е. эти референции могут не отсылать к изначально наличной реальности так, как к ней отсылают референции, устанавливаемые в первичной дескрипции. Тогда мы должны будем признать, что попытка расширения дескрипции, т.е. построения объяснения, означала бы, в определенном смысле, удвоение референта.

В самом деле, если мы имеем дело с системой обозначений, в которой взаимосвязаны как дескриптивные, так и конструктивные отношения к реальности — а эта реальность полагается в пределе общей для дескриптивного выражения в данной системе предложений — то перед нами встает вопрос: как эта внутренняя взаимосвязность достигается и сохраняется в контексте различного характера соотнесения с реальностью внутри данной системы предложений? По существу мы описываем внутри этой системы две реальности, принимаемые теоретически за одну. Следует признать, что попытка онтологического обоснования такого вывода явилась бы весьма дискуссионной.

Итак, мы рассмотрели традиционные представления о критериях перехода от описания к объяснению как основанные на репрезентационистском подходе к анализу языковых значений и показали связанные с этим проблемы, возникающие при использовании корреспондентной концепции истины. Альтернатива, к которой мы подошли в ходе этого рассмотрения, такова: представления об условиях истинности языковых выражений могут быть развиты в терминах когерентной концепции истины.

Согласно последней, мера истинности высказывания определяется его ролью и местом в некоторой концептуальной системе. Чем более связаны, или согласованы между собой наши идеи, тем в большей степени они истинны. Истинность любого истинного предложения состоит в его когерентности с некоторым определенным множеством предложений.

В то же время теоретики корреспонденции позволяют себе не озадачиваться этим видом вопросов, рассматривая корреспонденцию как отношение sui generis . «Помимо риторики высмеивания, существуют ли действительно принципиальные возражения против того, что общезначимая концепция корреспонденции нередуцируема, не подлежит анализу?»[8]. В таком случае уместно задать вопрос, почему тогда когерентность не может быть отношением sui generis так же, как корреспонденция?

Поскольку любой концептуальный анализ должен иметь основу, то следует принять наличие концептуальных «атомов», из которых сформированы все другие концепции и которые сами не могут быть проанализированы. Но так как любая система имеет структуру, мы можем сказать то же самое и относительно отношений между ними. (Поэтому, вероятно, может быть обоснован и более сильный тезис: если мы признаем корреспонденцию отношением sui generis , то мы тем самым с необходимостью признаем таким же отношением когерентность.)

Основание, если не наиболее существенное, по которому может быть оспорена как сама концепция когерентности истинности, так и ее связь с когерентной теорией обоснования, таково: даже если допустить, что определение когерентности с множеством полаганий является верификационной процедурой для определения истинности, то сама истина при этом могла бы тем не менее состоять не в чем ином, как в соответствии объективным фактам. Но этот контраргумент встречает следующее возражение: если истина заключается в соответствии объективным фактам, то когерентность с множеством полаганий никак не может быть критерием истинности, поскольку не может существовать никакой гарантии того, что сколь угодно непротиворечивое множество полаганий соответствует объективной действительности.

Поэтому, удерживая связь когерентной концепции истины с когерентной теорией обоснования знания, мы можем по-новому взглянуть на классический эпистемологический аргумент в пользу когерентной концепции истины, основанный на (свойственном, в частности, конструктивизму) представлении о том, что мы не можем «выйти вовне» нашего множества полаганий и сравнивать суждения с объективными фактами. Этот аргумент может быть рассмотрен как вытекающий из когерентной теории обоснования знания. Исходя из такой теории, аргумент заключает о том, что мы можем знать только единичные факты когерентности или отсутствия когерентности определенного предложения с определенным множеством предложений, выражающих определенные полагания. Мы никаким образом не находимся и не можем оказаться в такой эпистемологической позиции, откуда мы могли бы заключать о том, соответствует ли то или иное предложение действительности.

Контраргумент здесь будет заключаться в том, что такой аргумент может быть рассмотрен как содержащий некорректную импликацию. Из того факта, что мы не можем знать, соответствует ли некоторое предложение действительности, мы еще не можем вывести, что оно не соответствует действительности. Даже если некто признает, что мы можем знать лишь то, когерентны ли определенные предложения с нашими полаганиями, это само по себе еще не дает ему основания считать, что истина не состоит в соответствии объективным фактам. Если сторонники корреспондентной концепции истины принимают эту позицию, то они тем самым могут признавать, что существуют истины, которые не могут быть нам известны — например, что существует некоторая абсолютная истина, к которой мы можем лишь приближаться путем уточнения известных нам относительных истин. Или же сторонники корреспондентной концепции истины могут утверждать, как это делает Дэвидсон, что когерентность предложения с множеством полаганий является хорошим признаком того, что предложение действительно соответствует объективным фактам и что эти факты соответствия доступны нашему знанию [9] .

Сторонники корреспондентной концепции истины могут даже утверждать, что когерентная теория — вообще не теория истины[10]; следовательно, они исходят из предположения, что они знают, чем является истина, то есть они имеют определение истины. И конечно, они знают, что такое истина: это — соответствие фактам. Действительно, когерентная теория истины — не теория соответствия фактам. Но сторонники когерентной концепции никогда не претендовали на это.

Это различие в значениях самого термина «истина» может интерпретироваться как связанное с различием целей, для которых дается теория истины. Могут быть по крайней мере две такие цели:

чтобы дать определение понятия «является истинным» как характеристики пропозиции;

чтобы определить тестовые условия для выяснения, действительно ли имеется основание для применения характеристики «является истинным» к данной пропозиции.

Согласно Н. Решеру, резюмировавшему это различие[11], эти два вопроса совершенно неидентичны: мы можем иметь критерий или критерии истинности (условия истинности) пропозиции и все еще испытывать недостаток определения, что значит для этой пропозиции быть истинной, и наоборот.

Но если мы хотим быть способными использовать лингвистическую единицу, то нам потребуются релевантные критерии для успешности использования. Именно это и делает условие-истинностная теория значения: она отождествляет значение с условиями истинности предложения, и эта идентификация основана на концепции «значение как употребление», отождествляющей значение лингвистической единицы с условиями ее использования. Если мы принимаем это представление, мы должны признать, что все спецификации значения, которые не эффективны для определения правил применения знака, попросту избыточны.

Поэтому моя задача здесь заключается не в том, чтобы показать, что мы не можем знать наверное, соответствуют ли языковые выражения элементам и характеристикам некоторого внешнего (по отношению к описанию) мира. Такое скептическое заключение носило бы метафизический характер и было бы бесполезно для построения теории значения — как показали, например, дискуссии по проблеме следования правилу у Витгенштейна (см. § 5.2). Скорее, я пробую последовательно выстроить аргументацию, свидетельствующую о том, что факт такого соответствия иррелевантен для когерентной концепции обоснования и соответственно для основанной на когерентной концепции истины теории значения как условий истинности. Для этого нам следует найти дополнительные аргументы, уточняющие когерентистские представления. Поскольку мы удерживаем наше представление о языковом сообществе как предельном истинностном операторе, постольку мы можем рассуждать здесь следующим образом.

Как мы видели, корреспондентная и когерентная концепции имеют различные представления о природе условий истинности. Согласно когерентной концепции, условия истинности предложений состоят в других предложениях. Согласно корреспондентной концепции, условия истинности предложений состоят не в предложениях, но в объективных свойствах и особенностях действительного мира. Один из способов сделать выбор в пользу той или иной концепции истины (т.е. определить, в каких случаях та или иная концепция истины является более адекватной) состоит в том, чтобы обратить внимание на процесс, которым предложениям назначаются условия истинности. С когерентистской точки зрения, условия истинности предложения — это те условия, при которых говорящие (на языке) утверждают это предложение в своей речевой деятельности, т.е. употребляют это предложение. Это означает, что говорящие могут употреблять предложения только при тех условиях, которые сами говорящие и другие члены языкового сообщества могут распознать как обосновывающие эти предложения. Отсюда становится важна предполагаемая неспособность говорящих «выйти вовне» своих полаганий. Это важно потому, что те условия, при которых предложение когерентно с полаганиями говорящих, являются единственными условиями истинности в том отношении, что они являются единственными условиями, которые говорящие могут распознавать как обоснование нашего знания значения этого предложения. Когда говорящие в своей речевой деятельности утверждают то или иное предложение при этих (определенных) условиях, то эти условия становятся условиями истинности предложения.

Признание последнего тезиса в предложенных аспектах рассмотрения приводит нас к принятию конструктивистского подхода.

Представляется, что описанная проблематика может быть рассмотрена как связанная с различением двух эпистемологических подходов: репрезентационистской и конструктивистской установок. Первая, свойственная как рационалистической, так и эмпирицистской традиции, представляет собой эпистемологический реализм, т.е. исходит из убеждения в том, что познание по существу направлено на приобретение знания о некотором внешнем мире, трансцендентном по отношению к познающему субъекту, независимом от него и являющемся «данным» заранее. Для конструктивистской установки, напротив, характерны отклонение понятия «данного», отказ от проведения различия между перцепцией и концептуализацией (и следовательно, от всех такого рода подходов к дихотомии наблюдения/теории для науки), отказ от априорности в пользу инструментального подхода к проблеме обоснования знания, акцент на прагматических соображениях в выборе теории и т.д.

Конструктивная система при подобном подходе является интерпретируемой формальной системой определений и теорем, созданных на языке исчисления предикатов первого порядка. Определения конструктивной системы полагаются «реальными» определениями, отвечающими некоторым определенным семантическим критериям точности в дополнение к обычным синтаксическим критериям, налагаемым на чисто формальные или «номинальные» определения. Таким образом, конструктивная система — это формализация некоторой области предполагаемого знания, которая может быть помыслена как множество предложений, сформулированных в несистематизированном дискурсе (обычно естественного языка). При этом некоторые термины должны быть соответственно определены в системе, использующей, кроме логики, специальное множество терминов, принятых в этой системе за базисные (ее «внелогическое основание», или «семантические примитивы»). Эти примитивные дескрипции могут быть помыслены как уже имеющие намеренное использование или интерпретацию; если это не очевидно, то может быть обеспечено неформальным объяснением, не входящим собственно в систему.

Теперь мы можем сделать следующее замечание по поводу оснований, по которым мы противопоставляем описание и объяснение. В рамках конструктивистского подхода то, что мы противопоставляем дескрипции, не является прескрипцией, поскольку такая дистинкция здесь не будет иметь смысла: если мы полагаем, что дескрипция дает нам возможность построить объект, то мы тем самым признаем за этой дескрипцией и прескриптивное значение. Задача разграничения дескрипции и объяснения будет в таком случае задачей эксплицирования оснований их противопоставления. Поэтому можно предположить, что проблематика перехода от описания к объяснению связана с анализом соотношения данных наблюдения и теоретической конструкции и может быть рассмотрена в этом контексте, т.е. в контексте ситуации приращения знания[12]. Это может быть сделано через различение репрезентационистской и конструктивистской парадигм, которое не тождественно собственно различению языка наблюдения и языка теории: как в языке наблюдения, так и в языке теории можно выделить как репрезентационистские, так и конструктивистские элементы. По замечанию Шлика, например, мы не сомневаемся в фактах географии или истории не потому, что мы полагаем их эмпирически проверяемыми, а потому, что нам известен и не вызывает у нас сомнений способ, котором обычно делаются такие фактуальные утверждения.

Для нас здесь важно подчеркнуть, что в качестве и языка наблюдения, и языка теории могут, вообще говоря, выступать не только различные фрагменты естественного языка, но и один и тот же фрагмент, или весь естественный язык в целом. Предложения языка наблюдения будут включать в себя, как правило, некоторые шифтеры, локализующие значение во времени, пространстве и т.д., но нет никаких препятствий для использования тех же самых языковых средств в предложениях языка теории. Определение языка наблюдения как части естественного языка, лишенной теоретических терминов, уязвимо в том отношении, что язык наблюдения и язык теории будет иметь одну и ту же грамматику, то есть управляться теми же самыми лингвистическими правилами, как синхроническими, так и диахроническими. Последнее соображение покрывает возражение ван Фраассена против этой дихотомии, заключающееся в том, что если бы мы могли очистить наш язык от теоретически нагруженных терминов, начиная с недавно представленных, затем через «массу» и «импульс» к «элементу» и так далее в предысторию формирования языка, то у нас вообще не осталось бы значимых терминов[13] . Итак, если такие выражения, как, например, «часть» и «А является частью B » рассматриваются различными способами, как принадлежащие к языку наблюдения или к языку теории, что же происходит в этом случае с их значениями?

Если мы рассматриваем множество предложений, полагаемых тривиально истинными языковым сообществом в данный момент времени, как множество примитивных дескрипций («семантических примитивов») конструктивной системы, то становится ясно, каким образом мы вводим в эту систему новые элементы, расширяющие дескриптивность (например до «теоретического описания», т.е. объяснения). Значение дескрипций не сводится, с такой точки зрения, до их референции, но признание этого положения еще не дает нам оснований отклонить представления о значении как об условиях истинности предложения. Статус нового элемента будет зависеть в таком случае от количества и характера его когерентностных связей с другими элементами. Поэтому мы можем ответить на наш исходный вопрос

Как возможно и как осуществляется расширение дескриптивности, означающее по существу увеличение знания о мире?

следующим образом:

увеличение знания состоит в построении когерентности: установлении наибольшего числа семантических связей исходной дескрипции с наибольшим числом семантических примитивов системы описания.

Sui generis отношение когерентности реализуется (воспринимается) и посредством семантических связей между лингвистическими единицами, причем эти связи образуют открытое множество. Отсюда представляется возможным достаточно общий семантический подход, снимающий противопоставление семантики Тарского — Дэвидсона, где предметная область рассматривается как множество однородных объектов (элементов данного мира) и семантики возможных миров, использующей обращение к онтологически различным видам объектов: «объектам реального мира» и «объектам возможного мира». Соответственно, такой подход позволит эксплицировать более широкий круг контекстов естественного языка. Для этого, как мы видели, возможно применить в условие-истинностной теории значения не корреспондентную, как у Дэвидсона, но когерентную концепцию истины.

Вопрос о том, может ли когерентная истинность быть использована для определения значения в рамках условие-истинностного подхода, оказывается при этом вопросом о возможности употребления языка некоторым языковым сообществом. Референции, возникающие в ходе этого употребления, обнаруживаются, таким образом, в поле согласования некоторых (индивидуальных) картин мира, или концептуальных схем носителей языка[14]. Эпистемологически сама возможность реального употребления языка предстает обнаружением некоторой полисубъектности в интерсубъективности, избегая таким образом традиционно адресуемого релятивизму упрека в бессодержательности, недостаточном предоставлении референциальных оснований. Семантический статус общей для всех носителей языка области согласования их индивидуальных картин мира оказывается при этом открытым для точного анализа и прояснения.

Расширение знания как объяснение будет, с такой точки зрения, выглядеть следующим образом.

Согласно традиционной дедуктивно-номологической модели объяснение предполагает описание некоторого исходного знания об исследуемом предмете и описание некоторого дополнительного знания более общего характера; к последовательности подобных построений сводимы выводы, возникающие в реальном процессе познания. Объяснением того, почему истинно высказывание «Вода — это Н 2О», будет, например, указание на то, что это высказывание дедуктивно выводимо из высказываний «Вещество, молекула которого состоит из двух атомов водорода и одного атома кислорода, представляет собой Н 2О» и «Молекула воды состоит из двух атомов водорода и одного атома кислорода». Разумеется, возможны и другие пути вывода, но в любом случае эксплананс как совокупность утверждений, выражающих то или иное знание об исследуемой предметной области, и экспланандум как совокупность утверждений, выражающих некоторое исходное знание об исследуемом предмете, должны быть связаны отношением дедуктивной выводимости экспланандума и эксплананса.

Собственно, исходно модель Гемпеля основана на дедукции. Событие объясняется, когда утверждение, описывающее это событие, дедуцируется из общих законов и утверждений, описывающих предшествующие условия; общий закон является объясняющим, если он дедуцируется из более исчерпывающего закона. Гемпель впервые четко связал объяснение с:

(1) дедуктивным выводом;

(2) дедуктивным выводом из законов;

(3) сформулировал условия адекватности объяснения.

Эта точка зрения на объяснение и особенно ее применение к историческому объяснению и объяснению человеческих действий вызвала резкую полемику. Поэтому Гемпель, обобщая модель охватывающих законов, предлагает вероятностно-индуктивную, или статистическую, модель объяснения и формулирует общее условие адекватности для двух разновидностей модели «охватывающих законов». Он также предлагает понятие «эпистемической пользы» для объяснения понятия «принятия гипотезы» в модели принятия решения в условиях неопределенности».

Привлечение подобных техник призвано устранить так называемый парадокс объяснения, который заключается в следующем: для того чтобы объяснить, как произведено то или иное объяснение, нужно знать, в чем заключается общий механизм объяснения, т.е. заранее знать то, что неизвестно и еще только рассматривается в качестве предмета объяснения. В дедуктивно-номологической модели парадокс оказывается снятым, однако оценка истинности высказывания фактически сводится к проверке соответствия этого высказывания некоторому (полагаемому данным) множеству истинных высказываний; оцениваемая таким способом истинность не может быть корреспондентной. Здесь нет еще оснований считать полученное таким образом знание о мире истинным в смысле прямого соответствия миру. Центральным вопросом, таким образом, здесь оказывается выбор семантических примитивов, через которые строится объяснение.

Однако в последнем случае исследователю необязательно занимать репрезентационистскую позицию. Казалось бы, подобным утверждением мы не открываем Америки (скорее, честно говоря, мы ее закрываем), не изобретаем даже самоката, а не то что велосипеда, но действительность не устает поражать философов нечеловеческим догматизмом[15] .

Отсутствие собственно эпистемологических оснований для формализации эмпирических данных в дедуктивных теориях не является на сегодняшний день специфически «анархическим» допущением: оно не оспаривается и вполне сдержанными исследователями. Более релевантным здесь оказывается прагматический критерий: поскольку теория отвечает предъявляемым к ней требованиям (объяснения известных фактов и предсказания новых), постольку она признается удовлетворительной, а отсутствие или невозможность обоснования теории как описания некоторой трансцендентной ей сущности не снижает ее ценности как теории.

Традиционная трактовка объяснения является, в своей наиболее сущностной характеристике, редукционистской: объяснить нечто, с такой точки зрения, — это свести неизвестное к известному. Основные возражения здесь (Гемпель[16], М.Фридман[17], ван Фраассен[18]) таковы: объяснение известного феномена может быть произведено с помощью совершенно новых и необычных теорий. Сам термин «объяснение» представляет, с такой позиции, прагматическое понятие и, следовательно, является релятивистским: согласно Гемпелю, мы можем построить некоторое значимое объяснение только в той или иной познавательной ситуации, только для того или иного конкретного индивидуума — реципиента информации; невозможно дать некоторое универсальное объяснение, «объяснение вообще», валидное всегда и для всех. (Так совершился переход Гемпеля от дедуктивной модели объяснения к индуктивной, или статистической.) Объяснение признается контекстно-зависимым. Традиционный редукционизм, таким образом, отождествляется с универсализмом: трактовка объяснения как сведения неизвестного к известному оказывается продиктованной стремлением обнаружить некоторые общие и общезначимые критерии интеллигибельной теории (например каузальность, возможность моделирования, визуализация и т.д.).

В этой связи принятие множества предложений, полагаемых тривиально истинными языковым сообществом в данный момент времени, в качестве множества семантических примитивов, или исходных дескрипций, относительно которого определяется истинность языковых значений, позволяет избежать такого противопоставления универсализма и релятивизма. В самом деле, установление наибольшего числа семантических связей исходной дескрипции с наибольшим числом семантических примитивов системы никак не означает редукцию. Напротив, речь здесь идет о построении нового знания, о приращении знания за счет увеличения числа его структурных элементов. Объяснительная сила теории будет в таком случае зависеть от строгости логического следования и от количества семантических примитивов, с которыми объяснение устанавливает связи.

Рассмотрим, например, «вывод к лучшему объяснению» — идею, восходящую к Ч.С. Пирсу («абдукция») и эксплицированную Г. Харманом[19]. Согласно этому представлению, тот факт, что теория объясняет некоторые явления — часть очевидности, побуждающей нас принять эту теорию. И это означает, что отношение объяснения видно прежде, чем мы полагаем, что теория истинна.

Предположим, что мы имеем очевидность E и рассматриваем несколько гипотез, скажем H и H ‘ . Тогда, согласно этой теории, мы должны вывести H скорее, чем H ‘, если H — лучшее объяснение E , чем H ‘ . Критерии, применимые здесь, могут относиться к статистической теории:

H — лучшее объяснение E , чем H ‘ ( ceteris paribus ), если:

P ( H ) > P ( H ‘) — H имеет более высокую вероятность, чем H ‘

P ( E / H ) > P ( E / H ‘) — H дает более высокую вероятность E , чем H ‘ .

Эта версия теории объяснения непосредственно привлекала бы когерентность в ее вероятностной интерпретации (Бонжур) — P будет истинно для S ттт P логически непротиворечиво с остальными предложениями, полагаемыми S истинными, и имеются целесообразные вероятностные связи между другими предложениями, полагаемыми S истинными, и P .

Мы можем суммировать вышесказанное, сформулировав два аргумента относительно объяснения:

ничто не является объяснением, если оно не истинно;

ни у кого нет оснований утверждать «я имею объяснение», если у него нет оснований утверждать «я имею теорию, которая является приемлемой и дает объяснение».

Ясно, что эти аргументы различаются только с точки зрения корреспондентной истинности. Для когерентиста они идентичны.

Такая интерпретация позволяет сохранить базовые интуиции, согласно которым объяснение должно связывать неизвестное с известным, и в то же время снимает возражение этому подходу, заключающееся в том, что объяснение известного феномена может быть произведено с помощью совершенно новых и необычных теорий: в любом случае это новое и необычное знание должно будет быть когерентно с множеством предложений, полагаемых языковым сообществом тривиально истинными, т.к. в противном случае это новое знание, не располагая определенными значениями, попросту не сможет функционировать, т.е. не будет существовать как знание.

Итак, анализ семантического аспекта перехода от описания к объяснению оказывается связанным с проведением нескольких дихотомий:

данные наблюдения/теория;

репрезентационизм/конструктивизм;

корреспондентная/когерентная истинность;

дескрипция/объяснение.

[5] van Fraassen B. The Scientific Image. — Oxford., 1980. Р .134.

[6] Saarinen E. Quantifier Phrases Are (At Least) Five Ways Ambiguous in Intensional Contexts — Heny F. (ed.) Ambiguities in Intensional Contexts. Synthese Language Library, V.12. — Dordrecht — Boston — N.Y., 1981.

[7] Мартине А. Основы общей лингвистики //Новое в лингвистике, вып. III. — М., 1963.

[8] Fumerton R. Truth and Correspondence (manuscript).

[9] Davidson D. A Coherence Theory of Truth and Knowledge — LePore E. (ed.) Truth And Interpretation. Perspectives on the Philosophy of Donald Davidson. — Oxford, 1986. p.307-319

[10] Fumerton R. Metaepistemology and Skepticism. — Lanham, Maryland, 1995. — p.142.

[11] Resher N. The Coherence Theory of Truth. Ox ., 1973. Pp . 1-4.

[12] Мы исходим здесь из допущения —дискуссионного и, безусловно, контекстуального — о том, что с каждым новым объяснением увеличивается количество нашего знания — уже хотя бы в том смысле, что появляется новый текст.

[13] van Fraassen B. The Scientific Image. Р.14.

[14] Лебедев М.В., Черняк А.З. Конвенция: опыт генетического анализа. — Философские исследования, 1996, № 3. С. 106-115.

[15] Вот пример из современного отечественного философского текста: «А если у кого-либо возникает желание спросить, откуда у Ф. Энгельса и всех, кто согласен в этом с ним, право квалифицировать вопрос об отношении мышления к бытию в качестве основного вопроса всей философии, т.е. философии как таковой безотносительно к тому, в какой форме, в какой стране и в какое время она существует, словом, безотносительно к конкретной исторической форме ее самореализации, то на это можно ответить следующим образом: спрашивать об этом поздно, ибо указанный статус основного для философии вопроса об отношении мышления к бытию было дано иметь давно без какого-либо содействия этому Ф. Энгельса и тех, кто в этом согласен с ним, и тем более без его и их заслуги в том, что это объективно имело и продолжает иметь место». — Горан В.П. Философия. Что это такое? — Философия науки. № 1 (2). Новосибирск, 1996.

[16] Hempel C.G. Aspects of Scientific Explanation. — In: Aspects of Scientific Explanation and Other Essays in the Philosophy of Science. N.Y., 1965.

[17] Friedman M. Explanation and Scientific Understanding. — Journal of Philosophy №71 (1974), pp. 5-19.

[18] van Fraassen B. The Scientific Image.

[19] G. Harman, The Inference to the Best Explanation, Philosophical Review, 74 (1965), pp. 88 — 95; G. Harman, Thought, (Princeton, N.J., 1973), pp. 155-173.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru/

Инструменталистская семантика (М.Даммит, Г.Кастаньеда)

Блинов А.К.

Исследователи, стоящие на позициях эпистемической (верификационистской, инструменталистской) семантики, сами не употребляют этого названия. Однако речь идет о семантике, которая выделяет эпистемические элементы в составе теории значения. В естественном языке наличествуют семантически релевантные эпистемические элементы, не зависящие от обычных сфер действия пропозициональных операторов: традиционная неоднозначность, связанная со сферами действия операторов, не помогает нам найти правильную интерпретацию. Поэтому основное требование верификационистской семантики состоит в том, что мы должны включить в нашу теорию значения объяснение тех оснований, по которым мы судим об истинностных значениях наших предложений, поскольку это действительно объясняет значения выражений с учетом реальных человеческих способностей распознания истины.

Однако, то общее, что заключается в позициях таких аналитических философов языка, как Майкл Даммит[12] или Гектор-Нери Кастаньеда[13] , состоит именно в том, что они особо выделяют эпистемические элементы в составе теории значения.

Мы уже обращались к семантике Даммита при рассмотрении его возражений против холизма; уточним, далее, ее ключевые моменты по вопросу связи истины и значения.

Даммит ставит исходные вопросы следующим образом[14] :

Зависит ли значение предложения от условий его истинности? Заключается ли значение слова в том вкладе, который оно вносит в детерминацию условий истинности содержащих его предложений?

Нет необходимости доказывать, что утвердительный ответ на эти вопросы выражает наиболее популярный до сих пор подход к истолкованию этого понятия, что его придерживаются те философы, которые не склонны к полному отказу от понятия значения, и что в явном виде он был выражен Фреге, Витгенштейном в его «Трактате» и Дэвидсоном. Я далеко не уверен, что этот утвердительный ответ ошибочен. Однако мне представляется совершенно несомненным, что такой ответ сталкивается с громадными трудностями, и мы не вправе давать его до тех пор, пока не покажем, как можно справиться с этими трудностями. На мой взгляд, далеко не ясно, почему мы обязаны или можем использовать в этой связи в теории значения понятие истины (или два понятия: истина и ложь) в качестве базисного: необходимо исследование, чтобы показать, что понятия истины и значения связаны так, как считал Фреге.

Так, в частности, стандартная семантика Дэвидсона, основываемая им на Тарском и возводимая Даммитом к Фреге, сталкивается с проблемами подгонки к естественному языку тех технических средств, которые были созданы Фреге и Тарским для формализованных языков. И напротив, альтернативные (неаналитические par excellence ) теории значения, центральным понятием которых не является понятие истины, не вызывают принципиальных возражений.

Даммит считает, что идею о том, что значение предложения заключается в его условиях истинности, необычайно трудно выразить последовательным образом. По его мнению, философские вопросы о значении лучше интерпретировать как вопросы о понимании: утверждение о том, в чем состоит значение некоторого выражения, следует формулировать в виде тезиса о том, что значит знать его значение. Такой тезис будет примерно следующим: знать значение некоторого предложения — значит знать условия, при которых предложение истинно, однако остается неясным само понятие условий истинности. Что значит знать условия истинности предложения? Здесь вновь возникает фрегеанский принцип композициональности: ведь знание условий истинности некоторого предложения, образующее его понимание, выводимо из понимания слов, из которых составлено предложение, и способа их соединения. Отсюда следующая переформулировка проблемы Даммитом: что знает говорящий, когда он знает некоторый язык, и что тем самым он знает о любом данном предложении этого языка?

Конечно, то, что знает говорящий, когда он знает язык, есть практическое знание, знание того, как пользоваться языком, однако это не является возражением против возможности представления этого значения в качестве пропозиционального знания. Умение владеть некоторой процедурой, какой-либо общепринятой практикой всегда можно представить в таком виде, а когда практика носит сложный характер, подобное представление часто оказывается единственным удобным способом, ее анализа. Таким образом, мы стремимся к теоретическому представлению некоторого практического умения[15] .

Подчеркнем, что Даммит не противоречит, по сути Дэвидсону (и сам Дэвидсон неоднократно признает его влияние) — он просто идет намного глубже и вникает в буквально головокружительные нюансы, сочетая уникальным образом прагматический и менталистсткий подходы. В итоге вопрос «Заключается ли значение предложения в условиях его истинности?» равнозначен для Даммита следующему вопросу: «Позволяет ли выбор понятия истины в качестве центрального понятия теории значения сохранить различие между смыслом и действием?» Дэвидсон предлагает ответ на этот вопрос, пытаясь создать объединенную теорию языка, сознания и действия (и солидаризуясь в этом отношении, например, с такими философами, как Патнэм и Хабермас), однако аргументы Даммита от этого не утрачивают свою силу. Даммит утверждает, что ключевые идеи Дэвидсона неприемлемы, поскольку они не приводят к удовлетворительному объяснению феномена владения языком: знание значения предложения не может сводиться к знанию его условий истинности, так как есть предложения с неопределенными условиями истинности. Мы не можем, утверждает Даммит, положить в основу теории значения понятие истинности, интерпретируемое в смысле объективных условий истинности; в противном случае значение становится эпистемически недоступным (трансцендентным) .

Во многом (т.е. в признании примата эпистемического начала в семантике) близок Гектор-Нери Кастаньеда, ученик Уилфрида Селларса.

Рассмотрим, например, предлагаемый Кастаньедой анализ предложения

(*) Герой войны знает, что он сам болен.

Идея Кастаньеды такова: при наиболее естественной интерпретации предложение (*) означает,

во-первых, что герой войны знает утверждение, которое он сам мог бы выразить, произнеся: «Я болен», и,

во-вторых, что это утверждение нельзя выразить в терминах указания на этого героя войны или относящейся к нему дескрипции, осуществленных от третьего лица.

Чтобы понять суть дела, представим себе, что Джон — знаменитый герой одной из недавних войн, о котором написано много книг. Попав в автомобильную катастрофу, Джон полностью утрачивает память о своем прошлом. После лечения здоровье Джона восстанавливается до такой степени, что он способен читать книги об этом герое войны [то есть о себе самом]. Тем не менее, он не осознает, что человек, чей боевой путь книга раскрывает перед ним в таких подробностях, — это он сам.

Поскольку Джон не осознает, что герой воины, о котором идет речь, — это он сам, он приобретает знание de re об этом герое, не приобретая при этом того знания de re , которое имеется в виду в рассматриваемой нами интерпретации предложения (*). Иными словами, Джон не считает, что тот человек, который известен ему (по книгам) как герой войны, болен. В то же время Джон знает, что сам он болен.

Нетрудно обратить ход рассуждения и представить себе, что Джон считает истинным некоторое утверждение о данном герое войны (как герое войны — например, что тот был ранен точно сто раз), не полагая при этом, что он сам был ранен сто раз.

Теперь суть проблемы становится ясной — она заключается попросту в том, что в «феноменологическом мире» Джона он сам и данный герой войны — это два различных индивида. Обобщая это наблюдение, можно утверждать, что, какую бы дескрипцию Джона, осуществленную в терминах третьего лица, мы ни взяли, можно представить себе ситуацию, в которой Джон не установит связь между этой дескрипцией и самим собой; самосознание в терминах первого липа никогда не сводится к знанию о себе в терминах третьего лица.

Заметим, что все ключевые идеи этого анализа имеют эпистемологическую природу — любая апелляция к «феноменологическому миру» героя войны или к его осознанию себя как субъекта, имеющего такие то характеристики, связана с определенным концепгуальным фоном. Таким образом, анализ Кастаньеды концептуально перекликается с работами Хинтикки о «Двух методах кросс-идентификации»[16] .

Основное допущение эпистемически ориентированной семантики Кастаньеды (а также и Хинтикки) можно сформулировать следующим образом: в естественном языке наличествуют семантически релевантные эпистемические элементы, не зависящие от обычных сфер действия операторов. Например, традиционная неоднозначность, связанная со сферами действия пропозициональных операторов, налицо и в предложении (*), но она не помогает нам найти его правильную интерпретацию С другой стороны, сам принцип проведенного выше анализа далеко не очевиден. Напротив, он связан с определенной метатеоретической позицией, имеющей непосредственное отношение к выбору базы семантических данных, и поэтому сам нуждается в обосновании.

[12] См .: Davidson D. Radical Interpretation. — In: Davidson D. Inquiries into Truth and Interpretation. P р . 125-141.

[13] Dummett M A. Frege. London, Duckworth, 1974; Dummett M.A. What is a theory of meaning? (II) — In: «Truth and Meaning» (G Evans and J. MacDowell (eds)), Oxford University Press, 1976.

[14] Castaneda H.-N. On Philosophical Method. Bloomington , Indiana University , 1981.

[15] Здесь и далее цит. по рус. изданию: Философия. Логика . Язык. .Сб. переводов под редакцией Д.П.Горского и В.В. Петрова. М ., » Прогресс «, 1987. С . 127.

[16] Там же, c . 129.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru/

Новая русская утопия.

Андрей Полонский

Почему утопия? — могут спросить сограждане, уставшие от утопического мышления во всех его формах. Действительно, о чем-то таком недостижимом наши соотечественники мечтали всегда. И Герцен, и Чернышевский, и Федоров. Наконец, Владимир Ульянов сделал откровения Мора-Кампанеллы-Фурье-Оуэна-Маркса элементом государственной идеологии. Утопия подобного рода привела нас к краху. Пока мы гадали, где и как будет жить следующее поколение советских людей, наши противники совершили качественный прорыв к новым технологиям и повседневному комфорту. Конец ХХ века обозначил крах утопий в традиционном смысле. Людям на земле надоело мечтать, тем более жертвовать во имя этих мечтаний жизнью. В Западной Европе и в США они обрели потребительский рай, из других местностей с завистью взирают на сытую жизнь европейцев и американцев. Никто больше не забрасывает якорь в будущее, чтобы вытянуть из болота настоящее. Мало того. К двадцать первому столетию история приобрела невиданную доселе инерцию. Законы, принципы, предрассудки, все то, что числится среди первостепенных завоеваний современной цивилизации, становятся жутким балластом для исторического движения. И мы не видим реальных путей, способных освободить от этого наследия. Предположим, предложена некая оптимальная модель жизни в России. И, чтобы ее осуществить, нужно вернуться немного назад, пересмотреть выводы и результаты развития пятидесятилетней или столетней давности. Как это сделать, — чрезвычайно сложный и отдельный вопрос. Его решение находится за пределами действующей Конституции, требований Европейского Сообщества и сообажений политкорректности. Поэтому то, что мы предлагаем, трудно назвать программой. Скорее всего это новая русская утопия, возвращающая из фантастического мира принципов и убеждений к здравому смыслу и житейской практике…

Мировоззренческое обоснование новой русской утопии строится на нескольких банальностях, опровергнутых и парадоксальным образом все же блестяще подтвержденных нашим развитием в ХХ веке. Русский народ ориентирован на экзистенциальный прорыв, он — народ-богоносец, вне зависимости от того, строим ли мы храмы или взрываем их. Николай Бердяев был прав, когда писал о некоторой женственности жителей наших равнин, но время и пространство покоряли они как самые агрессивные мужики. Пассивность и способность к сверхусилию, мужественно-женская природа русских делает чрезвычайно сложной их механистическую управляемость. Сталин говорил, что незаменимых людей у нас нет, но в России люди как раз всегда незаменимы, уникальны на своем месте и в свое время. Это создавало трудности для социалистического общества, не менее вредит и потребительской цивилизации пост-индустриальной эпохи. Протестанты с их почтением к норме куда лучше подходят под «требования современности». Остряки были правы, когда утверждали, что для опытов Ульянова идеально годилась Швейцария. Там он бы построил коммунизм, а у нас только слезы на ветру замерзают. К тому же советский опыт сделал социальную среду чрезвычайно разряженной: привычные связи надорваны, бытовая культура различных групп изменилась до неузнаваемости, склонности и предпочтения миллионов людей сформировалась в форс-мажорных обстоятельствах постоянного ожидания и страха. За последние десятилетия ужас и надежда себя исчерпали, пустоту заполнили эгоизм и зависть. Генофонд нации был практически разрушен (революции, войны, эмиграция). Для его восстановления требуется дисциплина, планомерная демографическая и образовательная политика, общее направленное усилие. Когда Иван Ильин в 40-50- х годах говорил, что по освобождению России возникнет нужда в некотором авторитаризме, концентрации, централизации, он словно бы предчувствовал опыт антикоммунистической полифонии последних лет. Не зря лидер КПРФ Г.Зюганов цитирует его теперь не реже, чем Ленина.

Уже самим своим географическим положением Россия обречена быть неким Востоко-Западом. Место это не слишком оригинально. На роль цивилизационного «моста» претендуют почти все страны СНГ, а также Турция, Индия, даже Япония с Сингапуром. Однако нынешнее самоопределение России имеет существенное отношение к самому серьезному вопросу современности: к проблеме глобализации. Объединение мира, в сущности неизбежное, вплотную ставит вопрос о центре силы. На роль четвертого Рима претендуют США. В таком случае весь остальной мир окажется провинцией. Найти альтернативу Америке — вопрос самореализации всех, остающихся за пределами pax americana. «Будут ли в Москве, Дели, Пекине, Варшаве или Софии жить и работать талантливые ученые, литераторы или художники, или все они окажутся на берегах Гудзона и Патомака?», -вопрос, заданный проф. Гавриилом Поповым на страницах «Независимой газеты» — отнюдь не риторический. Россия — одна из немногих стран, которой есть что противопоставить американскому вызову по существу. У нас есть шанс устроить жизнь на совершенно других основаниях.

Классический европейский капитализм и наследующее ему пост-индустриальное общество требуют обезличеннных связей. Люди общаются друг с другом только как представители тех или иных ролей. Главная проблема такого мира — отчуждение, о котором писал еще К.Маркс. С другой стороны, азиатский вариант индустриализации, укоренившийся в Японии, Сингапуре и некоторых других странах Юго-Восточной Азии, покоится на неограниченном патронализме. Человек выбирает роль, и вместе с ролью он выбирает патрона. Внутри общества существует несколько иерархий, организованных вполне феодально: начальник — сюзерен, подчиненный — вассал. От этого страдает личная свобода. Выпавший из структуры становится изгоем.

В России всегда был распространен третий подход — артельный, когда группа единомышленников работает, не разбирая вопроса о власти. Впрочем, одной артелью дело не ограничится. Мы способны обосновать синтез. Не нечто среднее, но именно синтез, позволяющий каждому осуществить выбор между опекой и свободой и переиграть его столько раз, сколько будут меняться обстоятельства его жизни. Чтобы это стало возможным, необходимо осуществить и осмыслить отказ от догоняющей модернизации. Как бы ни было успешно развитие по западному образцу, оно бесперспективно, ибо неизбежно провинциализирует всех, живущих за границами исторического Запада. У нашего варианта развития есть свои приобретения и свои потери, но, как говорил римский философ Арнобий, «из двух неочевидностей ту, которая дает нам надежду, всегда следует предпочитать той, которая не дает нам ее».  

Необходимость сильного и централизованного государства в России доказана еще Екатериной Великой. От века на Москве все перемены инициировались властью. Сама Екатерина, пытавшаяся обосновать в своем «Наказе» гражданские права и представительские учреждения, натолкнулась на полное непонимание ею же созванных депутатов. «Ну что ты, матушка, с русскими так нельзя», — говаривал ей граф Потемкин, отлично образованный и государственно мыслящий человек. В чем-то он оказался прав (1905 — 17 — й и 90-е годы говорят в его пользу).  

Огромные территории, неоднородная плотность населения, своеобразная культура подчинения (от подлого раболепства к разрушительной вольности и театрализованному самоубийству на глазах начальства) не способствовали укоренению представительской демократии, которая спорна по существу (вспомним дискуссии в США на заре независимости), а также нуждается в известной честности, предсказуемости и ограничении. У нас «представители» всегда полагали себя самостоятельными политиками и, теряя последние крохи ответственности, занимались безудержным самоутверждением. Это стало возможно потому, что классическое представительство безлично. Не перед кем глаза прятать.

Чтобы обойти эти трудности, нужно выработать основания политического строя. Российское власть призвана быть уверенной, открытой и предсказуемой, а российская демократия должна основываться на принципах свободы, стабильности и солидарности. Для этой цели необходимо связать идеи гражданских прав и гражданской ответственности,. внедрить всюду, где возможно, органичные формы прямой демократии и корпоративного строя. Люди должны узнавать друг друга и учиться отвечать за свой выбор.  

В разнохарактерном и переменчивом обществе всегда следует помнить, кто крайний. Мы настолько сроднились с образом сильной личности наверху, что способны жить только в президентской республике (если вообще в республике). Президент должен иметь максимум полномочий: избираться на семь лет всеобщим, равным и тайным голосованием, обладать высшей исполнительной и судебной властью, иметь право прямой законодательной инициативы и право вето на любой закон и подзаконный акт. Уравновесить подобные крайне расширенные полномочия можно, только связав напрямую первое должностное лицо страны с каждым ее гражданином. Здесь полезно будет воспользоваться конфуцианской максимой: «император божественен, но в том случае, когда он не выполняет своих обязанностей, любой человек имеет право его свергнуть». Начало процедуры отрешения президента от должности должно быть предельно упрощено. Всякий гражданин, готовый оплатить судебные издержки, обязан получить не только теоретическую, но и практическую возможность ее инициировать, и должен быть защищен на время процесса от любых преследований.

Сильной президентской власти соответствует прозрачная и упрощенная структура правительства: минимум министерств, ясные зоны ответственности, мобильность и сколь возможная удаленность от публичной политики.

Ввиду отсутствия в России традиций парламентаризма, особые трудности представляет адекватная организация представительства. Здесь реальны промежуточные решения, опирающиеся на многообразный опыт реформ ХIХ века. Можно предложить небольшой двухпалатный парламент, отражающий географическую и идейную стратификацию страны (палаты по 50 человек, верхняя — представители земель, нижняя — представители партий), избирающийся на четыре года всеобщим, тайным и равным голосованием. Парламент принимает законы, однако его право законодательной инициативы ограничено (необходимо 23 голосов в каждой палате), а для конституционных актов — исключено (Конституция и все изменения к ней принимаются на референдуме). В дополнение к парламенту предлагаются специальные органы власти, получившие название «сессий сведущих людей» (время заседаний такой сессии диктуется практическими нуждами, но не должно превышать 4 лет). Эту идею пропагандировал министр внутренних дел Российской империи граф Игнатьев еще в начале царствования Александра Третьего. Для решения конкретных вопросов, связанных с различными отраслями государственного управления, избираются профессионалы, причем исключительно в своем профессиональном кругу (в начале ХХ века на схожих основаниях было созвано Совещание по нуждам сельскохозяйственной промышленности). Подобные сессии призваны заменить нынешние комитеты Государственной Думы, однако будут в лучшую сторону отличаться профессионализмом и неполитизированностью. Именно к ним должно перейти право законодательной инициативы. Законы подготовленные на подобных сессиях, следует передавать на рассмотрение парламента.  

Выборы и работа на «сессиях сведущих людей» призваны воспитать в обществе начала корпоративности, о которых еще сто лет назад радел один из крупнейших наших политических мыслителей, сперва народник, а потом монархист Лев Тихомиров. В России, где существуют трудности с национальной самоидентификацией, корпоративность способна вытеснить идею «землячества», укореняющую человека в рамках своего региона или «малой народности», объединить в вертикальные группы по профессии и тем самым скрепи ть единство страны и государства.  

Нормальный административный строй России возможен только при юридическом и фактическом равенстве всех субъектов федерации. Национальные полугосударства лениниско-сталинского разлива должны быть вытеснены национально-культурными автономиями, осуществляющими среди соотечественников языковую, культурную и образовательную политику по всей территории страны. Национально-культурные автономии могут возглавляться соответствующими «сессиями сведущих людей» — наиболее уважаемых представителей того или иного народа. Так мы сумеем сохранить родовые, клановые, тейповые и т.п. структуры, не нарушая единообразия в управлении.

Власть в субъектах федерации необходимо строить по образцу центральной. Губернатор избирается на семь лет, но может быть в любой момент смещен президентом без комментариев и специальных обоснований (в таком случае назначается наместник или спецпредставитель президента, — лексика, в сущности, роли не играет). Однако и здесь существует своеобразный противовес: если президент гонит вон четверть всех губернаторов, автоматически следуют новые президентские выборы — такой лидер не в состоянии сработаться с региональными элитами.

Представительские учреждения в провинции — местные «сессии сведущих людей», которые из своей среды выбирают «областные собрания». Разделение полномочий между губернатором и областным собранием может быть оформлено по образцу законодательства о земствах Российской империи. В том случае, если «сведущие люди» недовольны губернатором, они аппелируют к президенту.

В обществе, где отсутствуют традиции либерализма, свободы самоорганизации должно быть больше всего там, где возможна «прямая демократия». Формы местного самоуправления призваны максимально соответствовать ситуации, условиям и традициям. Они могут быть сколь угодно многообразны. Местные органы власти абсолютно свободны в деле самообеспечения. К их компетенции относятся все те сферы, за которые они готовы принять ответственность. Однако автоматически эти области хозяйственной и общественной жизни выходят из-под опеки вышестоящих властей. К примеру, если муниципалитеты желают контролировать школу или больницу на своей территории, то они платят учителям и врачам из своих средств. Зато никакого вмешательства вышестоящих начальников.

Права неотделимы от ответственности, залог самоорганизации — самофинансирование, центральная власть управляет только там, где она платит — вот исходные принципы государственного строительства в рамках новой русской утопии.

Именно эти принципы определяют основы формирования бюджета. Каждая власть сама себя кормит, занимаясь своего рода предпринимательством (центральная власть — через налоги, акцизные сборы, государственные предприятия;. местная — через местные сборы, региональные или муниципальные предприятия). На каждом уровне устраиваются свои налоговые органы. Господствует полная свобода налоговых ставок (предположим, в Красноярске могут собирать 1% с прибыли в краевой бюджет, а в Москве — 15%). Однако финансовой самодеятельности властей всех уровней должны существовать мощные противовесы. Повсюду 25% населения могут инициировать процедуру отстранения ответственных чиновников, установивших чрезмерные поборы, но в случае, если после трех таких процедур не удастся уменьшить налоговый гнет, население подвергается штрафам, способным покрыть расходы на обременительные избирательные и административные кампании (соединение прав и ответственности).

Экономическая политика должна основываться на признании необходимости ограниченной автаркии, — в той мере, в какой она возможна в современном a priori взаимосвязанном мире. Жизненно важными продуктами Россия призвана обеспечивать себя сама. Это не означает закрытости, это означает физическую возможность закрыться, коли будет такая необходимость. Государство гарантирует производство достаточного, индивидуальная инициатива дает избыточное. Государство осуществляет контроль за внешней торговлей и не чурается введения необходимых госмонополий. Одновременно разрабатывается жесткое антимонопольное законодательство, регулирующее сферу частного бизнеса.  

В сфере социальной политики необходима поддержка слабых (через государственные рабочие места , систему социальных гарантий и т.п.) и свобода инициативы для сильных. Ввиду очевидных авторитарных тенденций, важнейшее место должен занять также диалог между властью и наиболее активными общественными группами. Чтобы подобное общение не зашло в тупик, как это уже не раз бывало в российской истории, следует найти совершенно новый подход к лояльным кругам и оппозиции. Власти имеет смысл поощрять системные элементы (конформистов, людей, делающих карьеру, лидеров, настроенных на успех), и вместе с ними — принципиальных противников любой системы (склонных к экзистенциальному бунту и обнажающих наиболее болезненные язвы механизма подавления как такового). При этом следует мягко, но решительно отсекать тех, кто будет навязывать альтернативные, особенно заимственные структуры вместо господствующих, укоренившихся на местной почве (т.е. полезно маргинализировать диссидентов всех мастей и разновидностей, терпимо относясь к «революционерам», пытающимся разрушить равнинное течение жизни, в том случае, разумеется, если их деятельность не противоречит уголовного законодательству).

90-е годы показали, что Россия, увы, не выживет без идеологии. Основная задача, встающая перед страной — преодолеть многочисленные разрывы и расколы ХХ века. В этом деле неоценимо влияние религии. Но влияние не столько мировоззренческое или нравственное (в большинстве своем духовенство слишком консервативно и не способно адекватно ответить на вызов времени), — сколько эстетическое. Красивый и подкрепленный опытом столетий православный обряд должен стать важнейшим элементом официальной жизни. Как и в других областях, государство контролирует здесь необходимое и достаточное. Личная жизнь, национально-культурные традиции, философское и богословское образование в частных учебных заведениях, индивидуальные духовные поиски лежат совершенно в иной плоскости.

Аналогично должны распределяться роли политики властей и частной инициативы в области науки, культуры и искусства. Государство поощряет фундаментальные и практические исследования, пропаганду классического наследия. Все остальное — свободный выбор граждан. Новым текстам и оригинальным опытам нельзя создавать тепличных условий. Никаких «инженеров человеческих душ», но и никакой цензуры за пределами политики.

Особо следует остановиться на сфере прав человека, так как именно при помощи современной либеральной идеологии был подорван советский режим. Сюжеты последнего десятилетия свидетельствуют, что эти права становятся пустым звуком, если не подкреплены гарантиями сильного государства (сколько европейцы и американцы боролись за свободный выезд из СССР и с каким остервенением они препятствуют свободному выезду из России!). Наша задача — обеспечить реальное равновесие социальных и политических прав. Право на образование, труд и здравоохранение не менее значительно, чем право на свободу слова, перемещений или печати..

.Ну да ладно, должен быть и предел фантазиям. А то можно расчувствоваться и решить, что ты уже живешь в подобной надежно устроенной стране. И опять не платить за билет в электричке.

Так или иначе, на протяжении столетий утопическое мышление помогало людям сориентироваться в настоящем. Понадеемся, что новая русская утопия не станет исключением.  

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.russianpoems.ru/

Логический атомизм: язык как средство остановки регресса

Блинов А.К.

Мысль о том, что философия должна опираться на логический анализ языка, восходит к Лейбницу, который выступал за создание идеального языка с точными правилами определения и преобразования. Цель построения такого языка была одна – сформулировать точную систему основоположений всего человеческого знания, которая позволила бы разрешить все философские проблемы.

Первым крупным мыслителем, поставившим в такой форме подлинно философские вопросы (например, о природе числа, существования и т.д.) был Г. Фреге. Однако его философские интересы концентрировались вокруг оснований математики, а идеи были слишком новы и не могли оказать влияние на философию. И только в той форме, которую придал ему Б. Рассел, логический анализ вошел в общефилософские дискуссии.

Развернутая в конце 1898 г. критика идеализма Дж. Э. Муром, в конечном счете, ниспровергает это направление, господствовавшее в англоязычных странах. Мур выступил за реалистическую позицию, однако не менее важное значение имел его способ анализа, в котором он нашел новый стиль философствования. «Аналитическое внимание к деталям» Мура было прямо противоположно монистической позиции идеалиста Брэдли, полагавшего, что всякое внимание к деталям непременно ведет к искажениям и что истинная действительность, в отличие от явления, образует мистическое, невыразимое в словах единство. Опираясь на плюралистический реализм, Мур противопоставлял монистическому идеализму аналитический стиль мышления, благодаря чему стал основателем нового философского направления аналитической школы.

Рассел поддержал позицию Мура. Он выступал за онтологический плюрализм, согласно которому действительность состоит из различных сущностей, поэтому аналитическое различение деталей не вносит никаких изменений. Через обоснование плюралистического реализма Рассел приходит к математической логике. Этот шаг имел эпохальное значение, поскольку Рассел, в качестве главы нового философского направления, был наилучшим образом подготовлен к тому, чтобы заинтересовать широкие круги философов современной формой логики. Благодаря этому его мышление оказало громадное влияние на всю современную философию.

Так, анализ отношений между положениями вещей помогает вскрыть три обстоятельства.

Рассел обращается к этим отношениям для оправдания своего аналитического метода: в онтологическом плюрализме он видит основу анализа и пытается совместить эту онтологическую позицию со своим анализом отношений.

Принятие отношений в качестве неустранимых исходных элементов побуждает Рассела обратиться к математической логике.

На этом примере логического анализа можно увидеть, как онтологическая структура фактов подчиняется логической структуре высказываний.

1. Расселов анализ связей фактов

Центральным пунктом дискуссий с идеализмом в то время был вопрос о так называемых «внутренних» и «внешних» отношениях, и Рассел защищал свою позицию посредством тщательного анализа отношений фактов.

Рассел обнаружил, что особое истолкование Лейбницем отношений дает ключ для понимания его системы, а причину такого истолкования Рассел усмотрел в традиционной логике, которая ограничивалась высказываниями, имеющими субъектно-предикатную структуру.

Эта языковая форма, говорящая о принадлежности предиката субъекту, оказывается удовлетворительной только в случае высказывания таких атрибутах, которые являются целиком «внутренними» для некоторой субстанции. В этой структуре об отношении можно было бы говорить только тогда, когда оно оказывается несводимым к внутреннему атрибуту субстанции, следовательно, является «внутренним отношением». Однако подлинное отношение (например, отношение а : в, когда а › в) является «внешним отношением», которое нельзя свести к атрибуту. По-видимому, субстанции а можно было бы приписать атрибут r ? и субстанции в атрибут r ? , однако, для того, чтобы а r ? и в r ? выражали тот факт, что а › в, нужно, чтобы иметь возможность сказать, что атрибуты r ? и r ? находятся друг к другу в определенном отношении, т.е. высказать определенное отношение между r ? и r ? , а это вновь возвращает к исходному пункту проблемы. Поэтому с помощью языковой схемы нельзя говорить о внешних отношениях и приходится рассматривать субстанции как ни с чем не связанные монады.

Монадический взгляд на мир не вполне удовлетворителен, так как для объяснения фактического взаимодействия отдельных субстанций, необходимо принимать искусственно предустановленную гармонию. Поэтому, можно думать, было бы лучше решиться принять монизм и рассматривать все отношения, как внутренние отношения одной единственной субстанции. Однако, по мнению Рассела, при этом мы все еще учитываем фактические отношения. Это особенно видно в случае асимметричного отношения (например, «а › в»). Термины а и в содержались бы здесь в целостности некоторого субъекта, символически (ав), и следует попытаться приписать это отношение данному целому в качестве атрибута (ав) r . Однако, поскольку (ав) и (ва) выражают одно и то же целое, постольку (ав) r и (ва) r были бы равнозначны, т.е. асимметрия этого отношения не была бы выражена. Путь к признанию подлинных отношений также прегражден.

Попытку спастись, сославшись на то, что отношения находится лишь в нашем сознании, а не в реальности, Рассел отвергает, приводя следующий аргумент, что если мы считаем А отцом В, в то время как это не имеет места, то наше мнение ошибочно, и если мы думаем, что А западнее В, но это отношение существует только в нашем сознании, то мы тоже ошибаемся. Поэтому он отвергает как онтологические установки как монадического взгляда и монизма, так и привязанность традиционной логики к субъектно-предикатной схеме.

Подходящий языковой инструмент Рассел находит в той логике, которая с середины XIX разрабатывалась математиками. Эта логика не ограничивалась рассмотрением объемов понятий согласно субъектно-предикатной схеме, а исходила из одно- и многоместных функций типа «х есть число», «х следует после у» и т.п. Поскольку математика в каждом предложении говорит об отношениях, как, например, «быть больше» «быть меньше», «следовать за» и т.д., постольку это было как раз то, в чем нуждался Рассел. Поэтому он и создает учение о многоместных функциях – логики отношений.

Рассел также открыл, что в языке могут быть отображены категориальные различия. Языковая двойственность субъективных и предикатных знаков, с его точки зрения, передает онтологическое разделение на субстанции и свойства. Здесь «намечается» плодотворный поворот: в то время как в традиционной силлогистике один тот же термин мог стоять как на месте субъекта, так и на месте предиката, то в современной логике чаще всего с самого начала фиксируется, является ли некоторое выражение именем индивида, предикатным выражением, либо выражением отношения в зависимости оттого, соответствует ему индивид, свойство или отношение. Этот параллелизм логической и онтологической структур показывает, что между логикой и онтологией имеется тесная связь, что логический анализ языка и онтологический анализ реальности близки друг другу.

2. Логические конструкции вместо теоретико-познавательных заключений о внешнем мире

В течение всего Нового времени, начиная с Декарта и Локка, теоретико-познавательные проблемы рассматривались как центральные проблемы философии, и критическое рассмотрение сферы и границ познания в свете зависимости познаваемого объекта от познающего субъекта предшествовало постановке всех других вопросов. Сегодня, напротив, мы живем уже в другую эпоху, когда связанный с психологией теоретико-познавательный подход к философским вопросам в значительной мере утратил свою привлекательность и уступил место другим подходам. Этому изменению мыслей в значительной мере способствовала разработка логических методов.

Теория познания всегда занималась вопросом о том, каким образом от непосредственных данных сознания мы можем перейти к знанию интерсубъективного мира. Рассел высказал по этому поводу оригинальное замечание. Вместо того, чтобы делать рискованные выводы о существовании не данных непосредственно сущностей, он предложил конструировать эти сущности из непосредственно данного. Иначе, на место дедуцированных сущностей следует ставить логические конструкции, там, где возможно. Он предложил построить систему, внелогические термины которой относились бы только к непосредственно данному, а именно к чувственным данным и субъекту, которому они принадлежат.

Вместо того чтобы говорить о вещах внешнего мира, следует говорить об определенных наборах чувственных данных – об известном.

Лежащая в основе мысль принималась уже британскими эмпириками XVIII столетия: каждая идея должна либо непосредственно вытекать из чувственного опыта, либо должна быть составлена из идей, непосредственно вытекающих из чувственного опта. Однако принципиальная новизна расселовского подхода состояла в том, что способ построения он попытался сформулировать точно с помощью математической логики.

Хотя позднее Рассел вновь отбросил мысль о возможности ограничиться в теории познания базисом лишь непосредственно воспринимаемого. Однако он продолжал заменять вещи логическими конструкциями (из событий), и далее он приходит к выводу, что даже Я, сознание стал трактовать не просто как неанализируемое целое, а попытался изменить его особой классификацией частей определенного события – события восприятия. Он ограничивается событиями, нейтральными по отношению к противоположности субъект – объект.

Неоднократно осознавали, как трудно, например, вопросу о том, являются ли в процессе познания «непосредственные данными» физические вещи или феноменальные качества придать понятный смысл, с тем, чтобы сохранить интерес к теоретико-познавательным вопросам как таковым.

Так, благодаря логической технике, используемой Расселом, теоретико-познавательная позиция обретает новый смысл.

В связи со своими построениями Рассел ссылается на девиз Оккама «не умножать сущности без надобности». При этом данную максиму он интерпретирует таким образом, что нужно постараться обойтись минимальным языком, в которые переводимы все высказывания, но который содержит как можно меньше исходных знаков и принимает минимальное число предположений о реальности. Если предложения, выраженные в словах, отображающих определенные сущности, благодаря редукции оказываются излишними, то это означает, что об этих сущностях можно не говорить. (Рассел ни утверждает, ни отрицает существование спорных сущностей, этот вопрос оставляет открытым.)

Этот редукционистский образ действий полностью противоположен образу действия гносеолога Нового времени. Для последнего вопрос о том, существует ли внешний мир, познающий субъект и проч., был вопросом величайшей важности и не мог оставаться без ответа. Все философские усилия он направляет на то, чтобы ответить на него. Рассел не противопоставляет двух гносеологических позиций, между которыми необходимо делать выбор, он сравнивает языки, в которых формулирует эти позиции. Разные языковые системы в своей функции отображения принимают различное количество допущений о структуре реальности, и в зависимости от этого их исходные знаки отображают больше или меньше сущностей разного рода. Не только людей можно разделять в соответствии с представленными философскими позициями, языки также можно различать по тому, какие метафизические предложения с ними связаны. При этом языки обладают тем преимуществом, что они гораздо более понятны, чем мысли людей. А если учесть, что язык представляет собой орудие духовной деятельности, то мы получаем возможность судить об их целесообразности.

Говоря о «лишних» сущностях, Рассел, прежде всего, имеет в виду реальные сущности, которые заменяются абстрактными конструкциями. Вопрос о том, не следует ли экономнее относится к абстрактным сущностям и говорить только о конкретных сущностях, представляет собой современную формулировку проблемы универсалий.

Рассел становится первым философом-логиком, мыслившим в терминах семантического отношения отображения. Он считал неизбежным принятие универсалий в качестве логических атомов. Предикатные знаки он уподоблял индивидуальным именам и видел в них подлинные имена определенных сущностей, поэтому с его точки зрения, два одинаковых предикатных знака обозначают одну и ту же сущность.

В связи с интерпретацией Расселом предикатных знаков следует выделить три пункта:

его интересуют не универсалии, а индивидуальные сущности;

поскольку теория классов приводит к трудностям, то он пытается обойтись без классов;

субстантивированные предикатные выражения он не считает подлинными именами.

3. Универсалии как логические атомы

К наиболее фундаментальным убеждениям Рассела относится Аристотелева концепция истины как соответствия фактам, согласно которой структура истинных предложений соответствует структуре фактов. Сразу же после развенчания идеалистического монизма он становится крайним платоником, полагая, что каждое отдельной слово языка представляет собой именуемую им сущность. Так, например, тот факт, что у нас имеются слова для обозначения чисел, говорит нам, согласно Расселу, что числа могут существовать наряду со всем прочим. Все слова он считает подлинными именами, а единственным семантическим отношением – отношение обозначения (т.е. слова обозначают вещи, свойства и отношения).

Благодаря замене естественного языка точным, формализованным языком, Рассел получает возможность с помощью явных определений (как, например, при логическом определении числа) или с помощью определений употребления (как в теории дескрипции) сделать большое количество слов и, следовательно, сущностей, необязательными. Однако он сохранил первоначальную точку зрения в отношении всех неопределяемых знаков.

Подобно Лейбницу, он был убежден в том, что каждое положение дел, в конечном счете, может быть описано предложением, содержащим только базисные знаки, каждый из которых обозначает определенную простую сущность. Концепцию, принимающую фундаментальные, неанализируемые сущности, он называл «логическим атомизмом».

Как подчеркивает сам Рассел, систематическая разработка им этой точки зрения проходила под сильным влиянием его ученика Л. Витгенштейна. Однако существенные особенности логического атомизма уже ясно проявились в анализе Расселом предложений об отношениях – анализе, который он предпринял в самом начале своего выступления против идеалистического монизма. Уже в этот период Рассел рассматривает отдельные слова как соответствующие неанализируемым элементам, из которых состоят положения дел. Этот фундаментальный взгляд Рассел воспринял от Лейбница, защищал его в своей теории дескрипций, а затем перешел на позицию Витгенштейна. Но и сам последовательно и подробно разрабатывал этот взгляд, а это, в свою очередь было обусловлено влиянием Рассела. Однако логический атомизм Витгенштейна отличается от атомизма Рассела как раз в связи со свойствами и отношениями.

Рассел различает два вида логических атомов:

единичные вещи (обозначения индивидов)

универсалии (обозначения свойств и отношений).

Предикатные знаки, таким образом, представляют универсалии. Вследствие того, что невозможно, по мнению Рассела, дать полное описание реальности, не прибегая к предикатным знакам, он полагает, что универсалии необходимы.

Особую важность Рассел придает знакам отношений. С другой стороны, он считает, что обозначения свойств не всегда необходимы. Например, выражение «быть красным» можно заменить фразой «быть похожей по цвету на стандартную вещь а», где а является некоторым конкретным красным предметом. Однако слово «похожий», обозначающее отношение, неустранимо, поэтому, что-то в реальном мире должно ему соответствовать.

По мнению Рассела, отдельному слову во всех случаях должна соответствовать одна и та же сущность, т.е. сущность должна быть платонически универсальной. В противном случае, полагает он, неизбежен регресс в бесконечность. Предположим, например, что для данных индивидов а, в и с,а и в похожи друг на друга, в и с похожи, и а и с также похожи друг на друга. Если слово «похожий» во всех трех случаях представляет не одну и ту же сущность, а три разные сущности, то должна существовать причина, по которой в этих трех случаях употребляется одно и то же слово «похожий». Поскольку эти три разные сущности обозначаются одним и тем же словом «похожий», постольку это и означает, что они как-то похожи одна на другую. При описании сходства этих сущностей, мы вновь должны использовать слово «похожий». (Или, быть может, вместо слова «похожий» можем употребить «похожий-2», но теперь мы говорим о сходстве более высокого уровня). Опять-таки во всех новых случаях либо слово «похожий» (т.е. «похожий-2») представляет одну и ту же сущность, а именно платоническую универсалию, либо представляет разные сущности, т.е. сущности, которые должны быть, в свою очередь, похожими («похожий-3») одна на другую, и так далее до бесконечности.

Рассел считает, что такого рода регресс в бесконечность нельзя принять, поэтому, предикатный знак «похожий» он рассматривает как обозначающий некую абстрактную сущность, платоническую универсалию. Это подтверждает утверждение о том, что в двухуровневой семантике область отображаемой реальности может включать в себя такие же сущности, как входящие в область смысла в трехуровневой семантике.

Указание Рассела на регресс в бесконечность сходств напоминает также аргумент Аристотеля – так называемый аргумент «третьего человека». Однако в то время как Рассел пытается свести к абсурду понятие сходства сходств — для того, чтобы показать необходимость признания абстрактной платонической сущности «сходство», Аристотель пытается свести к абсурду понятие сходства между Платоновой идеей «человека» и конкретным человеком — для того, чтобы отвергнуть Платоновы идеи.

Наконец, стоит заметить, что регресс в бесконечность сходств возможен в связи с еще одним онтологически важным отношением, а именно отношением свойства (или отношения) к индивиду. При этом нет разницы, идет ли речь об отношении внутренней присущности конкретного свойства или об отношении к причастности к некоторому абстрактному платоническому свойству.

Так, например, если у нас есть свойство Р некоторого индивида а, то должно существовать отношение R (внутренней присущности или причастности) свойства Р к а. Но само R должно находится в отношении R ? (внутренней присущности или причастности) к а. Если так, то R ? также должно находится в последующем отношении R ?? к а, и так далее до бесконечности.

Как и в регрессе сходств, критикуемом Расселом, члены этого регрессивного ряда являются отношениями все более высокого уровня, т.е. отношениями в аналогичном смысле.

Но при символическом представлении регресс можно «остановить» как здесь, так и в случае сходств, изображая отношение вместо того, чтобы обозначать его.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru/

Номинализм в аналитической философии

Блинов А.К.

Спор номиналистических и платонистских концепций в связи с интерпретацией языковых выражений, прежде всего так называемых абстрактных сущностей, принадлежит более чем почтенной традиции. С определенным основанием можно сказать, что в современной АФ ожил, хотя и на несколько более высоком уровне, спор о так называемой реальности универсалий. Прогресс, несомненно, заключается в том, что то, что средневековая философия называла «универсалиями», можно точнее охарактеризовать и также классифицировать, например, на основе дифференциации предикатов и на основе теории типов.

Прежде всего необходимо обратить внимание на то, что термины «абстрактные сущности» и «универсалии» являются в значительной мере неясными. Здесь имеются две возможности интерпретации:

(а) Речь может идти о всех выражениях, которые можно образовать на основе предикатов, без учета того, о каких предикатах идет речь и какого типа эти предикаты. С этой точки зрения они являются какими-либо классами или абстрактами выражений, которые могут быть предметом споров. Для этих выражений можно использовать термин «универсалии».

(б) Речь может идти о выражениях, которые можно образовать на основе теоретических предикатов высшего типа, то есть о классах и абстрактах в несколько более узком смысле, чем в случае (а). Для этих выражений можно использовать термин «абстрактные сущности».

Если мы спрашиваем о реальности того, что соответствует «универсалиям» или «абстрактным сущностям», мы можем иметь в виду либо первую (более широкую), либо вторую (более узкую) интерпретацию. Следует добавить, что в первоначальных версиях споров номинализма и платонизма обе интерпретации, как правило, вообще не различались. Номиналисты отвечали на этот вопрос отрицательно, хотя эксплицитно и не указывая, о какой интерпретации идет речь. Они протестовали против того, что обычно называют опредмечиванием или гипостазированием абстрактных сущностей. Они протестовали против того, чтобы выражениям для абстрактных сущностей приписывали конкретный референт. Это, конечно, не означает, что они выступали против какого-либо использования выражений для абстрактных сущностей. Если бы это было так, они должны были бы, собственно, отвергнуть всю классическую математику. Они лишь отказывались присоединять этим выражениям нечто, что можно охарактеризовать как «реальное», что имеет характер «предметного существования».

Возражение против опредмечивания или гипостазирования абстрактных сущностей связано также с требованием не удваивать сущности, то есть с так называемой бритвой Оккама. Если мы гипостазируем или опредмечиваем свойства объектов подобным способом в качестве самостоятельных объектов, это означает, что мы удваиваем мир. Номиналистический аргумент примерно таков: нельзя сомневаться в том, что существуют «круглые вещи», однако необходимо протестовать против существования объекта «круглость». Признание существования такого объекта предполагает, что сущности, которые мы называем «круглые вещи», мы умножаем новой сущностью, которую называем «круглость».

Номинализм критически выступает на два фронта:

с одной стороны, против платонистского опредмечивания абстрактных сущностей,

с другой стороны, против наивного реализма, который образ мира реальных вещей творит по образу языка.

В этом, несомненно, заключается позитивная черта номиналистической концепции при анализе семантического и онтологического решения.

Против (таким образом охарактеризованной) номиналистической концепции можно высказать несколько возражений:

(1) Если номинализм протестует против гипостазирования абстрактных сущностей, можно возразить, что он сам фактически гипостазирует сущности исходного уровня (связанные с выражениями нулевого типа, с системой индивидуумов) в качестве «вещей». Понятие «вещи» не только само является абстракцией, но и какая-либо субстанциализация сущностей исходного уровня оказывается проблематичной, если мы смягчим это различение и если установим, что то, что при первом подходе считалось «вещью», при дальнейшем подходе оказывается определенным агрегатом других «вещей», стало быть, определенным классом или свойством иных объектов[1] .

(2) Другие возражения против номинализма вытекают из феноменалистических позиций. Номинализму, который готов допустить лишь реальность индивидуумов, можно возражать, что мы никогда не воспринимаем индивидуумы, но лишь свойства, качества этих индивидуумов, наблюдаем не «дерево», но зелень листвы, форму ствола и т. д. и лишь предполагаем существование дерева. Спор об эпистемологическом приоритете свойств или индивидуумов, таким образом, номинализм решает в пользу индивидуумов, феноменализм — в пользу свойств[2] . Вряд ли это однозначно решаемый вопрос и вряд ли вообще вопрос эпистемологического приоритета свойств или индивидуумов, поскольку он сформулирован в общем виде, вне рамок определенным способом ограниченных условий, имеет смысл. Если же такие условия мы определим точнее, например, в терминах коммуникативной модели научного исследования, важно то, доступны ли элементы входного пространства для наблюдателя непосредственно или они доступны при помощи иного канала и можно ли их реконструировать на основе установленных данных в выходном пространстве.

В связи с проблемой эпистемологического приоритета свойств или индивидуумов, или вещей можно указать на то, что можно было бы охарактеризовать как взаимные переходы вещей и свойств. Если мы изменим свойства «канала наблюдателя», «свойства источника входа», можно то, что при одном подходе мы считаем вещью, то есть относительно самостоятельной индивидной сущностью, исследовать как класс или свойство.

С этим последним замечанием связана также проблема, как специфицировать индивидуумов. Можно сформулировать вопрос: имеется ли возможность установить критерий для такой спецификации? В принципе возможны два критерия:

(а) внутренний, который связан с логической структурой номиналистической системы,

(б) внешний, который связан с тем, что Н. Гудмен[3] назвал «нелогической базой» такой системы.

Характерно, что значительно точнее можно определить внутренний критерий. Так, формулировка критерия «онтологических обязательств» У.Куайна определяет, какие сущности допустимы в качестве значений переменных, и, следовательно, в качестве индивидуумов[4] . Более сложной является проблема внешних критериев. Здесь играет существенную роль то, берется ли за основу так называемая теория подобия или теория идентификации.

Одним из основных аргументов номинализма была так называемая бритва Оккама, которая запрещала удвоение или умножение сущностей. Первоначальная формулировка бритвы Оккама имеет, однако, добавление: « Entia non sunt multiplicanda praeter necessitatem ». Таким образом, можно задать вопрос: существуют ли необходимые аргументы, которые оправдывали бы «умножение сущностей»? Точнее говоря, имеет ли первоначальный « praeter necessitatem » Оккама известное оправдание в аналитической проблематике?

Ответы на вопрос, что является той необходимостью, которая допускает «умножать сущности», могут быть весьма различными. В принципе можно различить два вида ответов:

(1) Можно допустить, что абстрактные сущности образуют самостоятельную сферу, которая

(а) независима от индивидуумов,

(б) независима от субъекта, наблюдателя или носителя языка.

Это точка зрения платонизма и платоновского реализма. В современном логическом и математическом мышлении определенной аналогией платоновского реализма является концепция логицизма, отстаиваемая главным образом Г. Фреге, отчасти Б. Расселом (в раннем периоде его развития), А.Н.Уайтхедом, отчасти к этой точке зрения приближаются некоторыми своими взглядами А. Черч и Р. Карнап. Можно напомнить понимание смысла имени Г.Фреге (причем «имя» может относиться как к индивидуумам, так и к абстрактным сущностям; см. § 1.2.1) как абстрактной сущности, которая является не субъективной, но объективной. В более умеренной форме это логицистическое понимание имеет место у А.Черча и Р.Карнапа, у которых речь идет о том, что является интерсубъективно стабильным и неизменным, например при переводе.

(2) Можно допустить, что абстрактные сущности образуют самостоятельную сферу, которая является

(а) относительно независимой от индивидуумов,

(б) но не является независимой от субъекта, наблюдателя или носителя языка.

Наоборот, эта сфера считается результатом логико-конструктивной активности носителя языка. Это точка зрения концептуализма. В современном логическом и математическом мышлении в значительной мере концептуализму соответствует точка зрения интуиционизма, обоснованная Л.Брауэром, Г.Вейлем, А.Гейтингом и др., или же точка зрения логико-математического конструктивизма.

В этих ответах особого внимания требует пункт (а), то есть независимость абстрактных сущностей от индивидуумов. Следует подчеркнуть, что нельзя отождествить (1а) и (2а); в случае платонизма речь идет о независимости в онтологическом смысле. В отличие от споров номинализма и феноменализма об эпистемологическом приоритете индивидуумов или свойств при споре номинализма и платонизма речь идет об онтологическом приоритете индивидуумов или абстрактных сущностей (или, если это выразить в традиционной философской терминологии, о споре об онтологическом приоритете универсалий или индивидуумов). В последовательном платонизме индивидуум является вторичным в онтологическом и генетическом смысле, продуктом или точкой пересечения универсалий или абстрактных сущностей.

«Необходимость», которую предполагает формулировка бритвы Оккама, можно считать необходимостью скорее языкового, чем онтологического характера. С этой точки зрения можно согласиться с концептуализмом, который дает носителю языка известное право образовывать абстрактные сущности (концепты), поскольку эти абстрактные сущности целесообразны не только для выражения свойств элементов данного универсума, но также свойств этих свойств и т.д. Следовательно, с семантической точки зрения бритва Оккама вполне оправданна постольку, поскольку она запрещает умножать элементы данного универсума, безразлично, идет ли речь об эмпирически устанавливаемых элементах или о конструктивных элементах, являющихся результатом абстракции. Бритва Оккама, конечно, имеет и свою вторую сторону, которую можно охарактеризовать как требование терминологической или языковой экономии.

Определенное преимущество концептуализма или конструктивизма перед крайним номинализмом заключается также в том, что он дает возможность различать обе стороны. Номинализм же, напротив, выдвигает главным образом программу языковой или терминологической экономии. Это требование имеет, конечно, определенное оправдание: при использовании языка — а это относится и к научному языку — нельзя исключить ситуацию, когда разные термины, в конце концов, имеют одно и то же значение. Здесь требование не умножать имена оправданно постольку, поскольку разные термины действительно относятся к одним и тем же свойствам объекта. Из истории развития научного мышления, впрочем, известно, что часто ученые решали одну и ту же проблему, пользуясь разным терминологическим аппаратом, благодаря чему возникала иллюзия, что речь идет о двух или большем числе проблем.

Противопоставление номиналистической и платонистической и, соответственно, концептуалистической точек зрения тесно связано с проблемой различения и соединения индивидуумов. Для номиналиста мир «составлен» из индивидуумов. Если две сущности различны, то они не могут быть «составлены» из одних и тех же индивидуумов[5] . Если мы говорим о дифференциации индивидуумов на группы, стало быть, о том, что можно было бы назвать соединением индивидуумов, мы не можем избежать вопроса, на основании чего мы проводим это соединение. Сторонники номинализма достаточным принципом соединения считают подобие индивидуумов. Так как для номиналиста мир индивидуумов является исходным пунктом для конструирования предикатов, подобие играет решающую роль при этом конструировании.

Аналогично той роли, какую в номиналистической системе играет подобие индивидуумов, в реалистической системе играет тождество свойств, тождество классов. При этом, несомненно, важно то, построена ли такая система на основе онтологического приоритета свойств или вообще абстрактных сущностей либо — что характерно для феноменалистического понимания — только на основе эпистемологического приоритета.

В номиналистической системе, в которой исходным пунктом является сфера индивидуумов, конечно, не исключается идентификация индивидуумов. Однако для идентификации необходимо различение. В таком случае то, что нельзя различить, можно идентифицировать. Такой подход обычно характеризуется как метод идентификации неразличимого.

Процесс различения предполагает сферу индивидуумов и систему критериев различения. Мы предполагаем, что сферу индивидуумов образуют физические объекты. Эти объекты являются значениями индивидных переменных х, у… Мы предполагаем далее (конечную) систему критериев различения, которую можно выразить в виде системы многоместных предикатов. Речь идет о таких предикатах, которые позволяют констатировать различие между индивидуумами, например «тяжелее, чем», «длиннее, чем», «тверже, чем», «имеет более высокую ценность, чем» и т. д. Стало быть, речь идет об отношениях, которые являются иррефлексивньми, транзитивными и асимметричными и которые позволяют произвести полное разложение данной сферы индивидуумов. Требование конечности критериев различения также имеет для построения номиналистической системы существенное значение и указывает на тесную связь номинализма и финитизма.

При идентификации, естественно, нельзя исключить, что отдельные критерии различения зависят друг от друга. Другой важной проблемой является релевантность отдельных критериев различения по отношению к данной задаче или к классу задач. Поэтому всегда целесообразно говорить о выборе адекватных критериев различения по отношению к данной задаче и по отношению к требованиям, предъявляемым к качеству ее решения. Это можно выразить также так: если мы имеем определенную (конечную) систему критериев различения, то индивидуумы, которые по отношению к этой системе являются неразличимыми, можно считать идентичными.

Иной является ситуация при конструкции системы на основе платонизма[6] . Прежде всего необходимо указать на то, что внимание здесь сосредоточено не на индивидуумах, а на свойствах или же классах. Поэтому решающей является идентификация свойств и классов, которую можно легко обеспечить. Следовательно, в такой системе идентификация не вызывает никаких особых затруднений. Напротив, сторонник крайнего номинализма[7] может возразить, что «1 = 1» не является истинным. Такие возражения могут быть оправданы постольку, поскольку точно не определен объем критериев различения. В повседневных практических задачах, а также в тех научных задачах, которые связаны с потребностью различения и идентификации, необходимо этот объем точно установить по отношению к характеру данной задачи и требуемому качеству ее решения. Поэтому проблему различения и идентификации нельзя всегда брать в абсолютном смысле, а лишь в отношении к данной системе критериев различения.

Если исходным пунктом для построения номиналистической системы является различение индивидуумов, мы можем говорить о том, что два или больше индивидуумов подобны друг другу. Понятие «подобие» для номиналистической системы является существенным, так как его можно считать исходным пунктом для образования понятий.

Понятие «подобие» можно рассматривать как многоместный предикат языка-объекта, аргументами которого являются индивидуумы. Его можно ввести двояким способом:

(а) Два объекта подобны друг другу, если их нельзя различить по крайней мере по одной характеристике. Следовательно, при определении понятия «подобие» мы можем использовать понятие. «критериев различения».

(б) Интуитивному пониманию понятия «подобие», по-видимому, более соответствует иной способ определения. Два объекта подобны, если мы можем сказать, что они имеют по крайней мере одно общее свойство. Это предполагает, что мы располагаем определенной совокупностью различимых свойств, которые с логической точки зрения можно выразить как одноместные предикаты.

Против этих двух определений со строго номиналистической точки зрения можно сделать некоторые возражения. Введение понятия «подобия», собственно, предполагает, что мы уже располагаем определенной системой критериев различения или определенной совокупностью свойств, которые можно присоединить отдельным индивидуумам. Однако это не согласуется с номиналистической концепцией эпистемологического и онтологического приоритета индивидуумов и производности свойств.

Если понятие «свойство» является вторичным, то необходимо исходить из понятия «подобие»: если мы устанавливаем, что в данном универсуме существуют индивидуумы, которые являются подобными, то мы можем образовать выражение для соответствующего общего свойства или же соответствующего критерия различения. Это соображение о понятии «подобие» при построении номиналистической системы дает нам право на такой вывод:

либо мы признаем выводимость понятия «подобие» — тогда, однако, мы должны признать известный приоритет определенной системы, критериев различения или же определенной совокупности различаемых свойств (что противоречит претензиям последовательного номинализма),

либо мы считаем свойства и критерии различения выводимыми — тогда, однако, мы вынуждены признать приоритет определенного свойства, то есть подобия.

Этот вывод также указывает на те затруднения, к которым ведет крайне номиналистическая точка зрения.

Очевидно, что при решении практических задач мы всегда имеем дело с относительно априорной совокупностью различаемых свойств или совокупностью критериев различения, причем эти совокупности можно расширять или сужать сообразно с потребностями и притязаниями на качество решения. При этом установление подобия может быть стимулом для образования нового понятия[8] . При этом не обязательно должна идти речь о понятиях, которые имели бы характер лишь эмпирических предикатов. Понятие «подобие» необходимо трактовать в самом широком смысле, то есть как понятие «абстрактного» или «структурного» подобия.

Из этих критических замечаний по адресу номиналистической интерпретации понятия «подобие», конечно, нельзя делать вывод о нецелесообразности конструкции номиналистических языковых систем. Такие системы могут быть полезными там, где нам достаточно языка первого порядка, значениями переменных которого является сфера индивидуумов, которую можно точно специфицировать и по отношению к которой можно применить конечную систему критериев различения. Из приведенного анализа следует также, что могут возникнуть ситуации, где этих предпосылок недостаточно, в связи с чем возникают затруднения или обоснованные претензии к логическому построению языка. В этой связи нельзя не согласиться с теми выводами, к которым пришел в связи с номинализмом Р. Карнап («Значение и необходимость», «Эмпиризм, семантика и онтология»): принятие или отбрасывание определенных лингвистических форм, так же как принятие или отбрасывание других лингвистических форм в какой-либо научной области, должно, в конце концов, решаться на основе их целесообразности как инструментов, на основе разделения полученных результатов по отношению к объему и сложности требуемого усилия. Налагать догматические запреты на определенные лингвистические формы, вместо того чтобы проверить слабые и сильные стороны этих форм при практическом использовании, скорее вредно, чем бесполезно; оно фактически вредно потому, что может препятствовать научному прогрессу.

[1] Термин «субстанциализация» мы берем здесь в смысле обычной феноменалистической критики субстанциализации, например в смысле известной Локковой критики требования «носителя» свойства.

[2] Феноменалистическую критику номинализма нельзя отождествлять с критикой с позиций Платонова реализма. Платонов идеализм признает не эпистемологический приоритет свойства, особенно эмпирического свойства, а «идеи», следовательно гипостазированные свойства.

[3] См ., напр .: Goodman N. The Structure of Appearance. Harvard Univ . Press , 1951.

[4] В этой связи нельзя забывать трудности, связанные с номиналистической интерпретацией выражений естественного языка. Для номиналиста термин «дерево» — одноместный предикат, аргументами которого являются отдельные конкретные деревья. Поэтому выражение «х есть дерево» выполнимо любым конкретным деревом. Если, однако, мы имеем предложение «деревья—растения», то выражение «х есть растение», очевидно, допускает, чтобы значениями индивидных переменных мы признали и предикаты. Этого, однако, последовательный номиналист не может допустить. Поэтому также он интерпретирует указанное предложение не как включение классов, то есть как «( х ) ( х есть дерево) I  ( х ) ( х есть растение)», а как логически обусловленную зависимость двух предикатов, которые относятся к индивидуумам одного и того же универсума, то есть как «( »  х ) [( х есть дерево) > ( х есть растение)]». Однако следует прибавить, что включение определяется при помощи членства в классе, так что и в случае первой интерпретации мы придем к индивидуумам.

[5] Н. Гудм е н считает этот принцип одним из важнейших принципов номинализма.

[6] Аналогичной является ситуация при феноменалистической системе, в которой также исходным пунктом являются не индивидуумы, но то, что соответствует свойствам или качествам. Притом, в этой системе индивидуум может быть определен как точка пересечения определенных качеств.

[7] На это обратил внимание У. Куайн [ Word and Object , p . 117], который приводит этот пример как выражение крайнего номинализма. Выражение «1 = 1» не является истинным потому, что оба знака по обе стороны знака равенства являются пространственно различными. Это означает, что из системы критериев различения следует исключить пространственное различие. Фактически, конечно, речь идет о численном равенстве, которое задано тождеством числа элементов в классе.

Вообще говоря, характерно, что большинство защитников номиналистического способа построения логических систем принимало понятие «тождество» с оговорками. Например, Витгенштейн в «Трактате» [5.5302] утверждает, что Расселово определение знака «=» недостаточно, так как, исходя из этого определения, нельзя утверждать, что два предмета имеют все свойства общие. К сказанному он добавляет в следующем предложений [5.5303]: «Сказать о двух предметах, что они тождественны, бессмысленно, а сказать об одном предмете, что он тождествен самому себе, значит ничего не сказать».

[8] Следует подчеркнуть, что установление подобия не является единственным основанием для образования понятия. Существует и другая схема образования понятий, которая опирается на иные основания. Преимущество конститутивных подходов, которые опираются на подобие, заключается в том, что они включают как традиционную (Локкову) концепцию абстракции, так и противоположную концепцию, которая не может опираться только на установление «общего» эмпирического свойства.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru/

Политические и правовые учения немецкого и итальянского просвещения XVII-XVIII вв.

1. Введение

Естественно-правовая теория была прямой наследницей гуманистических идей Возрождения, его веры в могущество и конечное торжество человеческого разума. Она переложила эти идеи на язык права, дала теоретико-правовое обоснование и формулирование общечеловеческим нравственным ценностям, представлениям о справедливости в отношениях между людьми, между человеком и обществом, государством. Именно поэтому естественно-правовая теория, как и современное ей Просвещение, оказалась универсальной: ее идеи могли восприниматься и воспринимались в различных социально-политических условиях и соответственно с ними получали различное толкование. Абстрактность предложенных теоретических конструкций позволяла давать им различающиеся оценки и делать из этих оценок порой весьма противоречивые политические выводы.

Существенные отличия социально-политических условий в Италии и Германии от обстановки в Нидерландах, Англии и Франции предопределили не менее существенные отличия в толковании и оценке учения о естественном праве, выводах из него у итальянских и немецких мыслителей. Отсутствие реальной исторической почвы для прогрессивной и тем более революционной трактовки теории естественного права (последняя даже во Франции появится позже) обусловило коллизии между гуманистическими, общечеловеческими началами, заложенными в теории, и объективно-классовым их истолкованием.

2. Естественно-правовые теории в Германии

Усиление феодальной эксплуатации, политической и идеологической реакции, установление княжеского абсолютизма, окончательно утвердившегося в результате Тридцатилетней войны (1618–1648 гг.) и приведшего к возникновению в некоторых землях Священной Римской империи германской нации полицейского государства, существенно задержали не только социально-экономическое, но и идейное развитие страны. Идеология, получившая теоретическое обоснование в естественно-правовых учениях Голландии и Англии, приобретает в Германии весьма умеренное и во многом не самостоятельное истолкование. Немецким просветителям были присущи лишь идеи разрыва с религиозным мировоззрением, противопоставления последнему разумного начала. В государственно-правовой науке эта тенденция нашла выражение в учениях С.Пуфендорфа, X. Томазия и X. Вольфа.

Учение Самуила Пуфендорфа (1632–1694 гг.) складывалось под влиянием теорий Г.Греция и Т. Гоббса. Существенные различия между этими теориями Пуфендорф пытался примирить, используя общий для них рационализм. Попытка создать светскую правовую теорию, светское в своей основе учение о государстве, отстоять свободу мысли в условиях Германии того времени была прогрессом, умеренным, но все же прогрессом. Однако одновременно с этим Пуфендорф обосновывал необходимость сохранения крепостничества и княжеского абсолютизма.

В своем учении о праве и государстве Пуфендорф исходит из представления о естественном состоянии, которое вслед за Гоббсом трактует не как исторический факт, а как методологическое предположение, позволяющее объяснить сущность и происхождение права и государства. Естественное состояние характеризуется свободой и независимостью индивидов. Человеческая природа противоречива. Она не порождает “войну всех против всех” (как считал Гоббс), но достаточно эгоистична. Именно последнее (а не естественное стремление к общежитию, как считал Гроций) в условиях, когда не обеспечены естественные права, порождает стремление людей объединиться ради собственной пользы и безопасности. В результате возникают политическое общество и государство.

Пуфендорф в принципе отвергает теологическую теорию происхождения государства. Государство – продукт сознательной деятельности людей, их решения объединиться. В основе возникновения государства лежат два договора: первый – между людьми об объединении и выборе формы правления, второй – между людьми и избранным ими правителем об обязанности подданных подчиняться власти и обязанности правителя заботиться о подданных. Второй договор предполагает сохранение у людей некоторых естественных прав (свободы вероисповедания, свободы убеждений), но не допускает сопротивления власти. Пуфендорф утверждал, что лучшей формой правления является абсолютная монархия. Правда, у нее есть некоторые недостатки, считал он, и желательно было бы, чтобы при монархе создавался какой-то представительный орган. Дальше этого весьма скромного пожелания Пуфендорф не идет, будучи убежден, что практически неограниченная власть монарха обеспечивает главное – общественный порядок и безопасность подданных. Естественная свобода утрачена людьми с образованием государства, получившего право наказывать их во имя общего блага.

Обосновывая с помощью идей естественно-правовой теории сложившийся в немецких землях княжеский абсолютизм, Пуфендорф оправдывает и упрочившееся в то время крепостничество. Он утверждал, что крепостничество – результат добровольного договора между господами и теми, кто не имел работы и средств существования, и, значит, выгодного им.

Последователь Пуфендорфа профессор Христиан Томазий (1655–1728 гг.), первым в Германии начавший читать лекции по естественному праву не на латыни, а на немецком языке, продолжал намеченную Пуфендорфом линию на освобождение государственно-правовой науки от господства теологии (хотя сам Томазий был религиозен). Но в трактовке естественного состояния и естественного права он расходился со своим предшественником. Человек – существо общественное, утверждал Томазий, и природа его состоит в том, чтобы жить в мирном общении с другими. Воспринимая здесь точку зрения не Пуфендорфа, а Гроция, Томазий в обоснование права и государства воспроизводит некоторые идеи Спинозы. Он отмечал, что основа естественного права – мораль, которая предписывает делать то, что соответствует разумной природе людей. Но требования морали не подкреплены принуждением. А поскольку люди делятся на мудрых и глупых и для первых – нужен совет, а для вторых – принуждение, то рассчитывать на добровольное следование требованиям морали нельзя. Поэтому необходима принудительная власть. Она избавляет людей от страха перед вредом, который могут причинить глупые, и осуществляется государством, созданным людьми, а не богом.

Государство у Томазия – “естественное общество, которое заключает в себе верховную власть ради довольства всех и гражданского благополучия”. Как и Пуфендорф, Томазий считает, что образование государства было оформлено двумя общественными договорами: об объединении в государство и о назначении правителя. Власть правителя имеет цель сохранить общественный мир. Она не распространяется на те действия подданных, которые не посягают на общественный мир, а также на деятельность человеческого ума.

Право в государстве отличается от морали, оно создается и защищается людьми, и его действие подкреплено принуждением. Обратив таким образом внимание на существенное различие между моралью и правом, Томазий считает необходимым ограничить сферу действия права. Государство не должно посягать на духовную свободу личности, свободу убеждений. Иноверцы и инакомыслящие не должны подвергаться уголовному преследованию, еретиков надо просто высылать из государства. Нетрудно заметить в этом и расхождение Томазия с Гоббсом, и осуждение им практики полицейского государства, широко вмешивавшегося в личную жизнь подданных и практиковавшего процессы о колдовстве и применение пыток, при которых, утверждал он, “обвиняемый, еще не будучи признанным виновным, подвергается более суровому и жестокому наказанию, нежели какое могло бы пасть на него после осуждения”.

Считая монархию лучшей формой государства, Томазий утверждал, что предпосылкой власти монарха является согласие народа повиноваться ему и что народ даже может протестовать против несправедливостей. Но этот протест возможен только в том случае, если монарх выходит за рамки, очерченные общественным договором. Кроме того, протест может быть только пассивным: подданные не обязаны в этом случае повиноваться монарху, но “они не должны и сопротивляться ему, а обязаны терпеливо переносить сделанную им несправедливость”. Томазий считает, что для устранения несправедливости и раздоров между людьми следовало бы стремиться к такому идеальному строю, где будет существовать общность имуществ. Однако, по его мнению, это станет возможным в далеком будущем, когда длительный процесс духовного совершенствования людей создаст предпосылки для подобной организации общества.

Таким образом, в немецкой политико-правовой мысли нарастало критическое отношение к существующим порядкам, полицейскому государству. Но оно было весьма умеренным и не выходило за рамки либеральных пожеланий не допустить посягательств на свободу вероисповедания, свободу убеждений. Либеральные пожелания и иллюзорные мечтания об отдаленном общественном идеале к тому же оказались всего лишь эпизодом в истории. На смену им идет консервативное истолкование естественно-правовых идей, попытка использовать их для апологии полицейского государства в период его расцвета.

Такая попытка была предпринята Христианом Вольфом (1679–1754 гг.). Как и его предшественники, он не был чужд передовым идейным веяниям, представлениям о свободе личности как о норме естественного права. Однако практические выводы Вольфа из этих теоретических представлений вполне соответствовали оправданию полицейского государства, которое пытались выдать за государство просвещенного абсолютизма.

Природа человека, по Вольфу, характеризуется стремлением к совершенствованию. Разум указывает путь к этому – делай добро и избегай зла. Таков нравственный закон природы, соответствующий стремлению людей к совершенствованию и души, и тела, и общества. Человек обязан следовать этому нравственному закону, в этом его право. Право, таким образом, выводится из нравственной обязанности. Оно требует быть нравственным. “Нет права, – писал Вольф, – без нравственности обязательства, которое ему предшествует, в котором оно коренится и из которого оно проистекает. Есть врожденные человеческие права, потому что есть врожденные человеческие обязанности”.

От природы все люди равны, поэтому они имеют равные права. Поэтому же ни один человек не должен иметь власть над другим – все люди свободны. Нравственная обязанность совершенствоваться порождает право на образование и научные исследования, право на жизнь и даже право на труд – без труда нет совершенствования, и никто не должен предаваться праздности.

В естественном состоянии, когда люди жили семьями, они не имели достаточно средств для совершенствования. Поэтому семьи решили объединиться в государство, цель которого – “общее благосостояние и общая безопасность”, обеспечивающие совершенствование людей. Объединившись в государство, люди образовали народ, который передал свою верховную власть правительству. Среди форм государства – демократии, аристократии, монархии и смешанной формы – Вольф считает лучшей монархию, ибо, по его мнению, монарх всегда представляет весь народ.

С образованием государства народ ограничил свою свободу для совершенствования составляющих его людей. Во имя этого же ограничено и природное равенство людей. Точно так же каждый человек может ограничить свою свободу и отдать себя в рабство. Отсюда возникает власть одних лиц (господ) над другими (крепостными).

Законы государства – практическая реализация естественного закона. Они дают свободу, необходимую для исполнения нравственных обязанностей. Право – свобода действий для исполнения обязанностей. Рамки этой свободы определяются властью государства, властью просвещенного монарха, заботящегося об общем благе. Эта забота обязывает его регламентировать все сферы человеческой деятельности – хозяйственную и духовную, политическую и научную. Монарх может и должен заставлять работать и предоставлять работу, устанавливать размер заработной платы и цены на товары, заботиться о школьном образовании и развитии искусства, обязывать ходить в церковь и запрещать собрания в частных домах, не допускать распространения учений, вредных для государственного блага, религии и нравственности, и т.д.

Для этого монарх должен быть наделен неограниченной властью в законодательстве, судебной области, назначении чиновничества, вопросах войны и мира. Чтобы максимально использовать свою власть для общего блага, рассуждал Вольф, монарх должен быть добродетельным, знать науку управления государством, любить свой народ и окружать себя умными советниками, не творить произвол. Повиновение ему должно быть безусловным, поскольку сопротивление может возвратить людей в естественное состояние.

Таковы основные представители немецкой политико-правовой идеологии XVII–XVIII вв. Экономическая отсталость большинства немецких земель, неразвитость политических отношений, реакционный режим полицейского государства привели к тому, что они в лучшем случае создавали абстрактные теоретические конструкции, не имевшие шансов на реализацию, или, как это было у Вольфа, поддерживавшие идеи просвещенного абсолютизма. Не случайно прусский король Фридрих II писал Вольфу, что задача королей – осуществлять идеи философов.

Если в Англии, а позже и во Франции естественно-правовая доктрина стала идейным оружием в борьбе против феодального абсолютизма, теоретической основой лозунгов буржуазных революций, то в Германии она превратилась в средство рационалистического обоснования существовавшего режима и положительного права со скромными пожеланиями их совершенствования во имя общего блага.

3. Правовая теория Ч. Беккариа

Политическая история Италии эпохи феодализма представляет собой весьма сложную картину. Многие века сохранялась политическая раздробленность страны. Усобицы правителей итальянских княжеств и городов-республик обессилили и обескровили страну, сделали ее сравнительно легкой добычей Испании, король которой фактически стал управлять значительной частью Италии. Политические неурядицы существенно затрудняли социальное развитие страны. Итальянская буржуазия, преимущественно ростовщическая и торговая, далекая от народа и экономически связанная с феодалами, была настроена весьма умеренно. Дальше пожеланий политической централизации и осуждения произвола и беззакония, характерных для феодализма, она не шла. Это и обусловило в конечном счете трактовку учения о естественном праве итальянскими просветителями XVIII в., наиболее видным представителем которых был Чезаре Беккариа (1738-1794 гг.).

В теории Беккариа заметны следы идей Греция и Гоббса. Но наибольшее влияние на него оказало французское Просвещение. Он с большим уважением отзывался о Вольтере, Монтескье, Руссо и других просветителях, точно так же как многие из них высоко оценили его книгу “О преступлениях и наказаниях”. Это сочинение, принесшее ему широкую известность, проникнуто верой в человеческий разум, свободолюбием, идеями гуманизма и законности.

Трактовка естественного состояния и причин, побудивших людей перейти от него к политическому общежитию, у Беккариа мало чем отличается от трактовок Гоббса. В естественном состоянии люди жили в одиночку. Постоянные войны между ними делали их естественную свободу необеспеченной и поэтому бесполезной. Для общего блага люди объединились и пожертвовали частью своей свободы во имя безопасности и обеспечения оставшейся у них части свободы (здесь Беккариа ближе к Грецию). Из пожертвованной людьми части свободы и образовалась по общественному договору верховная власть государства. Хранителем ее стал суверен как представитель всего общества. Он должен был обеспечить людям общее благо – безопасность и справедливость.

Беккариа различает справедливость божественную, естественную и человеческую. Первые две – основаны на божественных и естественных законах. Человеческая справедливость базируется на общественном договоре, устанавливающем пределы власти государства. Она изменчива. Ее критерием должно быть общее благо. Основанные на ней законы государства должны иметь в виду возможно большее счастье для возможно большего числа лиц. Но невежественные представления о человеческой справедливости привели к тому, что законы государства являются оружием в руках незначительного меньшинства. Они несправедливы, закрепляют сословные привилегии, право сильного и связанные с ним произвол и насилие. Беккариа резко критикует современную ему юриспруденцию, при которой законами считаются изречения римских и средневековых юристов, а уголовное право опирается на вековые предрассудки. Существующие законы, писал он, “служат только для прикрытия насилия”, помогают приносить народ “в жертву ненасытному идолу деспотизма”.

Причину этого Беккариа видит в утверждении частной собственности, дающей одним власть и благополучие, а другим – нищету и бесправие. Право собственности – “ужасное и, может быть, не необходимое право”. Однако дальше констатации этого Беккариа не идет. Он далек от социалистических идей и не помышляет о радикальном переустройстве общества. Все его надежды связаны с просвещенным монархом, заботящимся о своих подданных, об устранении нищеты и неравенства, покровительствующим наукам и искусству, образованию и нравственности народа. Такой монарх издает справедливые и мудрые законы, перед которыми все будут равны, которые будут строго соблюдаться и обеспечат права человека.

Развивая идею законности, Беккариа утверждал, что свобода гражданина – в его праве делать все, что не противоречит законам, что сами власти должны строго соблюдать законы Без этого не может существовать “законное общество”. Посягательства на безопасность и свободу граждан являются поэтому одним из тяжких преступлений. Только законы могут устанавливать наказания, и право их издания принадлежит только суверену как представителю всего общества. Сам суверен может издавать лишь общие законы, но не может судить за их нарушения Это задача суда, выясняющего факты. Наказание же, определяемое судом, не может выходить за пределы, установленные законом, иначе оно несправедливо и не соответствует условиям общественного договора.

Исходя из этих теоретических посылок, Беккариа в своей книге “О преступлениях и наказаниях” утверждал, что причина преступности лежит в социальных условиях – нищете людей и столкновении их интересов, порождаемых человеческими страстями. А потому целью наказания должно являться предупреждение новых преступлений и исправление преступников. Для этого наказание должно быть публичным, наименьшим из возможных в каждом конкретном случае, соразмерным преступлению и установленным в законе. Беккариа протестовал против применения широко распространенных в эпоху феодализма пыток, мучительных наказаний и призывал к ограничению применения смертной казни. Он отстаивал равенство всех перед законом и возможность наказания человека только за те деяния, которые определены законом как преступные.

Аргументация Беккариа в пользу отмены смертной казни заслуживает особого внимания как практически первое в истории теоретически убедительное выступление такого рода. Правда, Беккариа допускал применение смертной казни, но только в чрезвычайных обстоятельствах, когда это необходимо для сохранения существующего правления или при борьбе нации за свободу.

Во всех остальных случаях, по его мнению, смертная казнь несправедлива и неоправданна.

Теоретически, по естественному праву, недопустимо, чтобы человек желал лишить себя жизни и, следовательно, он не мог предоставить это право другим. Смертная казнь – “война нации с гражданином”, т е возврат в естественное состояние Практически же многовековой опыт показывает, что угроза смертной казни не останавливает преступника. По мнению Беккариа, более эффективно пожизненное лишение свободы. А то обстоятельство, что она веками существовала почти у всех народов, не оправдывает смертную казнь, как не могут быть оправданны существовавшие когда-то человеческие жертвоприношения. Смертная казнь неоправданна и с моральной точки зрения, так как способствует распространению в народе ожесточенности и безнравственности Неоправданна она, доказывал Беккариа несколько позже, и с точки зрения юридической – ее применение может быть результатом ошибки судей, которая становится уже непоправимой.

Идеи Беккариа были восприняты классическим направлением в уголовно-правовой науке и уголовным законодательством, закрепившим прогрессивные принципы равенства перед уголовным законом, “нет преступления и нет наказания без указания о том в законе”, соответствия тяжести наказания тяжести совершенного преступления.

4. Заключение

Своеобразие социально-политических условий Германии и Италии XVII–XVIII вв. определило сочетание в политико-правовой идеологии этих стран умеренно прогрессивных в идеологической и консервативных в политической сфере теорий.

Просветительские идеи вылились преимущественно в абстрактные теоретические построения и практически приспосабливались к существующему политическому устройству Конечно, освобождение государственно-правовой теории от теологической оболочки, восприятие идеи о государстве как общем благе, обоснование ссылками на естественное право идей свободы личности, вероисповедания, убеждений и (особенно у Беккариа) гуманизма было выражением назревших потребностей общественного развития

И все же выше допустимости пассивного сопротивления существующей государственной власти и весьма умеренной критики режима полицейского государства немецкая политическая мысль в то время не поднялась. Более того, с укреплением княжеского абсолютизма в немецких землях в политической мысли появилась его апология.

Аналогично этому даже у наиболее передового из рассмотренных мыслителей – Беккариа, чьи заслуги в развитии уголовно-правовой теории того времени были громадны, гуманистические надежды на совершенствование общих условий жизни и законодательства связывались опять-таки с просвещенным монархом.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://feelosophy.narod.ru

Концепция понимания языка М.Даммита

Блинов А.К.

Характеризуя роль Даммита в том, что можно было бы назвать «сменой когнитивных парадигм в аналитической философии языка», В.В.Петров писал: «В конце 60-х — начале 70-х годов в зарубежной аналитической философии было достаточно четко осознано, что полноценная модель языка уже никак не может ограничиться только семантическим подходом, необходимо включение в общую модель языка и прагматических аспектов его функционирования. Отсюда обозначилась задача — совместить в рамках одной теории семантические и прагматические «стороны» языка, другими словами, подходы Г. Фреге и Л. Витгенштейна. И не случайно, что решить эту проблему попытался М. Даммит — последователь Витгенштейна и одновременно автор очень известных работ по философии языка и математики Фреге.»[1]

Как известно, развитие философии языка в ХХ веке привело к общему принятию той точки зрения (в установлении которой решающую роль сыграли работы Фреге, Рассела и, конечно, «Трактат» Витгенштейна), согласно которой теория значения для данного языка назначает значения прежде всего предложениям в их ассерторическом использовании (т.е., по грамматическим характеристикам — повествовательным предложениям изъявительного наклонения), и лишь затем — субсентенциальным элементам языка (на лексическом и морфологическом уровнях) и неассерторическим предложениям. Отсюда значение понимается прежде всего как условия истинности предложения. Сторонники этого подхода считают, что в силу универсальности и общезначимости истины такая теория значения может (и должна) дать общую концепцию значения, т.е., следовательно, значение выражения любого языка. Однако для того, чтобы теория значения вообще могла быть разработана, она должна иметь дело с каким-то определенным языком (в этом состоит одно из важнейших допущений представляемого подхода). Например, согласно Даммиту, такая теория не может быть дана без использования выражений для понятий, выразимых в словах того языка, к которому относится эта теория. При объяснении того, каким образом владеющий языком схватывает значения его выражений, теория должна объяснить, каким образом он так использует эти выражения, что оказывается способен выразить эти понятия, а следовательно, не должна приписывать ему предварительное схватывание этих понятий.

Речь здесь идет прежде всего вот о чем: в рамках естественного языка, по Даммиту, любое выражение необходимо рассматривать в контексте определенного речевого акта, поскольку связь между условиями истинности предложения и характером речевого акта, совершаемого при его высказывании, является существенной в определении значения. Это позволяет Даммиту утверждать наличие двух частей у любого выражения — той, которая передает смысл и референцию, и той, которая выражает иллокутивную силу его высказывания, другие характеристики употребления. Соответственно теория значения также должна состоять из двух «блоков» — теории референции и теории употребления языка. Следовательно, основная проблема теории значения состоит в выявлении связей между этими «блоками», то есть между условиями истинности предложений и действительной практикой их употребления в языке.

Ясно, что это требование исключает как философски бесполезные все те теории значения, которые предлагают характеризовать значения предложений данного естественного языка, переводя эти предложения на другой, более знакомый язык (или модели, подразумевающие, в духе идей Хомского, применение так называемых «языков-посредников» или языков смысла, в результате происходит дополнительная трансляция «исходный язык оригинала — язык смысла — язык перевода»). Теории такого вида исходят из допущения о неявном схватывании понятия значения, а не пытаются раскрыть это схватывание. В действительности же для того, чтобы определить, каким образом выражения естественного языка имеют значения, нужно знать, как обеспечить правильную интерпретацию такого языка без обращения к понятию значения, и без того, чтобы приписывать говорящим на этом языке предшествующее (и далее не объясняемое) схватывание понятий, выражаемых его словами.

Для выявления связи между двумя «блоками» теории значения Даммит предлагает рассматривать знание условий истинности как некоторую эмпирическую способность опознавания. Поскольку такой способ принятия решений об истинностном значении одновременно является и практической способностью, он и образует необходимое связующее звено между знанием и использованием языка. Но тем самым Даммит предлагает согласиться с тем, что в знание о языке могут входить лишь такие концепты, которые индуцированы непосредственно чувственно-наличными данными. Соответственно наше обучение языку сводится к умению делать утверждения в опознаваемых обстоятельствах, и при этом содержание предложений не может превосходить то содержание, которое было дано нам в обстоятельствах нашего обучения.

Такая интерпретация должна состоять главным образом в выделении и характеризации тех свойств языковых выражений, которые составляют их значение. И мы не можем произвольно постулировать такую интерпретацию, поскольку речь идет о теории значения для данного естественного языка — мы должны дать теорию того, как он в действительности интерпретируется теми, кто на нем говорит. Другими словами, надо объяснить, как выражения этого языка могут быть поняты и в чем состоит это понимание. Но как оценить, является ли такая теория значения правильной? Ведь бессмысленно было бы спрашивать об этом самих говорящих на этом языке — они могут превосходно владеть им, но при этом не быть способными оценить ту или иную теорию значения как правильную.

Даже если мы и можем, вопреки Даммиту, приобретать знание, выходящее за пределы наших возможностей опознавания, возникает другая сложная проблема — каким же образом такое «неопознаваемое» знание проявляется в фактическом использовании языка? Ведь, по Даммиту, опознаваемые условия истинности служат единственным средством связи между знанием и использованием языка.

При развитии мыслей Даммита возникает вывод о том, что использование языка следует отождествлять не со способностью устанавливать истинностные значения предложений, а скорее со способностью интерпретировать речевое поведение других лиц. Принимая такой взгляд, мы отказываемся от ложного предположения, в соответствии с которым способность понимать и использовать некоторое выражение обязательно предполагает способность опознавать некоторый данный объект как носитель этого выражения. В действительности же можно обладать способностью интерпретировать предложения и в то же время быть неспособным точно опознать объект, обозначаемый ими.

Таким образом, попытка строить адекватную теорию значения, соответствующую реальной языковой практике, должна, в соответствии с предполагаемым подходом Даммита, учитывать истинность и обоснованность высказываний, а следовательно, может происходить по следующим направлениям.

Сначала мы должны определить, какие предложения естественного языка могут считаться утвердительными, принимая во внимание их форму, а также способ и обстоятельства их произнесения (т.е. их функцию в тексте).

Во-вторых, мы должны установить, при каких обстоятельствах компетентный говорящий намерен утверждать или действительно утверждает данное предложение. Это можно рассматривать как установление того, при каких обстоятельствах компетентный говорящий признает это предложение истинным и обоснованным. (Причина этого хода — отождествление готовности говорящего утверждать предложение с его признанием этого предложения истинным и обоснованным.)

В-третьих, эти обстоятельства признания предложения истинным и обоснованным в большинстве случаев и есть те обстоятельства, при которых оно действительно истинно и обоснованно, то есть его условия истинности и обоснованности. И в конечном счете мы приходим к заключению о том, что эти условия истинности и обоснованности и состоят в том, в чем заключается значение этого предложения.

Следующий и отдельный шаг состоит в определении значений составных частей этого предложения, что происходит через идентификацию их вклада в условия истинности и обоснованности предложения.

Однако, для того, чтобы получить адекватную теорию значения, следует тщательно разъяснить понятие признания предложения истинным. Последнее подразумевает два важных аспекта.

Один из них касается процедуры установления истинности предложения. Мы должным образом признаем предложение истинным только тогда, когда это происходит в результате наблюдений или экспериментов, или дедуктивных и индуктивных выводов. За исключением простых предложений наблюдения, признание предложения истинным предполагает логически выведенное рассуждение некоторого вида. Следовательно, можно сказать, что когда компетентный говорящий признает некоторое предложение истинным, то это связано с выяснением того, как обосновано рассматриваемое предложение.

Однако признание предложение истинным — не просто вопрос обоснования, поскольку истинность не сводима к обоснованности. Признание предложения истинным подразумевает также идею действия или готовности действовать в соответствии с предложением, признанным истинным. Таким образом, любая адекватная теория значения должна объяснить, каким образом и до какой степени значения предложений определены следствиями принятия их за истинные.

Для сторонников теории значения в терминах условий истинности установление истинности предложения и готовность действовать в соответствии с этим предложением не определяют его значение как таковое, как некоторую независимую сущность, а скорее позволяют идентифицировать условия истинности, которые составляют значение этого предложения. Таким образом, здесь мы имеем дело с двумя дополнительными и поддерживающими друг друга способами утверждения теории значения, сформулированной в терминах истинности предложения.

Но возможно, что принятие теории значения как условий истинности не является необходимым. В конце концов, почему мы должны считать, что значение так или иначе скрыто позади эксплицитной лингвистической практики и что адекватная теория значения не может быть построена непосредственно из элементов этой практики? Если принять последнее предположение, то нет никаких препятствий к тому, чтобы предположить, что значения предложений естественного языка определены тем, что составляет их признание истинными, и тем, что участвует в принятии их за истинные. Успех такой теории значения позволил бы утверждать, что теория лингвистической практики требует

понятия признания-за-истину, принятия-как-истинного и

понятия действия-в силу-истинности предложения.

Собственно понятие быть истинным , таким образом, оказывается избыточным.

Очевидно, что человек не может говорить и понимать выражения какого-либо языка без соответствующих семантических знаний. Но, зная только значения, он еще не в состоянии понимать данный язык и говорить на нем. Для того чтобы понимать язык (говорить на языке) , приходится осуществлять много разных операций, служащих выявлению единственно верного значения: конструирование из звуков цепочек слов, организация этих цепочек для того или иного конкретного значения из тех многих, которыми они могут обладать; установление правильной референции и многое другое. Но в любом случае осуществляется ряд выборов, правильность которых зависит уже не только от отдельных операций, но и от правильности заранее построенных стратегий, которые уже не являются на самом деле только частью того, что означают выражения языка. Поэтому если некто будет знать только значения выражений и больше ничего, то он не сможет ни говорить на языке, ни понимать его.

Другими словами, понимание значения предполагает объединение лингвистических и экстралингвистических знаний, явной и фоновой информации. Но этот путь далеко уводит нас за пределы как философии языка, так и традиционного лингвистического анализа. Тем не менее он в настоящее время кажется единственно приемлемым. И этим объясняется столь широкий интерес к подходу Даммита, предпринявшего попытку такого рода.

Можно предположить, что оба эти аспекта лингвистической практики — установление истинности предложения и последствия принятия его за истинное — в совокупности определяют значение предложения в объеме, достаточном для семантического анализа. Разумно также предположить, что между этими двумя аспектами должна существовать взаимная зависимость, и один может быть определен в терминах другого (по крайней мере, в предельных случаях). Это дает нам двухаспектную теорию значения — обосновательную и прагматическую. Ее преимущества очевидны: она более полно учитывает обстоятельства, связанные с ситуацией действительного употребления естественного языка; ее результаты могут корректироваться в ходе лингвистической практики, и наконец, ей прямо может быть поставлена в соответствие некоторая теория референции.

Однако подобная теория сталкивается, разумеется, с собственными трудностями. Можно назвать по крайней мере три основных проблемы (или группы проблем). Первые две восходят к известной критике трансформационной грамматики Хомского[2] , данной Стросоном[3] ; много внимания им уделяет Даммит[4] ; третья же является метаметодологической для обсуждаемой темы.

1. Первая проблема связана с тем, что в представлении теории значения в терминах обоснования нельзя повторять старые ошибки, обычно приписываемые логическим позитивистам. Они состоят в том, что предложения берутся изолированно, откуда следуют бесполезные попытки определить их значения одно за другим. Значения многих предложений определяются контекстом, т.е. значения входят в некоторые группы, и их условия обоснования взаимно зависимы. Это делает весьма серьезной опасностью круг в обосновании (в предельном случае аналогичный герменевтическому кругу). Иными словами, весьма вероятно, что нам придется определять значение некоторого предложения A в терминах значения некоторого другого предложения B , и затем — рано или поздно — значение предложения B в терминах значения предложения A , или по крайней мере в терминах значения предложения, предполагающего значение предложения A .

Пути решения. Как представляется, выход здесь может состоять в следующем. Предложения, значения которых определяются в терминах обоснования, могут быть расположены таким образом, что значение данного предложения A может быть дано в терминах только тех условий обоснования, которые предполагаются значениями менее сложных предложений, чем рассматриваемое. Согласно этому допущению, схватывание предложения подразумевает схватывание некоторого фрагмента языка, которому это предложение принадлежит, а экспозиция языка в целом может быть построена без круга в обосновании, начиная с предложений минимальной сложности (предложения наблюдения) и интерпретируя предложения любой степени сложности перед переходом к трактовке предложений следующей степени сложности.

Подобная стратегия ухода от циркулярности может быть предложена в качестве теории значения в терминах следствий принятия предложения за истинное: объяснение значения любого предложения может предполагать значения только менее сложных предложений, и может даваться параллельно только со значениями предложений такой же сложности. Это относится ко всем приемлемым назначениям степеней сложности.

Наиболее критично для этой стратегии правильное и точное назначение степеней сложности для предложений рассматриваемого языка. Формальная или поверхностная (синтаксическая) сложность далеко не обязательно будет соответствовать семантической, и это — важный довод в пользу того, что такая теория все же не позволяет избавиться от необходимости в предшествующем интуитивном схватывании значений.

Однако возможны такие модификации теории, которые ответят на этот аргумент и позволят оценить сложность предложений до схватывания их значений. Они могут исходить из отклонения идеи о том, что отношения обоснования предполагают линейный, асимметричный порядок зависимости среди рассматриваемых предложений. Вместо этого можно предположить, что обоснование является в конечном счете холистическим и нелинейным по характеру. Это подразумевает два обстоятельства.

С такой точки зрения, все предложения в тексте состоят в отношениях взаимной поддержки. Таким образом, круга удается избежать, поскольку первичной единицей обоснования предстает сам текст, а составляющие его предложения обосновываются лишь деривационно, на основании их вхождения в этот текст.

Определение сложности, как и само обоснование, может проводиться неоднократно, с разных позиций, относительно различных сверхфразовых единств, т.е. исходя из различного лингвистического опыта. Результат, с такой точки зрения, должен признаваться принципиально подлежащим постоянному уточнению и будет представлять собой пересечение различных результирующих множеств семантических признаков. Подобная динамическая модель будет наиболее полно соответствовать действительной ситуации функционирования естественного языка в языковом сообществе.

2. Вторая проблема подобна первой, но у нее другие причины. Она возникает потому, что если значение предложения дано в терминах условий его обоснования, то потребуется различать между прямыми или каноническими средствами обоснования, которые являются конститутивными для значения, и косвенными или неканоническими способами обоснования, которые предполагают, что значение рассматриваемого предложения уже известно. Рассмотрим в качестве примера утверждение «На полке в моей кухне 12 тарелок». Прямой способ установления истинности этого утверждения состоит в том, чтобы пойти на кухню и посчитать тарелки, и этот способ конститутивен для его значения. Конечно, есть множество косвенных средств установления истинности этого утверждения — скажем, я помню, что два дня назад, когда я принимал гостей, тарелок было девять, а вчера я купил еще три. Легко дать множество подобных интуитивных примеров этого различия, однако трудно дать общую теорию прямого обоснования.

Пути решения. Даммит считает, что прямое обоснование может быть описано как такое обоснование, которое последовательно, шаг за шагом соответствует тому способу, которым предложение построено из своих составных частей, — т.е. предлагает использовать здесь принцип композициональности, подобно тому, как истинностное значение предложения представлено в теории значения как условий истинности в соответствии с его составом. Аналогичное различие и описание подходит и для теории значения в терминах следствий принятия предложения за истинное, поскольку только наиболее прямые следствия конституируют значение данного предложения. Но если встать на эту позицию, то возникает следующий вопрос: как установить, какое именно обоснование и какие именно следствия предложения являются прямыми, без предшествующего понимания этого предложения, хотя бы и приблизительного?

Можно предположить, что здесь не требуется никакое семантическое понимание рассматриваемого предложения, а достаточно просто схватывания его синтаксиса. В самом деле, с точки зрения принципа композициональности любая теория значения должна быть основана на синтаксисе, то есть на анализе структуры предложений как соединения их составных частей. Тем не менее такой ответ далек от удовлетворительного: как в предыдущем случае, здесь важен не поверхностный синтаксис, но несколько более глубокий, который не может быть легко отделен от значения и его схватывания или понимания.

Более перспективной представляется здесь каузальная трактовка обоснования, согласно которой мы можем считать предложение обоснованным, когда мы располагаем явным или неявным знанием причин, по которым мы принимаем и поддерживаем (или оспариваем, отрицаем и т.д.) выражаемое этим предложением убеждение или полагание. Соответственно, мы знаем значение предложения тогда , когда мы обладаем выражаемым им полаганием в силу доступных нам релевантных причин. Тогда прямота/косвенность следствия будет зависеть от принимаемой нами трактовки каузальности, и теория языкового значения сближается, таким образом, с философией науки. С другой стороны, мы не можем, приняв такую позицию, далее утверждать, в духе Даммита, что конститутивными для значения являются лишь прямые, а никак не косвенные следствия, поскольку каузальное обоснование вовсе не обязательно сводится к установлению истинности, но может признаваться независимым от истинности свойством.

3. Третья проблема заключается в следующем. Итак, сторонники обосновательной и прагматической теории значения склонны утверждать, что независимое понятие истины не является необходимым в теории значения. В действительности требуются два понятия: понятие установления истинности предложения и понятие действия в силу истинности предложения. Все же очевидно, что некоторые особенности нашей лингвистической практики, особенно некоторые формы вывода дают предложения, значения которых невозможно дать ни в терминах их условий обоснования, хотя бы и прямых, ни в терминах их прямых следствий (например, фактические утверждения в некоторых видах научного дискурса). Поэтому следует признать, что по крайней мере в некоторых случаях значения наших предложений должны быть объяснены в терминах релевантных условий истинности этих предложений.

Пути решения. Мы должны признать, что наше понимание предложений (по крайней мере, утверждений о прошлом) включает не просто знание наших оснований для их утверждения, но схватывание того, как они представляют действительность — того, как их принятие вносит вклад в нашу картину мира, в котором мы обитаем и с которым мы взаимодействуем. Поэтому понятие истинности может признаваться избыточным для теории значения лишь в том случае, если мы понимаем обоснование как процедуру установления истинности — позиция, опирающаяся на логическую традицию, восходящую, по крайней мере, к Лейбницу. Однако если мы, в духе современной эпистемологии, полностью разводим истинность и обоснованность высказываний, то можно показать, что условия обоснования не конкурируют в теории значения с условиями истинности даже при том, что определяемые ими понятия могут признаваться коэкстенсиональными.

Возвращаясь к теории значения Даммита, следует заметить, что некоторые неразрешимые проблемы этой теории обусловлены стремлением соединить в рамках одного подхода два принципиально различных типа теоретических концепций — семантические и прагматические. Семантические теории отличаются от прагматических, на наш взгляд, по объекту исследований, форме теоретических обобщений и конечной цели. Если семантика рассматривает некие «смысловые инварианты», неизменные относительно конкретных ситуаций употребления, то цель прагматического исследования — анализ и объяснение именно конкретных ситуаций употребления. Можно сказать, что семантика имеет дело с идеализированным объектом, «теоретическим конструктом», тогда как объект прагматики — более индивидуальный, эмпирический.

Эти различия в объектах исследования во многом предопределены целью теоретических концепций. Прагматические теории ориентированы скорее не на прояснение отношений между языком и реальностью (как семантические), а на экспликацию знания, уже данного в имплицитной способности субъекта. Такая установка строго вытекает из известных требований аналитической философии, сформулированных еще Витгенштейном. В соответствии с целями и объектом исследований складывается и форма теоретических конструкций и обобщений. Прагматические концепции — это в основном стратегии, принципы, «наборы» далеко не однозначных правил типа принципов коммуникативного сотрудничества Грайса, и т.д., в то время как семантические теории объясняют языковые факты путем строгой спецификации системы конкретных правил и условий их действия.

Полученная таким образом теория значения исходит из следующего: значение предложения определено его условиями истинности, дано не независимо от обоснования предложения и прагматических следствий его принятия как истинного. Кроме того, понимание значения подразумевает конкретное множество процедур его обоснования и конкретное множество его непосредственных следствий.

По Даммиту, теория значения считается приемлемой лишь тогда, когда она устанавливает отношение между знанием семантики языка и способностями, предполагающими использование языка. Поэтому семантическое знание не может не проявляться в наблюдаемых характеристиках употребления языка. При этом сами наблюдаемые характеристики могут служить исходной точкой, от которой можно восходить к семантическому знанию. И в этом смысле цели анализа Даммита вполне ясны и понятны. Однако очевидно также, что до проведения конкретных исследований невозможно угадать, какое место займет знание семантики того или иного языка в общей картине, отражающей все процессы говорения и понимания языка.

Конечно, дело не только в степени абстрактности объектов семантики и прагматики — различия между этими фундаментальными аспектами языка гораздо глубже, существеннее. Именно это и заставило Витгенштейна совершить известный поворот, приведший к изменению многих установок в изучении природы языка. Попытка Даммита соединить воедино столь различные аспекты языка в значительной степени прояснила трудности, возникающие на этом пути.

[3] Strawson P.F. Grammar and Philosophy — Logico-Linguistic Papers. L.: Methuen, 1971. Рр . 130-148.

[4] Dummett M. The Seas of Language. Oxford: Clarendon Press, 1993.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru/

Святоотеческие корни русского консерватизма

Давыдова С. И.

Общеизвестно, что русское сознание пережило философское рождение к середине XIX века. И. Киреевский писал: «…Наша философия должна развиваться из нашей жизни, создастся из текущих вопросов, из господствующих настроений и частного бытия»(1). Поэтому, хотя русская мысль пробудилась немецким идеализмом, не следует преувеличивать значение этой рецепции в творческом сложении русской мысли. Можно согласиться с Н. Ильиным, что «принцип систематизации русской философии по группам, названия которых выражают связь этих мыслителей с теми или иными классиками европейской философии, их преемственности к тому или иному идейному направлению, является искусственным и совершенно затуманивает ее настоящую самобытность»(2).  

Тем не менее, именно этот принцип положен в основу тех трудов, которые считаются основополагающими по данному вопросу. Это в первую очередь двухтомная «История русской философии» В.В. Зеньковского, увидевшая свет в 1948 году в Париже; книга с тем же названием Н. Лосского, изданная в Нью-Йорке в 1951 году; «Очерки по истории русской философии» С.А. Левицкого, изданные в Париже в 1968 году. В заключении своей «Истории» В.В. Зеньковский выражает убеждение в том. что все «подлинно живые творческие темы философского размышления восходят к благовестию Христову и потому не могут быть разрешены вне его, а христианство не может быть понято и воспринято вне Церкви»(3). Очевидно, будучи православным священником, о. Василий обязан благовествовать, что Церковь и Православие — понятия столь же нераздельные, как Церковь и Христос. И становиться совершенно непонятным, каким же образом одной из высших точек русской философии оказался у В.В. Зеньковского мыслитель, религиозно- философские искания проходили вне Православия, вне Церкви и не питавший интереса к православно-святоотеческой традиции? Речь идет о Л. Шестове мыслителе, далеком от Православия не только в «обрядовом», но в сколь угодно широко понимаемом духовном смысле, (если вообще можно разделить «обряд» и «дух» в жизни православного христианина). Бог Л. Шестова — это только «Бог Авраама, Исаака и Иакова», а не Бог Евангелия. Религиозно-философское мышление Шестова насквозь ветхозаветно, что характерно и для и других «корифеев » русского философского ренессанса.

Итак, историография русской философии полна «русскими лейбницианцами», «русскими кантианцами», «русскими гегельянцами», «русскими шеллингианцами» и «русскими спинозистами». Неужели мы действительно имеет дело с трагедией русской философии? Почему даже И. Ильин, резко отмежевавшись от псевдофилософского богословия, не сделал серьезной попытки обрисовать духовный тип русской философии в ее конкретном историческом содержании?

Ответ попробуем искать в особенностях русского самосознания и русского мышления. Принцип «primum vivere deinde philozophare» («прежде жить, потом философствовать») как выражение онтологического примата жизненного факта над мышлением составляет одно из главных духовных качеств русского мировоззрения.  

Философ задающий пилатовский вопрос: «что есть истина» не находится в традиции собственно русской, тем более христианской. Господь Иисус Христос не принес истину, Он -Сам Истина. А это значит, что в философе столько истины, сколько в нем Христа, и, следовательно, вопрос трансформируется из что в кто есть Истина и где и как Его найти? Русская философия настолько трагична, насколько вообще трагичен христианский путь несения Креста в падшем мире. Она настолько же светла, насколько оптимистична уверенность христианина в Воскрешение и в вечной Жизни на новой Земле. Другими словами, хилиастическая компонента порождает нигилизм или утопизм, а это только трагедия. Эстахологическая компонента, обращенная своим вектором к внеземной перспективе, порождает «оптимистическую трагедию» русской философии. Из принципа «сначала жить, потом философствовать» вытекает неизбежная связь личности философа с его философией. Можно философствовать в России и не быть русским философом. Это происходит в том случае, если нарушен православный принцип целостности личности во всех ее проявлениях. Об этом прекрасно говорил И. Киреевский: «Для цельной истины нужна цельность разума. Главный характер верующего мышления заключается в стремлении собрать все отдельные части души в одну силу, отыскать внутреннее средоточие бытия, где разум и воля, и чувство, и прекрасное, и истинное, и справедливое, и милосердное сливаются в одно живое существо и таким образом восстанавливается существо личности человека в ее первоначальной неделимости». Из всех, кого нынче мы причисляем к такой русской философии, пожалуй, только А. Хомяков отвечал этому требованию с самого начала. Он никогда не был подвержен влиянию немецкой философии, и выстраивал цельное мировоззрение на основе церковного сознания, как оно сложилось в Православии без колебаний и сомнений. И. Киреевский цитату, которого мы привели выше, довольно долго был поклонником Шеллинга и даже лично встречался с ним в Берлине в 1831 году. А вот В.С. Соловьев так и не смог избавиться от влияния Шеллинга. Десятки страниц «чтений о Богочеловечестве» по существу переписаны у последнего. Но подлинным кумиром здесь был Спиноза, под сильнейшим влиянием которого находился и сам Шеллинг. Причем, если «ранние шеллингианцы» начала XIX века были еще относительно свободны от прямого влияния Спинозы, чей материализм и латентный атеизм они понимали достаточно ясно, то В.С. Соловьев ничуть не таил своего духовного родства именно с этим крупнейшим противником христианского теизма в философии Нового времени. Очевидно, что «русский спинозист» не может быть русским философом. Каковы же те опасности, которые подстерегают русский дух в своем становлении именно как русский? Об этом замечательно писал прот. Г. Флоровский «Изъян и слабость древнерусского духовного развития состоит отчасти в недостаточности аскетического закала, в недостаточной одухотворенности души, в чрезмерной душевности, или поэтичности, в духовной неоформленности душевной стихии. Если угодно, в стихийности. Здесь источник того контраста, который можно описать как противоположность византийской «сухости» и славянской «мягкости»… Нужно различать: речь идет сейчас не о недостаточности научного рационализма — разложение душевности рассудком или и рассудочным сомнением. Это снова болезнь и не меньшая чем сама мечтательность. Речь идет о духовной сублимации и преображении душевного в духовное через «умную аскезу», через восхождение к умному видению и созерцаниям… Путь идет не от наивности к сознательности, и не от веры к знанию, и не от доверчивости к недоверию и критике. Но есть путь от стихийной безвольности к волевой ответственности, от кружения помыслов и страстей к аскезе и собранности духа, от воображения и рассуждения к цельности духовной жизни, опыта и видения, от психического — к пневмотическому. И этот путь трудный и долгий, путь умного и внутреннего подвига, путь незримого исторического делания…. В кругу таких духовно-психологических априорий разыгрывается, прежде всего, трагедия русского духа»(4). Те философы, которым удалось проделать этот путь до конца, и стали подлинно русскими, как, например, И. Ильин, начинавший как гегельянец. Но далеко не всем удалось преодолеть все опасности этого пути, так как он требует глубочайшего уединения человеческого духа, что, безусловно, есть страдание, подвиг одиночества. И. Ильин в этой связи писал о «лично-одиноком человеке», о том, что «каждый из нас, несмотря на постоянное, повседневное сознательное и бессознательное общение совершает свою жизнь и осуществляет свой земной путь от рождения до смерти в глубоком и неизбывном одиночестве»(5). Тайна этого уединения на самом деле заключает в себе подлинный источник единства. «Каждая нравственная победа в тайне одной христианской души есть уже духовное торжество для всего христианского мира» утверждал И.В. Киреевский.

Обобщим особенности русского мировоззрения, о которых было сказано выше, в частности, такие как принцип жизненного опыта, онтологизм, соборность, принцип живой цельности духа, вызревающего на пути уединенного и целомудренного собирания всех сил души. Это позволяет нам ощутить, как глубока, конкретна и всеобъемлюща истина, к которой стремится русский дух. Это не истина как теоретическая картина мира, как чистая идея, но истина, которая существует как таковая и совпадает с внутренней основой жизни, представленная в истинном человеке или жизни истинного человечества.

В русском языке существует очень характерное слово, которое играет чрезвычайно большую роль во всем строе русской мысли — от народного мышления до творческого гения. Это непереводимое слово на другие языки слово «правда», которое вбирает в себя и истину, и справедливость, и милосердие. И именно так, как об этом пророчествовал псалмопевец Давид:  

«Милость и истина встретятся, и правда и мир облобызаются.

Истина от земли воссияет и правда с Небес придет» (Пс.84)

Это понятие конкретной, онтологической, живой истины, которое образует последний объект русского духовного поиска и творчества, ведет к тому, что русская философская мысль в ее типично национальной форме никогда не является «чистым познанием», но всегда — выражением религиозного поиска спасения. Только тот, кто совершенно не понимает типа православной святости, чуждого всякого замутненного страстного взгляда на мир, может приписывать фанатизм русскому религиозному сознанию.

Русскому духу присуще стремление к целостности, к всеохватывающей и конкретной тотальности, к последней высшей ценности и основе. В этом, возможно, наибольшее различие между западноевропейским и русским духом. Русскому духу чужды дифференцированность и обособленность отдельных сфер и ценностей западной жизни — и не по причине его примитивности как это часто полагают образованные на западный манер русские, а именно потому, что это противоречит его внутренней сути. Все относительное, что бы оно собой не представляло — будь то мораль, наука, искусство, право, национальность как таковое — для русского не является никакой ценностью. Все обретает свою ценность лишь благодаря своему отношению к абсолютному, лишь как выражение и форма абсолютного, абсолютной истины и абсолютного спасения. С другой стороны, известен русский нигилизм, который является не только отдельной, исторически обусловленной формой русского мировоззрения, но и составляет длительное болезненное состояние русской духовной жизни. Он есть не что иное, как оборотная сторона, негативный полюс этой духовной цельности.

Либо русский обладает истинным «страхом Божьим», истинной религиозностью, просветленностью, и тогда он временами открывает истины удивительной глубины, чистоты, святости, либо он чистый нигилист. Однако определить типичный русский нигилизм исключительно как отрицание и неверие было бы недостаточно. Существуют формы неверия, такие как, например, позитивизм. В России, в лице Н.Г. Чернышевского, Д.И. Писарева и далее П.Л. Лаврова и Н.К. Михайловского эта форма философствования нашла оригинальных представителей. Далее, исключая, пожалуй, И.И. Мечникова и В.И. Вернадского, этих новейших позитивистов, вся русская философия развивается в стремлении, так или иначе уйти от секуляризма.  

Итак, метафизика русского консерватизма, как мы видим, трактует о начале всех начал, о тишине, в которой слышно Слово. В этом смысле консерватизм есть хранение святыни, есть верность и любовь к высшему, есть желание удержать его в бытие, в вере, в культуре и разуме. В качестве «своего-другого» либерализм на протяжении всей истории имеет свободу твари, желание освободиться от закона и даже авторитета и по своей воле пожить.

Следует, однако, отличать нигилистическое одиночество свободного человека во вселенной от христианского одиночества в суетном мире. Да, христианин одинок в этом дольнем мире, но он соединен с другими христианами в лоне Церкви. В чем может состоять такое соединение для философа, кроме его личного воцерковления? Прежде всего, в его верности святоотеческому учению и Преданию? В обществоведческой среде бытует расхожее мнение, что богословие и философия вещи несовместные. Отрадно, что появились работы современных российских философов, опровергающих такой взгляд как, например, статья С.В. Пишуна о философско-религиозной гносеологии арх. Иннокентия (Борисова) (6).

Под Преданием разумеется непрерывность христианской жизни, имеющей начало в Иисусе Христе — это общий смысл церковного Предания. В особенности, оно есть непрерывная преемственность христианского учительства — Предание в учении. Цель жизни во Христе состоит в Преображении. Как понимать это духовное Преображение по отношению к уму? В свое время Е. Трубецкой задал такой вопрос о. П. Флоренскому в связи с его книгой «Столп и утверждение истины»(7). Значит ли это возвысится над логикою, как полагали представители русской школы мистического алогизма П. Флоренский, В.Ф. Эрн, Н.А.. Бердяев, которого необоснованно принимают за православного философа, особенно на Западе?

Утверждать, что логическое смертно, что разум наш когда-нибудь возвысится над логикой и отрешится от нее, значит думать, что он когда-нибудь станет независимым от истины, утратит саму форму истины. Но тогда во что обратится разум и что от него останется? Все логические формы мысли и все ее трансцендентальные условия сводятся к форме всеединства. Стремление к логическому монизму во всех сферах мысли прямо вытекает из требования единства Истины. Оставаться при двух истинах или при двоящихся мыслях невыносимо не только для рассудка, а прежде всего для совести. Верующая душа не только не может, но и не должна мириться с этим греховным раздвоением. «Антиномизм -вот смертный элемент нашего сознания и мысли. Религиозный идеал требует не увековечивания, а преодоления этой болезни. Самый разум раздроблен и расколот, и только очищенный богоносный ум святых подвижников несколько цельнее: в нем началось срастание разломов и трещин, в нем болезнь залечивается, раны мира затягиваются, ибо и сам-то он — оздоровляющий орган мира»(8).

Для освобождения мысли от ее противоречия нужно ее очищение и обожение, но этим как раз и доказывается, что мысль богоносная есть тем самым мысль логическая в высшем значении этого слова, ибо печать логического выражается не во внутренних противоречиях, а именно в этой сообразности мысли единству истины. Святые и подвижники, а также подлинные русские философы видят Истину лицом к лицу, но это самое видение, а вернее ведение лишено антиномичности, а полно и цельно. И вот это преодоление антиномизма мысли, того, что смертно в мысли, есть черта подлинно русской философии в ее гносеологическом аспекте. Более того, русские философы склонны к онтологизму при разрешении вопросов теории познания. Познание признается лишь частью или функцией нашего действования в мире. Восприятие по самому существу своему онтологично. Оно возможно лишь как результат совершенно реального воздействия воспринимаемого на психику воспринимающего субъекта. Поэтому, если нет никакого жизненного соприкосновения между Богом и человеком, то не может быть и восприятия божеского в человеческом сознании. Наоборот, если есть это жизненное воздействие, если Бог вообще может жить в человеке, то он может стать для человека явлением, предметом опыта.

Для православного философа самым важным является это соприкосновение с живым Богом в таинстве Евхаристии, которое и определяет распознавание и проникновение в те явления духа, которые возвещают Откровение или выдают себя за него, дабы отличить Духа Божия от духа заблуждения. Препятствие, отделяющее нас от Богопознания вовсе не логическое, а жизненное, оно коренится совсем не в антиномичном устройстве человеческого ума.  

В Евангелии прямо сказано, что эта способность непосредственного восприятия Божества и божественного зависит от степени чистоты сердца: «Блаженны чистые сердцем, яко ти Бога узрят». В этом восприятии мы имеем необходимое проявление и логическое последствие основной жизненной тайны Откровения.

Кардиоцентричность — еще одна отличительная черта подлинно русской философии. В своей статье «Значение сердца в религии» Б. Вышеславцев писал, что «сердце, как орган философско-религиозного восприятия должен быть отличаем от души, ума, духа, от сознания вообще. Сердце есть центр не только сознания, но и бессознательного, не только души, но и духа, не только духа, но и тела, не только умопостигаемого, но и непостижимого»(9). Чрезвычайно характерная особенность восточного христианства состоит в том, что для него ум, интеллект, разум никогда не есть последняя основа, фундамент жизни. Умственное размышление о Боге не есть настоящее религиозное восприятие. Восточные отцы Церкви и русские старцы дают такое указание для подлинного религиозного опыта: «нужно умом в сердце стоять» Один старец говорил про современного человека «вот у него ум, вот сердце, а между ними каменная стена», та стена и делает невозможным истинное познание. Ученый европеец знает многое, часто знает и Библию, знаком с мистикой, и с теологией, и с оккультизмом, чем сегодня небезопасно «балуется» и современное российское образованное общество. Но все это одно только знание, только любопытство. Отдельно существует совокупность знаний и совершенно отдельно от него стеною, живет сердце, потерявшее свое значение, свою центральность, свое право быть фундаментом всего. Ум не стоит в сердце, он стоит отдельно, он не согревается теплотою сердца. Вся наша цивилизация, ведущая происхождение от Ренессанса, разорвавшая свои отношения со святоотеческой традицией, вся эта безрелигиозная наука и философия лишают сердце его центрального положения и дают его уму, науке, познанию. В этом смысле пророческим для всего новейшего интеллектуализма остается изречение Леонардо да Винчи: «великая любовь есть дочь великого познания». Святой Серафим Саровский говорит, что для того, чтобы узреть свет Христов, нужно погрузить ум внутрь сердца, ум должен «укоснить в сердце». «Тогда возсиевает свет Христов, освещая храмину души своим божественным осиянием». «Когда человек созерцает внутренно свет вечный, тогда ум бывает чист и не имеет в себе никаких чувственных представлений. Будучи углубляем в созерцание несозданной доброты, забывает все чувственное, не хочет зреть и себя, но желает скрыться в сердце земли, только бы не лишиться сего истинного блага»(10).

Если сердце есть истинная, сокровенная самость человека, то есть сокровенный сердца человек, имеющая вечное значение, бессмертная нетленная, то здесь в этой предельной точке лежит наше Богоподобие. Такое Богоподобное око есть в глубине сердца, оно ничем не может быть омрачено и затемнено, оно видит ясно даже в пучине греха, даже на дне падения, даже в аду.

Есть нечто в человеке, что не может быть погружено в небытие, что не может «сгореть». Или иначе, есть в нем «искра Божия», которая не может погаснуть ни в какой тьме, и это всегда понимала русская философия. Это и есть «свет Христов, просвещающий всякого человека, грядущего в мир». В сердцах язычников он обнаруживается как голос совести. Совесть со своею ноуменальной непогрешимостью есть звучание сердечного центра, услышанное еще Сократом.

Здесь лежит онтологической зерно русской православной философской мысли, неразрывно связанной с верой в Бога. Здесь настоящее расхождение с язычеством древним и современным. Ф.М. Достоевский с громадною силой пережил и дал услышать биение истинных глубин человеческого сердца. Нет «мертвых душ», а есть временное засыхание и умирание бессмертного ядра человеческого духа; на самом деле: «не оживет, аще не умрет». Как возможен вообще грех с этой точки зрения?

Он возможен из периферии, а не из центра. Истинное Я не грешит. Зло и грех есть не Я: «Не я делаю, но живущий во мне грех» (Рим.7,17) Грех возникает из сопротивления материи, из сопротивления плоти, из «тела смерти». Периферия не подчиняется центру. Если центр, сердцевина, есть свет и жизнь, то крайняя противоположность есть тьма и смерть. Жить по духу, значит жить из центра. Внимать «внутреннему человеку», жить по плоти, значит жить на периферии, телесно, материально. 

Сердце есть точка соприкосновения с Божеством, источник жизни и света, и между тем, оно противится Богу и Его Слову и тогда «ожесточается», «каменеет». Говоря о жестокосердии, Святые отцы Церкви так и называют его «окаменелым нечуствием». Омертвение этого рода есть невидимая, но несомненная смерть духа для всего божественного и священного. Такое состояние не вдруг образуется, но бывает последствием продолжительной беспечности жизни: беспечности, впрочем, об одной душе, о Боге, о вечности, но может быть самой заботливой относительно житейского.

И. Ильин, развивая этот принцип в работе «Путь к очевидности», пишет: «Человек должен снова возжелать подлинной реальности, субстанции всяческого бытия и всякой жизни, тогда в нем оживет и раскроется сердце, тогда он свободно и решительно отдастся сердечному созерцанию; на этом он вновь обретет Бога, примирится со своей совестью и начнет создавать новую культуру, слагая новую науку. К этому призвана особенно философия, как любовь к мудрости, как ответственнейшее исследование, как воля к очевидности в делах высшей и предельной важности. И философы нашей эпохи поступят правильно, если забудут свои субъективно-произвольные конструкции и всякие «гносеологические» и «диалектические» комбинации и отдадут свои силы предметному созерцанию.

Тогда они, прежде всего, увидят и укажут духовные раны современной культуры, начиная с утраты священного и кончая исследованием тех бездн, в коих гнездится зло мира»(11).

В неразрывности теории и практики, отвлеченной мысли и жизни, иначе говоря, в идеале целостности заключается, одно из главных вдохновений русской философской мысли. Русские философы, за редким исключением, ищут именно целостности, синтетического единства всех сторон реальности и всех движений человеческого духа.

Для подлинной русской философии не свойственно выдумывание философских систем. Это чисто немецкая черта философствования и им нет здесь равных. Русский же философ делает все возможное, чтобы предметно созерцать и мыслить. А систематический строй возникнет, если предмет в самом деле есть система и тогда философия верно передаст и изобразит ее.

Исследующий философ не смеет повелевать предмету, он не смеет и искажать его в своем изображении. Он не смеет предвосхищать и предопределять тот Божий дар, который дается ему для исследования, будь то «мир» или «природа» или » дух» или «искусство». Уже в работе «Что есть философия» И. Ильин очень четко выделяет эту особенность русской философии: «Надо осуществлять и совершенствовать философский опыт и философское созерцание, а не создавать в дедуктивном порядке выдуманное отвлеченное здание. В философии действует, как и во всех областях знания, закон исследования: самое легкое, самое непроизводительное и наиболее импонирующее обывателю есть дедукция (выведение системы из общего логического понятия или закона); самое трудное, самое скромное и творчески значительное, что делает человека настоящим исследователем есть созерцающая индукция (опытное описание предмета в его единичных обнаружениях). Это значит, что есть особый философский опыт и что этот опыт надо понять и усвоить»(12). И. Ильин убежден, что философ должен воспитать себя к духовной очевидности. Человек, никогда не переживавший очевидности, не знающий, как слагается и проверяется это своеобразное переживание, создаст в теории познания только игру мертвыми понятиями и пустые конструкции. К тому же очевидность дается человеку совсем не в одном теоретическом мышлении, а определяется типом религиозного сознания, свойственного народу, которому принадлежит философ. Мы анализируем особенности русского философствования и, следовательно, в основе духовной очевидности будут лежать особенности русского православного сознания. Для православной верующей души свойственны такие черты как созерцательность, смирение, душевная простота, радость о Господе, потребность внешнего выражения религиозного чувства(13).

Созерцательность означает обращенность верующей души к Богу, при которой главные помыслы, стремления и упования сосредоточиваются на Божественном и небесном. Философ больше, чем всякий другой ученый, должен овладеть силами своего бессознательного, очистить их, придать им гибкость, сделать совершенным орудием предмето-видения.

В древней философии, и ранее еще, в древних религиях, была выношена уверенность в том, что человеку, ищущему познать подлинную природу высших предметов и ценностей, необходимо осуществлять в постоянной внутренней работе особое очищение ума и души. Человечество долго и мучительно отыскивало верные пути к такому очищению. История этих исканий полна глубокой значительности: начиная от аскетических упражнений индийских йогов, искавших духовной чистоты через волевое покорение индивидуального тела, она восходит к греческим мистериям с их искупительными жертвами, покаянием и символическим восхождением от мрака к свету. Христианство, сосредоточившее внимание человечества именно на его внутренней жизни, установило посты, установило исповедальни и очищающие, подъемлющие душу таинства.

В жизни философа душа является орудием богопознания. Целостно испытать сверхчувственный предмет — значит, сделать душу одержимым им. Но для этого душа должна быть способна к произвольному сосредоточению внимания, она должна владеть и бурями своих страстей, и своими жизненными предрассудками, и своими житейскими попечениями.

Человечество веками вынашивало уверенность в том, что философия есть знание ценнейших предметов в их основной сущности, что это знание требует особого, внутреннего нечувственного опыта. Для того чтобы верно познавать, философ должен жить так, чтобы его предмет становился его собственным жизненным содержанием. Настоящая большая философия, к коей безусловно относится и русская, слагается в предметном переживании и верном познавании тех ценностей, через которые сама жизнь человеческая получает свой смысл и значение; она исследует то, ради чего человеку и человечеству только и стоит жить на земле. И вот, философия, приемля в себя предмет религии, имеет задание открыть каждому доступ к самостоятельному испытанию очевидности в вопросах высшего и последнего жизнеопределения. Этим она соблюдает автономию личного духа, но этим она соблюдает и предмет религии.

Итак, в основе философии лежит систематическая практика духовного опыта. Однако, этот опыт, ведущий философию, совсем не является достоянием замкнутой коллегии ученых.

Напротив, философия, может явиться только там, где народ вынашивает или уже выносил зрелый духовный опыт. Духовная культура не есть личное, или групповое, или классовое достояние; в своих истинных достижениях она даже сверхнациональна. Но по своему опытному источнику, по своему творческому ритму и по своему своеобразию — она национальна, а в пределах единой, духовно сопринадлежащей нации, она всенародна.

Духовная культура народа определяется тем, живет ли он духовным опытом или нет и, если живет, то в лице большинства или меньшинства. Этим то состоянием всенародного духовного опыта и определяется состояние национальной философии. Состояние российского духовного опыта в ХХ веке можно охарактеризовать, как состояние безусловно трагическое. Мы оказались народом почти выродившим свой подлинный и чистый религиозный опыт и свою подлинную философию. Такой народ будет жить, вместо религии пустыми суевериями и мертвыми обрядами; слабый в молитве, немощный в Богоиспытании, он будет бесплоден и в Богопознании, а его философия будет иметь скудный и бледный сверхчувственный опыт о Боге и его Творении.

Философ, подобно поэту, художнику и ученому, подобно политику и пророку, питается духовным опытом своего народа. Он имеет родину — национальную духовную культуру, в которой сложился его индивидуальный дух. Личный духовный опыт философа в глубине своей связан происхождением, подобием и взаимодействием с опытом его родного народа.

То же самое совершается во всех областях духовной жизни: народ создает своим духовным опытом то содержательное богатсво и ту духовную среду, в которой зреет и творит индивидуальный дух героя, художника и пророка; народ сообщает своим философам сам подход к духовному опыту, а философ дает своему народу углубление, очищение и осмысление духовного делания.  

Расколотость на протяжении двух веков русского образованного общества породило и трагическое противостояние философов, поэтов, художников на западников и славянофилов, идеалистов и материалистов, наконец, на бесчисленный сонм плюралистов с ассимилированным сознанием вообще без всякой национальной почвы. Отсутствие духовных вождей свидетельствует о временном духовном оскудении нации. Но что же дает нам основания для оптимизма в нашей трагической духовной жизни. Великие страдания российского народа! Ибо жизнь есть страдание, ведущее к мудрости, а философия есть мудрость рожденная страданием.

Каждый человек, независмо от своего образования и личной одаренности, становится участником национального философского и метафизического дела, поскольку он в жизни своей ищет истинного знания, радуется художественной красоте, вынашивает душевную доброту, совершает подвиг мужества, бескорыстия или самоотвержения молится Богу, растит в себе или других правосознание и политический смысл или даже просто борется со своими, унижающими дух слабостями. В совокупном, всенародном делании нет ни одного усилия, ни одного достижения, которое пропало бы даром: ибо всякое усовершенствование, всякое просветление в человеческой духовной ткани незаметно живет и размножается. Здесь драгоценно каждое личное достояние, ибо все поступает в единую национальную сокровищницу духовного опыта. Поэтому, можно сказать, что духовный расцвет народа есть расцвет его философии.

К сожалению, человечество в наши дни, где Россия не составляет исключения, переживает период апостасии. В результате этого души людей замутились, и всюду воцарилась, по слову русских летописей «шаткость в умах». Все оторвалось от духовной почвы и потеряло органическую живую связь с самим корнем духовной жизни. Современный человек не испытывает главных священных предметов, не любит их, духовно не питается ими и не строит ими своего миросозерцания. Именно поэтому в душе современного человека или не остается ничего священного, или ничтожное приобретает значение главного. Души людей или духовно пустынны, и тогда они живут инстинктом, наподобии животных, или же близоруки и увлечены тленом, и тогда ими владеет все тленное и суетное. Современный человек совсем не живет духовными необходимостями, он считает себя настолько умным и продвинутым, что для него уже все давно условно: добро и зло, право и бесправие, высокое и низкое, правда и ложь, злодеяние и геройство. Все стало до такой степени спорно, субъективно и условно, что не только доказать, но и различить здесь что-нибудь невозможно. Человечество перестало испытывать, видеть, любить и творить главные, священные, зиждущие предметы; оно не верит в их объективную реальность, в их сущую прекрасность, в их самоценность, в их жизненную спасительность.

Слагается порочный круг: от слепоты беспомощность, от беспомощности несчастность, от несчастности ожесточение, от ожесточения слепота. А для того, кто духовно слеп, всякое искушение непосильно и все зовы зла неотразимы. Затруднения пространства и времени, законы инстинкта и хозяйственные механизмы доделывают остальное, и человечество сползает в апостасийную пропасть.

При таком положении дел философия наших дней, так же как это дела русская философия раньше, должна сыграть роль удерживающего, настолько насколько это возможно, от сползания России по этому пути. Это значит, что современной русской философии предстоит положить в основание своей работы духовный опыт, заняться исследованием своих основных духовных предметов.

Философия родится в жизни духа и от духовной жизни, поэтому философ должен прежде быть духом и действовать в духе. Именно так творили лучшие представители русской философии.

Список литературы

1. Киреевский И.В. О необходимости и возможности новых начал для философии. // Из русской думы, т.1, М., 1995

2. Ильин Н. Трагедия русской философии. // Москва, №3, 2001.

3. Зеньковский В.В. История русской философии. В 2-х томах. Ростов-на-Дону, 1999.

4. Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991.

5. Ильин И. Путь к очевидности. М., 1998.

6. Пишун С.В. Философско-религиозная гносеология арх. Иннокентия (Борисова): от анализа душевных способностей человека к идее абсолютного совершенства. // Проблемы славянской культуры и цивилизации. Уссурийск, 2000.

7. Флоренский П. Столп и утверждение истины. // Из русской думы, т. 2., М., 1995.

8. Серафим Саровский. Поучения. // Сердце чисто созижди во мне, Боже. Мюнхен, 1991.

9. Игнатий Брянчанинов. Сокровенная жизнь и богопознание по «Добротолюбию». // Сердце чисто созижди во мне, Боже. Мюнхен, 1991.

10. Игнатий Брянчанинов. О прелести. СПб., 1996.

11. Вышеславцев Б. Значение сердца в религии. / Путь, М., 1992.

12. Ильин И. Религиозный смысл философии. / Ильин И. Путь к очевидности. М., 1998.

13. Новгородцев П.И. Существо русского православного сознания. Сочинения. М., 1995.

Эпистемическая логика

Блинов А.К.

В качестве эффективного инструмента реконструкции и анализа теоретико-познавательных контекстов и проблем обычно используется особый вид интенсиональной логики – эпистемическая логика. Это направление современной неклассической логики было инициировано пионерской работой Я.Хинтикки «Знание и убеждение» (1962). Основная идея этой работы заключается в интерпретация понятий знания и убеждения как особого рода (эпистемических) модальных операторов, которые добавляются к языку обычной классической логики. Хинтикка, в частности, использует операторы К а (для знания) и В а (для убеждения), где выражения К ар и В ар обозначают утверждения «а знает, что р» и «а считает (полагает, убежден, думает), что р» соответственно. «Здесь а есть имя некоторого лица, личное местоимение или, возможно, конечное описание некоторого человека, а р есть независимое повествовательное предложение».[25] В дальнейшем изложении, чтобы избежать излишней технической детализации, мы будем использовать эпистемические операторы без явной ссылки на конкретного субъекта познания (т.е. индекс а будет опускаться); при этом всегда неявно подразумевается наличие некоторого фиксированного субъекта. Кр означает тогда «(некто) знает, что р» (или просто «р известно»), Вр – «(некто) полагает, что р». Иногда наряду с операторами знания и убеждения вводятся и другие аналогичные эпистемические операторы, например для «сомневается», «опровергает» и т.п.

Аппарат эпистемической логики позволяет ставить и успешно решать задачи выявления формальных (логических) свойств операторов знания и убеждения (а значит и соответствующих понятий), формулировки аксиом, выражающих эти свойства, и установления взаимосвязи между данными операторами и понятиями. При этом активно задействуются результаты философского анализа понятий знания и убеждения. Начнем с оператора убеждения. Для этого оператора, дополнительно к аксиомам классической логики, можно принять следующие постулаты:

В1. В(р ® q ) ® (Вр ® Вq). (Каждый должен быть убежден в истинности всех следствий принимаемых им допущений.)

B 2. Bp ® ~ B ~ p . (Невозможно одновременно быть убежденным в истинности какого-нибудь высказывания и его отрицания – рациональный субъект не должен принимать противоречия.)

B 3. Bp ® BBp . (Если некто считает, что р, то он также убежден в том, что он так считает.)

B 4. ~ Bp ® B ~ Bp . (Если некто не считает, что р, то он должен быть убежден в том, что он так не считает.)

Первые два постулата говорят о том, что мы имеем здесь дело не с дескриптивным, а с рационализированным понятием убеждения. Это понятие выражает не фактические убеждения того или иного конкретного субъекта в том или ином конкретном случае, а принципы, которым должны подчиняться рациональные убеждения вообще.[26] Последние два постулата выражают то обстоятельство, что мы не можем ошибаться касательно того, в чем мы убеждены, а в чем – нет. Субъект всегда имеет определенность относительно высказываний о собственных убеждениях.

Перейдем теперь к оператору знания. Для этого оператора обычно принимаются следующие основополагающие постулаты:

K1. Kp ® p . (Если высказывание известно, то оно истинно; знание высказывания влечет за собой его истинность.)

K 2. K(р ® q ) ® (Kр ® Kq). (Если известно, что высказывание p влечет за собой высказывание q , а также известно p , то известно и q )

K3. Kp ® KKp. (Если некто знает какое-то высказывание, то он также знает, что он это знает.)

Во многих системах эпистемической логики принимается следующее правило вывода, которому должен подчиняться оператор знания: Если высказывание р является доказанным, то доказанным является и высказывание Кр (правило «навешивания» оператора знания). Согласно этому правилу, познающий субъект знает все теоремы логики (логическое всеведение). Это, конечно, довольно сильная идеализация, к тому же небесспорная. Имеется обширная логико-философская литература, посвященая обсуждению этого принципа и рассмотрению различных доводов за и против его принятия.

Следующей важной задачей является установление взаимосвязи между операторами знания и убеждений. Эта взаимосвязь, в основном, фиксируется посредством следующего постулата:

KB1. Kp ® Bp. (Если некто знает, что р, то он также считает, что р.)

Постулаты К1 и КВ1 отражают то понимание, что необходимыми условиями знания высказывания являются как его истинность, так и убежденность в нем со стороны некоторого субъекта. В некоторых системах эпистемической логики эти условия считаются также и достаточными, в результате чего получаем следующее определение знания:

Определение 1. Кр U Вр U р. (Некто знает, что р, если и только если он убежден, что р и р является истинным.)

Несмотря на то, что, как было показано в предыдущем параграфе, с философской точки зрения это определение является явно неполным, его вполне можно использовать для целей логического анализа в качестве рабочего определения. Если же ввести дополнительный «оператор обоснованности» – Jp (читается как «р является обоснованным»), то можем сформулировать следующее определение знания как обоснованного истинного убеждения:

Определение 2. Кр U Вр U Jp U р.

Перечисленные постулаты делают возможным формальный анализ понятий знания и убеждения в рамках определенной системы аксиом. Такой анализ осуществляется в ходе доказательства новых теорем. В качестве примера, покажем, как доказывается теорема, выражающая невозможность противоречивости знания: Кр ® ~ К ~ р . В скобках после каждого шага доказательства дается обоснование данного шага.

Kp ® Bp ( постулат КВ1 )

Bp ® ~ B ~ p (постулат В2)

Kp ® ~ B ~ p (из 1 и 2 по транзитивности)

K ~ p ® B ~ p (частный случай постулата КВ1)

~ B ~ p ® ~ K ~ p (из 4 по контрапозиции)

Kp ® ~ K ~ p (из 3 и 5 по транзитивности).

То есть, если некто знает, что р, то неверно, что он знает ~ р – нельзя одновременно знать как р, так и ~ р , что и требовалось доказать.

Другая интересная теорема, устанавливающая связь между понятиями знания и убеждения, непосредственно следует из постулатов К3 и КВ1: Kp ® В Kp . Эта теорема по существу говорит о том, что если мы что-то знаем, то мы обязательно должны быть убеждены в самом факте нашего знания.

Философское значение эпистемической логики заключается также в том, что сама постановка вопроса, следует ли принимать в качестве аксиом те или иные эпистемические формулы, способна стимулировать обсуждение соответствующих эпистемологических проблем, в частности проблемы философского обоснования соответствующих эпистемологических принципов. Так например, из вышеприведенных аксиом нельзя вывести следующие формулы: В p ® КВ p и ~ В p ® K ~ В p , которые утверждают, что если мы в чем-то убеждены или не убеждены, то сам факт наличия или отсутствия этого убеждения должен быть нам известен. Можно было бы рассмотреть возможность принятия этих формул в качестве дополнительных аксиом. Это, однако, требует предварительного содержательного оправдания данных принципов.

[25] Более подробно проблема критериев рациональности убеждений будет рассмотрена в § 9.6, в связи с понятием эпистемического состояния субъекта.

[26] См ., напр . Carnap R. Scheinprobleme in der Philosophie. Das Fremdpsychische und der Realismusstreit. Berlin, 1928.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru/

Физикалистская метафизика Д.М.Армстронга

Блинов А.К.

«Текст австралийского философа Дэвида Армстронга, — писал А.Ф.Грязнов, — … в нем изложена точка зрения «научного материализма» на проблему сознания и психических процессов. Это течение, возникшее в рамках аналитической философии в 60-е гг., до сих пор имеет значительное число сторонников и последователей. В последнее время для обоснования своей позиции они привлекают данные моделирования психических процессов с помощью компьютеров. В изложении Армстронга тезис о тождестве ментального и физического представлен с наибольшей прямотой и определенностью. И хотя автор аргументирует, используя конкретные результаты современной науки, его рассуждения вписываются в контекст одной из самых древних и фундаментальных проблем философии — так называемой психофизической (психофизиологической) проблемы.»[11]

Армстронг задает вопрос: «Каковы могут быть возражения по поводу отождествления ментальных состояний с физико-химическими состояниями центральной нервной системы?» По его мнению, ментальные состояния являются такими состояниями человека, которые определяются единственно в терминах каузальных отношений объектов или ситуаций, вызывающих данные состояния, с физическим поведением, которое конституирует их «выражение», подобно тому как гены определяются исключительно в терминах своих каузальных отношений к наследственным характеристикам, которые можно считать «выражением» генов. Существуют надежные теоретические (как противостоящие наблюдаемым) свидетельства в пользу отождествления генов с молекулами ДНК в ядре живой клетки. Не следует ли поэтому считать настолько же очевидным и отождествление ментальных явлений с физико-химическими состояниями центральной нервной системы?

Отвержение этого тезиса может проводиться прежде всего по следующему основанию. Отождествление может отвергаться, если считается, что одних только знаний о физико-химических процессах в центральной нервной системе недостаточно для объяснения всего разнообразия человеческого поведения — такого, как интеллектуальная деятельность и художественное творчество. Противник материализма, по мнению Армстронга, может занимать либо более слабую, либо более сильную позицию. Во-первых, он будет настаивать на том, что для любого физического механизма эмпирически невозможно произвести подобные феномены. Во-вторых, он может допустить возможность физического механизма, производящего подобные феномены, но будет утверждать, что человеческое тело его не содержит. Лучшим контраргументом Армстронг считает здесь изобретение и создание машин, способных копировать все больше человеческих действий, включая решение проблем, принятие решений и, в перспективе, способность к творчеству. И если «барьер изобретательности» будет преодолен, то необоснованно настаивать на существовании проявлений сознания, выходящих за пределы возможности машин.

Допуская, видимо, уязвимость подобного радикального техницизма, Армстронг выдвигает (считая ее, возможно, наиболее интересной) возможность компромисса между физико-химическим материализмом и атрибутивной теорией сознания. Можно считать, что все разнообразие человеческого поведения имеет своей причиной физические процессы в центральной нервной системе, однако вместе с тем полагать, что по крайней мере некоторые из этих процессов не могут быть объяснены в терминах физики или химии. Это, с такой точки зрения, не противоречит друг другу. Иными словами, определенные процессы в центральной нервной системе осуществляются в соответствии с эмерджентными законами , которые даже в принципе не могут быть дедуцированы из законов физики и химии. В результате получается, что поведение вообще не порождается в соответствии с чисто физико-химическими принципами. Такая точка зрения будет все же материалистической, .поскольку она не требует существования каких-либо эмерджентных качеств или эмерджентной субстанции, но такой материализм не может быть физико-химическим материализмом.

Наиболее естественная гипотеза в этом случае будет заключаться в том, что эмерджентные законы есть нечто присущее всем физическим системам, достигшим определенной степени сложности. Однако следует избегать необоснованного соотнесения эмерджентных законов с высокой степенью сложности, присущей только биологическим системам, поскольку можно надеяться на создание машины, таким же образом действующей в соответствии с этими законами, каким это происходит в центральной нервной системе.

Если кто-либо принял подобную гипотезу, то он будет с большим вниманием относиться к идее эмерджентных законов. Ему следует ожидать, что все биологические системы, включающие в себя намного более сложные взаимоотношения компонентов, чем обычные физические системы, функционируют в соответствии с законами, которые превосходят принципы физики и химии. Тогда будет казаться необоснованным свойством системы законов то, что физико-химические законы применяются ко всем уровням организации материи, а переход к эмерджентным законам происходит только при эмерджентности самого сознания.

Влияние физикализма и материализма на философию сознания не ограничивается, разумеется, учением Армстронга. Однако это еще одно прямое свидетельство того, как аналитическая техника может быть применена к классической метафизической проблематике.

«Мы должны отметить, — пишет Армстронг, — что если даже изложенная в этой книге[12] концепция сознания и верна, то физикалистская философия как таковая еще не завершилась, а только началась. Прояснение проблемы сознания только ставит нас лицом к лицу с более глубокими проблемами. Такие понятия, как субстанция, причина, закон, пространство и время, остаются даже более темными после того, как мы дали объяснение пространственным и временным феноменам сознания в терминах этих понятий. Физикалистская теория сознания — только пролегомены к физикалистской метафизике. Такая метафизика, как и теория сознания, будет, без сомнения, совместным результатом научных исследований и философской рефлексии.»[13]

[11] Аналитическая философия: Избранные тексты. Сост., вступ. статья и примечания А.Ф.Грязнова. М., Изд-во МГУ, 1993. С.9.

[12] Armstrong D.M. Materialist Theory of the Mind. L., 1968.

[13] Аналитическая философия: Избранные тексты. Сост., вступ. статья и примечания А.Ф.Грязнова. С.131.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru/

Реализм и антиреализм: теоретико-познавательный аспект

Блинов А.К.

Спор о реальности или нереальности «внешнего мира» вообще и объектов познания в частности, известный как спор между представителями реализма и его противниками и имеющий очень солидную философскую традицию, занимает также видное место в современной аналитической философии и эпистемологии. Следует отметить, что на ранней стадии развития аналитической философии, прежде всего во взглядах раннего Витгенштейна и представителей Венского кружка (Карнап), довольно распространенной была позиция, объявлявшая такого рода спор и его исходный вопрос просто бессмысленным, беспредметным и разделяющим в этом отношении судьбу остальных «метафизических псевдовопросов».[27] Однако примерно в тоже самое время Мур и другие представители британского крыла аналитической философии восприняли этот вопрос вполне серьезно, посвятив много усилий «опровержению идеализма» и отстаиванию «здравого смысла».

Говоря максимально обобщенно, любая версия реализма утверждает «объективное» существование определенного рода сущностей, и в зависимости от характера этих сущностей можно вести речь об онтологическом (метафизическом), теоретико-познавательном, научном, математическом, этическом и т.п. реализме. При этом, в основе любой разновидности реализма лежит онтологический реализм, предполающий принятие двух следующих онтологических тезисов:

(1) Имеется непустая область объектов, называемая «внешним миром», элементы которой «реально» существуют.

(2) Эти объекты существуют, обладают различными свойствами и находятся в различных отношениях друг к другу независимо от чьих-либо ощущений, суждений, убеждений, мыслей, языковой практики, концептуальных схем и т.п.

Итак, всякий реализм имеет как минимум два аспекта:

«Во-первых, это утверждение о существовании. Столы, камни, луна и так далее, существуют, точно также как и следующие факты: бытие стола в качестве квадратного, бытие камня как состоящего из гранита, бытие луны в качестве шарообразной и желтой. Второй аспект реализма … касается независимости. Тот факт, что луна существует и является шарообразной не зависит ни от чьих слов или мыслей, когда-либо высказанных или подуманных по этому поводу».[28]

Как уже было сказано, существует множество разновидностей реализма. Так, если утверждается независимое от сознания существование таких абстрактных объектов как множества, числа, общие понятия, то тогда мы имеем дело с понятийным реализмом или платонизмом; если речь идет о том, что основные научные понятия представляют действительно существующие объекты и процессы, то имеет место научный реализм; если же принимается объективное существование моральных норм и ценностей, то налицо – этический реализм. «Наивный» реализм рассматривает, в качестве реально существующих, совокупность обычных «макроскопических» предметов окружающего нас мира. Теоретико-познавательный реализм добавляет к вышеупомянутым онтологическим тезисам еще один, так называемый эпистемологический тезис:

(3) Реально существующие и образующие «внешний мир»объекты могут быть предметом человеческого опыта и познания.

Можно отметить, что хотя эпистемологический тезис и предполагает принятие обоих онтологических тезисов, вполне возможно принять тезисы (1) и (2) без того, чтобы разделять тезис (3). Примером здесь может служить трансцендентальный идеализм Канта, с его признанием объективного существования «вещи в себе», которая, тем не менее, не может быть дана нам в качестве предмета познания.

Вообще, позиция, противоположная реализму, может быть сформулирована по-разному, в зависимости от того, отрицается у тех или иных сущностей «модус существования» или же «модус независимости от сознания». Так, например, номинализм, инструментализм и ряд других аналогичных течений, отвергают первый онтологический тезис. Позиция же, отвергающая второй онтологический тезис, обычно называется идеализмом, классическим представителем которого был Беркли, утверждавший, что все без исключения предметы имеют ментальную природу и являются идеями нашего сознания. В современной философии идеализм берклианского толка давно уже вышел из моды, и в аналитической философии отрицание тезиса (2) обычно принимает форму семантического антиреализма, который был выдвинут и особенно интенсивно разрабатывался в работах Майкла Даммита.[29]

Но прежде чем перейти к более подробному рассмотрению концепции Даммита, остановимся на некоторых общих моментах, характерных для спора между реалистами и их оппонентами. Прежде всего важно отметить, что в чистом виде, как реализм, так и его противоположность встречаются довольно редко. Как правило, эти позиции проявляются в виде определенной тенденции. Кроме того, многие философы являются реалистами относительно одних сущностей и антиреалистами – относительно других. Например, Рассел занимает довольно отчетливую позицию метафизического реализма и платонизма, когда в «Проблемах философии» утверждает существование особого «мира универсалий». В то же время, в его теории познания явно проявляются идеалистические элементы, когда он требует сводимости всякого знания к знанию по знакомству, а последнее основывает на знакомстве с нашими чувственными данными. Далее, несмотря на то, что на первый взгляд кажется, что реализм выражает точку зрения здравого смысла, критическое рассмотрение позволяет выявить в нем ряд слабых мест, на которые и обращают внимание его противники. Прежде всего, это проблемы эпистемологического характера. В самом деле, если мир совершенно не зависит от нашего сознания, то как вообще возможно адекватное знание об этом мире? Аналогичная проблема может быть поставлена касательно взаимоотношения языка и мира: если предполагается, что выражения языка призваны обозначать (представлять, описывать) явления, предметы, факты и т.п. внешнего мира, то каким образом обеспечивается и как вообще возможна такого рода репрезентативная связь между ними? Здесь мы сталкиваемся с проблемой репрезентации. Поэтому реализм часто обвиняют в том, что он, по крайней мере в тенденции, ведет к скептицизму, так как реалистическая позиция неизбежно означает разрыв между сознанием и миром.

Сравнительно недавно спор между реализмом и антиреализмом вновь вышел на передний план, благодаря работам Даммита, в которых он попытался перевести дискуссию из области метафизики в область семантики и философии языка. Такого рода «переключение» является типичным для аналитической философии. Не в последнюю очередь это достигается за счет переформулировки самой исходной проблемы в семантических терминах. Даммит начинает с того, что определяет (и, по существу, вводит) понятие семантического реализма и дает характеристику его основных принципов. Затем он подвергает эти принципы критике и противопоставляет этой позиции свою концепцию семантического антиреализма. В целом, в семантической интерпретации Даммита, основное расхождение между реализмом и антиреализмом лучше всего может быть охарактеризовано не как спор о существовании или несуществовании тех или иных сущностей, а как спор об определенных семантических свойствах определенного класса высказываний. Даммит пишет: «Я характеризую реализм как положение, в соответствии с которым утверждения, входящие в обсуждаемый класс, обладают объективным истинностным значением, независимо от наших средств его познания: они являются истинными или ложными в силу реальности, существующей независимо от нас. Антиреализм противопоставляет этому точку зрения, что утверждения обсуждаемого класса могут быть поняты только через отсылку к такого рода вещам, которые мы рассматриваем в качестве основания для утверждений этого класса».[30]

Итак, в результате «семантического переосмысления», проблема реализма смещается в плоскость прояснения условий истинности того или иного предложения (или класса предложений). При этом как реалисты, так и антиреалисты практически не расходятся в трактове эффективно проверяемых высказываний. Проблема возникает только тогда, когда речь заходит о предложениях, условия истнности которых невозможно установить в принципе. Например, в случае неразрешимых предложений математики, или утверждений, проверка истинности которых потребовала бы задействовать процедуры, заведомо превосходящие все мыслимые человеческие способности. Типичным примером такого рода утверждений являются некоторые высказывания о далеком прошлом, вроде следующего: «Миллион лет назад данный участок земли был покрыт льдом». Про такие высказывания говорят, что они имеют «реалистские условия истинности», то есть условия истинности, которые принципиально «выходят за пределы всякого возможного распознавания» (или обоснования). Но даже относительно таких предложений реалист, в отличие от антиреалиста, утверждает, что они обладают определенным истинностным значением, пусть мы никогда и не узнаем, каким именно.

Таким образом, семантический реализм принимает принцип бивалентности, утверждая, что любое высказывание является истинным либо ложным, независимо от того, располагаем ли мы возможностью однозначно установить истинностное значение этого высказывания. Впрочем, принятие принципа бивалентности не столько характеризует реалистическую позицию по существу, сколько является наиболее показательным индикатором этой позиции. Если же попытаться дать более полную содержательную характеристику семантического реализма, то следует отметить, что он опирается на такие принципы: (1) только что упомянутый принцип бивалентности; (2) принцип трансцендентности, в соответствии с которым любое высказывание обязательно обладает истинностным значением, даже если возможность его установления принципиально выходит за пределы человеческих способностей (т.е. допускаются такие условия истинности, которые даже потенциально не могут быть обоснованы); (3) принцип понимания, в соответствии с которым понять высказывание – значит указать условия его истинности (даже если эти условия никогда не могут быть установлены); (4) принцип независимости, в соответствии с которым факты имеют место независимо от описывающих их высказываний; (5) принцип корреспонденции, утверждающий, что высказывание является истинным, если оно соответствуют некоторому факту.

Семантический антиреализм отбрасывает все эти принципы. Даммит выдвигает два основных довода против семантического реализма, так называемые «довод приобретения» и «довод проявления». Первый из этих доводов ставит под сомнение саму возможность овладения языком (или приобретения языковых знаний), при допущений реалистских условий истинности. В самом деле, мы обучаемся языку (учимся понимать предложения того или иного, в том числе и нашего собственного, языка) посредством научения принимать эти предложения в качестве истинных в определенных ситуациях, и отвергать их как ложные в других ситуациях. А это предполагает способность распознавать, в каких случаях то или иное положение дел имеет место, а в каких случаях – нет. Но если предложение обладает реалистскими условиями истинности, то по самой своей природе наличие соответствующего положения дел никогда не может быть обосновано (или распознано). Следовательно, если бы принципы семантического реализма были приняты, мы никогда не смогли бы понять такого рода предложений, а значит, никогда не смогли бы овладеть даже собственным языком. Другой довод против семантического реализма обращает внимание на то, что наше понимание предложений языка должно проявляться в определенных практических действиях, связанных, в частности, с использованием языка. Если речь идет об эффективно проверяемых предложениях, то их понимание проявляется в практической способности отличать те ситуации, в которых они являются истинными от ситуаций, в которых они являются ложными и в соответствующих действиях. Но при помощи какого рода практических способностей можем мы проявить (продемонстрировать) наше понимание предложений, обладающих реалистскими условиями истинности, то есть условиями истинности, которые принципиально не могут быть установлены на практике? Даммит утверждает, что таких практических способностей просто не существует.

Таким образом, мы имеем здесь два типа возражений, которые ставят под сомнение возможность решения реализмом репрезентационной проблемы. «Довод приобретения» утверждает, что если пытаться реконструировать взаимоотношение между сознанием и независимым от сознания миром на основе реалистских принципов (1) и (2), то невозможно объяснить, каким образом мы приобретаем знание того или иного языка. В соответствии же с «доводом проявления», когнитивное и языковое поведение субъекта не предоставляет никаких свидетельст в пользу того, что такого рода взаимосвязь вообще существует.

Один из возможных «реалистских ответов» на первое возражение заключается в том, что для понимания предложений, в том числе обладающих реалистскими условиями истинности, вовсе не обязательно всегда уметь точно распознавать ситуации, при которых они являются истинными. Для этого – в соответствии с принципом композициональности – вполне достаточно понимать значения его конституент и способ связи этих конституент друг с другом. Именно таким образом мы и научаемся понимать подавляющее большинство предложений нашего языка, а вовсе не через эффективное распознавание условий их истинности. В ответ на второе возражение, защитники реализма часто ссылаются на обычную рассужденческую практику, в ходе которой мы убедительно демонстрируем наше понимание даже неразрешимых высказываний тем, что успешно применяем к ним принципы классической логики и осуществляем на их основе разнообразные логические выводы. Другой возможный ответ на это возражение заключается в том, что наряду с непосредственным указанием условий истинности предложений, допускаются и иные способы проявления нашего понимания.

«В случае разрешимых предложений носитель языка может проявить понимание условий истинности непосредственным образом, через осуществление подходящей процедуры, ведущей к распознанию этого утверждения как истинного или ложного. Когда утверждение не является эффективно разрешимым, … носитель языка очевидно не может проявить понимание его условий истинности путем определения его истинностного значения. Однако напрашивается мысль, что он, тем не менее, может продемонстрировать свое понимание и иным способом».[31]

По существу, концепция семантического антиреализма тесно связана с верификационизмом. Высказывание объявляется осмысленным, если имеется эффективный метод распознавания тех условий, при которых оно является истинным или ложным, то есть, если высказывание оказывается верифицируемым. Причем верифицируемость здесь следует понимать в достаточно широком смысле: в случае физических утверждений речь может идти об экспериментальной проверяемости, в случае математических утверждений – о доказуемости и т.д. Другой важной особенностью концепции Даммита является настороженное отношение к классической логике (поскольку в ней принимается принцип бивалентности) и стремление заменить ее интуиционистской логикой с ее конструктивным понятием истины и отрицанием закона исключенного третьего.

[27] Miller, A. «Realism», The Stanford Encyclopedia of Philosophy (Winter 2002 Edition), Edward N. Zalta (ed.), URL = .

[28] См . напр . Dummett M. Truth and Other Enigmas. London, Duckworth, 1978; Его же : The Logical Basis of Metaphysics. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1991; Его же : The Seas of Language. Oxford University Press, 1993.

[29] Dummett M. Realism // Truth and Other Enigmas, London, Duckworth, 1978. – P.146

[30] Hale B. Realism and its oppositions // B.Hale & C.Wright (eds) A Companion in the Philosophy of Language (Oxford: Blackwell), 1997. – P. 278

[31] Fitch, F.B. A logical analysis of some value concepts // Journal of Symbolic Logic, 1963, v. 28. – P.135-142.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru/

Отчуждение. Одномерный человек

Алексеев В.П.

С проблемой «человек — общество» тесно связано понятие отчуждения.

«Отчуждать» — это, по В. Далю, «делать чуждым, чужим», «устранять», «отбирать», «передавать иному». В юриспруденции этим словом обозначается акт передачи прав собственности на что-либо от одного лица к другому. В религии говорят об отчуждении как о смерти индивида, о прекращении его физической деятельности: душа человека отчуждается от его тела, а тело от души; прекращается активная деятельность человека в мирских делах. Речь о процессе отъединенноcсти одного от другого, о разъединении некоего целого на элементы, о ликвидации единого, целого. В социальной философии отчуждение касается деятельной личности и степени полноты проявления сущностных способностей человека. Но и это понимание требует уточнения. Человек, как известно, со времени существования родоплеменной общности был чужд природным силам и находился под их гнетом, не имея возможности сколь-нибудь существенно влиять на них (да и до сих пор человек оказывается беспомощным перед землетрясениями, наводнениями, торнадо, не говоря уже о воздействии на него солнечной активности). Чуждость еще не означает отчужденности в философско-социальном плане, хотя и может быть с ней связана в случае негативного воздействия человеческой деятельности на природу и соответствующих экологических бумерангов на все человечество.

Отчуждение — это превращение результатов человеческой деятельности, а также человеческих свойств и способностей в нечто чуждое ему и господствующее над ним.

Одним из первых философов, обративших внимание на феномен отчуждения, был английский философ Т. Гоббс. Он обосновал взгляд на государство как на результат деятельности людей, согласившихся на его учреждение, но это государство отняло у людей все права, кроме, быть может, права на жизнь, стало им чуждым, подавляющим их творческие способности. С его точки зрения, до возникновения государства люди находились в состоянии «войны всех против всех» («bellum omnium contra omnes»). Человек, с одной стороны, злобен (хуже, чем зверь), эгоистичен, завистлив, недоверчив по отношению к иным людям, соперничает с ними, жаждет славы, власти над людьми и т.п. С другой стороны, страх одиночества, страх смерти, способность размышлять, что ему выгоднее, а что нет (т. е. наличие разума), являются основой второй тенденции в его природе — тенденции к солидарности, соглашению. Угроза всем погибнуть в войне всех против всех вынуждает разум в конце концов прийти к заключению, что нужно искать согласие на путях отказа от своих прав. «Такое отречение, или отчуждение, — отмечает Т. Гоббс, — является добровольным актом, а целью добровольного акта всякого человека является какое-нибудь благо для себя» [1]. «Мотивом и целью при отречении от права, или отчуждении его, является гарантия безопасности человеческой личности… Взаимное перенесение права есть то, что люди называют договором» [2]. На этой основе и возникает государство, или Суверен, Левиафан. Оно имеет перед собой подданных, лишенных почти всех прав. Все права отдельных людей, за исключением права на сохранение собственной жизни (да и их жизнями оно может распорядиться в случае войн и других обстоятельств), переданы Суверену, в силу чего только одна его воля может выражать волю и мнение всего общества. Отдельный человек отныне не может считать свое мнение правильным или неправильным, не может судить о справедливом и несправедливом. Свобода отдельного человека — только в свободе Суверена. Если нарушается свобода Суверена, то он вправе принять меры принуждения и силой положить конец «анархии». Суверен может выступать в форме абсолютной монархии, аристократического государства или демократии. Т. Гоббс считает наилучшей формой государства абсолютную монархию, а из демократии — демократическую диктатуру (по сути, он обосновывал важность тоталитаризма). Он полагал, что любая диктатура — лучше, чем догосударственное состояние: «Верховная власть независимо от того, принадлежит ли она одному человеку, как в монархиях, или собранию людей, как в народных и аристократических государствах, так обширна, как только это можно себе представить. И хотя люди могут воображать, что такая неограниченная власть должна вести ко многим дурным последствиям, однако отсутствие таковой власти, а именно беспрестанная война всех против всех, ведет к значительно худшим последствиям» [3]. С точки зрения Т. Гоббса, подданным следует безропотно подчиняться прихотям и своеволию властителей. Таким образом, Левиафан (или государство в любой его форме) сосредоточивает в себе все права подданных, уравнивает людей между собой, становится чуждым индивидуальным интересам и обладает исключительным правом распоряжаться их судьбами. То, что было создано людьми, обращается против них же, во всяком случае, становится чуждым людям.

Гоббс Т. Избранные произведения. В 2 т. М., 1965. Т. 2. С. 158.

2 Там же. С. 159.

3 Там же. С. 230.

Примерно через столетие после трактата Т. Гоббса «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского» (1651) вышла в свет работа французского философа Ж.-Ж. Руссо «Об общественном договоре, или Принципы политического права» (1762). В отличие от Т. Гоббса Ж.-Ж. Руссо считал, что в «естественном состоянии» человечества не было войны всех против всех; не конфликтность стала причиной общественного договора; гармоничные отношения между людьми были нарушены имущественным неравенством, что и вызвало необходимость в таком договоре. Подлинный суверен — народ, но его права, частично переданные государству, были использованы во вред ему. Во многих странах государство стало нарушать волю народа, выраженную в договоре, и содействовать неограниченному господству частной собственности в обществе. Стала расти тенденция к политическому деспотизму. Именно деспотическое устройство государства оказалось чуждым человеку и негативно воздействующим на его способности, его ум, нравственность. Народ, как утверждал Ж.-Ж. Руссо, имеет право на революционное свержение деспотической власти. Результатом такой революции может стать всеобщее имущественное равенство и непосредственная демократия, являющиеся основой заключения подлинного общественного договора и устранения отчужденности государства от народа.

Немецкий поэт и философ Ф. Шиллер (1759-1805) одним из первых обратился к анализу отчуждения, имеющего причиной разделение труда. Его исходная позиция состояла в утверждении, что природа человека изначально целостна и заключает в потенции самые разнообразные способности; реализуя лишь некоторые из них, человек не обретает подлинного счастья; ощущение же неполноты самореализации (если, конечно, он способен осознать это) делает его несчастным. Разделение общественного труда духовно калечит человека. Будучи вечно прикованным к отдельному малому кусочку целого, указывает Ф. Шиллер, сам человек становится куском. Слыша вечно однообразный шум колеса, которое он приводит в движение, человек не способен развить гармонии своего существа, и вместо того чтобы выразить человечность своей природы, он становится отпечатком своего занятия. Отмечая расколотость человека, его способностей и корни этого — в разделении труда, он уподобляет современное ему общество «искусному часовому механизму, в котором из соединения бесконечного множества безжизненных частей возникает в целом механическая жизнь… Вечно прикованный к отдельному малому обрывку целого, — отмечает он, — человек сам становится обрывком… Постепенно уничтожается отдельная конкретная жизнь ради того, чтобы абстракция целого могла поддержать свое скудное существование» [1]. И далее (в «Письмах об эстетическом воспитании») Ф. Шиллер указывает, что, конечно, односторонним пользованием сил индивид приходит к заблуждениям, но зато род — к истине. Последнее все равно не оправдывает того, что мы называем заблуждением: индивид все более становится односторонним. Даже приближение к истине нельзя считать позитивным процессом, раз только оно должно быть куплено ценой оскудения личности. Сколько бы ни выигрывал мир, как целое, от раздельного развития человеческих сил, утверждает Ф. Шиллер, все же нельзя отрицать того, что индивид страдает под гнетом мировой цели. Как видим, даже интересы целого, по Ф. Шиллеру, не оправдывают отчужденности отдельного человека от этого целого. И Ф. Шиллер указывает, что в обществе все дробящегося профессионализма и непрерывно дифференцирующегося разделения труда происходит нарастание расчлененности того, что ранее было целым и единым: государство и церковь, законы и нравы, средство и цель, наслаждение и работа и т.д. Одно становится чуждым другому, а отчужденное все более гнетет то, от чего нечто отчуждается. Где же выход? С точки зрения Ф. Шиллера, лишь искусство может преодолеть раздробленность человека, восстановить его целостность.

1 Шиллер Ф. Статьи по эстетике. М.-Л., 1935. С. 213, 214.

Проблема отчуждения разрабатывалась на философско-идеалистическойоснове в немецкой классической философии (И. Г. Фихте, Ф. В. Й. Шеллингом, Г. В. Ф. Гегелем); сопряженными с понятием отчуждения были при этом духовные целостности, отчуждавшие от себя противоположные структуры. У Гегеля, например, таковой была Абсолютная Идея. Сама по себе она пронизана у него принципом диалектического развития, однако, при отчуждении от нее природы этот принцип оказывался лишенным развития в материальном мире, а Идея получала неадекватную ей форму. В учении о субъективном духе Гегель показывает становление сознания, результаты которого отчуждаемы в форме государства, религии, искусства и т.п. По Гегелю, Абсолютный Дух преодолевает отчуждение посредством познавательной деятельности; индивидуальное познание проникает через отчужденные формы в сущность развивающегося Абсолюта и сливается с ним в высшем единстве.

Л. Фейербах много внимания уделил разработке антропологической философии человека и критике религии. Он считал, что в представлениях о Боге человек воплотил свою сущность; она оказалась отчужденной и ему противостоящей. Л. Фейербах полагал, что религиозное отчуждение разрушает личность человека. «Чтобы обогатить Бога, — говорил он, — надо разорить человека; чтобы он был всем, человек должен сделаться ничем» [1]. Религиозное отчуждение, считал он, должно быть ликвидировано на основе любви человека к человеку, перехода каждого к «религии любви».

У К. Маркса проблема отчуждения была связана с анализом частной собственности и товарного производства. Одна из немногих его работ, где такой анализ был неотрывен от гуманистической направленности — «Экономическо-философские рукописи 1844 года» [2]. Здесь даже идея коммунизма, позже политически заостренная, трактовалась под углом зрения гуманистической природы человека и как средство избавления от отчуждения. «Коммунизм, — заявлял он, — есть необходимая форма и энергический принцип ближайшего будущего, но как таковой коммунизм не есть цель человеческого развития, форма человеческого общества» (с. 127).

Но вернемся все-таки к той марксовой концепции отчуждения, которая позднее превалировала в его политэкономических трудах. К. Маркс подчеркивал отчужденный характер средств производства и производимого наемным рабочим товара и прибыли при капитализме (везде у него речь шла, конечно, о капитализме его времени). К. Маркс писал: «Прибыль выступает… как простое присвоение чужого прибавочного труда, возникающее из превращения средств производства в капитал, т. е. из их отчуждения от действительных производителей, из их противоположности как чужой собственности всем действительно участвующим в производстве индивидуумам, от управляющего до последнего поденщика» [3].

1 Фейербах Л. Избранные философские произведения. М., 1955. Т. II. С. 56.

2 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 41 — 174.

3 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. I. С. 479-480.

Всю историю человечества, отмечал К. Маркс, характеризует подневольность, принудительность труда. Человек должен был бы, по логике вещей, удовлетворять в труде свою самую подлинно человеческую потребность — потребность в творчестве. Однако труд служит для него лишь средством к удовлетворению самых элементарных потребностей. К труду относятся как к проклятию, его исполняют с отвращением, от него бегут, как от чумы. В процессе труда — этой самой человеческой из потребностей — рабочий не чувствует себя человеком, он выступает здесь лишь как подневольное животное, как живая машина. Сама трудовая деятельность наемного рабочего, будучи физиологически неотделимой от его тела, оказывается отчужденной от него, поскольку она находится уже в распоряжении владельца средств производства. Капитализм подавляет способности человека, калечит его духовную сущность, не позволяет развиться ему как творческому существу. Капитализм является чуждым человеческой сущности; отношение к нему человека труда антагонистично.

Приведенный материл — не просто дань истории философии, истории рассматриваемого понятия. Сама проблема отчуждения очень непроста и нуждается в иллюстрациях, примерах, пояснениях. Что от чего, или от кого отчуждается? В чем состоит критерий (или отправной рубеж) отчуждаемости? Если индивид живет спокойно, удовлетворен своим образом жизни, не желает даже думать об отчуждении от него чего-то, то зачем, спрашивается, говорить, будто он отчужден?

Эта проблема, конечно, и практическая, и теоретическая. От степени ее разработки зависит трактовка как сути самого человека, смысла его жизни, так и сущности общества, назначения исторического процесса.

Уже краткий экскурс в историю философии показывает, что человек в концепции отчуждения, с которым соизмеряется духовная природа конкретного индивида, берется как человеческая родовая сущность; это как бы общая сущностная модель человека, или, лучше сказать, имеющаяся в нем программа, которая может реализоваться частично или полностью, но может и не реализоваться. С этой точки зрения какие-то личности могут оказаться и оказываются лишь частично наделенными подлинно человеческими чертами, некоторые из людей — античеловечными, а часть из них — находящимися на высоком уровне развития своих способностей, своего менталитета, своей человечности.

Понятие «отчуждение» требует, чтобы к человеку были приложимы понятия «существование» и «сущность». Недостаточно, чтобы индивид существовал, важно, чтобы он обретал и в конце концов обрел заложенную в него сущность (как программу развития).

А в чем же можно усмотреть программу? Это, по всей видимости, те атрибуты совершенной личности, которые издавна связывались в религии с Богом: милосердие, справедливость, стремление к добру, истине, творчеству, свободе и т.п. В понятии «сущность человека» как идеале, отмечают Г. Г. Кириленко и Е. В. Шевцов, воплощены стремления человека к абсолютному добру, абсолютной истине, красоте, свободе, в конечном счете — к абсолютному бытию. Личность как абсолютное и законченное воплощение сущности человека в отдельном индивиде — нечто недостижимое. В этом смысле можно говорить только о Божественной Личности, в которой полностью совпадают сущность и существование.

В индивиде заложены возможности движения по пути нравственного и умственного развития по направлению к Богу, к воплощению его качеств. Для него Бог мог бы стать символом человечности. Стремясь к этому, человек обретает ценностный ориентир жизни. Если существование необязательно связано с долженствованием, то реализация заложенной в человеке программы имеет обязательным условием должное. Без воли, без целеустремленности на человечное и разумное индивид не может стать человеком по своей сущности.

К. Маркс в цитированной выше работе 1844 года писал о двух видах богатства — экономическом и выражающем истинную природу человека. Величайшее богатство, по его мнению, — это собственно человеческое, а не вещное богатство. «Богатый человек, — писал он, — это в то же время человек, нуждающийся во всей полноте человеческих проявлений жизни, человек, в котором его собственное осуществление выступает как внутренняя необходимость, нужда». Человек должен «ощущать потребность в том величайшем богатстве, каким является другой человек» [1]. Духовное богатство, соотнесенное с божественным, — это и есть программная сущность человека.

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. I. С. 479-480.

В этом плане (превращение результатов человеческой деятельности) начало определения понятия «отчуждение» — будет ли это превращение произведено отдельным лицом или какой-то социальной общностью (нацией, социальной группой), даже государством в целом — становится по отношению к конкретному индивиду, если репрессируется какое-то его стремление к осуществлению заложенной в нем программы, не только чуждым, но и отчуждающим действием.

В XX столетии расширился состав форм отчуждения и их причин как за счет появления действительно новых форм, так и благодаря усилению внимания ученых, философов, психологов, социологов, деятелей культуры к самой проблеме отчуждения, выявляющих новые формы отчуждения. К исследователям этого феномена относятся Э. Дюркгейм, О. Шпенглер, М. Вебер, Г. Зиммель, А. Швейцер, Н. А. Бердяев, С. Л. Франк, К. Ясперс, Ж.-П. Сартр, Э. Фромм, X. Хайдеггер, К. Хорни, Г. Маркузе, X. Арендт и др.

XX век показал бессилие индивида перед массовым уничтожением людей в двух мировых войнах, перед государственным терроризмом после «социалистических» революций, в условиях уничтожения целых сословий и классов при деспотическом тоталитаризме. Страх за жизнь человека, его судьбу и судьбу всей цивилизации сопровождали также многочисленные (во второй половине столетия) испытания атомных бомб и неспособность руководящих сил ряда ведущих стран справиться с факторами, вызывающими экологическую катастрофу; этот страх и по сей день живет в людях, репрессируя их сознание (их внутреннюю программу). В XX веке общество (как и отдельные люди) столкнулось с так называемой научно-технической революцией, принесшей не только материальные блага, но и негативное изменение характера труда (взять, к примеру, работу на конвейере); трудовая деятельность оказалась связанной с автоматизацией и с более мощной, чем ранее, машинизацией. Создание компьютеров, решающих одни проблемы, все больше втягивает человека в мир, чуждый высоких идеалов человеческой культуры. Негативную роль (в развертывании творческих способностей человека) играет и телевидение, в наше время назойливо заполненное сомнительной рекламой и фильмами, пропагандирующими убийства, насилие, порнографию. Формируется спектр ложных потребностей человека, привязывающих человека к обществу. Имеется и другая сторона в деятельности средств массовой информации. Она состоит в том, что они стандартизируют мышление, обезличивают индивидов. Г. Маркузе отмечает: «Одномерное мышление систематически насаждается изготовителями политики и их наместниками в сфере массовой информации. Универсум их дискурса внедряется посредством самодвижущихся гипотез, которые непрерывно и планомерно повторяясь, превращаются в гипнотически действующие формулы и предписания» [1]. А. Швейцер обращает внимание на антигуманный характер бытия человека, ведущий к отчуждению: «В течение двух или трех поколений довольно многие индивиды живут только как рабочая сила, а не как люди… Ставшая обычной сверхзанятость современного человека во всех слоях общества ведет к умиранию в нем духовного начала… Для работы в оставшееся свободное время над самим собою, для серьезных бесед или чтения книг необходима сосредоточенность, которая нелегко ему дается. Абсолютная праздность, развлечение и желание забыться становятся для него физической потребностью. Не познания и развития ищет он, а развлечения — и притом такого, какое требует минимального духовного напряжения… В сколь сильной степени бездумье стало для человека второй натурой, показывает характер его обычных общений с окружающими людьми. Ведя разговор с себе подобными, он следит за тем, чтобы придерживаться общих замечаний и не превращать беседу в действительный обмен мыслями. Он не имеет больше ничего своего и даже испытывает в некотором роде страх, что от него может потребоваться это свое» [2]. «Нормальное отношение человека к человеку стало затруднительным для нас. Постоянная спешка, характерная для нашего образа жизни… приводит к тому, что мы, беспрестанно и при самых разнообраз-

1 Маркузе Г. Одномерный человек. М., 1994. С. 19.

2 Швейцер А. Культура и этика. М., 1973. С. 42-43.

ных условиях встречаясь друг с другом, держимся отчужденно по отношению к себе подобным. Обстоятельства нашего бытия не позволяют нам относиться друг к другу как человек к человеку… Мы в конечном счете деградируем… Мы утрачиваем чувство родства со своим ближним и скатываемся таким образом на путь антигуманности» [1]. А. Швейцер утверждает, что не только между экономикой и духовной жизнью, но также и между обществом и индивидом сложилось пагубное взаимодействие. Если когда-то (в век Просвещения) общество поднимало людей, то теперь оно нас подавляет. «Банкротство культурного государства, становящееся от десятилетия к десятилетию все более очевидным, губит современного человека. Деморализация индивида обществом идет полным ходом» [2].

1 Швейцер А. Культура и этика. М., 1973. С. 45.

2 Там же. С. 50-51.

В настоящее время одной из существенных форм отчуждения в нашей стране является сужение возможности получения гражданами высшего образования (заметим — и это при росте спроса на образование!). Это сужение обусловлено ростом платных «элитных» школ, что снижает конкурентоспособность учащихся обычных общеобразовательных школ; отсутствием возможности использования репетиторства для большинства школьников, нарастающим числом платных вузов, факультетов, отделений и т.д., наконец, нищенской стипендией студентов и аспирантов большинства вузов, не позволяющей нормально учиться без «подработки», низкой зарплатой преподавателей вузов. Все это приводит к тому, что нередко обрывается путь развития многих молодых людей — они лишаются возможности самореализации, проявления своих творческих возможностей. Вынужденные «устраиваться» в нежеланный вуз или на работу, эти люди утрачивают свою индивидуальность. Здесь мы имеем не только потерю индивидами своих сущностных характеристик. Пресловутая утечка мозгов тоже дает печальный результат — отчуждение общества от собственного интеллектуального богатства. (Мы не касаемся темы кризисогенных факторов образования вообще, все чаще звучащей в отечественной и зарубежной научной литературе.)

Отчуждение в нашем обществе порождается и экономическими проблемами, в особенности, низким прожиточным минимумом большинства семей. Эти обстоятельства также ведут к потере основных сущностных характеристик человека, обеднению его природы. В этих условиях труд человека, как правило, меньше всего является выражением высшей потребности индивида — творчеством, он все больше оказывается лишь попыткой обеспечения выживания. Низкий уровень жизни (по некоторым данным, в России сейчас за порогом бедности — около 27% населения), как уже указывалось, ограничивает доступ к образованию, приобщение к культуре, что оказывает негативное воздействие на ум, нравственность, способствует затуханию духовного начала в человеке (или вообще репрессирует его духовные задатки). Материальные трудности, препятствуя общению с близкими людьми (особенно живущими на значительном расстоянии), исключают возможность помощи более слабым — это, в свою очередь, снижает милосердие и ведет к антигуманности. Лишение человека возможности путешествовать, видеть и познавать свою страну еще более отчуждает человека от природы, от других людей, втягивая его глубже в машинообразную одномерность.

Выше приведены лишь некоторые свидетельства ученых последнего столетия, размышлявших над формами отчуждения и их причинами (к тому, что уже отмечено, можно добавить отчуждение от норм морали, национализм и мн. др., а к причинам — рост бюрократизации государственного и местного управления, отчуждение от правдивой информации — обман людей со стороны высших чиновников и т.п.).

Изучение явления «отчуждение» показывает, что как раньше, так и теперь средство (как результат человеческой деятельности), предназначаемое для ликвидации какой-то конкретной формы отчуждения, выполняя частично эту роль, в то же время становится еще одной формой отчуждения.

К тому же люди привыкают к отчуждению, не видят его негативных сторон, принимают его за подлинную действительность.

В публикациях по проблеме отчуждения отмечается, что субъективно отчуждение проявляется в чувствах страха, одиночества, в атрофии высоких гуманистических ценностей, в широком распространении апатии, равнодушия; указывается на сопряженный с ними рост наркомании, алкоголизма, самоубийств и т.п. Некоторые из этих следствий отчуждения уже отмечены выше. В обобщенном виде эти явления представлены в статье «Отчуждение», опубликованной в словаре «Современная западная философия» (М., 1998) и «Философском словаре» (М., 2001). Попутно заметим, что в аналогичном философском словаре 1980 года такого материала не было. В новой статье справедливо отмечается, что философская мысль XX века отражает важнейшие формы отчуждения, присущие обществу. Преимущественное внимание уделяется тем формам отчуждения, субъектом которых является человек, лишенный части своих сущностных характеристик. Основным показателем отчуждения, указывается в статье, признается наличие в мировосприятии личности следующих доминант: во-первых, чувства бессилия, ощущения того, что судьба индивида вышла из-под его контроля и находится под детерминирующим влиянием внешних сил; во-вторых, представления о бессмысленности существования, о невозможности получить путем каких-либо действий рационально ожидаемый результат; в-третьих, восприятия окружающей действительности как мира, в котором утрачены взаимные обязательства людей по соблюдению социальных предписаний, разрушена институализированная культура, не признается господствующая система ценностей; в-четвертых, ощущения одиночества, исключенности человека из социальных связей; в-пятых, чувства утраты индивидом своего подлинного «я», разрушения аутентичности личности, т. е. самоотчуждения.

Важное наблюдение содержится в работе Г. Маркузе «Одномерный человек». Он констатирует: «Понятие отчуждения делается сомнительным, когда индивиды отождествляют себя со способом бытия, им навязываемым, и в нем находят пути своего развития и удовлетворения. И это отождествление — не иллюзия, а действительность, которая, однако, ведет к новым ступеням отчуждения. Последнее становится всецело объективным, и отчужденный субъект поглощается формой отчужденного бытия. Теперь существует одно измерение — повсюду и во всех формах». В книге «Бунтующий человек» А. Камю отмечает: «Первое движение ума, скованного отчужденностью, заключается в том, что он разделяет эту отчужденность со всеми людьми, и в том, что человеческая реальность страдает в своей целостности от обособленности, отчужденности по отношению к самой себе и к миру. Зло, испытанное одним человеком, становится чумой, заразившей всех» [1].

1 Камю А. Бунтующий человек. М., 1990. С. 134.

В русской литературе советского периода преобладала точка зрения, согласно которой основной причиной отчуждения является частная собственность. Отсюда следовал вывод, что для ликвидации отчуждения необходима социалистическая революция, устраняющая частную собственность. А так как эта революция произошла, то и человеческой сущности представлены все условия для ее развертывания и созданы все условия для счастья человека; проблемы отчуждения в нашем обществе уже нет. Но это было ложное представление. Некоторые философы придерживались иного взгляда на отчуждение. Наиболее глубокими исследователями причин отчуждения, выводившими ее за пределы частной собственности, были В. Ф. Асмус, Г. Н. Волков и А. П. Огурцов.

В ряде работ последних лет главной причиной отчуждения называется разделение труда. (А оно будет всегда.) Кстати, в «Экономическо-философских рукописях 1844 года» К. Маркса не было упрощенного сведения всех причин отчуждения к частной собственности: на первое место в генезисе отчуждения ставилось разделение труда и только вслед за этим, как исторически второе явление, — частная собственность на средства производства. Если минусы частной собственности погашаются (причем лишь в определенной мере) общественной и акционерной собственностью, то разделение труда фактически не устраняемо.

Одномерность человека в значительной мере снимается искусством, приобщением его к эстетическим ценностям. В этом справедливость выводов немецкого поэта и философа Ф. Шиллера.

Многими философами, писателями, деятелями культуры, науки, образования признается, что путь к развитию человека лежит через всестороннее развитие его способностей. Но как это понимать? Как одновременное способствование вызреванию в нем многих и самых разных талантов, чтобы он, к примеру, одновременно был и хорошим ученым, и первоклассным машинистом тепловоза, и крупным военачальником, и т.п.? Такая возможность, в принципе, не исключается. Но более эффективный путь другой, и он доступен обществу, его государственной и гражданской организации. Достижение всесторонне развитой личности, т. е. максимально преодолевающей отчуждение и одномерность, означает следующее (и здесь можно согласиться с мнением философа Э. В. Ильенкова): создание таких реальных условий, при которых каждый человек мог бы беспрепятственно выходить в процессе своего общего образования на передний край человеческой культуры, на границу уже сделанного и еще не сделанного, уже познанного и еще не познанного, а затем свободно выбирать, на каком участке культуры (или деятельности) ему сосредоточить свои личные усилия: в физике или в технике, в стихосложении или в медицине. Иначе говоря, общество должно всесторонне и особенно в нравственно-духовном отношении развивать человека.

Отдельные формы отчуждения устранимы мерами различной сложности, в разные сроки. Наиболее доступны общественному воздействию те формы отчуждения, которые связаны с потерей духовного начала в человеке, потерей милосердия, особенно в подрастающем поколении, потерей тяги к творчеству, культурным ценностям.

На первое место (по возможностям и силе своего воздействия) выступает школа — ее роль в формировании личности ребенка, подростка. Целью образования, отмечал ученый-педагог, философ и публицист С. И. Гессен, является не только приобщение ученика к культурным, в том числе научным, достижениям человечества. Ее целью является одновременно формирование высоконравственной, свободной и ответственной личности. Своеобразие личности, прежде всего, в ее духовности. Несмотря на экономические трудности, замученность инновационными экспериментами, мы верим, что школа сохранила свои главные орудия: это квалифицированные, преданные своему делу педагоги, это замечательные традиции русской школы, это великая отечественная художественная литература и творческое наследие практиков и теоретиков педагогики.

Противостояние нарастанию платных форм обучения, особенно высшего образования, улучшение материальных условий студентов и аспирантов — также барьер на пути отчуждения. В качестве борьбы с бездуховностью, цинизмом, жестокостью — отчуждением человека от его самых сущностных качеств — мы видим движение общественности, и в первую очередь родителей, педагогов, психологов, социологов и т.д., против засилья в СМИ, на телевидении, в поп-литературе, поп-музыке тем пропаганды насилия, эгоизма, стяжательства и т.п. Должен быть (и может быть) введен контроль допуска на массовый рынок передач, книг, журналов, кассет, дисков подобного рода. Одновременно должен быть расширен доступ населения к центрам культуры и искусства — организация бесплатных выставок (вспомним передвижников!), концертов, чтений, создание микрорайонных и дворовых библиотек, спортивных школ, клубов по интересам, домов детского и юношеского творчества.

Реализации этих и многих других мероприятий помогло бы всемерное развитие (лучше сказать — организация движения) различных форм благотворительности обществ милосердия, профилированных фондов, единовременных кампаний и др. Само участие людей в этом движении благотворно скажется на обретении ими чувства милосердия, сопричастности к жизни другого человека.

Роль церкви в снятии некоторых форм отчуждения — тема специалистов-религиоведов и богословов, но что это роль положительная — несомненно.

В последние годы все больше внимания уделяется положительным следствиям, связанным с широкой информатизацией и компьютеризацией общества. Переход к новому уровню технологий позволит почти полностью освободить людей от тяжелого физического труда, во много раз увеличить свободное время, резко поднять (в России это звучит особенно актуально) уровень материального благосостояния людей и решить много других жизненно важных вопросов.

В преодолении факторов отчуждения, их последствий (см. с. 211-212) большую роль играет сам индивид, его воля и мужество, а этому способствует, на наш взгляд, вовлеченность его в творческий созидательный процесс. «Ужас, боль, расслабленность, гибель должны быть побеждены творчеством» [1].

1 Бердяев Н. А. Смысл творчества. Опыт оправдания человека // Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989. С. 255.

Проблема отчуждения, точнее, проблема его устранения из жизни общества и человека, многими специалистами признается почти тупиковой, но просветы в ее решении, сколь бы сложной она ни была, как видим, все же имеются.

Общество во всех своих проявлениях по отношению к человеку должно стать подлинно человечным. И деятельность общества, и деятельность человека должны быть устремлены на созидание человечности.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru/

А.С. Хомяков: концепция живого знания и принцип соборности

В основе славянофильского понимания русской истории лежат общие взгляды об историческом процессе, наиболее полно представленные в незаконченном фундаментальном труде А. С. Хомякова под шутливым названием, данным ему Н. В. Гоголем, — «Семирамида».

Вместе с Гоголем Хомяков был одним из первых представителей образованного общества Николаевской эпохи, который вернулся к православному мировоззрению. И в творениях св. Отцов Православной Церкви он нашел глубокие ответы на все вопросы, которые другие представители образованного общества искали обычно только у масонов, масонских мистиков. и учениях европейских философов, выросших зачастую под прямым воздействием вольтерьянства и масонства.

Изучая творения св. Отцов Хомяков пришел к мысли, что поскольку Православие содержит особое понимание христианства, оно может стать основой для нового похода к культурному и социальному творчеству. Так же как и Гоголь и другие славянофилы Хомяков видел всю глубину русского своеобразия, и основу этого своеобразия видел в Православии.

В своих богословских трудах А. С. Хомяков обратился к теме соборной Церкви, через которую только и может совершиться преображение человека. В отношении Церкви Хомяков определял соборность как «единство во множестве». Если взять это понятие в контексте социальной философии, то можно определить соборность как общность людей, свободную от антагонизма, объединенных верой в православные ценности, гарантирующие цельность личности и соборность познания. Соборность — это примирения в христианской любви и свободы каждого и единства всех.

Из учения о Церкви Хомяков выводит собственное учение о личности. «Отдельная личность есть совершенное бессилие и внутренний непримиримый разлад « /Хомяков/. Лишь в Церкви, то есть свободном, проникнутом братской любовью к другим людям единении во имя Христа, — только здесь личность обретает все свои дары, всю полноту ее личного богатства.

В антропологии Хомякова с особой силой выдвигается учение о целостности в человеке, под которой он понимает «иерархическую структуру души»: существуют «центральные силы нашего богообразного разума, вокруг которого должны располагаться все силы нашего духа».

Очевидно, что антропологические построения Хомякова перекликаются с учением И. В. Киреевского о целостности духа.

Цельность духа — это вопрос о внутреннем устроении жизни, о постоянном поиске «того внутреннего корня разумения, где все отдельные силы сливаются в одно живое и цельное зрение ума» /Киреевский/.

В основу всего построения философ положил различие «внешнего» и «внутреннего» человека. Внутренний человек — это совокупность способностей человека: способности любви к богу, и помощи к ближнему; способность ощущать вину, стыд, сострадать, чувствовать красоту. Внешний человек — это, выражаясь языком современной социальной психологии, совокупность социальных ролей, которые весьма часто противоречат друг другу, вызывая самоотчуждение человека, расколотость и противоречивость внутренней и внешней жизни.

Обретение цельности, то есть путь к господству в человеке «внутреннего средоточия», — в «собирании сил души». И задача эта достижима «для ищущего», но нужен труд, нужна духовная работа над собой. Человеку необходимо проникнуться стремлением «собирать все отдельные части души в одну силу, отыскать то внутреннее средоточие бытия, где разум, воля, и чувство, и совесть, прекрасное и истинное, удивительное и желаемое, справедливое и милосердное, и весь объем ума сливаются в одно живое единство, и таким образом восстанавливается существенная личность в ее первозданной неделимости» /Киреевский/.

Антропологические построения Хомякова и Киреевского восходят к христианскому видению цельного человека.

Что же касается идеализации истории России, то для того чтобы убедиться в обратном, достаточно посмотреть очерк А. С. Хомякова «О старом и новом», где с огромной силой обличаются некоторые порядки допетровской Руси. Славянофилы не рассматривали русскую историю как идеальную и бескризисную, а, наоборот, подчеркивали ее сложность и драматичность. Однако болезненные явления, считали они, не могут быть преодолены внешними заимствованиями.

Философско-историческая концепция славянофилов пропитана верой в особую историческую миссию России, которая призвана соединить противоположные начала жизни, явив миру образец высокой духовности и свободы. В их системе ценностей скорее Европе нужно было догонять Россию.

Хомяков многократно развивает взгляд, что история требует, чтобы Россия «выразила те всесторонние начала, из которых она выросла». Православие дало русскому духу то, что давно уже утратила Европа — целостность. Основная идея А. Хомякова та же, что и Гоголя: ЦЕЛЬНОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПОСТРОЕНО ТОЛЬКО НА ОСНОВЕ ПРАВОСЛАВИЯ.

Борясь за восстановление цельности души образованного русского человека, славянофилы только следовали по следам проложенным выдающимся церковным деятелем Московской Руси, Нилом Сорским, за много веков до нас писавшим: «И самая же добрая и благолепная деланна с разсуждением подобает творити и во благое время… Бо и доброе на злобу бывает ради безвременства и безмерия».

Развитие духовной жизни и культуры Европы определялось тем, что ее народы были приобщены к христианству насильственным путем, причем в форме насаждения «латинства», т. е. христианства, которое, по определению А. Хомякова, выражало лишь внешнее единство всех христиан. Это внешнее единство утверждалось борьбой католической церкви во главе с папой за государственную власть над всей Европой, организацией военно-монашеских орденов, крестовыми походами, единым дипломатическом и церковным языком — латинским и т. д.

Реакцией на насильственно насаждаемое единство и подавление свободы стала Реформация, в результате которой после долгой, мучительной и кровавой борьбы возник протестантизм. Сравнивая католицизм и протестантизм, А. С. Хомяков пришел к выводу, что протестантизм столь же односторонен, как и католицизм, но односторонен в противоположном направлении: «ибо протестантство удерживало идею свободы и приносило ей в жертву идею единства.

И католицизм, и протестантизм, по мнению славянофилов, противопоставив единство и свободу, исказили дух первоначального христианства, которое «в полноте своего божественного учения представляло идеи единства и свободы неразрывно соединенными в нравственном законе взаимной любви».

Только православие восприняло и сохранило, по мысли славянофилов, вечную истину раннего христианства во всей ее полноте, а именно идею тождества единства и свободы (свободы в единстве и единства в свободе). Ими было включено в историософию важнейшее понятие, характеризующее русское своеобразие, которое вошло в содержание «русской идеи» — «соборность», выражающее свободную общность людей. Соборность понималась славянофилами прежде всего как церковная соборность — свободное единство верующих в деле совместного понимания ими правды православия и совместного отыскания пути к спасению. Свободное единство православных верующих должно основываться на бескорыстной любви к Христу как носителю совершенной истины и праведности. Единство в свободе на основе любви — вот сущность соборности как явления русского духа:

«Внутренняя задача Российской земли есть проявление общества христианского, православного, скрепленного в своей вершине законом живого единства».

Православие в концепции славянофилов выступало как духовная основа всей русской жизни: «… проникая во все умственные и нравственные убеждения людей, оно невидимо вело государство к осуществлению высших христианских начал, никогда не мешая его развитию».

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.popal.ru/

Творческая эволюция и социальная жизнь

Захаров Леонид Федорович

Любая культура многолика и многопланова, и провести какие либо разграничения и дать строгие определения обращающихся в обществе понятий задача чаще не реальная. Тем не менее, выделение отдельных составляющих культуры, определение их роли и значения в реальной жизни общества, только и формирует содержание понятий культуры, предоставляя, тем самым, материал для логического, то есть возможного для разума, осмысления происходящего в жизни как социального образования в целом, так и в жизни отдельного человека. Каждый из нас сознательно или бессознательно вписывает, встраивает себя в ту или иную логическую систему, в тот или иной понятийный круг. Появление научных направлений исследующих жизнь социальных сообществ как явлений социально-политических, социально-экономических, классовых, культурологических, этнологических и т.д., с одной стороны создает поле почти безграничного числа вариантов для оценки реально происходящих событий и соответственно для выстраивания ожидаемого будущего, и с другой стороны приводит к не сводимости этих вариантов и оценок. Система причинно-следственных связей, устанавливаемых в этих отдельно взятых дисциплинах, дает в пределах введенных понятий и определений основания для обоснованных для разума выводов. Но тут же эти результаты теряют смысл и достоверность, как только предпринимается попытка свести результаты и выводы различных направлений, в какое ни будь целое, равно как привлечь или свести в единое целое исходный набор понятий. Все это говорит не об ошибочности различных теорий или их недостаточной разработанности, а о принципиальной невозможности построить на их основе любую обобщающую, всеобъемлющую теорию, оставаясь в рамках, в пределах причинно- следственных закономерностей. Аналогичная ситуация имеет место и в естественно научных дисциплинах, достаточно вспомнить опыт Эйнштейна по созданию общей теории поля через поиск вида, формы дифференциальных уравнений и их решения для соответствующих начальных условий, то есть оставаясь в рамках причинно- следственных связей, описываемых этими уравнениями.

С аналогичной ситуацией сталкивается разум при попытке нарисовать картину эволюции видов в животном и растительном мире через цепь причинно-следственных связей как процесс непрерывный и заданный некоторым набором начальных условий. Гораздо проще эта задача решается в религиях; мир просто создан творческим порывом Бога из имевшихся в наличии материалов (те же начальные условия). И в этой картине мира есть своя логика, смысл которой, очевидно, в том, что человеческий разум уже в далеком прошлом, если не сознательно, то интуитивно, понимал невозможность все происходящее и наблюдаемое объяснить действием причин и следствий, равно как и отыскать полный набор начальных условий для их возможной реализации. Беспомощность разума перед бесконечностью разворачивающихся перед ним событий и явлений в цепи причинно следственных связей и невозможность их сведения, к какому либо единству воспринимается человеком как мировое зло, как результат действия сил, не поддающихся контролю. Отсюда, естественно, возникает рядом с Богом и дьявол, мешающий восприятию цельности, единства мира и человека в его действиях и проявлениях.

В то же самое время в жизни человека есть минуты, когда он особо остро переживает чувство единства, гармонии окружающего его мира, когда та же самая интуиция заставляет его верить в возможность объяснить эту поражающую гармонию мира только присутствием единого начала. Но ведь сама эта интуиция не может быть простой фантазией или произведением человеческого интеллекта, хотя бы потому, что чувственный мир человека так же принадлежит окружающему его миру. И, значит, она должна иметь основания к этому ощущению единства и гармонии, переживаемому человеком.

В животном и растительном мире, как во всем естественно природном мире наблюдается та же невозможность свести все многообразие происходящих процессов, их результатов и начальных условий в систему причинно- следственных связей. И, если процессы, обеспечивающие существование той или иной природной формы, вида в окружающей среде, могу быть проанализированы и описаны в законах причинно следственных взаимодействий, то представить возникновение самих этих форм, как процесс последовательный во времени и пространстве, представляется невозможным.

И здесь уместно обратится к Анри Бергсону, к его идеям, изложенным в труде «Творческая эволюция». Среди многообразия его мыслей и идей выделим одну, имеющую отношение к обсуждаемой теме, идею, заключающуюся в том, что в природном мире его формы возникают как результат творческого процесса, имманентно присущего живой материи, процесса, который интеллект человека отслеживать не может, так как в силу своего предназначения находится вне этого процесса. То есть Формы живой природы рождаются не в процессе, какого либо развития, совершенствования предшествующих форм, развития, которое можно описать в причинно следственных закономерностях, действующих в пространственно временных координатах. В тезисном изложении эту мысль можно сформулировать в виде; форма не порождает форму.

Существование, развитие самой формы в окружающей ее природной среде, ее взаимодействие с ней подчинены законам причинно следственных связей и законам логики и, следовательно, поддаются анализу средствами разума, но сам акт возникновения формы может лежать только за пределами причинно следственной картины мира. В то же время Бергсон не останавливается на вопросе, естественно возникающем в связи с принятием эволюции как творческого процесса. Каким образом, в результате чего непрерывный процесс творчества, присущий живой материи, порождает дискретные, замкнутые в себе формы и содержат ли последние элементы этого процесса, и поддерживается ли каким либо образом связь формы с самим творческим потоком в последующей жизни формы в окружающей ее среде. И так ли безнадежно ограничены возможности интеллекта человека в познании самого творчества, обусловленные его неспособностью быть внутри творческого потока природы. Или между творческой деятельностью природы и творческой деятельностью человека существует связь, и возможна аналогия. И, если существует связь творческой деятельности человека с творческим потоком живой материи, то возможна ли аналогия между возникновением форм в природе с процессом материализации творческой деятельности человека. И в чем же заключается само творчество человека.

У всех форм живой материи есть одно объединяющее свойство, это их поражающая избыточность размножения, которая позволяет сохранять неизменность формы и ее сколь угодно длительное существование, с сохранением присущих свойств и качеств, в состоянии борьбы видов за ресурсы своего существования. Эта гигантская избыточность воспроизводящего механизма живой природы говорит о нем как об определяющем, важнейшем принципе биосферы. Каждая конкретная форма существует в конечном временном интервале, как разворачивающаяся в пространстве и времени идея формы, обозначив здесь понятие идеи как переход от непрерывности творческого потока к его дискретному воплощению, обозначив ее как Форму, которая неизменно воспроизводится в циклах существования, рождения и смерти конкретных форм живой природы. Тогда можно говорить, что сама идея бессмертна, так как бессмертна или почти бессмертна Форма в цикле своего воспроизводства, что в свою очередь говорит о свойствах самого творческого потока, подчеркивает его безначальность и бесконечность. Через механизм воспроизводства формы, возможно в принципе бесконечном или обозримо длительным, идеи как содержание, смысл эволюционного процесса, существуют, реализуются во времени и пространстве как материализованные формы. То есть идея существует, если возможно говорить о существовании идеи, вне временных зависимостей, вне причинно следственных закономерностей и переход от идеи к форме имеет характер в корне отличный от причинно следственных закономерностей и, следовательно, происходит вне времени, «мгновенно» и, очевидно, здесь уместна аналогия с процессами в квантовой механике.

Но тогда существования конкретной формы в цепи причинно следственных связей, то есть протекающих во времени, определяет течение времени для нее от рождения до смерти. Но для формы как вида, как возможного варианта реализации идеи (впредь обозначаемой как Форма), время остановлено, или почти остановлено, так как сама идея существует вне времени, понимаемом как разворачивание цепи причинно следственных связей, то есть для Формы нет прошедшего, настоящего, будущего.

В то же время формы неживой материи разрушаемы, конечны во времени, так как не восстанавливаемы в цикле воспроизводства подобно Формам живой материи. Во всяком случае, в видимом мире не наблюдаются циклы восстановления форм неживой материи. Возможно, они существуют в микромире. Но пока камни разрушаются, горы исчезают. Следовательно, течение времени в мире не живой материи определяется действием причинно следственных связей, которым подчинены формы не живой природы. Для этого мира понятия прошедшего, настоящего, будущего определяют состояния форм во времени, в то время как для воспроизводимых форм мира живой материи эти понятия теряют смысл, так как Формы живой природы вечны или почти вечны, хотя каждая конкретная форма и конечна в силу того, что существует, реализуется в окружающей среде в причинно следственных закономерностях. И те же понятия прошедшего, настоящего, будущего имеющие смысл для индивидуальной формы, существующей в окружающей среде и подчиненной системе причинно следственных связей, теряют тот же смысл для Формы как вида. В таком случае, возможно, говорить о принципиально разном течении времени в мире не живой и живой материи или о различном его определении. Но, если понятия прошедшего, настоящего, будущего применимы не ко всему видимому миру, то время, очевидно, имеет свойства дискретности. И наверно можно сказать, что конечность мира не живой материи преодолевается миром живой природы.

Реализация любой бесконечно действующей цепи причинно следственных связей в многообразном мире, при какой то комбинации начальных условий должна приводить если не гибели мира, то к какому то сокращению этого многообразия, прекращению воспроизводства каких то форм. Но эта цепь связей и результаты их реализации прерывается с прекращение существования конкретной формы, только которая и действует в причинно следственных законах. С возобновление формы в цикле создаются вновь начальные условия, которые реализуются в устойчивом, многообразном мире. Таким образом, через конечность конкретных форм цепь причинно следственных связей в свою очередь имеет конечную длину и конечный результат, не разрушающий многообразия мира.

По поводу изложенного можно возразить, что если конкретная форма это реальность, то Форма как реализация, материализация идеи есть абстракция, позволяющая только, каким то образом, классифицировать формы материи и само обсуждение связи форм с порождающей идеей есть некий возврат к монадологии Лейбница. И здесь уместно вспомнить, к примеру, труды Л.Н. Гумилева, который на основе анализа огромного исторического материала приходит к выводу, что этнос как сообщество людей возникает вне зависимости от исходных свойств, возможностей людей и даже их отношений, определенных причинно следственными связями. Этнос возникает как реальность под действием исходного пассионарного толчка, источник которого лежит вне человеческого сообщества. Этнос выступает как Форма, имеющая свой цикл реализации и существования, фазы которого независимы от воли и действий людей, объединенных в этнос, но во внешней социальной среде этнос реализуется в исторических закономерностях. То есть этнос есть такая же реальность, как и отдельный человек, являющийся его частью, но эта Форма возникает не за счет процессов, протекающих в сообществе и которые уже детерминированы, предопределены как исторические закономерности. К таким философским выводам приходит исследователь, занимающийся практическими, историческими проблемами. Значит такого рода Формы, возникающие не в результате реализации причинно следственных закономерностей, не только существуют, но и играют важнейшую роль в формировании вида и характера социального сообщества, переживающего свою фазу цикла Формы.

И, если вернуться к обозначенной в начале ситуации с отсутствием корреляции различных теоретических построений человеческого разума, проявляющаяся как не сводимость различных теорий, в том числе социальных, экономических и т.д., то прослеживается аналогичная картина. Материальные формы, созданные разумом по законам причинно следственных закономерностей, уже не могут на их основе вытекать друг из друга и не могут стать частью чего- то более общего, частью другой формы. И это вполне естественно, ибо человек является частью мира живой природы, и результаты его деятельности в любых областях принадлежат этому миру и не могут не подчиняться его закономерностям и не иметь в нем аналогий.

Будучи биологической формой, человек как любая другая форма живой материи наследует ее свойства; избыточность размножения, конечность индивидуальной, конкретной формы, существование в окружающей среде в борьбе за ресурсы существования по законам и в рамках причинно следственных зависимостей, когда реализация возможностей конкретной формы разворачивается во времени как прошедшее, настоящее и будущее. И так же, возможности человека, как биологического вида, остаются неизменными. Даже, несмотря на разнообразие усилий, и технологий он не приобрел новых физических возможностей для органов, данных ему, как говорится, от природы. И для человека как вида живой природы в цикле воспроизводства, через механизм размножения, воспроизводится Форма в неизменном виде, для которой течение времени теряет смысл, в привычном понимании, так как сама Форма возникает вне причинно следственных закономерностей и ее возникновение, не может быть их реализацией для какого то набора начальных условий.

В то же время, человек создал постоянно расширяющийся и усложняющийся искусственный мир орудий, разнообразных механизмов, систем, позволяющий ему продолжить, расширить до необозримых возможности естественных органов, получив тем самым некое их продолжение. То есть человек делает то, на что не способны формы остальной живой природы даже в условиях постоянной борьбы за выживание в изменяющихся условиях. Их возможности определены и достаточны для существования конкретного вида Формы в окружающем мире в системе действующих в нем причинно следственных закономерностей. Вопрос состоит в том, создает ли человек новые формы или его творческая деятельность остается в пределах причинно следственных закономерностей и тогда человек только последовательно познает закономерности функционирования форм окружающей среды, а не сами Формы и, следовательно, не творческий процесс их возникновения. А, используя найденные закономерности причинно следственного мира и моделируя их, создает только подобие форм, создает псевдо формы, остающиеся частью мира не живой природы.

Но многие сферы деятельности человека и их результаты мы называем творчеством, подразумевая под этим определенный процесс, в ходе которого возникает в сознании и реализуется в реальных сущностях то, чего до того не существовало и в сознании и в реальности. Многие люди творческие отмечают, что все начинается с неожиданного, спонтанного появления в сознании целостной, законченной и реализуемой идеи того, что до того осознавалось как не достижимая цель. И лишь затем удается с той или иной полнотой описать саму идею в общепринятых системах описания; математических, семантических, логических и т.д., или даже создавать для ее описания новый язык, новый набор символов или даже формулировать новые закономерности. Неизбежность реализации идей в том или ином наборе символов, как уже отмечалось в другом месте*, обусловлена дискретностью человеческого сообщества и необходимостью согласованного понимания любых результатов деятельности сознания. Следовательно, любая идея, посетившая сознание, получает лишь частичное воплощения, так как ее реализация находится в зависимости и от системы символов, использованных для ее описания и возникшей в предыдущей реализации идей. Тогда можно говорить о том, что идея первична в творческом процессе и она полнее своей реализации в системе символов и, следовательно, и в последующей материализации в той или иной форме. В то же время реализация идеи находится в зависимости от структуры, системы используемых и уже исторически наработанных символов. Поэтому любая, сколько ни будь плодотворная, идея потребует для своей реализации изменений и в системе символов. От того так подвижен и не завершен любой язык, даже математический и так зависима реализация любой идеи от состояния согласованности в социальном сообществе, так как существующая система символов и согласованность социального сообщества факторы взаимосвязанные. Ведь сам процесс социального согласования заканчивается возникновением символов и их последующей материализацией. Поэтому любой процесс обучения, по сути, должен проделывать обратный путь, от символов и их набора к возможно более полному содержанию, смыслу породившей их идеи.

Значит, идея лежит вне символов, она не есть разворачивание их во времени по тем или иным закономерностям и не может быть получена из них. Иначе возникновение идей было бы фактором чисто случайным, возникающим из того или иного набора уже имеющихся символов и сами символы в свою очередь уже не нуждались бы в каких либо изменениях. Очевидно, вероятность такого процесса ничтожно мала, в то время как мы являемся свидетелями всемерно убыстряющегося и расширяющегося прогресса.

Однако большая часть деятельности человека, которую зачастую не обоснованно относят к творческой, реализуется в существующей в той или иной сфере деятельности системе символов по закономерностям, которые формируют саму эту систему. Одновременно можно наблюдать, как в различных областях деятельности делаются попытки создать новые символы без относительно к порождающей их идеи, попытки найти идею через манипулирование символами. Достаточно, например, вспомнить символизм в русской литературе в предреволюционную и революционную эпоху, когда были особенно обостренены потребности в новых мыслях и идеях. Да и любые попытки авангардных направлений создать что-то новое и вечное путем простого изобретения новых символов или поиска новой комбинации уже существующих, к сожалению, ничего нового создать не могут по той же самой причине. Идея не создается простым набором символов, она возникает в сознании как процесс, возможный и возникающий при определенной структуре сознания. Формирование символов есть только этап в воплощении идеи, в частичном ее реализации в виде символов. Причем разворачивание идеи в символы происходит вне причинно следственных закономерностей и есть акт сознания. То есть сами символы, и любая их система, не могут быть полным аналогом, полным, адекватным воплощением идеи. Как говорит поэт: «Мысль изреченная есть ложь». Идея всегда больше символов. Очевидно, от того мы часто чувствуем беспомощность языка в попытках передать мысль, нас посетившую, и от того любая система символов сохраняет возможности развития. К примеру, любой язык открыт к развитию и обогащению. Но возможно ли существование символов вне идеи, породившей их. Историческая жизнь того же русского символизма, да и любого другого авангардизма и их последующая после возникновения историческая судьба, остаться только страницей в истории, их не плодотворность, наводит на мысль, что вне идеи символы не существуют как действенные механизмы развития. Но в то же время исследование возможностей символов любой системы в их связях и зависимостях приближают к осознанию идеи, к более адекватному ее отражению в этой системе символов. Аналогичная картина наблюдается и в других областях человеческой деятельности. Как только в системе символов, по той или иной причине, теряется или разрывается связь с породившей их идеей, исчезает какое либо развитие и в последующей материальной реализации этой системы символов. Сказанное в равной и полной степени приложимо и к технократической сфере деятельности. Причина застоя, в какой либо конкретной сфере, зачастую заключена в потере связи с исходной идеей или ее игнорировании. Здесь уместен и обратный случай, например русская классическая литература, ее не приходящая воcтребованность и деятельное бытие. В значительной мере эта объяснимо тем, что в основе ее лежит мысль, что к человеку во всех перепетиях его жизни следует относиться как к цельности, не подлежащей разложению на простые составляющие, когда вслед за этой операцией даже мысленной исчезает и сам человек. Способность русской классической литературы способами языка приводить, возвращать сознание читателя к этой основной и не преходящей по значению идеи и делает нашу классику столь значительной и понимаемой. Но, наверно, это лишь счастливое исключение в русской культуре. Во всех остальных областях и, в особенности в социальной культуре, в общественно политической жизни российского общества, к сожалению, прослеживается потеря или полное и сознательное пренебрежение к исходному смыслу идей, на которых выросла культура нации. Попытки найти новые основания для социального единства путем манипулирования символами и тем более заимствования чужих без осознания и освоения идей, лежащих в их основаниях, не просто деформирует и разрушает любую культуру, но приводит к социальному хаосу, к не сводимости функционирующих символов. Вообще этот результат следует за любой модернизацией, проводимой без необходимого освоения идей, на которых основаны конкретные, материальные формы заимствований. Ко всему сказанному можно добавить, что система символов действует и в животном мире и без сомнения во многом определяет поведение животных. И, следовательно, в мире живой природы, для ее форм реализуем в определенном виде процесс творчества, когда поведение индивидуума и его реализация в окружающей среде определяется не только механизмом сохранения и воспроизводством формы, но и через действие символов.

Так что же создает человек в результате своей деятельности, материализованной в виде новой среды существования, можно ли отнести предметы этой новой среды к формам в обозначенном выше смысле. Здесь уместно вспомнить библейское; «В начале было Слово и слово было Божье и слово было Бог». Достаточно точное и емко переданное наблюдение и понимание процесса творчества, результатом которого становится материальная действительность. Точнее, здесь сформулирован алгоритм творчества присущий человеку; от идеи к слово-символу и к последующей вещественной материализации символа. И такое понимание процесса творчества отражено во многих религиях. То есть для того чтобы идея получила реальное воплощение в той или иной материальной форме она должна получить некое переходное состояние — Слово, в котором идея воплощается в осознаваемом виде и содержит возможные пути к реализации, возможные формы идеи в незаконченном виде, допускающим вариации и изменения. Оттого емкость, если конечно можно употребить это понятие, слова не может быть строго определена без своего окружения, без контекста своего применения, без соотнесения к идеи, его породившей. То есть последующая реализация Слова уже определяется выбором начальных условий для тех причинно следственных закономерностей, в рамках которых Слово материализуется. Таким образом, приведенный алгоритм творческого процесса описывает создание форм вещественного мира в его причинно следственном описании, алгоритм создания мира не живой природы, мира не воспроизводимых форм. Оттого, очевидно, для создания человека Библии потребовался Божественный Дух и, естественно, рождение каждого отдельного человека, впрочем, как и любой другой формы живой природы требует по этой схеме Божественного участия.

И в то же время мы наблюдаем, что вся деятельность и сама жизнь живой природы имеет своей целью, которая и реализуется, воссоздание Форм в том или ином цикле воспроизводства. И, следовательно, в принципе следует говорить о двух возможных алгоритмах творческого процесса, протекающего в природе. Когда форма создается путем реализации идеи через символ к своему вещественному воплощению в рамках причинно следственных закономерностей (творческая деятельность человека) и, когда Форма возникает сразу как реализация идеи вне причинно следственных закономерностей, как вне временная материализация творческого потока природы.

Может показаться, что создаваемые человека вещественные формы его нового мира являются воспроизводимыми. Ведь созданию любой вещи или предмета предшествует разработка проекта, чертежа, закона, документации и т.д., на основе которых форму, полученную на их основе, можно повторить, тиражировать в любом количестве и в любое время. Но дело то в том, что в живой природе механизм воспроизводства Формы содержится в самой форме и, если она возникла однажды, то время для нее уже отлично от времени, в котором живет мир за пределами этой формы. Все создаваемое человеком на сегодняшний день в эту схему не укладывается. В процессе своей деятельности он создает формы аналогичные формам не живой природы, реализующимся по причинно следственным закономерностям в течении времени, воспринимаемом в определениях прошедшего, настоящего, будущего. И в то же время можно говорить о процессе создания человеком форм как процессе творческом, так как этот процесс включает в себя вне временное возникновение идеи, из идеи символа с последующей его реализацией. То есть творчество следует определить как процесс лежащий вне пределов причинно следственных закономерностей, вне процесса реализации символов, с которыми оперирует уже разум. То есть творчество это первичное начало последующих действий разума по реализации символов в их материальное воплощение.

Но одновременно человек есть Форма живой природы, замкнутая в цикле своего воспроизводства. Но форма сама по себе ничего не создает и способность к творчеству должно лежать вне формы, являться результатом выделения из нее, когда это выделение проявляется как сознание. Творческое сознание может существовать только вне Формы, иначе оно с неизбежностью будет изменять, разрушать саму Форму. От того так недоступно сознанию наше бессознательное, являющееся составляющей самой Формы. И, тогда сознание не является Формой и не подчинено причинно следственным закономерностям, ради преодоления которых сознание и выделяется из формы. А способность сознания к творчеству должна быть его свойством, составляющей структуры сознания, свойством, реализующимся вне формулируемых разумом понятий пространства и времени. Ведь разум воспринимает и оперирует с готовыми формами природы в их закономерностях, то есть разум оперирует в системе символов подобно тому, как конкретные формы действуют в окружающей их среде в соответствии с логическими и причинно следственными закономерностями. Тогда можно говорить, что разум реализуется как некая форма. Не даром Кант искал его определения в логически доступном и законченном виде. И, если разум есть форма, тогда действительно можно говорить о том, что свойства разума заданы априори. Но дело в том, что разум оперирует с символами, предоставляемыми в его распоряжение сознанием, то есть исходным началом действия разума является сознание.

Если сознание человека рассматривать как результат выделения человека из окружающего мира, как осознание себе нечто отличным от него, как выделение из биологической Формы, то следует предположить, что сознание в каком то виде всегда присутствует в Форме, является составляющей Формы, «участвует» в ее реализации, в ее взаимодействиях и связях с другими формами. Не даром мы интуитивно чувствуем, что животные наделены каким то видом сознания, что они во многом понимают нас и каким то образом соучаствуют и в нашей жизни. Различные виды живой природы от высокоорганизованных до простейших форм наделены способностью к согласованию, к согласованному объединению. И, если согласованность является одной из составляющих сознания, как это определено в статье «Религия или религиозность», то это еще раз говорит, что сознание в каком то виде присущее всем формам живой природы, но одновременно должно быть и различие между сознанием человека и сознанием других форм живой природы. Различие заключается в положении вектора сознания и в его возможном изменении. Очевидно, этот вектор неизменен для каждой конкретной формы живой природы и лишь у человека его положение изменяется, находится в движении относительно Божественного вектора, относительно творческого потока по определению Бергсона.

Обще употребительные понятия сознательное и бессознательное имеют один корень и как бы подчеркивают существование и неразделимую связь сознания человека, принадлежащего его биологической форме (бессознательное) и сознания, выделенного из нее. Тогда бессознательное следует рассматривать как существование, в какой то полноте, идеи формы. А взаимодействие сознания с бессознательным, что, очевидно, следует определить как интуицию, является механизмом познания идеи Формы. Многие действия человека, особенно в экстремальных ситуациях, выполняются наиболее эффективно и с большим использованием биологических возможностей, если сознание отключено и не контролирует действия, а, наоборот, последние выполняются бессознательно. Невозможно представить спуск горнолыжника по сложной трассе, если он будет контролировать ее маршрут на уровне сознания. Можно сказать, что бессознательное больше «знает» о Форме, чем сознание.

Все это говорит о том, что идея (сознание) Формы должна в ней присутствовать в каком то виде, тем более, если она выделена как сознание из биологической Формы человека. Выделение не есть отделение, оно подразумевает изменение свойств, приобретение новых, оставаясь в пределах прежней реализации. Подобное выделение наиболее адекватно можно представлять, если сознание рассматривать как вектор, имеющий свои составляющие.* Тогда выделение сознания из биологической Формы представляется как изменение положения этого вектора относительно исходного положения. Это исходное положение задано для любой Формы, и его следует определить как «бессознательное» и оно определяет сущность Формы, ее идею. Здесь бессознательное не следует отождествлять с бессознательным, исследуемым психологией, так как последняя очевидно изучает только какую то часть этого бессознательного, уже выведенную на уровень сознания.

Изменение вектора делает сознание творческим, способным к созданию форм и сам «уровень» творчества определяется характером и свойствами этого изменения вектора сознания. Иначе говоря, сознание в том и другом виде (сознательного и бессознательного) является составляющей Формы, ее идеи. Это есть то, что позволяет Форме реализовываться вне причинно следственных закономерностей мира не живой материи и позволяет Формам живой природы воспроизводиться в циклах.

В то же время по аналогии с действием разума в среде символов, созданных нашим сознанием, можно говорить, что формы не живой материи реализуются в среде сформированной сознанием, этим формам не принадлежащим.

Но тогда возникает вопрос о взаимодействии сознаний и о возможном механизме этого взаимодействия. Очевидно, или отдельные сознания, принадлежащие индивидуальным Формам, способны к связям и взаимодействиям между собой, или эта взаимосвязь реализуется через сознание другого уровня, (творческий поток Бергсона). В первом случае любое объединение отдельных сознаний, если оно, возможно, может дать в результате не более того, что содержится в Форме, из индивидуальностей которой они выделены, если, конечно, в одной какой то Форме не заключен весь мир, тогда эта Форма уже имеет название Бог. Но тогда мы познаем не мир во всем многообразии его форм и в их взаимосвязях, а познаем сознание Бога, на чем, собственно говоря, и основывается любая религия, а это возможно, если Форма человека и Бога идентичны. Для христианства этот вывод является само собой разумеющимся. Человек создан по образу и подобию Божьему. Но тогда окружающий нас мир, по сути, существует вне зависимости от этой Формы, то есть от Бога. Тогда Бог имеет Форму, то есть, ограничен ею и, по сути, конечен и существует как Форма. С чем категорично не согласна любая религия, для них Бог всегда и во всем бесконечен. Во втором случае вектора сознания не складываются и не дают в итоге некий результирующий вектор по законам вероятности, а остаются принадлежащими Форме, то есть исходная точка вектора сознания всегда неизменна для всех форм и принадлежит общему вектору Сознания, Божественному вектору, существующему вне понятия времени, вне причинно следственных закономерностей. А возможность познания мира обусловлена изменением положения вектор индивидуального сознания, изменением его составляющих. Тогда, в принципе, возможно познание окружающего нас мира, так как в этом случае интеллект через творческий процесс имеет связь с Божественным вектором. Через циклы воспроизводства, Формы живой природы существуют вне времени, преодолевая тем самым действие причинно следственных закономерностей мира не живой природы, что возможно, если существует что то, что существует так же бесконечно и вне привычного для нас понятия времени. И этим что то, является творческий процесс, присущий миру живой природы, который является первопричиной возникновения материализованных Форм. Тогда, если проводить аналогию результатов творческой деятельности человека с существованием Форм живой природы в циклах воспроизводства, то можно сказать, что преодоление не сводимости результатов деятельности человека в различных областях и направлениях возможно только через непрерывность творческого процесса, результатом реализации которого должны быть, в том числе и различные социальные формы, воспроизводимые в циклах. Но, продолжение этой аналогии требует признать, что непрерывность самого творческого процесса возможна, если сознание человека так же изменяется. Однако творческое вдохновение посещает нас не часто, во всяком случае, большинство, поэтому говорить о непрерывности творчества не приходится. Да и вся история напоминает об удивительном упорстве, с которым человечество или его отдельные группы и образования, придерживается взглядов и действий, из них вытекающих, хотя последние уже давно не дают позитивных результатов и казалось бы должны быть преодолены, если бы в их среде присутствовали хоть какие ни будь элементы творчества.

Тогда возникает вопрос, если сознание имеет определенную структуру и имеет составляющие, определенные как согласованность, религиозность и творчество, то в результате чего, каких процессов или действий происходит изменение этих составляющих и, следовательно, изменение положения вектора сознания, являющегося определяющим фактором возникновения идеи как результата творческого процесса. И может ли человек своим усилием добиться этого изменения. Но можно, очевидно, изменить согласованность сознания, пересмотрев устоявшиеся взгляды и стереотипы, отказавшись от действий и обязанностей из них вытекающих, можно изменить и религиозность сознания, если заставить себя хотя бы размышлять на эту тему. И, если подобный анализ и пересмотр возможен, то возможно и само изменение сознания и, следовательно, реализация творческой составляющей сознания, являющейся неотъемлемой составляющей творческого потока живой материи и, следовательно, нашей, биологической Формы. Все приведенные размышления, теряют всякий смысл, и будут носить отвлеченный характер, если не рассматривать наше сознание как структуру определенного типа, которая способна к изменениям усилием самого человека. Подобное изменение сознания и должно определять понятие свободы личности.

Возвращаясь к возможным аналогиям, естественным, если принимать как безусловное единства окружающего нас мира, то можно сделать вывод о том, что составляющая согласованность вектора сознания (вектора свободы) живой природы играет определяющую роль в возникновении форм живой природы, подобно тому, как изменение нашего сознания является необходимым условием рождения идей и их последующей реализации.

Циклы, в которых воспроизводятся Формы живой природы, повторяют циклы изменения их вектора сознания, находящегося в связи с творческим потоком природы. Подобного рода циклы реализуются как в биологической жизни человека, так, очевидно, и в жизни социальных сообществ, в циклах их воспроизводства. К примеру, можно указать на цикличность жизни и деятельности сельской жизни, когда характер деятельности, формы жизни и сознание людей образуют единый цикл, обеспечивая ясность и устойчивость жизни в социальном сообществе. Во всяком случае, для века прошедшего. Именно в таких циклах реализуется социальная жизнь человечества в форме Этноса, фазы становления и развития которого определены Л.Н. Гумилевым. Без сомнения этнос как форма является не единственной формой, существующей и реализующейся в социальной жизни. Их роль, очевидно, так же важна и значительна, как и роль разнообразных форм живой природы в их взаимосвязанном, едином мире, единство которого задано и обусловлено творческим потоком материи. Отыскание и исследование циклов в социальной жизни, возможно, позволит найти механизмы возникновения и жизни социальных структур. По сути, пролетариат по Марксу есть та же форма, определенная в марксизме не достаточно полно, так как не исследован и не определен механизм ее воспроизводства, хотя сам факт существования этой формы не может вызывать сомнения. Ведь наивно предполагать, что жизнь пролетариата как социального класса, равно как и жизнь его отдельного представителя, целиком определяется характером отношений собственности. Характер той или иной социальной общности определяется общностью структуры сознания отдельных индивидуумом, образующих эту общность и способностью воспроизводить эту структуру в цикле. Можно быть наемным работником, то есть не являться собственником средств производства, но в то же время не быть членом пролетариата как класса, не разделять образ мыслей и образ жизни его членов, иметь структуру сознания отличную от обще классовой и таким образом быть вне пролетариата как формы. Тем не менее, все сказанное не умаляет значимости мысли родоначальника марксизма.

Придерживаясь того же принципа аналогии с жизнью живой природы, следует сказать, что время в циклах реализации социальных сообществ будет отличным от его течения в причинно следственных событиях в них и эти формы, следовательно, устойчивы, как устойчивы Формы живой природы. Следовательно, и устойчивость общества в целом зависит от того, существуют ли в его структуре сообщества, реализующиеся в циклических формах реализации, для которых время отлично от обще наблюдаемого.

Средствами разума можно добиться реализации идеи, зафиксированной в символах, с той или иной полнотой, но всегда эта задача реализации решается в категориях причинно следственных закономерностей и имеет конечную форму и рано или поздно останавливает развитие, исчерпав возможности исходной идеи. Преодоление неизбежно возникающего останова возможно, если творческий процесс в обществе постоянен, если рождение новых идей культивируется, а не подавляется государственными структурами. К примеру, идея демократии возникла из насущной потребности преодоления разорванности общественно производственной деятельности человека, реализуемой в причинно следственных закономерностях, через наполнение жизни возможно более полным количеством новых идеи и поиском механизмов их генерирования и реализации. Идея, выстраданная историей и найденная скорее интуитивно, чем сознательно. А не умение ее реализовать является не признаком ущербности самого принципа, а показателем не способности политиков или их групп, относящих себя к элите, понять содержание самой идеи. Вернее будет если отнести этот разряд людей к категории, лишенной творческих возможностей. Следует признать, что в социальной жизни общества демократия является одним из возможных механизмов преодоления не согласованности причинно следственного мира, создаваемого деятельностью человека, его мира. Преодоления не раз навсегда данное, а творчески подвижное, как всякое творчество, приводящее к результатам, которые нельзя получить, оставаясь в рамках причинно следственных закономерностей и какими либо логическими построениями. Возможны ли другие, если да, то в основе их может лежать только творческие усилия и их результаты, которые возможны в сообществах, которые реализуются в циклах воспроизводства. Результатом социального творчества должно быть многообразие форм социальной жизни, образующих единую структуру общества, подобно тому, как творческий поток природы создает многообразие ее Форм и через это многообразие, взаимодействующее в рамках причинно следственных закономерностей, обеспечивается гармония, единство мира и его самосовершенствование.

Преодоление разорваности множественого причинно следственного мира, создаваемого деятельностью человека и всегда имеющего конечность в своих отдельных направлениях, происходит во все времена с той или иной полнотой и скоростью в зависимости от состояния общества, уровня творческого потенциала в нем. Иначе не только какой либо прогресс был бы невозможен, но мир был бы просто разрушаем, а социальная структура общества представляла бы собой навсегда застывшую картину. Отсюда понятны трагические результаты реализации многих, известных истории идей, при попытках их реализации в строгом соответствии с логикой причинно следственных закономерностей.

И, тем не менее, анализ подобных механизмов преодоления причинно следственного мира и отыскание способов их создания, генерации является элементом не только познания, но и фактором прогресса.

Но всегда в основании этого преодоления лежит творческая деятельность человека, являющаяся составляющей его сознания и одновременно частью творческого потока живой природы, так как связь с этим потоком имеет только сознание, присущее человеку как форме живой природы. И только сознание человека является создателем, как новых форм его материального мира, так и новых форм социальной жизни.

Из всего объема материальной и духовной культуры только в социальной сфере творческая деятельность человека создает воспроизводимые в циклах формы, по механизмам своего функционирования аналогичные формам живой природы. Все остальное, что создается деятельностью человека, функционирует и реализуется в пределах причинно следственных закономерностей. Прекращение бесконечных цепей их реализации происходит одновременно с прекращением реализации, жизни конкретных социальных форм. Иначе бы идеи, например, действовали бы вечно, c разрушающим механизмом своего бесконечного воздействия. Отсюда следует, что любая идея, в том числе и так называемая национальная, даже если ее выдумать, не может быть каким либо фактором социальной стабильности. Последняя создается только за счет функционирования воспроизводимых в циклах социальных форм.

Тогда можно сказать, что творческий потенциал личности реализуется в социальных формах в циклах их воспроизводства. Через воспроизводство социальных форм преодолеваются причинно следственные закономерности, по которым они действуют в социальном окружении, подобно тому, как в мире живой природы через воспроизводство Форм обеспечивается единство и устойчивость природы, несмотря на борьбу видов за право на существование в границах причинно следственных процессов.

Литература

Анри Бергсон, «Творческая эволюция».

Л.Н. Гумилев, «Этногенез и биосфера земли».

А.Н. Уайтхед, «Избранные работы по философии». Москва 1990 г.

Творческая деятельность человека как составляющая творчества природы.

Творчество как преодоление множественности и не связанности форм окружающего нас мира, реализующихся в причинно следственных закономерностях.

Л Захаров, «Религия и религиозность».

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://filosofia.ru/

«Реализм с человеческим лицом» Х.Патнэма

Блинов А.К.

В предисловии к русскому изданию сборника классических статей Патнэма Л.Б.Макеева пишет: «Непосредственно проблеме реализма[14] посвящена одна статья в настоящем сборнике — «Философия логики», однако важное значение для понимания позиции Патнэма в этом вопросе имеют его работы «Как нельзя говорить о значении» (1965) и «Значение «значения»» (1975). Это связано с тем, что в целом подход Патнэма к обоснованию реализма можно назвать логико-семантическим, поскольку в нем превалирующее значение имеет анализ референциального значения различных видов языковых выражений, то есть объективное существование разного рода объектов и сущностей обосновывается через призму отношения знака к обозначаемому. Все эти статьи написаны в период, когда Патнэм был убежденным сторонником научного реализма. Однако в последующем Патнэм не только отказался от этой позиции, но и стал одним из наиболее активных и серьезных ее критиков. Впрочем, это не означало его перехода в лагерь противников реализма. Отказ от научного реализма,. вызванный тем, что в рамках этой позиции не удалось найти приемлемого решения ряду важных проблем (например, возможности эмпирически эквивалентных, но логически несовместимых теорий и т. д.), ознаменовал начало поиска более адекватной позиции, которая, с одной стороны, сохраняла бы наши реалистические интуиции, а с другой, учитывала бы современный уровень философского осмысления ключевых проблем человеческого бытия и познания. О том, насколько труден этот поиск и насколько последователен Патнэм в своей решимости «провести корабль реализма» между «Сциллой» догматизма и «Харибдой» релятивизма, говорит то многообразие концепций, которые он выдвигал и отстаивал в разные периоды своего творчества: «научный реализм», «внутренний реализм», «реализм с маленькой буквы», «естественаучный реализм» и т. д. Это многообразие выдвигаемых Патнэмом концепций реализма не следует воспринимать как неумение твердо держаться философских убеждений. Сегодня, как и в начале своего творчества, Патнэм убежден в правильности реализма, но сегодня он, безусловно, иначе понимает и саму проблему реализма, и пути ее решения. Сегодня, как и тогда, Патнэм не сомневается, что правильное решение проблемы реализма лежит не на одном из полюсов «объективное-субъективное», «догматизм-релятивизм», а между ними. Но как проложить этот «средний путь», как вырваться из оков указанных дихотомий — подходы к решению этих вопросов, бесспорно, получают разную трактовку в разные периоды творчества Патнэма.» [15]

Со всем этим трудно — да, наверное, и не нужно — спорить. Гораздо важнее подчеркнуть те регулятивы и интенции, которыми обусловлен подобный концептуальный дрейф, и что же остается при этом неизменным общим знаменателем? В чем глубинная суть реализма Патнэма — аналитика и неопрагматиста?

Патнэм характеризует метафизический реализм как позицию, согласно которой существует одно и только одно истинное и полное описание мира, где мир — это полная и фиксированная совокупность независимых от сознания объектов, а истина — это корреспонденция (соответствие) между утверждениями и вещами (с «точки зрения Бога»). Что же создает связь между утверждениями и вещами? Согласно многим современным реалистам, причинные связи — это такие связи, когда мои мысли о столах вызваны реальными столами и т.п., то есть основанные на адекватной корреспонденции. Возражение Патнэма заключается в том, что это далеко не всегда так — например, мои мысли об электронах вызваны учебниками, но они не являются мыслями об учебниках. Реалист ответит, что мы должны иметь правильный вид каузальной цепи. И вот здесь Патнэм с помощью своей теории референции ловит реалистов на циркулярности: мы не будем знать, что данный вид каузальной цепи правилен до тех пор, пока мы не знаем, на что указывают наши слова — а именно это мы и намереваемся установить.

Альтернативная точка зрения, ассоциирующаяся в разных аспектах с антиреализмом, верификационизмом, когерентизмом, прагматизмом, исходит из того, что вопрос «Какие объекты имеются в наличии?» имеет смысл только в пределах соответствующей концептуальной схемы. Здесь, вообще говоря, еще нет ничего неожиданного по сравнению с непосредственными предшественниками Патнэма. Однако из требования, согласно которому наша точка зрения всегда интегрирована в некоторую концептуальную схему, Патнэм делает вывод о том, что истина — это «идеализированная рациональная приемлемость». Основную авторскую нагрузку здесь получает слово идеализированная: истинным является не просто то, что было бы рационально принять, исходя из нашей нынешней концептуальной схемы, но то, что мы примем «при эпистемически идеальных условиях» (например, 3000 лет назад теория о том, что Земля плоская, была рационально приемлема, но не истинна). Такая позиция в целом остается в рамках характерного для прагматизма фаллибилизма — восходящего к Пирсу и подхваченному поздним Айером взгляда, согласно которому не существует окончательных верификаторов; нет никаких утверждений, которые не могли бы быть пересмотрены в свете нового опыта. Однако Патнэм предлагает некоторые точки опоры внутри этой бесконечной цепи обоснования нашего знания, обозначает некоторый надежный горизонт — и это горизонт рациональной приемлемости.

Такая трактовка призвана прояснить само понятие рациональности. Важнейшее требование Патнэма состоит в том, что обе наиболее влиятельных концепции рациональности в философии двадцатого столетия неудовлетворительны; фактически, обе опровергают сами себя.

Первая из них — это концепция логического позитивизма, согласно которой утверждения имеют значение лишь в том случае, если они поддаются проверке, и существует установленная процедура для подтверждения (проверки) всех значимых предложений. Эта процедура (множество процедур) — чистый логический анализ для утверждений, истинных в силу содержащихся в них символов, плюс эмпирическая проверка в терминах (референциального) содержания для утверждений, заключающих о мире вокруг нас. Рациональность — это не что иное, как соответствие этой установленной процедуре; если мы утверждаем вещи, которые не являются ни аналитическими утверждениями, истинными в силу правил для символов, ни эмпирическими утверждениями, истинными в силу своего референциального содержания, то мы иррациональны. Самоопровержение этой позиции, по мысли Патнэма, состоит в том, что защита самой процедуры не может считаться рациональной: процедура не является истинной в силу содержащихся в ней символов, и при этом она и не истинна в силу некоторого референциального содержания.

Реакцией против позитивизма Патнэм считает релятивизм (куда он относит как Куна и Фейерабенда, так и Фуко и других континентальных философов). Согласно этой позиции, нет никакой установленной формулы или установленной процедуры; что считать ‘рациональным’, может быть установлено каждой культурой (или субкультурой) различным способом. Релятивисты исходят из того, что культурные факторы имеют огромное значение даже в науке и что научные теории зачастую принимаются или отклоняются по причинам политики и финансирования, а не только по причинам чистой проверки в духе позитивизма. Поэтому заключение релятивизма состоит в том, что различные культуры имеют различные стандарты или ‘парадигмы’ рациональности; мы можем оценивать то или иное требование только относительно данной культуры (так, в некоторых культурах рациональны некоторые требования об электронах, а в других культурах рациональны некоторые требования о привидениях, и так далее), и мы не всегда можем перевести наши требования из одной культурной схемы в другую — культурные схемы ‘несоизмеримы’. Самоопровержение релятивизма (который он называет «ментальным самоубийством») Патнэм видит в следующем: формула о том, что является истинным во всех культурах и субкультурах, сама по себе является видом универсального и кросскультурного утверждения, которые релятивисты считают нелегитимными.

Итак, Патнэм старается уйти от эпистемологических крайностей как фундаментализма, так и релятивизма. Однако в глазах фундаменталиста он, несомненно, оказывается релятивистом, так как отрицает наличие и самое возможность предельного основания знания — скорее он выдвигает требование достаточного основания. Для релятивиста же на этом уровне будет не очень внятен предъявляемый упрек: релятвизм может вообще не апеллировать к допущению о наличии объемлющей, единой эпистемологии. Патнэм же не может — в отличие, например, от того же Фуко — не мыслить в присутствии возможности такого допущения. Мы могли бы сказать, что здесь сама попытка снять глобальное эпистемологическое противоречие, выйти из очерченной им плоскости оказывается важнее результата этой попытки с ее не вполне убедительной концепцией «идеализации». Патнэма, очевидно, не устраивает такое положение, и он предпринимает еще более решительный шаг.

До «Разума, истины и истории»[16] в анализе рациональности, как и в анализе реализма, Патнэм применяет даже не постаналитическую, а скорее ортодоксальную аналитическую технику, апеллируя практически исключительно к системам аргументации. В самом деле, до сих пор его протест против абсолютистской концепции трансцендентной истинности или окончательного, предельного основания для наших убеждений до некоторой степени напоминает тезис Куайна об онтологической относительности или критику Дональдом Дэвидсоном различения концептуальной схемы и ее содержания. Но, в отличие от Куайна или Дэвидсона, Патнэм расширяет этот подход на моральную и политическую сферу, доказывая, что крах абсолютистской перспективы в эпистемологии и метафизике делает возможным подтвердить истинностную релевантность морального, политического и других видов управляемого нормами дискурса.

Ход Патнэма состоит здесь в том, чтобы привести доводы против принятой дихотомии между фактическими утверждениями и ценностными суждениями и усмотреть такую позицию, откуда это различение снимается — сохранив, таким образом, единство корпуса человеческого знания. Фактически это возврат на новом уровне к той хорошо известной в истории философии традиции — от Платона до Гегеля, — которая проводила отождествление онтологической и аксиологической проблематики и изначально наделяла бытие ценностным измерением. Разрыв с этой традицией происходит относительно недавно, когда неокантианцы фрайбургской школы разрабатывают учение о ценностно-нормативном компоненте чистого сознания, выявляемом трансцендентальной рефлексией, и уже у Хайдеггера онтологический анализ оборачивается отвержением аксиологической проблематики. Аргумент здесь примерно таков: если допустить, что бытие (и производные от него образования) само по себе ценностно нейтрально, то тогда требует решения вопрос, каким образом возникает видение вещей с точки зрения их аксиологической значимости, которое пронизывает культуру и которое невозможно отрицать. Отсюда берет свое начало линия поиска истоков ценностного сознания в самом человеке и его культуросозидающей деятельности, чрезвычайно характерная для европейской философии ХХ века.

Позиция Патнэма направлена не на отрицание, но на переосмысление этой тенденции. Его возврат к традиции на новом уровне проводится по иному основанию, нежели в светлые времена схоластики, поскольку исходит из критики реализма, и исходным для него оказывается тезис о том, что «каждый факт нагружен ценностью, и каждая из наших ценностей нагружает некоторый факт». Факт (или истина) и рациональность оказываются взаимозависимыми понятиями.

Патнэм стремится доказать, что даже обычные фактические утверждения (например, «вода состоит из водорода и кислорода») вовлекают некоторые ценностные обязательства, и что оценочные суждения имеют некоторых из особенностей, обычно связываемых с фактическими утверждениями (в частности, оценочные суждения могут быть объективны). Если мы отвергаем метафизический реализм, то неверна картина, согласно которой мы «считываем» факты с мира и измеряем, насколько хорошо наши утверждения соответствуют этим независимым от сознания фактам. Природа процесса познания совершенно иная: мы создаем систему понятий и стандартов, которые будут наилучшим образом соответствовать миру по нашим когнитивным способностям, и оцениваем, что является истинным в соответствии с этими понятиями и стандартами. А если понятия истины или объективности не определены в терминах некоторого отношения к независимым от сознания объектам, но скорее связаны с нашими методами оценки и выбора, то нет препятствий к тому, чтобы рассматривать моральные и политические требования как самостоятельно объективные и истинные.

Для аналитических философов предшествующего периода характерным считалось отношение к этике, политической и социальной философии и т.п. как к расплывчатым и неясным областям, где изобилуют догадки и спекуляции, но нет четких аргументов, с логической необходимостью ведущих к ясно артикулированным результатам, обладающим истинностным значением. Преодолевая (хотя, разумеется, не первым) эту ограниченность, Патнэм не отрицает различия между науками и такими предметами как этика или политика, но указывает, что абсолютное различие между ними по критериям требований истины и объективности не является надежным; исторически больше не может рассматриваться как надежное. Сами точные науки также нормативны: заключения о том, какие какие теории принимать, или даже о том, какие вопросы ставить, делаются учеными под влиянием ценностей и систем убеждений, и это не приципиальным образом отличается от того, как это происходит в моральном и политическом дискурсе. Впоследствии эта позиция привела Патнэма к теории «идеальной коммуникации» Юргена Хабермаса, акцентирующей общественный характер ценностей, как к способу показать, каким образом моральная объективность могла бы быть достигнута в современном обществе, которое является, по общему признанию, субъективистским по характеру; как к способу согласовать между собой философию языка, эпистемологию и социальную теорию — задача, вряд ли решенная Хабермасом или Патнэмом, но, безусловно, представляющая собой передний край современной философии, и их заслуги в ее постановке трудно переоценить.

Итак, «сверхзадача» Патнэма здесь состояла в том, чтобы разрушить ту власть, которую естествознание обрело над философской мыслью в ХХ столетии («появление в культуре философской тенденции, которая была загипнотизирована успехом науки до такой степени, что не могла представить возможности знания и разума вне того, что нам нравится называть наукой — это такой феномен, которого следовало ожидать, учитывая чрезвычайно высокий престиж науки в культуре в целом и учитывая снижающийся престиж религии, абсолютистской этики и трансцендентальной метафизики»). Хотя Патнэм не враждебен науке, он отклоняет отождествление рационального мышления с научным мышлением и отклоняет идею о том, что наука дает единственное истинное описание действительности.

В статье «Три вида научного реализма», вошедшей в книгу «Слова и жизнь»[17] , Патнэм различает три вида (или, скорее, три группы видов) реализма.

1. Научный реализм как материализм

Патнэм признается, что не может следовать за такими физикалистами, как Хартри Филд, кто согласился бы, что «интенциональные» или семантические свойства (например, референция) могут быть сведены к физическим. Более того, он вообще не может согласиться, что все свойства являются физическими. Патнэм обсуждает сложные проблемы семантического физикализма, поднятые Джоном Ходжландом, МакКи, Голдманом, но не отступается от своей позиции,которую в таком случчае следует охарактеризовать скорее как дуалистическую или плюралистскую.

Истина, референция, обоснование — все это несводимые друг к другу свойства на стадии становления терминов и утверждений в некоторых контекстах (этим Патнэм, конечно, не подразумевает, что они таковыми и остаются. Дуализм Патнэма — это не дуализм ума и тела, а физических свойств и интенциональных свойств. Это даже не дает интересной метафизики: кому нужен такой вид дуализма? Но, как видел Кант , мы связаны только с тем видом дуализма, которого мы никогда не хотели — «дуализма в нашем опыте», в противоположность опыту двойственных, отличных друг от субстанций.

2. Научный реализм как метафизика

Здесь Патнэм ставит следующий мысленный эксперимент: рассмотрим двух философов, один из которых, Джонс , утверждает, что действительно есть такие вещи как пространственные точки , в то время как другой, Смит, утверждает, что есть произвольно маленькие конечные области, но не точки (за исключением логческих построений).Кто из них прав?

«Научный реалист», отвечающий, что должны существовать «реальные» (непостроенные) пространственные точки, является «метафизическим» реалистом. Он претендует на понятие истины, которая (в ньютонианском мире, в котором все частицы обладают протяженностью) полностью превышает то, что люди могут знать. Эти две теории — физика Джонса (нередуцируемые точки) и физика Смита (сконструированные точки) — являются математически и опытно эквивалентыми. Если истина представляет собой корректную утверждаемость на том языке, который мы в действительности используем, тогда и описание Джонса, и описание Смита «истинны — откуда не следует, что они могут быть соединены. Никакой аргумент от «конвергенции» или «успеха науки» не может обосновать (или просто придать смысл) понятию истины, которая выходит за пределы корректной утверждаемости, которыой обладают версии и Джонса, и Смита.

Вопросы здесь таковы:

( a ) Действительно ли существует различие между этими теориями?

( b ) Действительно ли существует абсолютное пространство (ощущение «того же места в разное время»), как того требует теория Джонса?

( c ) Действительно ли существует гравитационная сила, как того требует теория Джонса?

Если «научный реалист» отвечает «да» на ( a ) (так, чтобы вопросы ( b ) и ( c ) имели независимые ответы), то он снова оказывается перед трудностями «метафизического» реализма. Поэтому Патнэм не считает себя «метафизическим» реалистом — истина столь же множественна, неопределенна, открыта, как и мы сами.

3. Научный реализм как конвергенция

Иногда такие теоретики, как Лакатош или Дэвид Льюис, говорят, что теории-преемники указывают на те же самые объекты, что и теории-их предшественники (особенно если основные предположения сохранены и в более поздней теории. Но если различие между тем, что в философии науки называется «ядром» и «защитным поясом» не проведено с точки зрения более поздней теории, то вряд ли эти основные предположения сохранятся.

Другие мыслители считают, что никакой смысл не может быть придан идее, чьи термины в несовместимых теориях указывают на одни и те же самые объекты. Такие неопозитивистские подходы платят высокую цену за свое «теоретико-множественное» объяснение теорий. Почти все философы были согласны в том, что наука придерживается идеала сходящегося знания. И деальный предел запроса Ч.С.Пирса, ростзнания Поппера и регулятивный идеал согласия К.-О.Апеля — выражения той же самой темы. Отказ от идеи, что мы можем когда-либо достичь устойчивого описания, от идеи, что мы можем принять идеал такого описания даже как всего лишь один среди других регулятив ов, должен отказаться от очень центральной части научной части перспективы- a , которая сообщает научной методологии в хозяине путей.

Нео позитивистские мыслители, на которых ссылается, ответили бы, что они не отказываются от идеала прироста знания; они просто ограничивают его тем, что может быть заявлено на их языке: язык наблюдения плюс теория множества. Но точно та же проблема возникает и на уровне языка наблюдения.

Почему мы должны говорить, что термин «трава» указывает на ту же сущность, что и сотню лет назад? Если вы отвечаете, что термин «трава» синонимичен с выражением «растение определенного вида», и этот семантический факт не изменился за сто лет, то вы делаете две ошибки:

(1) «трава» — не аналитически определимое слово; естественно-видовые термины не имеют аналитических определений; и

(2) само слово «растение» связано сегодня совсем с другим телом, представления о котором существовали сто лет назад (сегодня они предполагают фотосинтез, возможность одноклеточных растений, и так далее).

Патнэм считает необходимым в таких случаях принятие принципа доверия (то есть принципа, согласно которому мы должны часто идентифицировать референты терминов в различных теориях, таким образом, чтобы не приписывать слишком много ложных или неблагоразумных убеждений тем, кого мы интерпретируем). Принятие этого принципа, однако, несовместимо с принятием «теоретически-множественного» подхода к теориям. Ведь если бы термин «электрон» сохранял свою референцию сквозь изменения теорий, то предложение «Через этот провод текут электроны» могло бы быть правильным ответом на соответствующий запрос без того, чтобы представлять собой истинное соответствие «эмпирическому требованию» современной теории. Нет никакой алгоритмической эквивалентности между истинностью конкретного утверждения на языке теории и истинностью предсказаний теории. Поиск таких алгоритмических связей, с точки зрения Патнэма — пережиток логического позитивизма, с которым самое время проститься.

[14] Как многие аналогичные термины, реализм в философии охватывает целый спектр проблем и связанных с ними позиций. В наиболее общей формулировке он означает признание существующей вне сознания и независимой от него реальности. Однако в зависимости от того, о реальности каких сущностей идет речь и в каком ракурсе рассматривается отношение между сознанием и внешним миром, реализм дробится на множество различных, хотя и связанных друг с другом, проблем. Реализм является проблемой метафизики, если он касается онтологического статуса таких сущностей как универсалии, объекты, постулируемые научными теориями, предметы окружающего нас мира. Проблема реализма обретает гносеологический характер, когда она рассматривается в контексте обоснования возможности достоверного знания. Будучи связанным с вопросом об истинности предложений нашего языка, реализм образует важную тему в философии языка. Если же независимое существование внешних объектов анализируется под углом зрения их «включенности» в наш опыт, то реализм выступает как ключевая проблема философии восприятия и сознания.

[15] Патнэм Х. Философия сознания. М., ДИК, 1999. С.9-10.

[16] Патнэм Х. Разум, истина, история. Перевод М.В.Лебедева и Т.А.Дмитриева. «Праксис», 2002.

[17] Putnam H. ‘Three Kinds of Scientific Realism’ — Words & Life. Cambridge University Press , 1995.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru/

Проблема соотношения понятий бессознательной и неявной деятельности в основах общего наукоучения Фихте

Es ist ein falsher Einwurf, wenn man sagt: Wir k onnten uns eine aller Moglichkeit zuvorkommende Wirklichkeit nicht vorstellen! (Обычно совершают ошибку, когда говорят: мы бы не смогли представить себе действительность, опережающую всякую возможность). Конечно, продукты [результаты] человеческой деятельности могут быть в силу их возможности предвидимы заранее. Однако Schelling говорил :

“Aber es gibt auch Dinge, deren Moglichkeit erst durch ihre Wirklichkeit eingesehen wird. Nur solche nennen wir originale, ursprungliche Hervorbringungen. Was nach eini vorhandenen Begriff hervorgebracht wird, nennt Niiand original” [1]( Но есть еще и вещи , чья возможность может осознаваться только благодаря их действительности . Только их мы называем оригинальными, самыми изначальными продуктами деятельности. То, что было создано согласно использующемуся понятию, никто не назовёт оригинальным).

Философия И.Г.Фихте в этом плане оригинальна именно потому, что её возможные интерпретации могут осознаваться только в силу самой её действительности. Дух, который живёт в ней, обладает свободой действовать и не действовать . Он владеет собой и остаётся могущим быть даже в том случае, когда себя не обнаруживает, т.е. остаётся скрытым.

Это, на наш взгляд, во многом обусловлено ещё и тем обстоятельством, что сам Фихте относился к «духу» как к тому, что конституируется, самоопределяется, а не конструируется.

“Wir sind nicht Gesetzgeber des menschlichen Geistes, – schrieb er, – sondern seine Historiographen; freilich nicht Zeitungsschreiber, sondern pragmatische Geschichsschreiber ”. [2]

Теоретическая система Фихте прежде всего конститутивна, т.е. она развивается изнутри за счёт самопорождения своего смыслового содержания.

Исследование самосознания как сложного, динамичного, конститутивного и системного образования будет научным лишь в том случае, когда среди целого множества его аспектов мы сможем выделить главные и основные. Но чтобы осуществить всё это, необходимо не расширять до необозримых границ предмет нашего исследования, а рассмотреть его под определённым углом зрения, в качестве которого мы возьмём трансцендентальную теорию деятельности, изложенную in Fichtes Grunlage der gesamten Wissenschaftslehre.

Актуальность исследования понятия «неявной деятельности».

Факты бездействия при желании действовать, затем факт несовпадения цели и результата, свидетельствуют о наличии скрытых или неявных детерминант в осуществлении сознательной деятельности.

Между тем, чтo человек мыслит о себе, а также думает о том, что делает, и действительным содержанием действия существует разница. Часто возникают и ситуации, когда человек полностью не осознаёт причин, находящихся в нём самом (например, творческая личность, как правило, не осознаёт всего своего значения; да и хорошо известно, что добродетельный человек – это прежде всего тот, кто делает не всё, что мог бы сделать).

Бывает и так, что человек, мечтая о благородном поступке и руководствуясь сознательным желанием его совершить, так и не доходит до его действительного совершения. Размеры данной дистанции зависят не только от этого желания или от материальных условий, но и от той области субъективности, посредством которой осуществляется перевод сознания в материальные действия.

Если участь возможную структурированность субъекта, то человек выступает и в качестве носителя неявного для него самого слоя субъективной реальности. Данный слой можно было бы обозначить термином «дух»; но последний так любит скрываться, что тотчас же ускользает, как только мы попытаемся его определить.

Человеческая деятельность весьма противоречива. Она рациональна и нерациональна, сознательна и бессознательна, целесообразна, но не настолько, чтобы человек, будучи её субъектом, заранее знал её результаты, а также сверхцель.

По всей вероятности, в деятельности человека следует различать две стороны. Первая из них – это неявная деятельность, имеющая как позитивное, так и негативное влияние на человека. Современное общество должно учитывать и уметь по достоинству оценивать не только творческую результативность, которая может проявиться не сразу, но и учиться ставить заслоны именно тем видам активности, результаты которой не могут быть сразу соответствующим образом мотивированы (особенно, если они отклоняются от общечеловеческих ценностей).

Вторая сторона человеческой деятельности – это явная или сознаваемая деятельность. В принципе, в деятельности все элементы выделяются явно. Но, когда деятельность осуществляется, каких-то элементов не достаёт. Это и есть, по нашему мнению, та область неявного, которая впоследствии о себе заявляет.

Следует учитывать также то, что человек привносит в свою деятельность, какой бы она ни была, элемент случайного, неопределённого и относительного. Исключением выступает разве лишь примитивно-рассудочная деятельность, где теория и практика, как правило, совпадают. Но даже и в этом случае можно говорить о неявно присутствующих в ней компонентах (физиологического, социального, психологического, духовного и т.д. характера), которые впоследствии раскрываются или не раскрываются полностью. Фактически, одно из фундаментальных предпосылок творчества выступает тот или иной неявный, до конца неосознаваемый духовный тип.

На наш взгляд, существуют два главных вида «неявного» в человеческих действиях: объективное (т.е. нечто, не зависящее от сознания) и целесообразно-скрытое (т.е. связанное с субъектом).

Так, уже на эмпирическом уровне индивидуум редко до конца осознаёт истинный характер своих поступков. При этом его действия, направленные в основном на удовлетворение жизненно важных потребностей, иногда приходят в противоречие с якобы духовными интересами тех, кто сознательно решил скрыть истинный характер своих помыслов. Такие люди, живущие в основном материальными интересами, хотят в то же время принадлежать не этому, земному, миру, а другому, духовному, иного, как им кажется, качества и состава, чем действительный мир. Однако в результате они не принадлежат ни к одному из названных миров.

Например, некоторые борцы за свободу и равенство, заверявшие других в возможности построения «рая» на земле, и стремившиеся не только на словах, но и на деле растворить свою волю в единой воле всего человечества, желавшие принадлежать всем и обнимавшие своей любовью дальнего, в действительности не принадлежали даже самим себе. Одной из причин такого исчезновения личности может служить известная избыточность жизненных сил.

Попытка новой реконструкции фихтевского учения о деятельности.

Цели и результаты деятельности действительно совпадают далеко не всегда. И здесь нам необходимо обратиться к Grunlage der gesamten Wissenschaftslehre Фихте, в котором понятие деятельности оказалось органически вписанным в сам познавательный процесс.

Любая деятельность потерпит крах, если окажется ничем не ограниченной. Момент ограничения или «страдания» есть важнейшая скрытая сторона любой деятельности и одновременно условие её дальнейшего развёртывания. В этом плане Фихте развил ту мысль, что природа имеет как бы две стороны, связанные с человеком: она – продукт тех ограничений, которые мы накладываем на свою деятельность и в том же время – результат нашего свободного идеального действования. Логика рассуждений при этом у него была, очевидно, следующей: человек – не только духовное, но и телесное, чувственное существо. А чувство – это : “Die Au?erung des Nicht-Konnens im Ich” [3]

Оно существует в человеке невидимо и скрыто в виде способности, причём данная способность остаётся непроявленной до тех пор, пока он не вступит в субъект-субъектные или субъект-объектные отношения.

С понятием des Nicht — K o nnens связано некоторое стремление; в противном случае, того, чего я не могу, совсем для меня бы не существовало. Не-мощь есть также и сама действительная деятельность, поскольку то, чего нет, не может быть ограничено. Кроме того, Не-мощь указывает нам на то, что ограничивающее начало находится не во мне, а вне меня; иначе не возникло бы никакого стремления. [4]

Итак, человеческая деятельность представляет собой результат сложного взаимодействия явной и неявной, чувственной и духовной сфер.

Ретроспективный взгляд на Grunlage der gesamten Wissenschaftslehre позволяет, на наш взгляд, развить учение о деятельности как противоречии между взаимной сменой действия – страдания и независимой деятельностью. При этом необходимо отметить, что определённые успехи в данной области уже сделаны П.П.Гайденко [Смотрите её книгу «Философия Фихте и современность», изданную в Москве в 1979 году]. Мы же несколько иначе подходим к этому вопросу, отталкиваясь прежде всего от анализа самого самоотношения понятий бессознательной и неявной деятельности.

Исходя из тезиса “ Das Ich setzt s ich, als bestimmt durch das Nicht-Ich ” [5], Фихте обнаруживает в нём следующее противоречие. С одной стороны, когда абсолютное «Я» полагает себя, то оно активно, а с другой – будучи определяемым через «Не-Я» – оно пассивно. Вместе с тем в силу принципа единства сознания данные определения не могут уничтожать друг друга; они в состоянии друг друга только ограничивать. Так возникает новый синтез «Я определяет отчасти себя само, отчасти же получает определение». [6] Это означает, что сколько реальности полагает в себе «Я», столько же отрицания полагает оно в «Не-Я», и наоборот. Данный синтез Фихте называет синтезом взаимоопределения.

Анализируя противоречивую природу взаимодействия «Я» и «Не-Я», Фихте приходит в конце концов к следующему результату: «Я полагает в себе отчасти страдание, поскольку оно полагает деятельность в Не-Я ; но отчасти оно не полагает в себе страдания, поскольку оно полагает в Не-Я деятельность; и наоборот». [7]

Итак, не всей деятельности, положенной в «Я», соответствует страдание в «Не-Я». Следовательно, имеется какая-то часть деятельности в «Я», которой не соответствует страдание в «Не-Я». Такую деятельность, которой в противочлене ничего не соответствует, Фихте называет «независимой деятельностью». [8] Такая деятельность не может быть обнаружена явно и носит, по всей видимости, скрытый характер. Страдательное состояние «Я» обусловлено, таким образом, не воздействием на него чьего-то (С.9) внешнего «Я», а самим специфическим способом взаимодействия как бы двух уровней самого «Я» – абсолютного (бесконечного) и относительного (конечного) «Я». Другими словами, человеческая деятельность претерпевает страдания не потому, что наталкивается на какое-либо препятствие или границу, а в силу своей саморазорванности на абсолютное и относительное бытие. Даже при полном успехе наших действий нас что-то томит и гнетёт, не давая абсолютного самоудовлетворения. К такому самоудовлетворению, как мы отметили выше, стремиться и не следует; в противном случае мы будем постоянно сворачивать с пути добродетели.

Таким образом, если деятельности в «Я» соответствует страдание в «Не-Я», то возникает взаимосменяемость действия – страдания; в том же случае, если такого соответствия нет, то приходится вести речь о «независимой» или неявной деятельности.

Но теперь, рассуждает Фихте, необходимо снять противоречие между «взаимоопределением действия – страдания» и «независимой деятельностью». Требуется новый теоретический синтез, в котором данные противоположности вновь бы себя ограничили. Но так до бесконечности продолжаться этот диалектический процесс взаимоограничения не может. Поэтому Фихте и превращает независимую деятельность в основание отношения между страданием и действием. Однако что, спрашивается, может означать такая «независимая» или неявная деятельность самого «Я»? Ведь всё, что происходит в «Я», нельзя назвать неявной деятельностью, поскольку неявное есть то, что скрыто от «Я», которое вполне осознанно может ставить перед собой цели, выбирать средства и предметы для своей деятельности, достигать вполне явных и ощутимых результатов.

Итак, каким же образом можно допустить деятельность «Я», которая в то же время скрыта от «Я», а значит, и не есть деятельность «Я»? Фихте, как известно, не признает никакой иной реальности, кроме деятельности «Я». Абстрагируясь от тезиса о независимом от «Я» бытии, он вынужден вместо данного тезиса ввести понятие деятельности «Я», не производимой самим «Я», т.е. не сознаваемой им. Как видим, решение вопроса о существовании независимой деятельности он постепенно отодвигает в область проблемы бессознательного. В целом же мы склоняемся к тому выводу, что «Я» имеет очень слаженную и динамичную структуру. Данный результат вытекает хотя бы из осознания того факта, что даже продукты своей собственной деятельности по самоограничению «Я» не в состоянии осознать в себе полностью и непосредственно.

Таким образом, следует подумать о разграничении понятий независимой и бессознательной деятельности. Вероятнее всего, не сознаваемая или неявная деятельность – это та, которая до конца не сознаётся нами, хотя нами и производится. Но поскольку любая деятельность – это определённая система элементов, то неявная деятельность есть действие такого элемента, который дополняет до полной системы деятельности предмет, цели, средства и результаты, существующие в явном виде. Бессознательная же деятельность не производится «Я», указывая на то, что помимо самого «Я» есть ещё некоторое, от него независимое бытие. Однако из этого не следует делать того вывода, что фихтевская дедукция «независимой» деятельности и взаимосмены «действия – страдания», осуществляемая из понятия «Я», наталкивается на непреодолимые трудности. Следует учитывать тот момент, что сам Фихте не удовлетворяется идеалистической системой. В ней абсолютное Я предстаёт как Абсолют, из которого выводится всё прочее. Именно так смотрят на наукоучение все его друзья и враги. Однако на самом деле речь идёт о более высоком понятии ( SW X 193; GA II , 8, 202). “Als transzendentaler Idealismus steht die Wissenschaftslehre weder im Absoluten noch in der Faktizitat phanomenalen Daseins, wie der dogmatische Idealismus, sondern im Einheitspunkte beider (SW X 114) (GA II/8, 52)” [9]

Список литературы

[1] Schelling F.W.J. Philosophie der Offenbarung /M.Frank. Frankfurt a.M., 1993, S. 161.

[2] Fiche J.G.Werke. Auswahl in sechs Banden, hrsg. von F.Medicus. Leipzig , 1908-1911. Bd. 1, S. 208.

[3] Ibid., S. 481.

[4] Ibid., S. 481.

[5] Ibid., S. 481.

[6] Ibid., S. 481.

[7] Ibid., S. 481.

[8] P.P.Gaidenko: Философия Фихте и современность , Moskau, Mysl, 1979, S. 60

[9] Helmut Girndt. Das “Ich” des ersten Grundsatzes der GWL in der Sicht der Wissenschaftslehre von 1804 //Fichte – Studien. Beitrage zur Geschichte und Systiatik der Transzendentalphilosophie. Bd.10, S. 325.

Мудрость. Философия. Духовность

Корольков А. А.

Уже ничего не скажешь такого, что люди стали бы слушать. Одна горечь, как ее ни сдерживай, она всё равно прорывается. И тут не то, что с уставшим человеком устает весь мир, а неприятие наступающего мира, его несовместимость с нами. Всё чаще мысль: как хорошо, что я не увижу, во что это превратится… За сто лет мы прожили тысячу. А теперь это ускорение будет всё больше и больше…

Россия еще вернется к себе, я верю в это, но будет существовать с пересаженным сердцем. Даже остатки ее национализма будут другими, как бы контрактными, а не проистекающими из органической жизни. То, как наш русский человек примерно до сорока лет кинулся прочь от России, даже оставаясь в России, говорит, что его возвращение не может быть безболезненным. А на миру не только смерть не страшна, но и соблазны, затвердевающие в кость, милы.

Валентин Распутин (из письма 31. 08. 1995, г. Иркутск).

Есть азбучная истина: философия появилась в Древней Греции, а впервые поименовал себя философом, по свидетельству Геродота, Пифагор. Историко-философские сочинения начинаются, как известно, с Милетской школы, иногда, правда, упоминаются, как самые ранние, семь мудрецов, известнейшим из которых был Солон. При этом ускользает некая несущественность — всех их следует называть философами или кого-то всё же философами, а кого-то мудрецами? Чуть далее всплывает имя Гераклита, повлиявшего на судьбы диалектики и всякого рода элитарных концепций, вроде ницшеанства: Гераклит называл себя софосом, т. е. мудрецом.

Не смущает многочисленных и подчас придирчивых изучателей философии, а тем более ее дотошных исследователей одно обстоятельство. Рядом с книгами об античной философии можно поставить менее обширную, но всё же не одну полку с книгами о философии китайской, индийской, т. е. о восточной философии. И с датами при сопоставлении получится не всё гладко. Конфуций (Кун-Фу-Цзы) жил за 500 лет до Рождества Христова, почти одновременно с Фалесом, а Конфуций — это не исток, а полноводная река того, что принято называть восточной философией.

Разумеется, европейские философы, избороздившие своей рефлексией глубины мировой мысли, давно обратили внимание на существенные различия восточного пути философствования и древнегреческого, интуитивно отдавая предпочтение античности как собственно философскому знанию. Было ли здесь дело только в большем родстве культур или причины скрываются поглубже?

Гегель невольно принижал восточную философию, избрав те измерения, которыми вообще в последние столетия привыкла пользоваться европейская мысль, убежденная в опережении ею остального мира во всех отношениях, в том числе в культуре. Европоцентризм, а ныне еще и американоцентризм в оценке культур свидетельствуют о завышенности самооценок и неспособности понять, почувствовать культуру других народов. В своих лекциях, записанных и изданных слушателями, Гегель выделял восточную философию с подразделами «Китайская философия» и «Индусская философия», но при изложении содержания этих «философий» тут же отказывал им в праве называться философией, сообразуясь с принятыми в немецкой школе философствования критериями спекулятивности, метафизичности, диалектичности. «То, что мы называем восточной философией, представляет собою вообще в гораздо большей мере религиозный способ представления и религиозное мировоззрение восточных народов» 1. Гегель многократно варьирует слова подобия, кажимости, предполагая, что Восток напоминает философию, похож на нее, и сочувственно советует: для славы Конфуция было бы лучше, если бы его произведения не были переведены, а остались чем-то загадочным в пересказах, упоминаниях.

Каждый человек ищет в философии свое, профессиональный философ — не исключение. И когда человек равнодушен к встрече с философией — это тоже его «свое», его жизненный этап, который у некоторых может затянуться до земного конца.

Есть правота возраста и правота увлечений, но есть и их неправота. Политики любят для достижения властных целей подключать юных с их брожением физиологических сил и ощущением абсолютной значимости, субъективной вечности. Худо, если философ не способен всмотреться в чужие миры, в чужие ценности, даже если он их считает неприемлемыми для своего этапа развития, всмотреться не для того, чтобы оправдать или принять, но, во всяком случае, понять.

Гегель искал в китайских текстах похожесть на собственный способ философствования и готов был оценить в них лишь любимые им сюжеты, особенно всякий намек на чистые категории мышления. Он с явным удовольствием излагает древнюю книгу И-цзинь (Книгу принципов), приписываемую Фу-си, который в символических черточках выразил существенные принципы бытия (—ян, мужское начало, совершенство, единство, отец; —ин, женское начало, несовершенство, двоица, отрицание: их комбинации выражают совершенство и несовершенство мира).

Только это заинтересовало Гегеля в китайской мудрости и то лишь мимоходом, с осуждением он говорил о том, что действительно драгоценно, что составляет вклад Востока в постижение всеобщего в мире, в человеке, в мыслях.

Конфуций, сожалеет и возмущается Гегель, «является, таким образом, проповедником практической мудрости: у него совершенно нельзя найти никакой спекулятивной философии… а есть лишь ходячая мораль в хороших, дельных поучениях» 2. В том-то и дело, что не следует вообще искать на Востоке спекулятивную философию, как, впрочем, и в России.

Язык не ошибается, когда легко соединяет словосочетания — восточная мудрость и греческая философия. На Востоке, в силу особого жизненного уклада, всей его культуры, издревле развивалась традиция мудрости. И мудрость не может походить на любовь к мудрости, на любомудрие. Мудрость абсолютна, ее можно излагать, ее можно воспринимать, почитать, следовать ей, но в ней невозможно сомневаться: ибо поколебленная она тотчас перестанет быть мудростью. Мудрец — это пророк, и мудрость дидактична. Заметим, что и по форме восточные тексты написаны как поучения, назидания, руководства для поступков и мыслей.

Носителем абсолютного знания может быть только Бог, люди несовершенны, им недоступен Абсолют, и печальное впечатление производят невежды, убежденные в своем всезнайстве. Есть сферы знания, где чаще, чем в иных сферах, проявляется самоуверенность невежества, претендующая на мудрость, — это политика, искусство, мораль, философия, медицина. Многие ли сомневаются, терзаются незнанием, возможностью заблуждения, когда шагают к урнам для голосования, не задавая себе даже очевиднейшего вопроса: для чего на избирателей, в том числе и на шагающих к урнам «свободных» и «автономных», тратили гигантские деньги, внушали, зазывали, убеждали? Человек шагает с ощущением собственного выбора и непогрешимости решения, разочарования и сомнения начнутся потом, но из сознания выпадет напоминание об иллюзорной мудрости, и снова, и снова, уверовав в силу целителя, чудодейственного средства, в раскованное слово популярного телевещателя, псевдомудрец принимает решения, советует, призывает, поучает. Болезнью такой псевдомудрости поражены всякого рода руководители, в силу своего положения в обществе несущие в себе авторитетные, незамутненные сомнениями, решения, поступки, указания; педагоги и родители, поставленные в отношение учительства и воспитательства также чаще других склонны преувеличенно оценивать свои познания, жизненный опыт, пристрастия, вкус. Возраст и вовсе приносит очень многим уверенность в умудренности, независимо от напряженности интеллектуального и нравственного движения к тому календарному возрасту, который побуждает обрести возрастное самомнение.

И всё-таки о мудрецах и мудрости можно говорить не иронически. Разумеется, есть Истина и истина. Мудрость и мудрость. Всё, выходящее за пределы человеческих возможностей, мы пишем с заглавной буквы, и человеческая мудрость никогда не достигнет божественной Мудрости. Есть накопление преемственности нравственного, житейского опыта, умений и интуиций, которое обретает конкретных носителей, пользующихся почитанием в обществе и доказывающих своими советами, пророчествами звание мудреца.

Мудрость не имеет географических ограничений и национальной предопределенности. Тем не менее в силу религиозно-нравственных традиций и государственно-иерархического способа социального бытия более всего и успешнее всего мудрость возвысила себя на Востоке. Во всем мире многие века читают поучения восточных мудрецов и притчи восточных поэтов, которые тоже запечатлевают серьезные или шуточные советы, назидания, афористические формулы жизни. Этим и ценна подлинная мудрость: она не стареет, она разрушает самомнение псевдомудрости. Мудрец не может существовать без последователей, без учеников, без почитателей. Мудрец претендует на пророчества и проповедническое могущество, и весь строй жизни на Востоке давал возможности для появления учителей-мудрецов, у которых не просто учились совокупности знаний, навыков, а которым следовали, которых боготворили. Восточный мудрец не мог усомниться в своих совершенствах, и потому стиль его поучений никогда не несет неуверенности, противоречивости, относительности. За это порицали восточную мудрость европейские философы, но магия восточного учительства не обошла многих из них, особенно когда европейская мысль разочаровалась в возможностях рационализма и, испытывая пути иррационализма, неизбежно обратилась к мистическим откровениям и нравственным проповедям Востока. Новые пути, проторенные Паскалем, Шопенгауэром, Киркегором, определили как неклассическое философствование, которое теперь уже стало похожим на восточную мудрость, но всё же осталось философствованием, ибо субъективизация размышлений, соединенная с растерянностью и нарастанием трагических интонаций, совсем не совпадала с традицией мудрости.

Философия начинается с сомнения, с удивления. Философия живет вопросами, а не ответами, вопросы, заданные много веков назад, почти не обновляются, не пополняются, но ответы разнообразятся. Философия сторонится шаблонов, завершенных истин, она изначально знает, что возможна лишь любовь к мудрости, но не сама мудрость. Любовь — это открытие себя и мира, своей и чужой неисчерпаемости. Любовь нельзя заменить знаниями о любви, это относится и к любомудрию. Многоцветие любви и стремление способного на любовь человека не спрятаться от любви, а выпить ее мёд и яд позволяют испытать небесное, возвышенное, идеальное, ибо любовь — открытие в себе и в другом высоты неба (Вл. Соловьев). Философия — это сверхличная любовь, бескорыстная, как в искусстве, это — эрос духа.

Соблазн отыскать абсолюты, свойственные мудрости, возникает не только у соприкасающихся с философией впервые, но и у тех, кто профессионально погружен в философию, т. е. кого принято называть философами (замечу, что изобилие дипломированных «философов» текущего века лишь обнажило нетождественность звания и призвания, дар любви к мудрости не вручается в виде диплома, он дается и созидается). Любовь ярче узнается в аналогии с той ее формой, в которой загадок еще больше, чем в любомудрии, но почему-то принято думать, что о ней говорить проще. Хорошо выразил такую аналогию С. Н. Трубецкой. «Как для любовника возлюбленная кажется воплощенным идеалом и есть на самом деле лишь обыкновенная смертная — как бы ни были велики ее совершенства, так и каждая философская система не есть то абсолютное, за которое ее принимает философ. Но в этом инстинктивном самообмане есть истина… Философ ищет эту общую мудрость, эту Софию и любит ее в рамках своей системы. И он часто бывает нетерпим, односторонен, раздражается на ослепление других, ибо отождествляет свое идеальное представление с самим идеалом истинной мудрости. Такое смешение… заключает в себе одно из самых сильных и наглядных свидетельств в пользу идеала. Ибо источник философии есть влечение к этому идеалу, объективность которого ею предполагается» 3.

В Древней Греции философ оказывался посредником между богами и людьми, любовь к совершенным формам и прозрение этих форм не могли выразиться ни в науке, ни в искусстве, ни в религии. Пифагор остается загадкой, ибо в нем странным образом уживались и ученый (всякий школьник знает его имя как математика), и мистик, выдававший себя за посланца богов, создавший союз единомышленников, наполненный символическими тайнами, что походило на религиозную секту. Вот это соединение, казалось бы, несоединимого, и породило философию — особую форму мировидения и творчества. Пифагор, как оригинально обосновал Г. Г. Майоров, первый соединил мистерию, логику и нравственность, поскольку философия возникла из потребностей нравственного сознания как новый вид духовного творчества 4. Мистерия любви меняла свои привязанности, увлечения и провозглашала философию то наукой, то искусством, то религией, то рефлексией абсурда.

Идеалы строгости, доказательности, систематичности подталкивали философов к превращению своей любимицы в науку. Несколько поколений в России вынуждены были поверить, что философия — это наука о наиболее общих законах природы, общества и мышления.

Философию то приближали к образцам математики, как это было у Декарта, Лейбница или Уайтхеда, то укрепляли опорами опытного знания, как это было у Бэкона, Локка или современных позитивистов, то под титулом богословской науки строили системный каркас рассудочной теологии, подытоживая и определяя на будущее специфику западноевропейского религиозного сознания (начиная с Фомы Аквинского до современных теологов католического и протестантского толка).

Удивительно, но даже русские философы религиозной направленности подчас забывали о собственных исканиях и, поддакивая распространенной западной догме, превращали философию в наукообразное сооружение, особенно если излагали историю философии, что нетрудно обнаружить, скажем, у Н. О. Лосского, в пору его увлечений кантовской гносеологией. С. Л. Франк в школьном изложении философии написал недвусмысленно: «Философия есть рационально или научно обоснованное учение о цельном мировоззрении» 5.

Философия оберегала себя от размытости, субъективного произвола, подобного авангардизму в искусстве, когда все проблемы решаются неопровержимым обоснованием: «Мне так видится». Иллюзорные миры, созданные химерическим сознанием антропософов, оккультистов, претендовали на новое философствование. Понятно, что глубоко владеющие философской культурой мыслители восстали против шарлатанства, и аргументы их часто возвращали философию на путь науки и религии одновременно, но проясняли особую природу предмета и методов философии, отличающих ее и от науки, и от религии, а тем более, от мистифицирования. Об этом много и убедительно писал И. А. Ильин. Философ должен подчинять себя всецело Предмету, Богу, а не произволу субъективности, философия — это верующая наука, опирающаяся на сверхличную очевидность. Его очень тревожила проявляющаяся всё сильнее тенденция к волхвованию, тайноведению в философии, когда податливые на внушения и психологические эффекты люди разрушают себя видениями, мистификациями, нередко под руководством учителей: это — форма душевно-духовной наркомании. Ильину удалось увереннее других мыслителей пройти между Сциллой и Харибдой научной формализации и иррациональной вседозволенности, не свернув в сторону посторонних для философии сфер, как свернул Н. А. Бердяев в сферу искусства, избавляясь от предрассудка истолкования философии как науки.

В работе «Смысл творчества» Н. А. Бердяев отрезвляет от гипноза научности в философии, от претензий науки господствовать над всей культурой. Он называет этот гипноз вековым рабством философии у чужого господина. «Не должны быть научны искусство, мораль, религия… Казалось бы, так ясно, что ничто на свете не должно быть научно, кроме самой науки» 6. «Философия ни в каком смысле не должна быть научной… Философия — самостоятельная область культуры, а не самостоятельная область науки. Подчинение философии науке есть подчинение свободы необходимости» 7. И вдруг после столь разрушительных для философских сциентистов доводов Бердяев, вопреки собственному выводу о философии как самостоятельной области культуры, утверждает: «Философия — это искусство». Избавившись от одного господина — науки, он так и не пожелал обрести самостоятельность для философии, продав ее в рабство другому господину — искусству. Подобно тому как Энгельс на одних страницах обосновывал самостоятельность форм общественного сознания — науки, философии, искусства, права, политики, религии — на других же, вопреки собственным обоснованиям, называл философию наукой, так и Бердяев не сумел прорисовать собственный облик философии.

Об эволюции предмета философии написано изобильно: и об отпочковании наук, и о смещении интереса от эстетики и диалектики к методам мышления, а затем к философии науки и личностно-экзистенциальным вопросам. Не ради того, чтобы еще раз посостязаться с великими и малыми в спорах о предмете философского знания затеял я этот разговор, а ради того, чтобы подвести читателя к обоснованию различных путей к всеобщему в разных культурах. Как гибельно и ошибочно всему миру стремиться стать Европой или Соединенными Штатами Америки, так и всеобщее, предельные основания бытия мира и человека в мире выражены неунифицированно.

В России не было и не может быть в принципе Канта или Гегеля, ибо в России нет потребности философствовать так, как философствовали они. Русские мыслители достигали вершин европейской образованности, но их мало занимали системосозидательные задачи, столь заботившие немцев; натужно русские занимались и проблемами логики, методологии, гносеологии. Совсем по-иному чувствовал себя русский мыслитель, окунувшись в родную стихию душевно-духовных проблем. Этим погружением в духовность мы и интересны другим народам, тем более, что всемирный кризис культуры и особенно ее духовных компонентов либо приведет к тотальной духовно-нравственной катастрофе человечества, либо мир спасется Достоевским, Ильиным, Флоренским, Булгаковым.

Речь идет лишь о преимущественной разработке определенного типа всеобщности в тех или иных культурных мирах, отчасти совпадающих со странами. Есть восточная мудрость (Китай, Индия, Япония), есть греческая философия в ее классическом виде и метаморфозы философии в западноевропейских вариантах и, наконец, есть русская духовность, преобразившая греко-византийскую культуру в принципиально новое качество. Сказанное вовсе не означает, что мудрость со всеми ее атрибутами не существовала и не существует нигде, помимо Востока, равно как духовность — отнюдь не поселилась в единственной стране. Между тем без уяснения радикальных различий культур, в том числе в освоении мира всеобщего, Россия окажется в приготовишках у философов Запада, в то время как есть возделанное русскими мыслителями поле, на котором давно налились отборные злаки, пришла пора жатвы.

Список литературы

1. Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Кн. 1. М., 1932. С. 108.

2. Там же. С. 111.

3. Трубецкой С. Н. Чему нам надо учиться у материализма? // Вопросы философии. 1989. № 5. С.109.

4. Майоров Г. Г. Роль Софии-Мудрости в истории происхождения философии // Логос. 1991. № 2.

5. Франк С. Л. Введение в философию. СПб., 1993. С. 6.

6. Бердяев Н. А. Смысл творчества. М., 1989. С. 264.

7. Там же. С. 18, 23.

Бытие и Закон. ОнтоТопоЛогия

Владимир Рогожин

 «…мудростью надо бы признать науку о сущности» .

Аристотель.

Я никогда не поднимал вопроса, что именно следует называть телом, духом и умом.

Р.Декарт

Чудо – само существование законов природы.

Е.Вигнер

Господи Боже, да какое мне дело до законов природы и арифметики, когда мне почему-нибудь эти законы и дважды два четыре не нравятся?

Ф.М.Достоевский. «Записки из подполья»

И чем более я размышляю тем более две вещи наполняют  Душу мою все новым удивлением: Звездное небо надо мной и нравственный закон во мне

И.Кант

Понимание законов мира есть часть мира,  законы которого понимаются

М.Мамардашвили

Святая Троица, когда творит мир, поступает как Геометр.

«Наставления» Кассиодора

Математика есть наука, в которой мы не знаем ни того,  о чем мы говорим, ни того, истинно ли то, что мы утверждаем.

Б.Рассел

Вместо неизменного разума,  получающего команды от неизменной природы  посредством неизменных принципов, мы хотели ба найти изменчивые познавательные отношения между изменяющимся человеком и изменяющейся природой.

Стивен Тулмин

Мир есть все То, что имеет Место

Л. Витгенштейн

Вся наша мудрость заключена в математической точке, подобно тому как моряк или беглый невольник отыскивают путь по Полярной звезде, но этого руководства нам достаточно на всю жизнь. Пускай мы не достигнем гавани в рассчитанное время, лишь бы не сбиться с верного курса.

Г.Д. Торо

Двигаясь с разных сторон мы приходим к одному и тому же выводу: нам необходима всеохватывающая, целостная философская мысль

В.В.Налимов

«Черный сентябрь» в «городе завета» надломил цивилизационное время, актуализируя осознание всеобщего предстояния на нижней грани «бездны Бытия» у «конца еще одной истории». Серый бетонный пепел на дрожащих от страха Дитя и Матери, взывающая ко всему Человечеству с сотого этажа рука Безвинного и Обреченного заставляют заново промыслить все основание техногенной цивилизации, промыслить Мир и Человека, весь его путь «падений» и «рождений», надежд и разочарований.

«Семантическая толкучка» в эпистемосфере (онто-.и аксиосферах), метания интеллекта, духа, души и тела говорят о ее явно недостаточной мерности (др.инд. «Меру» – гора, указывающая своей вершиной направление на Полярную звезду) или же чрезмерности, спонтанно переходящей в бытийный беспредел. Современное состояние Мира — это по своей сути самый глубокий за всю историю познания концептуальный метафизический кризис, «кризис оснований», «кризис cogito». Суть его – в переходе от «метафизики силы» к метафизике Источника и его фундаментальных(абсолютных) состояниях, к «метафизике Точки». Т.е. задача познания – снова вернуться к Истоку и попытаться сконструировать новое «основание», основание Знания, Мира, Вселенной.

В один из весенних дней 1996 года в Московского государственного университета проходила конференция «Смысл жизни». Первым выступал доктор психологических наук, слепой и глухой с детства, А.В.Суворов. К кафедре вышел мужчина в темных очках, сопровождаемый за руку молодым человеком. Он начал чтение своего доклада, касаясь кончиками пальцев текста.. Зал слушал ученого в напряженной тишине. Он завершил свое выступление словами: «Все, что я добился в жизни — благодаря моей матери, ее упорству и вере, ее сердцу, воспитавшему во мне целеустремленность, любовь к жизни. Уверен, что следующий этап в эволюции человечества — это созидание Филосферы, сферы Мыслящего Духа, Сферы Любви». После доклада ученый отвечал на вопросы. Молодой человек, взяв одну ладонь Александра Васильевича, кончиками своих пальцев, путем нажатия на определенный участок ладони, передавал ему вопросы. Скорость передачи была очень высокой. Признаюсь, я был поражен всем: содержанием доклада, методом изложения, ответами на вопросы и способом передачи мысли — через точку. Т.е слово заменяла невидимая точка, множество точек…

ОнтоТопоЛогия есть топология Бытия, «онтология невидимого». Это путь преодоления бытийной ущербности познания через промысливание про-странствия «точки: той единственной, направляющей положение», «материальной точки», «идеальной точки», «точки-вероятностного облака», «точки с зародышем вектора», «точки-центра», «точки опоры», «точки – совпадения максимума и минимума», «точки детерминации», «сингулярной точки», «точки – встречи двух миров»…

I. Архетектоника Сознания (Археология Темпорального Cоgito).

Протагор из Абдеры дал свой «антропный ключ» к разгадке тайны Мира как Целого, установив принцип Homo mensura: «Человек есть мера всех вещей: существующих в их существовании, не существующих в их несуществовании». Философы все 2,5 тысячи лет пыталась расшифровать этот принцип. Но «расшифровать» Человека как меру значит его «понять», понять – значит «схватить структуру». «Схватить структуру» — «схватить» «абсолютные формы существования» («экстремумы существования»- «абсолютные модусы») вещи(процесса). Ибо форма любой вещи, в том числе и «мыслящей», по Аристотелю, есть суть ее бытия, «первая сущность». Форма есть минимально общее начало, которое соответствует самостоятельно существующим вещам и репрезентирует те свойства вещи, которые присущи ей «сами по себе», необходимым и неизменным образом, т.е. фундаментальные.

Учение Аристотеля о форме наиболее систематично в 20-м веке попытался развить русский философ В.Н.Ильин в работе «Статика и динамика чистой формы или Очерк общей морфологии». В.Н.Ильин рассматривал свою «Общую морфологию» как «науку, задача которой методологически продвинуть и обосновать современные науки, — точные и гуманитарные». В своем незаконченном исследовании он делает вывод: «Наступает ЭРА ВВЕДЕНИЯ В ЭОНИЧЕСКОЕ МЫШЛЕНИЕ…, «…СТАТИКИ И ДИНАМИКИ ЧИСТОЙ ФОРМЫ («ОБЩАЯ МОРФОЛОГИЯ»), — С ЕЕ ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКИМ ОБОСНОВАНИЕМ».

Пьер Тейяр де Шарден в «Феномене Человека» не только актуализировал идею Формы применительно к «сознанию», «духу» и «материи», но и дал свое видение пути Человечества. Он определил его как движение к некоей «точке Омега», точке «единства Человечества».

Как известно, в своем развитии физика шла по пути «геометризации». На «геометризации» «духа» и «сознания» настаивал также философ и математик В.В.Налимов Он поставил задачу построения «модели осознающей себя Вселенной» на основании «единого языка геометрических представлений».

Итак, промыслим путь Человечества от «самых удаленных смыслоразличимых глубин» до современной «точки». Промысливание мы понимаем как «возвышенный синтез» ума проницательного, ума геометрического и ума сопереживающего, сопричастного.

Аксиома Пути(Свободы воли): Сознание есть величина векторная (лат. vector – несущий). Вектор Сознания — вектор абсолютных (идеальных, экстремальных, фундаментальных, предельных) состояний материи, смысловой аттрактор («стягивающий» смыслы).

Рассмотрим «Вектор Сознания» в смысловом пространстве-времени, на примере жизненного Пути нашего пращура из долины Олдувай, что в Центральной Африке у горы Килиманджаро. При этом «смысл» мы понимаем по – хайдеггеровски предельно просто: «Смысл есть в направлении чего…».

Назовем нашего пращура Протогеометром.

Первый Знак, который он оставил нам – это первое каменное орудие и оружие — чоппер. Он изготавливался первопращуром примерно 3-5 ударами. Именно это событие, этот акт по «вырезанию», «вырубанию» из камня орудия в форме треугольника следует рассматривать как первое вселенское событие, понимаемое с одной стороны как метафорическое «выпадение» Человека из мира Природы, первое «грехопадение», первое «срывание яблока» с Древа Познания, начало «захвата» Мира, с другой – «изначальный конституирующий акт», «схватывание» первой «абсолютной формы существования» — прямой линии(смысл). Это начало означивания и осмысления Мира, первая «реперная» точка на пути самоосознания, самоконституирования, «означивающего самоустанавливания»

Случилось это, как настаивают большинство палеоантропологов, около 2,5 миллионов лет назад. Первознак в форме треугольника, которым Протогеометр известил о своем приходе в Мир это знак – «архе-тектон»(«прототектон», «первотектон», «прототип») или «первоорганизующий».

За миллион лет чопперы Протогеометра, поднимавшегося по ступеням абстракции, все более усовершенствовались. Он стал их вырубать уже 10-15 ударами

Примерно 700 тысяч лет назад человек в лице мифологического Прометея «умыкнул» у Бога «частицу» Солнца — огонь. Это было еще одно вселенское событие, «второе грехопадение». Причем наиболее значительное в бытийном смысле, ибо «на дне», куда он «падал» после этого еще более 700 тысяч лет, его «ожидала» атомная бомба в виде термоядерного «гриба»… С этого «умыкания», или второго «срывания яблока с Древа Познания», началось познание второй и третьей «абсолютных форм существования» — «круга-цикла» и «волны» через магические действа и синкретические хороводы вокруг огня, созерцание огня, «мерами возгорающего и мерами потухающего».

Чопперы Протогеометра продолжали совершенствоваться. Они вырубались уже 25-30 ударами. И это Знание по изготовлению орудий, Знание-Искус, передавалось из поколения в поколение. Так зарождалось Время, время как бремя, Память.

«Рождение» современного человека, неоантропа (Homo sapiens sapiens!) — это примерно 35-40 тысяч лет назад. Под «рождением» мы понимаем прежде всего его повсеместное расселение по просторам Земли.

К этому времени чоппер неоантропа еще более усовершенствовался – он изготавливался уже 100-120 ударами. Таким образом, прямую линию, первую «абсолютную форму существования» Человек «осваивал» в предметности примерно 2,5 миллиона лет, вторую и третью – «круг» и « волну», примерно 700 тысяч лет!

Лук Протогеометр изобрел примерно 15 тысяч лет назад. Это событие можно понимать как закрепление в предметности «абсолютных форм существования». Примерно же в это же время Человек изготовил лодку и парус. Познание «абсолютных форм существования» все более углублялось.

Около 30 тысяч лет назад европейский кроманьонец, используя настенную живопись в пещерах Европы, оставил первые знаки «Священной(живой) троицы»: образы Лошади, Быка и горного Козла (Овцы). Это и было началом осознания триединства всего Сущего, познания Абсолюта, как Начала Мира, явленного в символе.

Примерно 8-10 тысяч лет назад Человек изобрел гончарный круг. Это событие – одно из немногих, которые знаменуют собой начало неолитической революции. В духовном же плане неолитическую революцию правильнее бы называть самым значительным метафизическим переворотом, началом самого глубинного этапа инверсии Сознания –«кентаврической эры». Наш Протогеометр набрался наглости – он оседлал «священную Лошадь», запряг «священного Быка», а что он сделал со «священным Козлом (Овцой) – это всем хорошо известно…Это было третье вселенское событие — третье «грехопадение». Куда же он «падал»? Он продолжал «падать» в свое собственное «я» — «страну эго», захватывая Мир, «прессуя» ин-формацию в «нижних» этажах сознания. Таким образом продолжался процесс самопознания, самоосознания.

Итак, Протогеометр поднимался на все новые и новые этажи абстракции и с них «падал» вниз. Причем чем выше «поднимался» тем «ниже» и падал. Отчего же Протогеометр отвлекался в процессе познания? От Мира как Целого. Из целостного Мира он мысленно делал «вырезки» и конструировал на этой основе искусственный мир.

Последний значимый прорыв к познанию «абсолютных форм существования», шаг в различении форм основы Бытия — изобретение Колеса, а затем их закрепление в Символе — пирамидах(египтяне, инки, ацтеки, майя). Известно, что равносторонний треугольник вершиной направленной вверх в Древнем Египте был символом Закона, Бога и Древа Жизни.

Хранительницей и держательницей справедливого Закона, лежащего в основании всего сущего в Египте была «богиня справедливости и порядка» Маат. Она олицетворяла понятия «справедливость», «правда», «миропорядок». Древнейший иероглиф Маат отражает прямизну тронного пьедестала, который символически изображал изначальный холм. Ка — одна из трех душ человека — Ах, Ба, Ка. Ка считалась двойником в облике, только невидимым. Ка, также как и Ба, появлялись на свет вместе с новорожденным, была его покровительницей и в то же время абстрактным существом. Ка жила как бы своей жизнью, но всегда рядом с человеком — хозяином.

Как это ни печально, «математика» Древней Греции, утратила свою связь со своим Источником стараниями «эзотериков», жесткими правилами их «тайных», «закрытых» сообществ. Вполне возможно, это был вполне осознанный акт «забывания». Таким образом, математика из знания жизненного и сакрального, в котором «справедливость» была и оставалась «любимой вещью Бога», постепенно превращалось в «науку», оторванную от Источника. Итог этого «чудесного» превращения — утрата Основания.

В древние времена, еще до рождения пирамид и изобретения колеса, люди, опираясь только на «здравый смысл», имели практически одну, понятную для всех, картину Мира. В основе ее лежала тривиальная идея: Земля покоится на трех китах, трех слонах, трех черепахах и т.д… Благодаря триединой «основе», «Живой Троице», вся глубина Жизни понималась в «ясном и отчетливом» едином Знаке…

В средние века существовала целая традиция, пришедшая из античности и эпохи раннего христианства, использования геометрического образа круга (окружности, сферы) для прояснения соотношения Божественных ипостасей(гр. hipostasis – сущность, основание).

Н.Кузанский сравнивает Бога с максимальным кругом, у которого, в силу единственности максимума, центр, диаметр и окружность тождественны. Поясняя почему Бог троичен, а не четверичен, пятеричен и т.д., Н. Кузанский использует образ треугольника как простейшего из многоугольников: «четырехугольная фигура не минимальна, что очевидно, поскольку треугольник меньше ее; значит простейшему максимуму, который может совпасть только с минимумом, четырехугольник, всегда составный и потому больший минимума, подходить никак не может».

Несколько по-другому триединый Абсолют представлен у И.Кеплера: «Образ Триединого Бога — это сферическая поверхность: Бог-Отец находится в центре, Бог-Сын — на наружной поверхности, а Бог-Дух Святой — в равенстве отношений между точкой и поверхностью».

Р. Гвардини в своем исследовании «Конец нового времени» отмечал, что для человека античного и средневекового нет привычного для нас представления о бесконечном пространственно — временном континууме. Для обоих мир — ограниченное целое, имеющее очертания и форму шара.

В Новое время начинается пересмотр средневековой эпистемосферы. Мир становится беспредельным. Прямая линия, служившая в античной и средневековой философии моделью беспредельности, вытесняет как идеал окружность (сферу). Метафизику «прорыва» старой эпистемосферы разрабатывают Р.Декарт и И.Ньютон, отбрасывая идею «жизненной триединости» основы Мира.

Как известно, И.Ньютон не понимал (или не хотел понять) всей метафизической глубины Святой Троицы и разрабатывал свой вариант метафизики и физики прежде всего для обоснования своей унитаристской теологической позиции. Несмотря на оппозицию церкви, а он трудился в Колледже Святой Троицы и был оставлен там только по указу английского короля, «передача власти от Откровения фактам», пошла после Ньютона с заметным ускорением. Его же утверждение, что «гипотез не сочиняю», было явным лукавством. Разгадывая «промыслительные действия Бога до Акта Творения», унитарист И.Ньютон в основание своей физики положил только одну метафизическую ипостась Абсолюта – линейную («линейный экстремум существования»). И.Ньютону и его последователям удалось прорвать таким образом «круг невидимый, но властный» и выйти на новый бытийный уровень – уровень созидания новых — «жестких предметных смыслов»… Это было началом эпохи (в науке и культуре) «жесткого предметного мышления» — строительство «механомира», в котором человек и природа противостояли друг другу все сильней и сильнее. «Прорыв» Нового времени (метафизический переворот) был одновременно и началом завершающего этапа «распада союза Математики и Религии» (Р.Херш).

Два века спустя после И.Ньютона, когда механистическая картина мира была уже господствующей, И.Кант, критикуя «чистый разум», попытался посредством идеи трансцендентального схематизма осуществить понятийно – фигурный синтез, чтобы узреть мир как Целое. Но это ему не удалось, как представляется, из-за недостаточного уровня «эзотеричности»(проникновения в «закрытое» — «вещь-в-себе») и глубины абстрагирования.

Чуть позже Г.В.Ф.Гегель, разгадывая «шифр, фиксирующий измерения бытия Целого», также потерпел неудачу. Причина в том, что он, раскрывая загадку абсолютного способа существования или «бытия-для-себя», «вогнал» Мир в абстрактное «понятие» и, в итоге, также как и Кант, не смог его «синтезировать» с «фигурой» в конкретном Символе, который бы и стал репрезентантом искомой порождающей структуры. В итоге «абсолютная идея», распятая на «треножнике», сконструирорванном в виде «переходной триады» — «тезис-антитезис-синтез», так и не стала ключом к глубинной диалектике «бытия-ничто» как процесса и его меры – связующего звена категорий непосредственного бытия и категорий сферы сущности.

Метафизический «кризис оснований» в науке впервые дал о себе знать в первой половине 19-го века с открытием неевклидовых геометрий, разработкой теорий термодинамики и электромагнетизма. В полную же меру он проявился в первой трети 20-го века с появлением теории относительности и квантовой механики. Этот кризис развивался параллельно с социально-культурным кризисом всей европейской цивилизации.

Особенно тяжело «кризис оснований» сказался на математике. «Математические эпидемии» начали потрясать «царицу наук» начиная с конца 19-го века, когда исследования Г.Кантора, «рассыпавшего точки в континуум», подвели математиков «к границе непостижимого». «Чистой» математике можно было найти опору только вернувшись к Истоку Знания. Но все попытки обоснования математики в первой половине XX-м веке (логицизм, формализм, интуитивизм, конструктивизм) так и не увенчались успехом. Пессимизм из-за «утраты определенности» все более закрадывался в математическое сообщество.

Г.Вейль в 1946 году с горечью отмечал: «Сейчас мы менее чем когда-либо, уверены в первичных основаниях математики и логики. Мы переживаем свой «кризис»  подобно тому, как переживают его все и вся в современном мире.»… Положение с «основаниями» не изменилось и к началу XXI века.

В. Перминов в работе «Философия и основания математики» отмечает: «Необходима новая философия математики, проясняющая особый статус математического мышления и истоки его надежности… Представляется несомненным, что исходным пунктом этой новой философии должно быть понимание категориальной основы математических идеализаций и логики».(выд.В.Р.) Мы бы здесь добавили: конструктивной категориальной основы, понимая под этим, что категория должна быть только одна и в основе ее должен быть только предельно-обобщенный и устойчивый знак- «прототектон».

Такой подход даст возможность объединить главные принципы и понятия обосновательных программ — :логицизма(«логос» как «мера» и «путь» к «норме»), формализма («форма» как первая сущность плюс принцип финитизма Гильберта: «оперирование с бесконечным может быть сделано надежным только через конечное») и конструктивного интуитивизма, более глубинного, «объемлющего», а не линейного как у Брауэра и основанного на кантовской идее понятийно-фигурного синтеза, на понятиях протоэйдоса («первообраза», «прототектона»), «симметрии», «инварианта», геометрической очевидности и первичных представлениях о тождестве и различии.

К границе непостижимого» в 20-м веке подошла также физика и космология. И все попытки построения единой и непротиворечивой картины Мира, осуществленные в 20-м веке на основе таких «не очень ясных и не очень отчетливых» метафизических понятий как «искривленное пустое пространство», «большой взрыв», «черная дыра», «сингулярность», «пространственно-временная пена», «суперструна», «суперструнный вакуум», «субстанция-решетка», «хаос-порядок», «дополнительность», «неопределенность» оказались тщетными. Знание продолжает оставаться раздробленным и безосновным. В итоге тотальный релятивизм «взял за горло» не только науку, но и социум.

Вспомним знаменитое высказывание А.Эйнштейна: «Бог не играет в кости». Оно говорит нам лишь о том, что Эйнштейн в построении целостной физической картины Мира также пытался разгадать «промыслительные действия Бога до Акта Творения».

Что же это за «промысел Бога», разгадать которые все время пытаются философы и физики? Большинство из них приходят к убеждению, что сам «промысел Бога» — это ничто иное как определенный метафизический «единый план», в основе построения которого должно «лежать», как и утверждал Гегель, только одно «понятие».

Что это за «понятие»? Это предельно общее «понятие» — Закон.

Но почему же Закон так и не стал твердым и единым основанием, несмотря на то, что наука и философия только тем и занимаются, что ищут и устанавливают различные законы

. Дело в том, что философия «вгоняла» Закон в «вербальное понятие», физика же «дробила» Закон на частные «законы» и «законики» и «вгоняла» их в формулы («угадывание уравнений»). А что такое «формула»? Это всего лишь «вырезка из Бытия». Но чтобы познать Мир как Целое необходима не «наука формул и формализаций», а «Наука Форм». Для этого же надо дать Закону его Законное Место или по Канту – определить «трансцендентальное место понятия». И оно не должно быть «чрезмерным». Но «определить трансцендентальтное место понятия» и соблюсти «меру» — это значит по новому взглянуть на само «пространство», «схватить» его априорные формы, т.е. его априорную структуру. Как отмечает Г.Гутнер «Синтетический акт есть, в конечном счете, установление точки… Событие, состоящее в схватывании структуры, означает понимание». «Схватывание первоструктуры» проведем на основе кантовской идеи понятийно-фигурного синтеза, понимаемого как «присоединение различных представлений друг к другу и понимание их многообразия в едином акте познания». При этом обратим особое внимание на высказывание Г.Вейля в его работе «Математический способ мышления»: «Два разных способа понимания стали в наши дни особенно всепроникающими и плодотворными — это топология и абстрактная алгебра». Т.к., у «чисел» два «лика» — «алгебраическрое» и «топологическое», то понятие «число» — вынесем «за скобки». Отсюда исчезает необходимость в каких либо «а-рифметических» операциях. Под «топологией» мы будем понимать и как «analysissitus» и как «topoi Закона».

Весь 20-й век физики «конструировали» различные модели пространства-времени, начиная от 4-х мерного «гадкого утенка» Минковского, затем 5-мерного «чуда» Калуцы, далее 6-7-8 -и, 10-11-ти и даже «сколь-хочешь-мерного» пространства. Но все попытки непротиворечиво «втиснуть» всю накопленную информацию о Мире и Человеке в такие «мерности» не увенчались успехом. Особенно тяжело складывалось с понятием «время», его бытийными модусами: «прошлое», «настоящее», «будущее». Совершенно понятно, что модель «человекомерной Вселенной» не может быть построена без включения в нее этих трех модусов времени, ибо «обыденное» сознание отбросит такую «модель» как неполную.

II. Топология Бытия.

Исходим из поставленной цели — добраться «извилистой тропой к солнечным вершинам тривиальности» и будем понимать «геометризованный» Закон (Логос), с одной стороны, как предельно — устойчивое основание, с другой — как «объемлющее». Это метаматематический (метагеометрический) конструкт, в котором минимумы и максимумы (по пути), должны совпасть.

Как мы ранее отметили, в Древнем Египте Закон (а также Бог и Древо Жизни-изначально женский знак) обозначался в виде равностороннего треугольника вершиной направленной вверх. В основе его построения лежит движение мысли(«онтология ума») по прямой линии, волне и по кругу. Причем, треугольник должен быть обязательно равносторонним, ибо именно в равносторонности глубинно заложена идея равноправия, справедливости, соразмерности или симметрии.

Американский физик E.Вигнер отметил, что принцип симметрии (геометрической, динамической, структурной) относится к «законам природы» так же, как «законы природы» относятся к явлениям, т.е. симметрия «управляет» «законами природы», а «законы природы» в свою очередь «управляют» явлениями. Он разделил развитие физики на три периода: открытие эмпирических законов (до И.Ньютона), формулировка основных уравнений физики (Ньютон, Максвелл) и открытие принципа симметрии (физика XX века). Но действительно ли это так?. Ведь принцип симметрии есть ничто иное как древний принцип гармонии Мира или позднее, уже в Новое время, лейбницевский «принцип предустановленной гармонии». Итак, назовем «принцип симметрии» тем, чем он и является в реальности, а именно, Первопринципом («фундаментальным принципом», «супер-принципом» по E.Вигнеру) или Законом Справедливости – «Законом законов», который выполняет следующие функции: устанавливающие, (конституирующие, фундаментальные), организующие (через «первоорганизующие» знаки), ограничительные («табу», «запрет»), унифицирующие (отождествляющие), координирующие (различия), направляющие (выбор пути, «смысла»).

На основании Традиции формулируем Аксиому Первоначала: «В Начале Был Закон («Божий», «Жизни», «Развития», «Космической эволюции», «Самоорганизации», «Любви», «Справедливости», «Гармонии», «Вечности», «Симметрии», «Формы», «иерархических компенсаций», «необходимого разнообразия», «энергетической экстремальности»… — «Логос», «Номос», «Канон», «Канун», «Дао», «Метазакон»…)…»… Сравните с современной «физической»: «Вначале был большой взрыв…»

Платон, когда он на основе равностороннего треугольника («небесный треугольник»), а его он определял как «меру чувственных вещей», пытался построить свои Идею и положить ее в основание Мира, смог «геометризовать» только «стихии» античного мира: земли, воздуха, огня, воды и эфира. Построить же целостный образ того, «что не меняется в превращениях» — гармонической структуры объемной музыкальной космической души, Платон так и не смог. Очевидно, что античное мышление еще было не в состоянии «геометризовать» непротиворечивым образом текучесть и устойчивость Бытия, сконструировать символ «единой идеи» из «круга тождественного» и «круга иного». Одна из причин – пифагорейский числовой синдром, которому был подвержен и Платон…

Для Аристотеля треугольник являлся «репрезентантом вещи вообще». На его основе построена вся его силлогистика и «формальная» логика. Но достаточно ли «формальна» она была? Развитие философии и науки показало, что нет.

Понятие «меры» как «репрезентанта» развивается в логике Гегеля. «Мера» у него выступает как средство сопоставления любых предметов, ибо она представляет (репрезентирует) их абстрактную общность и выражает качественное количество, фиксирующее своеобразие предмета. Таким образом «мера» как единство качества и количества выполняет у Гегеля роль звена, соединяющего категории непосредственного бытия с категориями, характеризующими сферу сущности. Но Гегель не развил идею платоновского «треугольника» как геометрического образа «меры». «Современный философский словарь» приближает нас к этому «образно-понятийному» определению «меры»: «рамка»…, «в которой вещь или система остаются в единстве своего качества и количества, т.е. сама собой».

Назовем равносторонний треугольник («небесный треугольник», «абсолютный топос») из трех векторов, выражающий «схему умозаключения» как «элементарного акта мысли» — Квантом Мыследействия (Квалитативный Квант, Формо-Квант, Квант-Первоорганизующий, Квант-Прототектон) или «дельта» – ∆ — понимаемого как символ «поля меры», «предельного поля действий-состояний», «предельного поля фундаментальных состояний материи», «поля экзистенциал-экстремумов» или «протоматрицей». Одно из значений греческого слова matrix – «матка», «источник». Вершины треугольника «дельты» – это точки-места (гр .topoi) совпадения максимума и минимума фундаментальных состояний материи: («гнозис-места: γνω-topoi», «эон-места, aion-topoi», «трансцендентальные топосы абсолютных форм существования», «фундаментальные экстремумы», «экзистенциал–экстремумы», «узлы изменения субстрата» «фундаментальные квазистатические равновесия»), симметричных относительно порождающего Центра («Источника фундаментальных состояний», «абсолютной сингулярности»). Стороны «дельты» – отношения «трансцендентальных топосов» фундаментальных состояний материи или репрезентанты трех «констант Универсума».

Как известно, треугольник имеет три инварианта – три «трансцендентальные фигуры». Каждый инвариант – «трансцендентальная фигура» является одновременно эйдосом (предельный образ), гнозисом (сумма предельных переходов), мерой(качественное количество), матрицей(«рамка»-предел процесса), законом(устойчивость процесса, «фундаментальный цикл», «предельный путь», «связь фундаментальных состояний»).

Первый Инвариант — это Эйдос, Мера и Закон первой «абсолютной формы существования», пространства линейных состояний материи(«непрерывное», «континуальное», «бесчастичное состояние»), пространства открытого многообразия, пространства чистой потенциальности («мировой эфир», «пустота», «абсолютное ничто», «абсолютный покой», «физический вакуум», «квантовый вакуум», «инвариантный покой», «планкеонный эфир», «метрическое поле», «скалярное поле»,), пространства Абсолютного Смысла(Пути). Его «трансцендентальная схема» как «мера in concreto» — «декартов ящик», «абсолютное пространство Ньютона»», «калибровочный блок», «атом пустоты» Демокрита, «смысловой атом», «континуум-атом», «куб — решетка».

Второй Инвариант – Эйдос, Мера и Закон второй «абсолютной формы существования», пространства вихревых состояний материи(«прерывных»), пространства закрытого многообразия, пространства Абсолютного Вихря(«вещество», «вихревое поле»), («объекты» — «сфера», «шар», «корпускула», «колобок», «дине-атом», «дискретум-атом», «вещественный атом»).

Третий Инвариант – Эйдос, Мера и Закон третьей «абсолютной формы существования», пространства волновых состояний материи («волновое поле»), пространства чистого становления, пространства Абсолютной Волны, («объект» – «цилиндр», «тоннель», «волновод», «труба», «башня», «волновой атом», «атом духа», ).

Каждая из трех «мер»(«абсолютных инвариантов») имеет свой Путь исходящий из единого Начала — Центра («Абсолютной сингулярности»). Три Пути(Триединый Путь, Вектор сознания, Вектор абсолютных состояний Материи) – это Путь Абсолютного Смысла (абсолютный метрический вектор, вектор лимейного состояния Материи), Путь Абсолютного Духа(абсолютный волновой вектор, вектор волнового состояния Материи) и Путь Абсолютного Тела(абсолютный вихревой вектор, вектор вихревого состояния Материи). Направленность каждого из Путей отличается по фазе один от другого на 120 градусов. И вместе они устанавливают через Символ неслиянный, нераздельный, единосущный Триединый Путь Абсолюта созерцаемый и понимаемый как путь Эйдоса в его Самодвижении. Это и есть «Абсолютная Идея», «Объемлющее», «Закон» или обобщенный Принцип Симметрии состояний Абсолюта( Материи).

Триединый Путь Абсолюта, его «трансцендентальная схема» проявляется в виде триединой («абсолютной», «естественной») системы координат состояний – декартовой прямоугольной (линейной или «смысловой»), цилиндрической(волновой, «духовной») и сферической(вихревой, «телесной»). Они онтологически равнозначны: неслиянны (у каждой свой «путь»), нераздельны (промысливая одну, мы «опираемся на две другие «ипостаси») и единосущны (по абсолютной Форме). Это и есть искомый «единый гносеологический абсолют», искомая абсолютная (естественная) система координат состояний материи(«абсолютная система отсчета»), метафизический «каркас» Бытия (Мира, Вселенной, Человека). Ее можно рассматривать и как своеобразную «трансцендентальную схему» метафизического генератора (источника, «субстанционального деятеля») триединых состояний Абсолюта, «космической Души», «Формой форм». Первая его ипостась проявляется в виде линейных(континуальных) состояний материи, вторая – волновых, третья — вихревых. Бытийная функция «каркаса» – конституирование (установление), координация и регуляция процесса непрерывного становления Мира. Три симметрично центрированных Первоэйдоса образуют «Символ символов», «Единый Первосимвол» в виде метаматематического объекта — эннеаграммы.

Эннеаграмма (девятиконечная звезда), Звезда Вселенной(Мира), «Символ Справедливости», «Символ Вечности». как базовый культурный символ является репрезентантом древнекитайской «магической матрицы Ло-шу», «матрицы 3х3». Платон и называл пространство не иначе, как «Восприемница» или «Место для всего рождающегося» – «Matrix», а также как «Кормилица» (Материя), на основе которого взрастает всё появляющееся. В Европе эннеаграмма пришла в 16-м веке и понималась «эзотериками» как «философский камень», «кристалл истины».

Эннеаграмма как символ первоструктуры Мира (протоструктуры, «трансцендентальной схемы ноэмы Мира», «фундаментальной номической структуры», «исключительной алгебраической структуры», «первичной фундаментальной структуры», «общей категориальной структуры») есть символ Абсолютной Памяти Целого или Времени-Вечности. И.Кант поэтому и считал «трансцендентальную схему» временем. Время однородно с категорией: категория есть чистое единство многообразия. Время есть тоже единство многообразия в чистом наглядном представлении. Время составляет саму форму наглядности, т.е. чувственности, оно содержится во всяком эмпирическом представлении многообразия. Созерцание самодвижения Эйдоса есть рождение Времени. Момент перехода на новый уровень Бытия, онтологическая структура которого тождественна предшествующему уровню – есть время настоящее. Представить «геометрически» его можно в виде точки – вершины « светового конуса».

Будущее Время, внешняя структурная характеристика Целого, – есть структура на новом уровне Бытия, Время как Бремя Должное и Возможное. Таким образом истинное Абсолютное Пространство — Время есть Триединое (Абсолютное) 12-мерное Пространство – Время. Пространство, в котором три линейных измерения (чистая потенциальность), три вихревых(чистая актуальность) и три волновых(чистое становление), плюс три абсолютных временных (структурное состояние материи по уровням бытия) – прошлое, настоящее и будущее. Эта «фундаментальная порождающая структура», представленная в виде Символа и есть искомый первосущностный образ Вселенной — «модель осознающей себя Вселенной», модель Первопроцесса, «абсолютный инвариант», «метаалгоритм», основание и конструкт Единого Знания и Мира. Она включает в себя две «картины»: статичное устойчивое бытие Парменида и вечно текучее Гераклита.

«Фундаментальная порождающая структура» творит «дом истины Бытия» – линейно-волно-вихревой язык, на котором Бытие и говорит с нами. Наша же задача – его «понять»… Несомненно, что в таком «доме» Места хватит всем, кто признает Закон Жизни, понимаемый как «Закон Любви»: «Выбирает Тот, Кто должен Родиться»(Аксиома Абсолютного Выбора). Вполне возможно, что Человечество вновь будет вынуждено вернуться к модели Космоса, которая была во времена Гераклита: «Вечность есть играющее Дитя, которое расставляет шашки; царство над Миром принадлежит Ребенку». Это тождественно современному постулату синергетики: «будущее временит настоящее».

«Закон Любви» можно также сформулировать словами А.Штифтера»: «Мы попытаемся сделать видимым нежный Закон, которым ведом род человеческий. Закон, который требует, чтобы каждый существовал рядом с другими уважаемый, почитаемый и неприкосновенный, чтобы он мог пройти свою главную человеческую дорогу, окруженный любовью и восхищением ближних, чтобы он был храним как сокровище, ибо каждый человек – сокровище для другого».

Если же провести «алгебраическую геометризацию» картезианского «мыслю, следовательно, существую» («точка совпадения cogito и sum»), «очеловечить» «материальную точку» Ньютона и «идеальную точку» Гегеля, то получим «геометризованное» фихтеанское «абсолютное Я» : Я есмь Точка, Мыслящая Вещь, Триединая Реальность. Триединая реальность как триединый (абсолютный) процесс вечного становления Мира. Это есть ничто иное как «вечное cоgito», «в-себе-бытие», «абсолютное одиночество», «абсолютная свобода»…

Таким образом, «поимка Протея Природы», известной аллегории материи, произошла у нас с «подсказки», как это ни странно, его дочери «богини Формы» Эйдотеи. Справедливо ли поступила Эйдотея? Это уже вопрос к дочерям…

Для тех же, кто не согласен с тем, что «В Начале Был Закон(Логос)…» и кому будет тесно в Триедином (Абсолютном) 12-мерном Пространстве — Времени, возможно существует и другой путь к Истине, другое Абсолютное Пространство-Время… «Подвергай все сомнению!» — учил великий Картезий. И это справедливо, согласилась бы Маат…

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru/

1. Философия — это наука о природе, обществе и человеческом мышлении.

Круг основных проблем философии:

А) онтология — учение о мире или бытии.

Б) гносеология — теория познания.

В) методология

. диалектика

. метафизика

Г) антропология

Д) аксиология — учение о ценностях.

Е) социальная философия — учение об обществе.

В истории философии выделяют 3 подхода к пониманию её предмета:
. старо — античный — философия тождественна науке и её предмет — вся действительность;
. традиционный — наука о первых началах или метафизика;
. современный — философия — учение о всеобщих законах движения и развития природы, общества и мышления.

Функции философия ( её роль в обществе):

. мировоззренческая — даёт готовый теоретический уровень мировоззрения.

. гносеологическая — определение направления дальнейшего познания мира.

. методологическая — даёт готовые методы познания мира: диалектику и метафизику.

. аксиологическая — духовные ценности

. гуманистическая — воспитание гуманистических идей.

2. Основным вопросом философии является соотношение в мире мышления и бытия, сознании и материи, идеального и материального. Данный вопрос характеризуется 2 сторонами:

. онтологическая — отвечает на вопрос: что первично — идеальное или материальное- 2 направления для решения этого вопроса:

А) монизм — философское учение, утверждающее, что в основе мира лежит одно первоначало — материальное или идеальное

Б) дуализм

Монизм делится на материализм (материя первична, а сознание вторично) и идеализм (идеальное первично, а материальное вторично).

Идеализм бывает объективным (творящей силой является нечто, лежащее вне этого мира) и субъективным (творец мира — разум человека).

. гносеологическая — отвечает на вопрос, познаваем ли мир.

Гностицизм — мир познаваем, агностицизм — мир полностью или частично не познаваем.

3. Мировоззрение — совокупность взглядов, принципов, оценок, определяющих понимание мира человеком и своего места в нём и выступающих в качестве ориентиров и регуляторов его поведения.

Структура мировоззрения:

. познавательный компонент;

. ценностно-нормативный;

. эмоционально — волевой;

. практический.

3 стороны мировоззрения:

. эмоционально — психологическая (чувства, настроения) — мироощущение;

. опыт формирования познавательных образов мира с использованием наглядных представлений — мировосприятие;

. познавательно — интеллектуальная сторона — миропонимание.

Уровни мировоззрения:

— жизненно — практический;

— теоретический — к нему относится философия.

4. Исторически первым типом мировоззрения является мифологическое мировоззрение, характеризующееся эмоционально — образной формой, очеловечиванием природы, отсутствием рефлексии (самосознания), утилитарной направленностью ( практика).

Исторически вторым типом мировоззрения является религиозное, которое основывается на вере в существование сверхъестественных сил, опирается на образно — эмоциональные и чувственно — наглядные формы восприятия, рефлексия отсутствует.

Исторически третий тип мировоззрения — философия — отражение мира в рациональной теоретической форме, является рефлексивным, т. е. содержит размышления над собственными представлениями о мире и человеке; основной принцип — свободомыслие.

5. Античная философия охватывает период с 6 века до н. э. до 6 века н. э. В её истории выделяются след. этапы:

— сократовская ( древнегреческая философия);

— классическая греческая философия;

— эллинистическая философия.

Досократовская философия 6 век до н. э. до 5 века н. э.).

Милецкая школа — представители: Фалес, Анаксимандр, Анаксимен. Они первые попытались найти первоосновы всего существующего, стремились понять природу в целом, выяснить, что остаётся неизменным, несмотря на изменчивость форм. На первом месте для них — поиск причины. Фалес — причина всего сущего — вода, так как все материальные вещи связаны с водой. Анаксимандр — за первоначало брал некое безкачественное первовещество (апейрон), которое не имеет границ, но из него обособляются тёплое и холодное — качественные противоположности, которые дали начало всем веществам. Анаксимен — в качестве первоначала брал воздух. Школа не сделала никаких научных открытий — материалисты, диалектики.

Школа Пифагора — представители занимались философско- математическими изысканиями, считая, что число есть существо и ядро реальной вещи (является субстанцией). Ими было положено начало полярно — диалектическому мышлению, идеализму и мистике. Они пытались сформулировать законы развития мира на основе математики — материалисты, метафизики.

Гераклит — в качестве первоначала считал огонь как символ всеобщей стихии в образе живого динамичного первоначала, объясняющего изменчивость и многообразие мира. Природа — носительница всего существующего, всего, что исчезает и возникает, но из природы и огня он выделяет, но не отрывает логос (слово), которое присуще всем и всему, всем и через всё управляемое — материалист, диалектик.

Эллейская школа — Сенофал, Парменид — разработали учение, во многом противоположное учению Гераклита и Милецкой школы, считая главной проблемой проблему бытия и мышления. Бытие — это то, что можно познать только разумом, а не органами чувств, потому что только мышлению дано неизменное и единое, т. е. бытие. Субстанцией у них являлась стихия — материалисты, метафизики.

Атомисты — Демокрит и Левкипп — принимают тезис о том, что бытие есть нечто простое и неделимое, в качестве бытия берут атом — наименьшие физические частицы, разделённые пустотой. Атом — бытие, пустота — небытие. Атом нельзя увидеть, но о них можно помыслить. Цепляясь друг за друга, они образуют чувственно — постигаемые вещи — материалисты, диалектики.

Софисты — их учение вводит тему человека и сознания. Представители:

Протогор и Горгий — их отношение к философии имело утилитарную направленность. «Человек есть мера всех вещей». Они считали, что бытие — это изменчивый, чувственный мир, каким он явлен индивидуальному восприятию. Они положили начало поиску новых форм достоверности знаний.

Классическая философия (5-4 век до н. э.). Представители: Сократ,

Платон, Аристотель.

Сократ — философия его есть этический рационализм. Главная проблема — человек и его сознание. Главная задача — научить человека думать. Сократ впервые указал на значение понятий, на важность их определения. Душа, по его мнению, является антиподом тела: если тело природно и состоит из частиц, то душа своим содержанием имеет понятия.

Высшие понятия — Добро, Справедливость, Истина. Благодаря душе человек познаёт вещи, их место в мире, а главное — отношение человека к человеку, к самому себе.

Платон — в его учении можно выделить составные части:

— онтологию — бытие — вечное, неизменное, всегда себе тождественное, неделимое, недоступное чувственному восприятию и постигаемое только разумом. Оно множественно, т . е. бытие есть вид, идея, сущность. Платон различает сущность и явления, т. е. то, что существует по истине и то, что существует, но не имеет истинного бытия — разделение действительности на два мира: мир идей и мир чувственных вещей.

— Космологию — учение о творении божеством Космоса из первобытного

Хаоса. Космос получил бытие как одушевлённое и одарённое умом — объективный идеализм (Демиурд).

— Гносеологию — опирается на учение о душе. Тело человека смертно, а душа бессмертна. Душа, соприкасаясь с миром идей, созерцает их. Таким образом, познание есть припоминание душой мира идей.

Истинное знание даёт мышление, а чувственное восприятие даёт мнение.

— Этику — условие нравственных поступков — истинное знание, которым в принципе обладает душа. Части души: разумная, волевая, вожделеющая. Сочетание этих 3 частей души под руководством разума даёт начало добродетели, справедливости.

Аристотель — ученик Платона — провёл разграничение наук на теоретические (метафизика, физика, математика), практические (этика, экономика, политика) и творческие (поэтика, риторика, ремёсла).

Онтология — бытие есть нечто устойчивое, неизменное, неподвижное.

Сущность — это единичное, обладающее самостоятельностью бытие. Она делает предметы, не позволяя им сливаться с другим. Есть низшие сущности, состоящие из материи как формы, где форма превращает материю из возможности в действительность, и высшие сущности, т. е. чистые формы

— лишённые материи формы.

Учение о душе — Душа есть форма по отношению к материи — это проявление активности жизненных сил. Душа и тело связаны между собой.

Выделяет 3 вида души: растительная (способность к питанию), животная

(способность к ощущению), разумная.

Учение о человеке — Человека отличает способность к интеллектуальной жизни, которая предполагает нравственную позицию.

Добродетели бывают дианоэтические (интеллектуальные) и этические

(волевые). Высшая форма деятельности человека — познавательная и теоретическая.

Эллинистическая философия (конец 4 века до н. э. до 6 века н. э. ).

Высшей ценностью считается дружба. В данный период существуют следующие основные течения:

— Эпикуреизм — предание удовольствию;

— Стоицизм — следование судьбе и долгу;

— Кинизм — воздержание от суждений.

Все они обосновывают не гражданскую активность и добродетель, а личное спасение и невозмутимость души — отказ от разработки фундаментальной философии. Предпочтение отдаётся этике, причём весьма односторонней, которой отстаиваются пути достижения «атарксии» — невозмутимости.

6. Отличительная черта философии Нового времени (17-18 век) — обращение к гносеологии. Данный период отличается неравномерностью своего развития. Принципиальная новизна философии Нового времени в том, что, «заглянув» в глубины человеческого бытия, она резко отделила и обособила 2 сферы:

— То, что принадлежит повседневному, актуальному познанию человека;

— То, что принадлежит его глубинной сути, сущности.

Бэкон — «новый органон» — дал философское обоснование нового взгляда на цель и предназначение науки, разработал основные принципы индуктивного метода исследования. Главными препятствиями на пути познания он считал человеческое заблуждения, которые назвал идолами.

Бэкон выдвинул теорию двойственной истины, разграничив философию и теологию. Цель философии — изучение законов природы и разработка методов познания природы. Центральная часть философии Бэкона — учение о методе.

Метод основывался на признании ведущей роли в познании опыта (эмпиризм).

Познание начинается с чувственных восприятий внешнего мира, но они нуждаются в экспериментальной проверке. Опыты должны ставиться по методу индукции.

Рационализм Декарта — рационалистический метод — считал, что научные открытия совершаются не вследствие опыта, а вследствие деятельности ума, который направляет опыт. Ко всем наукам применял особенности математического метода познания. Основой научного метода по

Декарту является постулат: «Я мыслю, значит, я существую», т. е. сомневаться можно во всём, но только не в своём существовании.

Выдвигая на первый план проблему познания, Бэкон и Декарт заложили основы новых философских систем и раскола действительности на субъект и объект познания, где субъект — носитель познавательной деятельности, мыслящая субстанция.

Спиноза — учение о субстанции — сторонник рационализма, противопоставляет чувственные представления (воображения) пониманию.

Чувственные представления — низший род знаний, слагается из 2 способов восприятия: o смутный опыт — даёт неполную правду; o рассудок или разум — оперирует общими понятиями и даёт достоверные знания.

Главная проблема для Спинозы — проблема взаимоотношения человека с

Богом. Бог — неисчерпаем, бесконечен, он может обличье, нести своё Слово в форме, доступной людям определённой эпохи. Бог Спинозы — это субстанция — первооснова мира, имеющая основания своего бытия в самой себе.

7. Философия средних веков охватывает период с 5 по 15 века. Этот период тесно связан с христианством. Основные вопросы связаны с проблемой Бога, что отражало тенденцию философии к сокрализации

(сближение с религиозным учением) и морализации (сближение с этикой).

Философия определяется следующим: o библейским традиционализмом, ретроспективностью; o особым значением экзегетики — искусством правильного толкования и разъяснения положений Завета; o тенденцией к назидательству, учительству; o теоцентризмом — Бог в центре мира.

При всей внутренней цельности средневековой философии в ней чётко выделяются этапы патристики (1- 6 века) и схоластики (11 — 15 века).

Вершина патристики — Августин Блаженный. Августин принял положение

Платона о существовании бестелесных идей. Он обосновывает креационизм, т. е. положение о творении природы и материи Богом. В теоцентризме

Августина происходит конкретизация религиозного представления о Боге. В этот период происходит оформление крестьянской догматики и философии, в которой определённую роль играют элементы платонизма.

Фома Аквинский — пик средневековой схоластики. На этом этапе происходит систематическая разработка христианской философии под влиянием наследия Аристотеля. Центральная проблема Фомы Аквинского — гармония веры и разума — томизм. Другая проблема, которая находилась в фокусе внимания Фомы Аквинского, — это проблема существования Творца мира и человека. Бытие Бога постигается и верой и разумом. Недостаточно ссылаться только на то, что каждый верующий принимает Бога интуитивно.

8. Философия эпохи Возрождения. (14-17 века).- это период перехода от средневековья к Новому времени, когда происходит возрождение античной культуры.

Философия в этот период характеризуется следующим: o поиск жизненных ориентиров, соответствующих новым социальным условиям; o обоснование идеи доверия к естественному человеческому разуму; o заложение основ философии, свободной от религиозно — мировоззренческих предпосылок; o антропоцентризм — человек — центр мира; o гуманизм; o пантеизм — Бог растворяется в природе — переход от Бога — личности к Богу — духу.

Данте — «Божественная комедия» — человек имеет двоякую — смертную и бессмертную — природу, он есть среднее звено между тленным и нетленным.

Поэтому имеет двойное предназначение. У человека 2 «конечные» цели: o достигается в земной жизни, заключается в проявлении собственной добродетели; o достигается посмертно и при содействии божественной воли.

Петрарк — развивал идеи Данте о двойном предназначении человека — философия схоластического типа непригодна для жизненного наставления.

Салютати — главное — воспитать нового человека, обладающего способностью совершать добродетельные поступки. Это свойство вырабатывается со временем. Хотя земная жизнь и дана Богом, задача человека состоит в том, чтобы построить её в соответствии с природными законами добра и справедливости.

Кузанский, Дж. Бруно — на более высоком уровне вели поиск метафизических оснований гуманистических воззрений. Кузанский считал, что каждая вещь, в т. ч. и человек, выступает как содержащая в свёрнутом виде весь мир, как микрокосм. Но человек является микрокосмом и на другом уровне, он предназначен для творчества. Дж. Бруно лишает Солнце положения центра Вселенной, принимая гелиоцентрическую концепцию

Коперника. Центр — нигде, и он — везде. Человек — конечное земное существо — обладает конечной смертной душой. Только разумная безличная часть души может быть бессмертна. Человек предназначен для творческого созидания на основе познания. Разум — способность постичь бесконечную

Вселенную.

Эразм Роттердамский — для него философия — это знание нового типа, к которому стремился Сократ, это мудрое понимание жизни. Он осуществляет перевод и критическое издание Нового завета, публикует труды отцов церкви, критикует церковные порядки, духовенство. Он жаждет великой религиозной реформы.

Мелахтон — существование общих религиозных идей — учение о постигаемой естественным разумом естественной религии.

Философия эпохи Возрождения — родоначальница автономной философии, свободной от религиозно — мировоззренческих предпосылок.

9. Немецкая классическая философия ( нач. 18 века — середина 19 века). Основные представители — Кант, Гегель, Фейербах.

Кант — первый этап творчества — докритический. На этом этапе он выступал как учёный, астроном и географ. Но основу немецкой классической философии заложила Кантовская философия критического периода после опубликования: «Критики чистого разума», «Критики практического разума»,

«Критики способности суждения». Он заинтересовался проблемой субъекта, что позволяет человеку познавать мир. Эти работы представляют собой обоснование системы трансцендентального идеализма. Кант пересмотрел центральную проблему гносеологии — взаимодействие субъекта и объекта, сделав предметом философии специфику познающего субъекта. Кант поставил задачу установить различия между субъективными и объективными элементами знания о самом субъекте и впервые ставит вопрос о всеобщности субъекта.

В самом субъекте Кант различает 2 уровня: o эмпирический (опытный); o трансцендентальный (нах -ся по ту сторону опыта).

Познание имеет 2 источника: эмпирический и априорный (доопытный).

Подлинно научные знания обеспечивают априорные формы сознания

(пространство, время, формы рассудка — понятия и категории). Кант — агностик. Философия по Канту не должна изучать природу, мир, человека, но и открывать законы разума и познавательной деятельности. Теория познания по Канту: существуют вещи сами по себе (материалистический подход). Эти вещи воздействуют на органы чувств человека, порождая ощущения, которые упорядочиваются доопытными формами чувственности — пространством и временем. На этой основе возникают восприятия, которые носят субъективный характер. Рассудок при помощи понятий и категорий придаёт им всеобщий и необходимый характер. Таким образом, вещь сама по себе является субъектом и человек может знать только явления, т. е. вещь остаётся «вещью- в — себе» (непознанной и нераскрытой вещью). Рассудок совмещает апостериорные и априорные знания. Кант одновременно выступает как материалист и идеалист. Категорический императив Канта — человек должен вести себя так, чтобы его поведение стало законом для других людей.

Гегель — объективный идеалист — отверг учение Канта о непознаваемости мира; впервые представил весь природный, исторический и духовный мир в виде процесса; попытался раскрыть внутреннюю связь движения и развития — заложил основы диалектической системы. Гегель как объективный идеалист исходит из того, что в основе мира лежит духовное начало (абсолютная идея) или мышление. Мышление есть не только субъективная, но и объективная сущность, первооснова всего существующего. Мышление отчуждает своё бытие в виде материи, оставаясь в ней внутренним содержанием- принцип тождества бытия и мышления.

Абсолютная идея — не только начало, но и развивающееся содержание мирового процесса и результат его существования. Высшая ступень абсолютной идеи — абсолютный дух человечества и человеческой истории.

Абсолютная идея содержит в свёрнутом виде все определения общественных, духовных и природных явлений. В процессе саморазвития абсолютная идея проходит стадии: o логика — через неё раскрывается абсолютная идея в виде системы категорий; o природа — из природы возникает человек, вместе с ним — человеческий дух, который развивается сначала как субъективный дух, а затем как объективный дух.; o высшая форма самореализации абсолютной идеи — абсолютный дух.

Фейербах — «Человек вышел из природы как бабочка из кокона» — метафизик — человек рождается с чётким сознанием и нет никакого развития.

Бог, по Фейербаху, — это объективированная абстракция, существующая лишь в головах людей. Подлинный творец Бога — человек — ставится в зависимость от последнего. При обосновании материалистического мировоззрения Фейербах отказывается использовать понятие «материя».

Вместо этого понятия он использует понятие «природа», т. е. его мировоззрение называется натурализмом. Природа существует вечно, она независима от Бога. В центре философии должен находиться человек как высшее существо природы. Именно человек является субъектом в системе

Фейербаха. В решении конкретных проблем теории познания Фейербах стоит на позициях сенсуализма и лишь воспроизводит взгляды французских материалистов. Исходным пунктом познания является ощущение. Источник же ощущений заключается в самом мире, природе.

10. Марксистская философия (конец 30- конец 40 -х гг. 19 века).

В марксистской философии появилось новое содержание, отсутствовавшее в прежних философских системах, но выработанное на базе внутренней преемственности в решении ряда кардинальных проблем. Маркс и

Энгельс провозгласили главным назначением философии задачу быть орудием освобождения рабочего класса, всех трудящихся от эксплуатации и духовным средством созидания коммунистического общества.

Основные черты марксизма: o единство партийности и научности; o революционность; o гуманистичность.

Это единство трёх принципов вытекало из нового понимания практики в марксизме. Маркс подверг критике прежний материализм (материализм

Фейербаха) и идеализм за сведение практики к чисто теоретической деятельности. Маркс впервые в истории ввёл практику в теорию познания.

Практика у него — это исходный пункт, движущая сила, критерий истины, цель познания. Практика — это процесс труда в единстве социально — исторических условий его функционирования. Она невозможна вне связей и общения между людьми. Практика является сферой приложения знания. Целью познавательных усилий является достижение истины. Истина — соответствие наших мыслей, знаний о мире самому этому миру, объективной реальности.

Маркс и Энгельс считают, что любая истина объективна, т. е. содержание знания совпадает с объективной действительностью и в этом смысле не зависит от сознания человека. Но в то же время истина субъективна по форме выражения. Абсолютная истина не достигаема, так как мир бесконечен и неисчерпаем, т. е. человечеству невозможно получить полные и достоверные знания о мире.

Старый материализм и материализм марксистский остались предметно

«тождественными» в том смысле, что принимали материю в качестве первичной субстанции. Маркс и Энгельс разработали на базе материализма законы диалектики, которые связали между собой 3 основные сферы реальности: природу, общество и мышление.

К своеобразию марксистской философии относится единство её основных методов: онтологии (объективной диалектики), теории познания и логики.

Маркс и Энгельс — основоположники диалектического материализма.

Предпосылки зарождения диалектического материализма:

1. социально — политические: 2 класса : буржуазия и пролетариат; переход капитализма в крайнюю стадию развития — империализм.

2. Естественнонаучные открытия: открытие живой клетки, доказавшее наличие родства между растительным и животным миром; открытие электрических полей; теория Дарвина о происхождении видов.

3. Теоретические источники: французский утопический социализм

Сенсимона и Оуэна, утверждающий, что капиталисты добровольно передадут в руки рабочих свою частную собственность; английская политэкономия Смитта, рассматривающая взаимоотношения между капиталистом и рабочим. Капиталист, обладая средствами труда, не сможет производить продукт труда, так как ему не хватает рабочей силы. Рабочий обладает только рабочей силой. Поэтому капиталист и рабочий встречаются на рынке труда, где один продаёт, а другой покупает.

Недостатки марксизма: o Недооценка проблемы человека как индивида; o Переоценка классового фактора при анализе его сущности и экономики; o Абсолютизация борьбы противоположностей в развитии; o Абсолютизация скачков — взрывов и недооценка постепенных скачков.

С конца 80- х — начала 90- х годов именно философы этого направления стали восстанавливать, а по многим проблемам и развивать философское наследие России 19 — начала 20 веков и русского зарубежья 20

-50 -х гг. Марксистская или диалектико — материалистическая философия теперь занимает в обществе такое же место, как и многие другие течения философской мысли.

11. Бытие ( от слова быть, наличествовать) — это самая широкая и абстрактная философская категория и самая бедная по содержанию.

Формы бытия: o Материальная ( первая природа — естественная материя; вторая природа — созданное человеком); o Идеальная ( субъективный дух — внутренний психический мир человека; объективный дух — формы общественного сознания).

Именно вторая природа и субъективный дух составляют бытие человека или социальное бытие.

Уровни бытия: o Актуальное — всё, что есть в действительности; o Потенциальное — всё, что есть в возможности.

Возможность не есть небытие, оно обладает статусом существования, бытия (потенциальный уровень). Возможность есть потенциальное бытие, действительность — актуальное бытие (актуальный уровень бытия).

Все различия в философских воззрениях касаются различий в понимании разных форм бытия, различной трактовки их взаимоотношения и взаимодействия и прежде всего это различие в вопросе о том, какая из форм бытия является основной, исходной, а какие формы бытия производны, вторичны, зависимы от основной формы бытия.

Проблемы, различные решения которых определяют различия в философских воззрениях: o Обладает ли мир в своём существовании единством и что является основой этого единства? o Является ли мир в своём существе неизменным или он постоянно изменяется и развивается? o Упорядочен ли мир в своём развитии, подчиняется ли он каким — либо законам, или он изменяется произвольно? o Обладает ли мир системной организацией или он существует как простой конгломерат различных элементов?

Отсюда возникает идеализм и материализм, монизм и плюрализм, детерминизм и индетерминизм и т. д.

В категории бытия фиксируется убеждение человека в существовании окружающего его мира и самого человека с его сознанием.

Бытие — интегральная характеристика мира, утверждающая его целостность через его существование. Эта характеристика не содержит никаких мировоззренческих оценок. Для обозначения общей основы всего существующего в философии выработаны 2 категории: o Субстрат — то, из чего всё сделано (тождественно понятию

«материя»). o Субстанция — первооснова всего существующего, внутреннего единства многообразия конкретных вещей, событий, явлений, процессов, посредством которых и через которые они существуют. В

18 веке под субстанцией подразумевали всё, что существует само по себе и представляется само через себя. Но впоследствии термин

«субстанция» был модифицирован, и он стал обозначать неизменную основу сменяющихся явлений.

Противоположное понятие бытию — небытие — это всё, чего нет.

12. Материя как понятие — это прежде всего результат внутриличностного осмысления мира и его личностных оценок.

Вопрос о сущности материи затрагивает основы любого более или менее развитого, а тем более философского мировоззрения, и его обсуждение не может не создавать множества трактовок материи.

Материя — это: o Объективная реальность, существующая независимо от человеческого сознания и отображаемая им. — характеристика материи через основной вопрос мировоззрения, а не через понятие вещества или набор его свойств. o Субстанция. Вопрос о характере субстанции — главный в определении сущности основных направлений философии.

Существует и другая точка зрения, согласно которой нужно отказаться от представления о материи как субстанции — гносеологический признак материи.

Материализм понимает материю как единственно существующую субстанцию. Она несотворима, неуничтожима, вечна и бесконечна. Материя обладает следующими свойствами: конечностью и бесконечностью, прерывностью и непрерывностью, системностью, массой и энергией и т. д.

Но важнейшими свойствами являются: o пространство; o время; o движение как способ существования материи.

Понятие материи прошло несколько этапов в своём историческом развитии:

1. этап наглядно — чувственного её представления. В ранних древнегреческих философских учениях в основу мира полагались те или иные природные стихии: вода, воздух, огонь и т. п. Всё существующее считалось модификацией этих стихий.

2. Этап вещественно — субстратного представления о материи.

Материя отождествлялась с веществом, с атомами, с комплексом их свойств, в том числе свойством неделимости.

3. Этап философско — гносеологического представления о материи.

4. Этап философского субстанциально — аксиологического представления о материи. Происходит личностное понимание материи, прежде всего с точки зрения категории личности.

Постановка вопроса о материи как субстанции может стимулировать разработку общенаучных понятий. Невозможно, к примеру, полно раскрыть причинность без обращения к физическим взаимодействиям, понятиям

«вещество», «энергия» и др. Для раскрытия собственно философских понятий необходимо привлечение понятий, касающихся всей природы. Очень важно, например, установить критерии физического существования, в том числе с целью отграничения «материального» от теологических феноменов.

В не меньшей степени это касается также связей философии с психологией, социологией, гуманитарными науками.

13. Объективная непрерывность пространства и времени и их прерывность обуславливают движение материи, которое является основным способом её существования. Движение материи — абсолютно, её покой — относителен. С философской точки зрения движение есть всякое изменение вещей и процессов и представляет собой единство моментов перемещения вещей и процессов и их изменения.

Свойства движения: o Объективность (независимость существования от сознания человека); o Всеобщность (любые явления в мире подвержены движению как способу существования материи); o Несотворимость и неуничтожимость; o Абсолютность, т. е. абсолютная природа движения реализуется всегда только в определённых видах. Поэтому можно сказать, что всякий покой — это момент движения, т. к. он преходящ, временен, относителен. Покой — это как бы движение в равновесии, т. к. он включён в совокупное движение, и он снимается этим абсолютным движением.

Существуют следующие формы движения: o Пространственное перемещение; o Электромагнитное движение, определяемое как взаимодействие заряженных частиц; o Гравитационная; o Сильное (ядерное) взаимодействие; o Слабое взаимодействие (поглощение и излучение нейтрона); o Химическая (процесс и результат взаимодействия молекул и атомов); o Геологическая (связана с изменением в геосистемах — материках, слоях земной коры и т. д. ); o Биологическая (обмен веществ, процессы, происходящие на клеточном уровне и т. д. ); o Социальная (процессы, происходящие в обществе).

14. Пространство и время являются важнейшими свойствами материи.

Пространство характеризуется протяжённостью протяжённость и структурностью материальных объектов в их соотношении с другими образованиями. Время характеризуется длительностью и последовательностью существования материальных образований в их соотношении с другими материальными образованиями. Принципиально важным является ответ на вопрос о том, в каком отношении пространство и время находятся к материи. По этому вопросу существует 2 точки зрения: o Субстанциональная концепция — пространство и время — самостоятельные сущности, существующие наряду с материей и независимо от неё (Демокрит, Ньютон); o Релятивистская концепция — пространство и время — не самостоятельные сущности, а системы отношений, образуемые взаимодействующими материальными объектами. ( Аристотель,

Лобачевский, Риман, Эйнштейн).

Общие свойства пространства и времени: объективность, всеобщность.

Основными свойствами пространства являются: протяжённость, однородность, изотропность (равноправность всех возможных направлений), трёхмерность.

Основные свойства времени: длительность, однородность (равноправие всех моментов), одномерность, необратимость.

Свойства пространства и времени проявляются всякий раз особым образом в макромире, микромире, мегамире, в живой природе и в социальной действительности.

15. Понятие «диалектика» в философию было введено Сократом и первоначально оно означало искууство вести беседу, спор. Развивал это понятие Платон.

Диалектика — это теория познания действительности, учение о единстве мира и всеобщих законов развития природы, общества и мышления.

Существует 3 формы диалектики:

1) стихийная диалектика древних (Гераклит, Платон, Сократ).

2) идеалистическая диалектика немецкой классической философии

(Кант, Шеллинг, Гегель)

3) материалистическая диалектика (Маркс).

Принципы диалектики:

1) принцип всеобщей связи.

Диалектика изучает наиболее общие и существенные связи, которые имеют место во всех областях материального и духовного мира.

Типы связей:

-структурные — отражают упорядоченность бытия, его целостность и многообразие;

-системные — выражают принцип системности (система и элемент);

-причинные — выражают принцип причинности (причина и следствие, случайность и необходимость, возможность и действительность);

-связи детерминации — выражают принцип детерминизма, т. е. всеобщей обусловленности явлений материального и духовного мира.

2) принцип развития.

Развитие — это вегда качественное изменение вещей, это движение от низшего к высшему, от простого к сложному, движение идёт по спирали, каждый виток которой расширяется кверху. Развитие и механическое движение являются противоположностями, составляющими содержание движения как всякого изменения. Нет и не может быть развития вне или без движения, и движения, которое не содержало бы в себе развитие. Важнейший признак развития — необратимость, другой признак — направленность

(изменение качества системы в определённом направлении — прогрессивное и регрессивное). Развитие может быть однолинейным и многолинейным, гармоничным и дисгармоничным, ускоренным и замедленным.

16. Законы материалистической диалектики.

Закон единства и борьбы противоположностей. Понятие противоположности и противоречия. Виды противоречий.

Закон единства и борьбы противоположностей раскрывается через категории: противоположность, противоречие, тождество, различие.

Противоположность – черты, стороны, признаки предмета, которые коренным образом отличаются друг от друга и вместе с тем не могут сущ. друг без друга, взаимно дополняют друг друга (день и ночь, добро и зло, верх и низ).

Противоположности применяются:

1. в науке (положительное, отрицательное),

2. диалектике (причина и следствие, возможность и действительность, содержание и форма),

3. в мышлении (истина и заблуждение, абсолютная и относительная истина).

На определенном этапе развития предмета противоположности начинают друг другу не соответствовать, сталкиваться между собой, взаимоисключать друг друга и приходят в состояние борьбы. Момент взаимодействия противоположностей – противоречие . В процессе развития предмета , явления противоречие может разрешаться и предмет переходит в новое состояние, новое качество с новыми, но вначале скрытыми противоположностями.

«Противоречие – это импульс, толчок к изменению и развитию предмета. Противоречие – это корень всякого движения и жизненности.

Нечто имеет в самом себе противоречие, оно движется, обладает жизненностью и деятельностью, но способностью к движению обладают не материальные предметы, а мысли, идеи». (Гегель)

Различают виды противоречий:

1. Антагонистические и неантагонистические.

Антагонистические — это такие противоречия, которые существуют между классами, группами, слоями, интересы которых различные, взаимоисключающие.

Неантагонистические – противоречия, противоположные антагонистическим. Этот вид противоречий характерен только для общества.

2. Внутренние и внешние.

Внутренние – противоречия между противоположными сторонами предмета (пр. между производством и потреблением).

Внешние — противоречия между данным явлением и другими явлениями

(пр. между обществом и природой, живым организмом и внешней средой).

3. Основные и неосновные.

Основные — противоречия между ведущими (главными) сторонами предмета (пр. производительные силы и производство).

Неосновные — противоречия между другими сторонами предмета.

Различие основных и неосновных, внешних и внутренних противоречий важно проводить потому, что они играют неодинаковую роль в развитии предмета, а также связаны с наличием у предмета неодинаковых по своему значению сторон. Внутренние противоречия играют решающую роль в развитии предмета, они определяют сам характер и содержание развития. Внешние противоречия оказывают влияние на темпы развития (ускоряют или замедляют его).

Сущность закона. Любой предмет обладает: противоположностями, которые в процессе взаимодействия приводят к противоречию. Противоречие дает толчок к изменению и развитию предмета. Необходимо различать виды противоречий, т.к. это позволяет находить правильные пути и способы их разрешения. Данный закон показывает источник движения, источник развития.

Закон перехода количественных изменений в качественные и обратно.

Любой предмет и явление обладают как количеством, так и качеством.

Качество – свойство предмета — такие черты и особенности предмета, которые характеризуют его способность взаимодействовать с другими предметами; структура предмета, которая связана со свойствами предмета (структура предмета — то из чего состоит предмет, из каких элементов); функции предмета, т.е. то, для чего предмет предназначен; место предмета в определенном процессе, т.е. является он исходным пунктом или его результатом, находится он в развитом или неразвитом состоянии.

Степенью той или иной качественной определенности является количество. Любое явление обладает как количественными, так и качественными показателями. Связь их проявляется в том, что количественные изменения не приводят к качественным до определенного момента, которым является мера.

Мера — переход от одного качественного состояния к другому или единство количества и качества. Существует и обратная зависимость: качественные изменения приводят к количественным. И в том и в другом случае предмет меняет свое состояние, т.к. происходит нарушение меры и совершается скачок.

Скачок – переход от одной меры к другой или от одного качественного состояния к другому.

Скачки могут иметь разный характер – это зависит от природы самого явления, тех условий, в которых совершается данное качественное изменение, и от тех причин, которые его порождают. Скачки могут быть эволюционными и революционными. Эволюция – изменение предмета, когда становятся другими несущественные для него свойства, черты, закономерности и сохраняются его основные св-ва, закономерности, структура.

Революция — изменение предмета, которое коренным образом меняет его структуру, его основные черты и закономерности и он превращается в совершенно иной по своей структуре и закономерностям предмет.

Сущность закона. Проявляется в том, что количественные изменения по достижению определенного момента приводят к качественным, а качественные изменения приводят к определенным количественным изменениям. Данный закон показывает механизм развития предмета.

Закон отрицания отрицания.

Каждое явление, предмет, изменяясь, имеет определенный исходный пункт и результат. При этом результат данного процесса составляет исходный пункт дальнейшего процесса, который также имеет определенный результат. Так происходит в обществе, природе и мышлении. Одни явления отмирают, уходят в прошлое, другие становятся на их место. Между исходным пунктом и результатом всякого изменения сущ. связь между старыми явлениями, ранее существовавшими, и новыми, пришедшими к ним на смену. Такая связь старых и новых явлений имеет место в любом изменении, развитии.

Развитие — такое изменение предмета, когда последующая стадия процесса не просто включает в себя в преобразованном виде какие-то стороны, элементы предшествующих стадий, а имеет возможность сохранить положительное содержание данных стадий. Отрицание – такая связь старого и нового в процессе развития, когда новое возникает на базе старого под влиянием свойственных ему внутренних противоречий, преодолевает его и при этом сохраняет в той или иной степени, некоторые положительные черты, присущие старому.

Связь старого и нового характеризует преемственность. Всякое старое включается в новое при том условии, если оно соответствует новым, изменившимся условиям. Но повторение в новом, некоторых черт и особенностей старого не обязательно имеет место сразу после смены старого новым. Оно может происходить и через 2, 3, 4 и более отрицаний

.Ведь новое не всегда остается новым, со временем оно устаревает и поэтому отрицается другим явлением. По отношению к первому отрицанию данное отрицание является отрицанием отрицания.

Изменения, происходящие с явлениями, носят как прогрессивный, так и регрессивный характер. Прогрессивное развитие того или иного явления зачастую бывает связанно с регрессом некоторых, составляющих его элементов (пр. переход от рабовладения к феодализму – прогресс, но в области духовной культуры наблюдался известный регресс, связанный с господством церкви). Регрессивные изменения могут выступать и как определенный этап развития. Живые организмы возникают, совершенствуются, а затем постепенно стареют и гибнут. Характер прогресса отрицаний во многом зависит от условий, в которых возникает данный прогресс.

Сущность закона. Закон отрицания отрицания показывает связь старого и нового в процессе развития, которая состоит в том, что новое качество отбрасывает старое и вместе с тем включает в себя, в преобразованном виде, некоторые черты, стороны старого. Данный закон носит противоречивый характер, показывает направленность развития предмета

(явления).

17. Познание есть высшая форма отражения, оно обусловлено общественно — исторической практикой как процесс приобретения и развития знаний. Знание — объетивная реальность, данная в сознании человека, который в своей деятельности отражает, идеально воспроизводит объективные закономерные связи реального мира. Познание практично по своему происхождению, по породившей его основе, по своему содержанию, оно есть «свёртка» практики.

Итак, познание — это высшая, человеческая, социальная форма отражения. Но, остановившись на этом отражательном характере познания, мы не можем объяснить творчество, постоянное движение человеческого мышления ко всё более глубокому и всестороннему знанию. Источником активности познания выступает практика, которая исторически развиваясь, усложняясь, определяет уровень развития общества и самого человека. В связи с практикой развивается и познание, как живое, активное отношение человека к миру. Познание возникло в ходе практики, развивается благодаря ей. Процесс познания противоречив. Он переводит материальное в идеальное, сигнал, знак, субъективную информацию, физическое в физиологическое и далее в психологическое — факт сознания.

Процесс познания составляют следующие элементы:

1) объект познания — часть реального бытия, подвергающаяся исследованию (явления и процессы объективного мира, субъективный мир человека и др.)

2) субъект познания — общественный- это социально сформированный человек, который реализует познание, формирует новое знание.

3) предмет познания — это аспект объекта познания, который вовлекается в сферу научного анализа. Объект может образовывать различные предметы познания.

Принципы познания:

1) объективность рассмотрения познаваемого предмета.

2) адекватность образов и прообразов процесса познания.

3) введение практики в основу теории познания.

18. Одним из 2 уровней отражения познания является чувственное познание, которое осуществляется посредством органов чувств, биологически наследуемых, но развиваемых трудовой деятельностью человека. Для него характерно:

1) непосредственность — прямое воспроизведение отражаемого объекта.

2) наглядность и предметность возникаемых образов.

3) воспроизведение объектов со стороны их внешних сторон и свойств.

Чувственное познание осуществляется в 3 формах:

1-ощущение- исходная, элементарная форма чувственного познания и даёт представление об отдельной стороне, свойстве объекта

2-восприятие — позволяет охватить целостность предметов, явлений, процессов, это синтез ощущений, формирующий ценный образ объекта.

Восприятие заисит от: самих объектов, прошлого опыта, психологического состояния и здоровья человека. Оно позволяет мир как взаимодействие предметов и процессов, взаимосвязь качеств и свойств в них.

3-представление — образ ранее воспринятого или созданного воображением явления. Представления более расплывчаты, чем восприятия, фиксируют характерное в предмете, могут видоизменять облик предмета за счёт воображения.

19. Логическое познание наиболее полно реализуется в мышлении — процессе обобщённого и опосредственного отражения действительности путём сознания абстракции.

Логическое познание характеризуют:

1) опора на чувственные данные

2) опосредованность (человек не контактирует с предметами, о которых мыслит)

3) обобщённость и абстрактность

4) воспроизведение объектов на уровне сущности внутренних связей и отношений

5) связь с речью, фиксация в языке.

Логическое познание осуществляется в 3 формах:

1-понятие — это обобщённый логический образ предмета. Оно лишено чувственности. Возникновение понятия — это скачок от единичного к общему, от конкретного к абстрактному, от чувств к мысли, от явления к сущности.

2-суждение — мысль, в которой связываются несколько понятий и отражаются отношения между различными вещами и свойствами т.е. утверждающая или отрицающая что-либо.

3-умозаключение — мысль, посредством которой на основании имеющихся суждений выводятся новые суждения.

При анализе мышления выделяют уровень развития ума, как способности к мышлению. Различают рассудок — исходный уровень мышления, способность оперировать абстракциями в рамках заданной схемы. Разум — высшая ступень рационального познания, позволяющий творчески оперировать абстракциями, исследовать и создавать их.

20. Теория познания имеет тесную взаимосвязь с диалектикой. Она основана на принципе отражения и представляет собой применение

«диалектики к процессу и развитию познания». Диалектика познания несколько шире, чем диалектическая логика, и изучает такие проблемы, как познаваемость мира, виды знания, движущие силы познавательной деятельности, практика как основа познания и критерий истины, формы истинного знания, чувственное и рациональное познание и другие.

Диалектика исследует переходы от одной системы знания к другой, более высокой.
Познание развивается в тесной связи с практикой. Познание и есть процесс получения и накопления знаний обществом. Практика имеет познавательную сторону, познание – практическую. Знание является человеческой информацией о мире. Для начала практической деятельности человеку необходимы хотя бы минимальные знания о преобразуемом в практике предмете. Поэтому знание составляет необходимую предпосылку и условие осуществления практической деятельности.
Гносеологические функции практики: базисная функция, т.е. в качестве источника познания практика дает исходную информацию, которая обобщается, обрабатывается мышлением; детерминирующая функция, т.е. практика является движущей силой познания, от нее исходят импульсы, в значительной мере обусловливающие возникновение нового знания и его преобразование; критериальная функция, т.е. практика является главным критерием истины; целеполагающая функция, т.е. практика – цель познания, в конечном счете, что включает в себя и те варианты, при которых она выступает и непосредственной целью познания, ну а целью познания является достижение истинного знания [1, 74-78].
Познание, в свою очередь, имеет ряд функций по отношению к практике: информативно-отражательная функция, т.е. познание перерабатывает исходные данные, полученных от практики и производит понятия, гипотезы, теории, методы; познание является средством практической деятельности; проектно-конструктивная функция, т.е. познание вырабатывает идеальные планы таких новых типов человеческой деятельности, которые не могут возникнуть без науки, вне ее; регулятивная функция, т.е. познание регулирует практику, обеспечивает управление практикой, практическими действиями.
Практика и познание, практика и теория взаимосвязаны и воздействуют друг на друга. Их взаимоотношение содержит в себе противоречие. Стороны противоречия могут находиться в состоянии соответствия, гармонии, но могут приходить и в дисгармоничное состояние, доходящее до конфликта. Одна из сторон может отставать от развития другой, что является естественным выражением противоречия между ними; преодоление этого противоречия может вести к новому уровню их соотношения. На этом пути достигается развитие и теории, и практики.

21. Проблема истины является ведущей в гносеологии. Все проблемы теории познания касаются либо средств и путей достижения истины, либо форм существования истины.

В философии существуют следующие концепции истины:

1) классическая теория истин. Истина — это правильное отражение предмета, процесса в индивидуальном познании.- самая древнейшая из концепций, её поддерживали Аристотель, Платон, Гегель, Фейербах.

2) когерентная концепция — рассматривает истину как соответствие одних знаний другим.

3) прагматическая концепция. Истиной считается то, что полезно для человека.

4) конвенциальная концепция. Истина — это то, что считает большинство.

5) экзистенциальная концепция (Хайдеггер). Истина есть свобода, это процесс, с одной стороны, в котором мир открывается нам с одной стороны, а сдругой — человек сам волен выбирать, каким способом и чем можно познать этот мир.

6) неатомистическая концепция. Истина — это божье откровение.

Характерной чертой истины является наличие в ней объективной по содержанию и субъективной по форме сторон. Истина объективна — это значит, что содержание человеческих представлений не зависит от субъекта, не зависит ни от человека, ни от человечества. В идеалистических системах истина понимается как вечно неизменное и абсолютное свойство идеальных объектов. Точка зрения сторонников субъективно- идеалистического эмпиризма состоит в понимании истинности как соответствие мышления ощущениям субъекта или как соответствие идей стремлениям личности к достижению успеха. На каждом историческом этапе человечество располагает относительной истиной — приблизительно адекватным, неполным, содержащим заблуждения знанием. Истинное знание каждой эпохи содержит элементы абсолютной истины. Абсолютная истина — такое знание, которое полностью исчерпывает предмет познания и не может быть опровергнуто при дальнейшем развитии познания. Всякая относительная истина содержит элемент абсолютного знания. Абсолютная истина складывается из суммы относительных истин. Критерий истины находится не в мышлении самом по себе и не в действительности, взятой вне субъекта, а заключается в практике.

22. Сознание — высшая форма отражения действительности. Сознание с точки зрения материализма — это высшая, свойственная только человеку функция мозга, заключающаяся в обобщённом и целенаправленном отражении действительности. Мысли сознания не есть вид материи, хотя и существуют как реальные явления природы. Противопоставлять материю и сознание можно только в рамках основного вопроса философии, за его пределами это противопоставление становится относительным, так как сознание — не самостоятельная субстанция, а одно из свойств материи. Между сознанием и материей существуют:

1) различия — сознание — не материя, а её свойство, возникающее на определённой ступени её развития.

2) связь с единством — психические явления и мозг тесно связаны между собой как свойства и материальный субстрат (материя — носитель сознания, без которого оно не существует). Психические образы сознания тождественны по содержанию с вызывающими их материальными объектами.

В гносеологическом плане сущностью сознания является его идеальность, которая выражается в том, что составляющие сознание образы не обладают ни свойствами отражения объектов, ни свойствами нервных процессов, на основе которых они возникли. Идеальность сознания есть отражение действительности формы знаний, эмоций, воли, видов и способов практической деятельности человека. Идеальное характеризует сущность сознания в отношении к материи, образно говоря, это предмет, отчуждённый от самого себя. Таким образом, идеальное есть материальное, преобразованное мозгом. Материя — объективная реальность, сознание — субъективная (идеальная) реальность.

Все явления, объекты, процессы в окружающем мире постоянно взаимодействуют, вызывая друг в друге изменения, оставляя след и тем самым запечатлевают себя. Эта способность воспроизводить свойства систем при взаимодействии называется отражением. Это всеобщее свойство материи.

Формы отражения:

1) в неживой природе — простейший тип отражения — след, отпечаток.

2) в живой природе — раздражимость, чувствительность.

3) на социальном уровне — сознание — высшая форма психического отражения действительности как специфический человеческий способ бытия в мире и взаимодействие с ним.

С диалетико — материалистической точки зрения сознание возникло как функция сложно организованного мозга, который сформировался под влиянием труда и речи. Рука как орган труда учила голову думать. Логика действий фиксировалась в голове и превращалась в логику мышления.

Источники сознания:

1) внешний предметный и духовный мир

2) социокультурная среда, общие понятия, социальные и нравственные нормы, идеалы, знания.

3) духовный мир индивида, его опыт, способность трудиться.

4) мозг человека, его физиологическое и химикобиологическое состояние.

5) космическое информационно — смысловое поле — гипотеза: мозг — космическая система, берущая энергию непосредственно со Вселенной, причём позже механизм захвата этой энергии- 2 канала связи: механический и информационный.

Реальное сознание обнаруживается при помощи речи в языках.

Физиологический механизм образования речи — условно рефлекторный. Мысль

— идеальный образ предметов и явлений, мир всегда обликается в материальную оболочку — слова или заменяющие их знаки. Мысли передаются при помощи языка, т. е. язык — средство общения и орудие мышления. Речь

— это деятельность, процесс обмена мыслями с помощью языка. Сознание не может проявиться вне общества и независимо от него, оно функция не только индивида, но и общества как социальной формы движущейся материи

23. Существуют различные историко – философские проблемы сознания.

В зависимости от того, какое мировоззрение было господствующим в ту или иную эпоху менялось и понимание сознания.

В античности, при господствующем космоцентрическом мировоззрении внимание человека было всецело направлено на окружающий мир. Сознание определялось как всеобщая связь между разумом и объектом, которые существуют независимо друг от друга. В момент их встречи объект оставляет след в поле разума, как печать оставляет след на воске.

Античная философия открыла только одну сторону сознания – направленность на объект.

В культуре христианства под сознанием понимали прежде всего знание о собственном духовном опыте. В его содержании включены инстинкты и страсти, рефлексы и рассуждения, и наконец, слияние с Богом. Сознание – это центр между первым и вторым, т. е. это способность воспроизвести переживания, поднявшись до уровня Бога и свидетельства о ничтожности человека. – геоцентрическое мировоззрение.

В Новое время человек отказывается от Бога, сам захотел быть Богом, царём природы, опираясь на свой Разум. Человек был объявлен началом и причиной всего, что с ним случается в мире. Он есть условие и возможность мира. Человек своей деятельностью творит мир. Сознание представляется как некий сосуд, в котором уже содержатся идеи и образцы того, с чем предстоит столкнуться в мире. Такое учение было названо идеализмом. Но опыт обращения к внутреннему миру был использован в утверждении, что сознание открыто самому себе, т. е. является самосознанием. Сознание отождествляется с мышлением, т. е. максимально рационализировано. Оно может конструировать мир по правилам логики, так как сознание тождественно предметному миру.

В настоящее время под сознанием понимают высшую форму отражения действительного мира; свойственную только людям и связанную с речью функцию мозга, заключающуюся в обобщенном и целенаправленном отражении действительности, в предварительном мысленном построении действий и предвидении их результатов, в разумном регулировании и самоконтролировании поведения человека. “Ядром” сознания, способом его существования является знание. Сознание принадлежит субъекту, человеку, а не окружающему миру. Но содержанием сознания, содержанием мыслей человека является этот мир, те или иные его стороны, связи, законы.

Поэтому сознание можно охарактеризовать как субъективный образ объективного мира.

24. Сознание характеризуется не только как отражение мира, но и как духовная деятельность, которая направлена на активное, творческое преобразование действительности. Творческая деятельность сознания тесно связана с практической деятельностью человека и с потребностями, возникающими под влиянием внешнего мира. Потребности, отражаясь в голове человека, приобретают характер цели. Цель — это идеализированная и нашедшая свой предмет потребность человека, такой субъективный образ предмета деятельности, в идеальной форме которого предвосхищается результат этой деятельности. Цели формируются на основе всего совокупного опыта человечества и поднимаются до высших форм своего проявления в виде социальных, этических и эстетических идеалов.

Способность к целеполаганию — специфически человеческая способность, составляющая кардинальную характеристику сознания. Сознание стало бы ненужной роскошью, если бы оно быль лишено целеполагания, то есть способности мысленного преобразования вещей в соответствии с общественными потребностями. Таким образом, взаимоотношения целенаправленной деятельности человека и природы не сводятся к простому совпадению. В основе целеполагающей деятельности человека лежит неудовлетворенность миром и стремление изменить его, придать ему формы, необходимые человеку, обществу. Следовательно, и цели человека порождены общественной практикой, объективным миром и предполагают его. Но человеческая мысль способна не только отражать непосредственно существующее, но и отрываться от него. В сознании людей возникают и верные и иллюзорные представления. Мысль и движется по готовым шаблонам и прокладывает новые пути, ломая устаревшие нормы. Она обладает чудесной способностью новаторства, творчества. Признание активного, творческого характера сознания является необходимым требованием понимания человеческой личности: люди есть продукты и творцы истории. Связь с действительностью осуществляет не само по себе сознание, а реальные люди, практически преобразующие мир. Объективный мир, воздействуя на человека и отражаясь в его сознании, превращается в идеальное. Будучи следствием воздействия внешнего мира как причины, сознание, идеальное, в свою очередь, выступает в роли производной причины: сознание через практику оказывает обратное влияние на породившую его действительность.

Активность свойственна не только индивидуальному, личному, но и общественному сознанию, прежде всего прогрессивным идеям, которые, овладевая массами, становятся “материальной силой”. Сознание невозможно вывести из одного лишь процесса отражения объектов природного мира: отношение “субъект-объект” не может породить сознания. Для этого субъект должен быть включен в более сложную систему социальной практики, в контекст общественной жизни. Каждый из нас, приходя в этот мир, наследует духовную культуру, которую мы должны освоить, чтобы обрести собственно человеческую сущность и быть способными мыслить по- человечески. Таким образом, мы видим, что сознание не может существовать вне общества. Общество есть материально-идеальная реальность. Совокупность обобщенных представлений, идей, теорий, чувств, нравов, традиций и т.п., то есть того, что составляет содержание общественного сознания и образует духовную реальность, выступает составной частью общественного бытия, так как оно дано сознанию отдельного индивида.

25. Природа человека – предельно широкое понятие, это уникальное в своей противоречивости единство материального и духовного, природного и социального. Человек способен осознать противоречивость своей природы, понять, что он принадлежит к конфликтующим мирам – миру свободы и миру необходимости. Из всех существ во Вселенной человек единственный, кто не уверен, что он такое. Человек может перестать быть человечным, но он, даже поступая жестоко, делает это по – человечески. Человечность – это нравственная характеристика человека, она отличается от понятия человеческого. Человеческое – это жизнь, данная вместе с её осознанием.

Природа человека предполагает осознание противоречия своего существования как собственного внутреннего конфликта и стремление его преодолеть. Ответов на вопрос, кто я, может быть множество, но все они сводятся к двум:

. Регрессивный путь – возврат к животной жизни, к предкам, к природе, погружение в первичную коллективность.

. Прогрессивный путь – путь собственного бытия, на котором человек обретает свою сущность.

Взаимодействие биологического и социального – вопрос о природе человека. Существует две позиции по этому вопросу:
Природа человек биосоциальна. Биологическую природу человека определяет совокупность видовых признаков, присущих ему как гомоноиду. Причём на многие из этих биологических параметров самое непосредственное влияние могут оказывать социальные факторы. Биологически предопределены у человека возрастные периоды – детство, взрослость, старость. Но и на их продолжительность могут оказать влияние социальные факторы. Так, при разностороннем и хорошем воспитании человек может быстрее перейти из детского во взрослое состояние. Физические различия, существующие между людьми, определены биологическими различиями (различия между полами, цвет кожи, глаз, строение тела и др.).
Природа человека всецело социальна. Социальное в человеке – это прежде всего орудийно – производственная деятельность, коллективистские формы жизни с разделением обязанностей между индивидами, язык, мышление, общественная и политическая деятельность. Человек не может существовать вне других людей и человеческих сообществ. Средством общения между людьми выступает язык, он является и фундаментальным стимулятором развития у человека мышления. В современной жизни умственные способности обеспечивают человеку его благополучие, существование и функционирование научных, производственных и социальных институтов.
Как соотносится биологическое и социальное при определении природы и сущности человека? Только в единстве. Без биологических предпосылок трудно было бы себе представить появление гомоноидов, но без социальных условий невозможно было становление человека.

В чём состоит смысл жизни человека? – в решении этого вопроса прежде всего необходимо определить самоценность и самоцельность человеческой жизни, которая предстаёт не случайной и не бессмысленной, так как индивид, личность рассматриваются не сами по себе, но и как часть целого – человеческого общества. Маркс отмечал, что индивид есть общественное существо. Поэтому всякое проявление его жизни является проявлением и утверждением общественной жизни. От всех других живых существ человек отличается более всего тем, что на протяжении своей индивидуальной жизни он никогда не достигает «целей» жизни родовой, исторической; в этом смысле он – постоянно не реализуемое адекватно существо. Он не удовлетворяется ситуацией, когда, как говорил Маркс,

«сама жизнь оказывается лишь средством к жизни». Такая неудовлетворённость, нереализуемость содержат в себе побудительные причины творческой деятельности, не заключённые в непосредственных её мотивах. Именно поэтому призвание, назначение, задача всякого человека – всесторонне развивать все свои способности, внести свой личный вклад в историю, в прогресс общества, его культуры. В этом и заключается смысл личности и общества в целом. Совпадение, единство личного и общественного, т. е. мера этого единства, неодинаковая на разных этапах истории и в разных общественно – экономических формациях, и определяет ценность человеческой жизни.

26. Практика – это способ включения человека в окружающий его природный и социальный мир путём активного преобразования объективно существующих предметов и явлений. Категория практики занимает особое, ключевое положение в системе основных понятий философии. Именно с её помощью выявляется место человека в структуре бытия, его взаимосвязи с неживой и живой природой, с социальной действительностью, его включённость в систему материальной и духовной культуры, раскрывается сущность сознания человека, его духовной и душевной жизни. Категория практики задаёт исходные ориентиры целостного представления о человеке во всём многообразии его взаимосвязей с окружающим миром. Принципиальной особенностью практики как специфической формы бытия человека в мире является её открытость перед возможностью освоения человеком объективной реальности. Практика формируется, воспроизводится и развивается в единстве субъект – объектных и субъект – субъектных отношений, она представляет собой всегда общественную деятельность. Практика предполагает наличие культуры общения как необходимое условие своего существования. Практика как специфически человеческий способ бытия в мире представляет собой деятельность, которая включает в себя:

1) реальное преобразование внешней среды при помощи искусственно созданных орудий и средств.

2) Общение людей в процессе и по поводу этого преобразования.

3) Совокупность норм и ценностей, которые существуют в виде образов сознания и обеспечивают целенаправленный характер практической деятельности.

Формы практической деятельности:

. Производственная практика (материальная производственная деятельность) – форма практической деятельности, лежащая в основе всех остальных видов и форм жизнедеятельности человека в целом;

. Социальная практика (перестройка) – носит революционный характер и направлена на реальное практическое преобразование условий нашей жизни, общественных отношений, самих людей;

. Наука – особая форма, превращающаяся в непосредственную производительную силу, средство управления социальными процессами;

. Техническая деятельность – представляет собой важнейший элемент производительных сил, определяющих характер и содержание способа производства, она тесно связана с преобразованием тех или иных устройств, созданных человеком – артефактов.

27. Общество – открытая, материальная система, развивающаяся на основе объективных законов, форма жизнедеятельности людей, способ их социальной организации. В основе общественного развития, по Марксу, лежит способ производства. Общество рассматривается в двух аспектах:

1. система связей и отношений, в которой и посредством которой люди взаимодействуют между собой и природой и осуществляют свою жизнедеятельность.

2. Особая форма интеграции индивидов, приобретающая системность, относительную самостоятельность и регулирующая отношения людей.

Общество есть подсистема объективной реальности, включающая в себя структурные, функциональные и динамические связи.

Понятие общественно – экономической формации:

Маркс открыл некий новый общественный тип, названный общественно – экономической формацией. Маркс провёл научное членение исторического процесса и обосновал исторически переходящий характер каждой из общественно- экономических формаций. В результате вся история человечества предстала как закономерный процесс развития и смены общественно- экономических формаций, ступеней этой истории. Как всякое научное понятие, понятие формации есть отражение реальности, но взятой на уровне сущности, а не её многообразных проявлений. Общественно- экономическая формация – это конкретно- исторический тип общества, взятого в его целостности, функционирующий и развивающийся в соответствии с присущими ему объективными законами. Каждая формация – целостная система. В формацию входят производительные силы и производственные отношения, которые и составляют её материальную основу.

В формацию также входят определённые социальные субъекты, представленные различными историческими формами общности людей: родами и племенами, сословиями и классами, народностями и нациями, политическими партиями и общественными организациями. Марксистская теория естественноисторического развития общественно – исторических формаций придаёт очень большое значение проблеме развития техники и производительных сил в целом. Ведь именно их совершенствование определяет в конечном счёте необходимость перехода от одной формации к другой. Каждой формации присущи свои качественные особенности, в то же время у различных формаций имеются сходные черты. Так, например, все антагонистические формации основаны на эксплуатации. Общие черты имеются и у социалистического общества с предшествующими формациями

(капитализмом).

28. Взгляды на прошлое и будущее человечества, на его движущие силы и законы вылились в следующие философские концепции:

. Теологический подход – сложился в средние века – человеческая история есть борьба двух враждебных царств – светского и божьего. Главная движущая сила истории – внеисторическое божественное поведение.

. Метафизический подход – считает движущей силой истории трансцендентальную закономерность или судьбу. Судьба – высшая сила в виде природы и её закономерности, это предопределённость событий и поступков.

. Идеалистический подход – исходит из того, что основа истории – идеи, т. е. общество развивается благодаря наличию идей.

. Натуралистический поход – основа истории – природа человека

(побуждения и страсти) и среда обитания человека.

. Психологизм – общество конструируется по образу и подобию индивида, т. е. общество – некий организм, который развивается по определённым законам. По Фрейду главными инстинктами человека являются эрос (жизни) и тонакос (смерти). Их борьба лежит в основе социального бытия.

. Диалектико-материалистическая концепция – движущие силы истории

– экономические отношения.

. Цивилизационный подход – исторический процесс – процесс развития культуры. Культура включает в себя следующие элементы: язык, ценности (наиболее значимые потребности, желания и интересы людей), идеалы (высшие цели), нормы (требования к человеку), обычаи (неписаные правила поведения), традиции (элементы социального и культурного наследия) и обряды (совокупность стереотипных действий, вызывающих определённые чувства).

Особенности культуры: выступает связующим звеном между природой и обществом, включает в себя результаты материального и духовного производства.

29. Формационный метод был разработан марксистами, он составляет основу материалистического понимания общества.

Формация — определенный тип общества, цельная соц. система, развивающаяся и функционирующая на основе господствующего способа производства по своим законам.

Законы: общие и специфические.

Общие — законы, распространяющиеся на все формации (закон об определяющей роли общественного бытия по отношению к общественному сознанию, закон об определяющей роли способа производства в общественном развитии).

Специфические законы – законы, действующие в одной или нескольких формациях (закон пропорционального развития народного хозяйства).

Смена формации осуществляется с помощью соц. революций. Каждая формация имеет базис и надстройку.

Базис — это совокупность производственно- экономических отношений.

Надстройка — это совокупность идей организации утверждений и идеологических отношений.

Основными категориями формационного подхода является способ производства, класс, общество. Но эти категории являются категориями высокой степени абстрогированности поэтому не отражают весь спектр развития общества и формационный подход дополняется двумя другими: цивилизационным и культурологическим.

Формационный подход. Общество развивается от низших формаций к высшим. Формации отличаются друг от друга способом производства, который, в свою очередь, изменяется благодаря производительным силам, те в свою очередь изменяются с помощью орудий труда. Однако теория Маркса в некоторых положениях была ошибочной. Он полагал, что производительные силы смогут развиваться и после изменения капиталистических производственных отношений.

Цивилизационный подход.

Цивилизация – это крупные социокультурные системы со своими закономерностями, которые не сводятся к закономерностям функционирования государств, наций, соц. групп и т. д.

Цивилизации могут определять материальную и духовную жизнь общества или на нее воздействовать. Каждая цивилизация самобытна, живет своей жизнью, имеет свою историческую судьбу, свои институты и ценности.

Цивилизации взаимодействуют между собой, при этом не теряют своей уникальности, заимствование может ускорить или замедлить их развитие, обогатить или обеднить их. Этнографические параметры цивилизации передаются с помощью термина культурный ареал.

Функции цивилизаций:

1. реализация единства духовной жизни крупной общности в исторической преемственности и на определенной территории.

2. дифференциация единства культурной жизни в тех же рамках места и времени.

Специфичность цивилизации придает духовный фактор.

Отличие формации и цивилизации:

. для цивилизации характерна преемственность и передача культуры через механизм традиций.

. формация не совпадает с цивилизацией, т.к. цивилизация реализует собственную приемственность во времени и с др цивилизациями в пространстве.

Существуют различные критерии определения цивилизаций: по технико- экономическим параметрам, исходя из критериев духа и стиля, ментальности, этноса, массового коллективного сознания, мировоззрения, культурного географического ареала и т.д.

Цивилизация – это собственно-социальная организация общественной жизни и культуры, характеризующаяся всеобщей связью индивидов или первичных, т.е. базисных общностей в целях воспроизводства общественных богатств.

Возникнове6ние цивилизации, ее рост, надлом, упадок, разложение связаны со способностью или неспособностью творческого меньшинства найти адекватный ответ на вызов истории.

Сторонники цивилизационного подхода в основу развития ставят не экономику и технику, а социокультурные особенности. Родоначальником этого подхода считается Макс Вебер – автор работы “Протестантская этика и дух капитализма”. Цивилизационный подход очень многое объясняет в человеческой истории.

Есть градация на две цивилизации: Запад и Восток. По Чаадаеву: мы первая азиатская цивилизация, которая столкнулась с Западом и начала преобразовываться. Славянофилы полагают, что мы уникальная культура, совмещающая в себе достоинства, как Запада, так и Востока.

30. Субъект может быть либо личностью либо целой структурой:
1) Этносоциальная структура общества (чел. семья, народность);
2) Социально — политическая структура; (личность, социальная группа, класс).

Общественный процесс определяется формами сознания (религия политика и т.д.). Исторический процесс развивается в результате сознательной деятельности субъекта исторического процесса. Движущие силы определяются либо субъектами (они сделали революцию), либо законами

(НТР возникла из потребности общества).

Следует различать понятие «народ» в социально – философском и этническом смысле. В социально – философском смысле народ как творец истории – это широкая общность, соединяющая все те слои и классы, которые по своему объективному положению заинтересованы в развитии общества. Народ – это прежде всего трудящиеся, они всегда составляют его основную массу. Важно иметь в виду, что история как бы суммирует не только активность людей, но и их пассивность. Хотя каждый член общества участвует в историческом процессе, всё же не все, а только отдельные личности остаются надолго, а то и навсегда в памяти современников. Роль таких личностей, которых принято называть выдающимися или историческими, столь велика и очевидна, что долгое время философы лишь в них усматривали творческую силу и двигатель истории. В теоретическом плане основой этих взглядов было идеалистическое понимание истории. Такая методологическая установка вела к недооценке деятельности народных масс и преувеличению роли тех личностей, которые были связаны с производством идей: идеологов, политиков, законодателей и т. д. Основоположники марксизма сосредотачивали главное внимание на том, что деятельность исторической личности зависит от объективных условий. Правда, они всегда при этом отмечали и её огромную роль в обществе. Личность не может изменить историю в масштабе всемирно – историческом, нарушить её общую объективную логику, но в реальной истории стран и народов личность может сделать чрезвычайно много. Октябрьская революция осуществилась не только вследствие объективных факторов и героической борьбы масс, но и благодаря теоретическому и организаторскому гению Ленина, таланту, воле, усилиям его соратников. А те деформации социализма, которые начали накапливаться в стране с 20-х годов, в большей мере связаны с личными качествами Сталина, точно так же как период застоя – с личными чертами

Брежнева.

31. Характеризуя развития общества, обществоведы обращаются к понятиям «прогресс» и «регресс». Прогресс понимается как тип направленного развития, связанный переходом от низшего к высшему, от менее совершенного к более совершенному. Представление о прогрессе – направленном изменении к лучшему возникло в древности. Однако поначалу оно носило в основном оценочный характер. Сначала прогресс был отмечен в сфере научного познания, а затем идея прогресса была распространена на область социальных отношений. Одним из наиболее выдающихся философов, разрабатывавших идею общественного прогресса, был итальянский философ

Вико (17век). Он утверждал, что все народы проходят 3 этапа своего развития: божественный, героический и человеческий. Пройдя эти этапы, человечество осуществляет движение по нисходящей линии. В целом прогресс характеризуется нарастанием темпов развития и принимается как объективный закон исторической эволюции. Однако одной из существенных особенностей прогресса является присутствие в нём регресса отдельных элементов, связей и функций. С общественным прогрессом всегда связывали восходящее поступательное развитие человеческого общества от низших ступеней к высшим. Фаталистическое понимание прогресса, когда он принимался за нечто неизбежное, настраивало на пассивность, созерцательность, безынициативность в отношении к жизни. Волюнтаризм понимал прогресс как отрицание объективных законов всемирной истории, религия – как теологическое представление о божественном творчестве и конечном состоянии мира. Прогресс – многогранное явление. В качестве конкретных критериев общественного прогресса выделяют экономический, социально — политический, идеологический и гуманистический. С их помощью определяется прогрессивность тех или иных социальных систем. Многие социологи предлагают искать критерии прогресса в сфере сознания. Понятие прогресса носит относительный характер. Возможность прогресса определяется наличием конкретно – исторических условий. Эти условия могут способствовать ускорению прогресса или же тормозить его, а иногда и препятствовать ему.

Типы общественного прогресса:

Прогресс в антагонистических условиях (классовые, эксплуататорские общества) – тип прогресса одинаков для всех обществ и обусловлен господством частной собственности и эксплуатацией небольшой частью общества большинства. Происходит развитие одних сторон общественной структуры за счёт других.

Прогресс в частнособственнических формациях – совершается за счёт усиления эксплуатации народных масс.

Прогресс в феодальном обществе.

Прогресс в капиталистических условиях – «невидимые нити» капиталистической зависимости приковывают рабочего к капиталисту.

Прогресс в условиях социализма – ликвидация всякого антагонизма

(исчезновение классовых сил, тормозящих прогресс), народные массы – ведущая сила общественного прогресса.

32. Общественное сознание является сложным образованием, включающим в себя разнообразные взаимодействия друг с другом, взаимосвязанные элементы. В структуре общественного сознания выделяют следующие уровни:

. Обыденное и теоретическое сознание. Обыденное сознание возникает в процессе повседневной практики людей как эмпирическое отражение внешней стороны действительности. Теоретическое сознание – отражение её существенных связей и закономерностей, находит своё выражение в науке и других формах сознания.

. Общественная психология и идеология. Общественная психология – уровень общественного сознания, формирующийся в процессе повседневной практической деятельности, характеризующий психологический облик и выражающий интересы различных социальных групп. Идеология – сложное духовное образование, включающее в себя определённую теоретическую основу, вытекающие из неё программы действий и механизмы распространения идеологических установок в массах – создаётся идеологами, социальными мыслителями, политиками.

Существуют следующие формы общественного сознания:

1) Политическая идеология

2) Правосознание

3) Мораль

4) Религия

5) Искусство

6) Наука

7) Философия.

Формы общественного сознания представляют собой различные способы духовного освоения действительности. Они различаются по:

. Предмету отражения. Политическое сознание отражает отношения между классами, нациями, государствами, отношение к проблеме власти, религиозное сознание принимает форму зависимости человека от неземных, сверхъестественных сил.

. Формам отражения. Наука отражает действительность в форме понятий, гипотез, теорий, искусство – в форме художественных образов, религия – в форме церковных догматов, мораль – в форме нравственных чувств и норм, ценностей, идеалов.

. Особенностям своего развития. В науке осуществляется прогресс познания, в искусстве главным является понимание эстетических критериев.

. Выполняемым социальным функциям – практические различия. Наука имеет познавательную и практическую функции, искусство – познавательную, идеологическую (воспитательную) и эстетическую функции.

Все формы по выполняемым ими социальным функциям делятся на 2 вида:

. 1 вид – политическое сознание, право и мораль, которые связаны с регулированием человеческих отношений -–выступают как формы духовно – практического освоения социальной действительности.

. 2 вид – наука, искусство, философия, которые представляют собой формы духовного и духовно – практического освоения действительности.

. Промежуточное место занимает религия, так как предстаёт и как форма мировоззрения, и как регулятор общественных отношений.

Формы общественного сознания взаимодействуют друг с другом, взаимно проникают друг в друга и влияют друг на друга.

33. Ценность – всё, что имеет для человека определённую значимость, личностный или общественный смысл.

Ценностные аспекты человека взаимосвязаны с познавательными и волевыми. Ценностное отношение человека к миру и себе приводит к ценностным ориентациям личности. Устойчивые ценностные ориентации приобретают характер норм, они определяют формы поведения членов данного общества. Основное содержание ценностных ориентаций – политические, философские, нравственные убеждения человека, глубокие и постоянные привязанности, нравственные принципы поведения. Ценностные системы формируются и трансформируются в историческом развитии общества.

В систему ценностей человек могут входить различные ценности:

Смысложизненные (добро и зло);

Универсальные (семья, образование);

Межличностные отношения (честность, бескорыстие);

Общественно – признанные (трудолюбие, социальное положение);

Демократические (свобода слова, совести).

Ценностные установки ориентируют человека в окружающей действительности на :

Осознание ценностной установки образует мотив деятельности

Мотив определяет способ и характер самой деятельности, т. е. выступает в качестве цели.

Философское учение о ценностях называется аксиологией. Учение о ценностях не сразу стало достоянием философов, а только после того, как удалось развести понятия бытия и блага.

Ценность – это свойство того или иного общественного предмета и явления удовлетворять потребностям, желаниям, интересам человека.

34. Реальные отношения человека с природой свидетельствуют о том, что как бы ни стремился человек возвыситься над природой, пренебречь природными условиями своей жизни, объективно он подчиняется этим условиям и зависит от них. Характер сложившихся природно – человеческих отношений традиционно составляет предмет внимания философии, которая выясняет наиболее общие принципы структуры природы и организации самого человека, используя при этом возможности онтологического описания и гносеологического объяснения.

Философия древних греков продвигается в осознании феномена человеческого мира и природы как целостности. Римская философия ограничивает возможности человека. Понимание человека как части природы выдвинуло требования удовлетворения его «земных» потребностей. В эпоху христианства происходит обожествление природы, в эпоху Возрождения обожествление природы сменяется поэтическим преклонением перед человеком. В концепции Монтескье человек рассматривается как часть природы, а многозначность его жизни объясняется условиями внешней среды.

Кант полагает, что только непрерывно растущая деятельность и культура могут лежать в основе взаимосвязи человека и природы. Фихте подчёркивал, что «природа представляет собой одно целое, части которого связаны между собой». Человек, по его мнению, есть особое проявление всех сил природы в их соединении. В 18 веке человек перестал чувствовать себя органической частью космоса, он оказался как бы один на один с природой, что заставило его искать свои внутренние истоки в ней самой.

Сегодня мы пока ещё далеки от возможности выносить категоричные суждения о путях создания оптимальных взаимоотношений человека с природой. Природное существо – человек формировался по законам природы, многообразие которой предопределяет чувственную жизнь человека. Природа существует не только вне человека, но и в самом человеке: через него она ощущает, познаёт себя. Проблему взаимоотношения человека и природы следует рассматривать как историческую. Исторически развивающееся единство человека и природы выражается в итоге в материальном производстве. Именно в этой сфере следует искать ответ на те трудности, которые испытывает общество в своих взаимоотношениях с природой.

Взаимодействие человека с окружающей природой давно переросло формы разумного потребления, не наносящего ей ущерба. В настоящее время актуальность философских размышлений и исследований в контексте взаимоотношений человека и природы определяется наличием и обострением экологической опасности как таковой. Экологические трудности современной эпохи сами по себе – сугубо важный вопрос и предмет конкретных научно – практических мер и решений. Комплекс экологических проблем, характеризующих современное состояние промышленно – технологического воздействия на среду обитания, для философской теории играет роль определённого симптома. Речь идёт о том, что способ деятельно – практического бытия человека в мире и соответствующие ему формы сознания перестали быть разумными, а потому и действительными. В настоящее время необходим переход цивилизации на новую ступень и новые пути развития. В этом смысле экологическая проблематика образует как бы момент, модификацию темы «человек – природа», формирует предмет анализа, требующий привлечения средств философии. Сам факт становления корпуса новых экологических наук стал предметом устойчивого философско – методологического интереса. Экологическая ситуация формирует объект философии как методологии науки. В настоящее время экологические проблемы всё более обостряются. Человек загрязняет химическими и радиационными веществами всё вокруг себя: от Мирового океана до космического пространства. Экологические проблемы многоуровневы. Их следует решать как на национальном, так и на межнациональном уровне.

Основой обострения экологических проблем является стремительный научно – технический прогресс, ориентированный на безудержный рост потребления.

Мы всё чаще слышим предупреждения биологов, генетиков, медиков, о том, что человек находится перед лицом опасности исчезновения как биологический вид.

35. На процесс материально – практического взаимодействия человека и природы существенное воздействие оказывают особенности современного этапа социального развития, который связан с научно – технической революцией. В ходе НТП выделяют особо крупные вехи, связанные с качественным преобразованием производительных сил. Первым этапом НТР стал этап механизации, освободивший человека от изнурительного физического труда. Вторым этапом (главное направление современной НТР) является автоматизация, связанная с развитием электроники и вычислительной техники. Основная черта современной НТР – превращение науки в ведущую силу производства.

Концепции будущего развития:

. Концепция «постиндустриального» общества – обществом станут управлять организаторы науки и техники (менеджеры), а определяющим фактором развития – научные центры. Суть: всеобщая технизация жизни способна решить все социальные проблемы.

. Концепция технофобии, т. е. страха перед всепроникающей силой техники. НТП принимает такие масштабы, что грозит выйти из- под контроля общества и стать грозной разрушительной силой цивилизации, способной нанести непоправимый вред природе и самому человеку.

НТР ведёт к изменениям в социальной сфере, выводит человечество на решение глобальных проблем. Глобальные проблемы – это проблемы, касающиеся системы «мир – человек» в целом и имеющие планетарный характер. От их решения напрямую зависит жизнь социума, судьба человечества. К ним можно отнести проблемы экологии, охрану здоровья человечества, демографические проблемы, проблемы кризиса культуры, вопросы войны и мира. Современные исследования позволяют отнести к глобальным проблемам более двух десятков проблем, среди которых:

. Угроза экологической катастрофы;

. Минерально – сырьевой кризис;

. Медико – биологические проблемы здоровья;

. Сохранение вида homo sapiens;

. Проблемы предотвращения войны с использованием средств массового поражения;

. Прекращение гонки вооружения;

. Сокращение ареалов нищеты и бедности;

. Проблемы энергетического кризиса и др.

Причины возникновения глобальных проблем состоят в усиленном росте потребностей человека, в возросших технических средствах воздействия общества на природу. К характерным особенностям глобальных проблем современности относится наличие тесной взаимосвязи между ними, при которой обострение одной проблемы ведёт к обострению всей цепочки проблем. Можно сказать, что глобальные проблемы – это сложный клубок проблем. Поэтому попытки их обособленного рассмотрения и решения малоэффективны. Глобальные проблемы должны решаться комплексно, координированно, усилиями многочисленных субъектов мирового сообщества.

36. Когда разговор о человеке ведётся среди обывателей, то, как правило, утверждается, что человеческая сущность – врождённое качество, личность – благоприобретённое. Человеческую сущность нельзя потерять, переменить или повредить столь же легко, как личность. Личность можно изменить почти полностью, изменяя обстоятельства. Она может быть даже утрачена. В понимании сущности личности больше вопросов, чем ответов.

Всё дело в том, что этой проблемой стали заниматься только в 20 веке.

Однако одно можно сказать с уверенностью. В отличие от индивида и индивидуальности, сущность которых основывается преимущественно на биологической природе человека, сущность личности опирается главным образом на её социальные качества. Личность является предметом изучения многих наук – философии, социологии, психологии, физиологии. С философской точки зрения можно так определить её суть. Основу личности составляет устойчивая система социально – значимых черт, проявляющаяся в активном участии в общественно – экономической и культурной жизни общества и оказании определённого влияния на происходящие в обществе и в мире событий. Ещё одной из проблем в философии является определение факторов, которые влияют на формирование личности. Однозначно эти факторы определить нельзя – их множество. Но можно сказать, что наиболее главная роль в формировании личности принадлежит социальным условиям – воспитанию, образованию, окружающей социальной среде, родителям.

Воспитание формирует моральные и общественные ценности, образование – мышление и анализ происходящих событий, социальная среда – мировоззренческие, профессиональные, нравственные ценности, родители предстают перед ребёнком как его «первый мир», формируют основу личности. Сознательность выделяется в качестве важного элемента жизнедеятельности личности. Сознательность – это сопряжённые со знанием цели бдительность и мудрость. В контексте активизирования своих способностей основной проблемой человека оказывается его неспособность достичь определённой концентрации для использования своих способностей.

В качестве препятствий называют: связанное состояние сознания, рассеянность, внутреннее напряжение, вибрации.

Проблема эволюции человеческой личности решается сквозь призму расширения её способностей и совершенствования нравственных регулятивов.

Первый шаг к возможной эволюции – в изучении самого себя. Человек должен обрести сознание внутреннего единства, постоянного Эго. Для собственного саморазвития человек должен научиться наблюдать за собой, отличая полезные и вредные черты. Человек должен стремиться приобрести духовные качества внутреннего самосознания души: доброжелательность, терпимость, сострадание, прощение, радость, любовь и т. д. В этом заключается решение проблемы сохранения личностного начала на длительный срок, которая притягивает к себе многих учёных, философов и валеологов.

Категория «свобода» многогранна. О свободе говорят в её соотношении с произволом, необходимостью, выбором, волей, отчуждением и ответственностью. Общее содержание категории «свобода» предполагает индивидуальную свободу, всеобщее равенство, свободу воли, свободу принятия решений, свободу мысли и свободу слова. Гегель говорил о том, что свобода – это то же самое, что закон, определённые законом права.

Бертран Рассел истолковывает свободу как отсутствие препятствий для исполнения наших желаний (неограниченная свобода превращается в несвободу). Дж. Сорос интерпретирует свободу как функцию человеческой способности менять своё положение. Понятие «свобода» тесно связано с понятием «ответственность». Представление об ответственности связывают с такими феноменами, как репрессивность и наказуемость. Ответственность отождествляется с необходимостью каждого мыслящего индивида «держать ответ» за содеянное. Исторически основой формирования чувства ответственности стало выделение себя из окружающей среды.

Ответственность предполагает знание, которое не имеет свободного существования вне Я. Оно предельно концентрировано внутри и вокруг нашего Я. Человек оказывается существом, которое постоянно ищет себя, в каждый момент испытывает и перепроверяет условия своего существования. И лишь благодаря этой возможности давать ответ самому себе и другим человек становится «ответственным» существом. Мерой и исходным пунктом ответственного отношения к себе выступают другие люди. Довольно распространённой является точка зрения, согласно которой об ответственности за поступки следует говорить только при наличии чувства вины. Здесь ответственность истолковывается с оттенком юридического требования наказания, нести ответственность за содеянное означает искупать свой проступок. Однако ответственность следует понимать более широко. Чувство ответственности всегда ориентирует сознание на соотношение мира реального и мира должного.

Отношение к вопросу о хозяйственной деятельности в русской социально-философской мысли середины XIX начала XX вв.

Малявин С.Н.

В русской социально-философской мысли вопросы хозяйственной деятельности представлены в трудах А.С.Хомякова, И.В.Киреевского, К.С.Аксакова, Н.Н.Страхова, К.П.Победоносцева, Н.И.Бердяева, С.Н.Булгакова, В.С.Соловьева, Н.Г.Чернышевского, евразийцев. Анализ показывает, что различные авторы, представители разных теоретических направлений сходились в отрицании экономизма, понятого как бизнес, соревнование, индивидуальное обогащение, конкуренция, борьба цены и спроса.

У ранних славянофилов А.С.Хомякова, И.В.Киреевског, К.С.Аксакова мы не наблюдаем большого интереса к этой пробеме. Они не выделяли хозяйственную деятельность как специфическую и значимую из всей совокупности общественных отношений. Хозяйственная деятельность в их теориях определяется терминами традиции, естественности, общинности. Вплотную к ним по взглядам примыкали Н.Н.Страхов и К.П.Победоносцев.

Значительно больший интерес к хозяйственной деятельности обнаружили Н.И.Бердяев, С.Н.Булгаков, В.С.Соловьев. Принесет ли счастье человеку его хозяйственная деятельность, насколько сопоставимы затраты на хозяйственную деятельность с теми результатами, которые она дает, в чем заключается разумность хозяйства, какова его цель? — такие вопросы ставили перед собой данные авторами.

По мнению Бердяева, хозяйство есть «творческий акт», в котором человек выступает продолжателем творения Бога. В этом процессе он опирается на собственные силы, использует доступные ему средства и освобождаент себя от природной завистимости. Бердяев относил хозяйство к сфере человечекого духа, для него узкоэкономичесекое рассмотрение хозяйства и экономики недопустимо

Несколько иначе рассматривал хозяйство С.Н.Булгаков. В его теории хозяйство представлено как реализация замыслов Бога. Хозяйство разумно и софийно. Человек хозяйствует не потому, что должен выжить, — как биологическое существо он уже имеет свою природную нишу и пропитание, человек хозяйствует по великому предназначению. Свести хозяйство к экономике, считал Булгаков, означало бы опуститься до животной необходимости в пище и тепле. Именно таковым является экономический материализм, который переносит акцент хозяйственной деятельности на периферию, в повседневности, в отношения между индивидами. По Булгакову, политическая экономия, как наука, изучающая общественные закономерности, случайна и преходяща. Она отражает динамику процессов, а не сущностное предназначение хозяйства.

В.С.Соловьев рассматривал хозяйственную деятельность как вспомогательную. По его мнению, цель человека заключается в достижении абсолютной нравственности и добра. Хозяйство может помочь человеку в этом деле, если сконцентрирует свои силы на том, чтобы обеспечить ему «достойное существование». Большинству людей необходимо достойное существование, хотя для реализации добра и нравственности в нем нет первостепенной необходимости. Подтверждением тому служат многочисленные примеры духовного подвижничества.

Обращает на себя внимание утверждение Соловьева об ограниченности экономики как науки в деле развития хозяйства. Соловьев отрицал наличие экономических законов. Законы любой науки, пологал он, обязаны соответствовать принципу постоянства, однако, по отношению к экономической науке это не просматирвается. У экономических законов нет устойчивой необходимости, они могут быть нарушены как индивидом, так и государством. Так, продавец может пренебречь собственной выгодой и продать товар ниже стоимости, нарушив тем самым закон спроса и предложения. Аналогичным образом может поступить государство. В ущерб казне, но на благо граждан государство может совершить сделку экономического характера. Именно в этом, по мнению Соловьева, заключается цель государства в перспективах нравственного развития. Экономическая закономерность вступает в борьбу с нравственным законом, и в этом единоборстве нравственность должна победить. Он утверждает, что в современном обществе экономические бедствия связаны с тем, что «хозяйственные отношения не связаны должным образом с началом добра», и заключает: «Решение всего хозяйственного вопроса лежит на путях нравственности».

Известное сходство с вышеназванными авторами обнаружили евразийцы. В теории П.Н.Савицкого «континент-океан» доказывалось, что хозяйственное развитие России отличается от западноевропейского. Причиной тому служит различное месторазвитие двух цивилизаций. Савицкий отстаивал тезис о неуниверсальности экономических законов. Экономические законы, на основании которых совершается хозяйственная деятельность западноевропейских стран, бездействуют на територии Евразии. В основе ее хозяйствования лежит иной тип отношений, возникших в недрах кочевнического скотоводства. Его отличительной чертой является ориентация на внутренние ресурсы.

Представитель материалистического методологического направления в русской социально-философской мысли Н.Г.Чернышевский относился к экономике, как к серьезной науке. Он использовал экономические доказательства в обосновании необходимости крестьянской общины, однако, содержание экономической теории весьма схоже с почвенниками. Он критиковал принцип laissez faire, то есть принцип свободы торговли, на котором основаны все рыночные отношения. Он противник монетаризма и стоимостной школы в экономике. Он следовал антропологическому принципу полезности: хозяйство должно приносить максимум пользы для непосредственного производителя. Основной механизм получения пользы он видел в трудовая деятельности человека. Торговля и рынок не приносят пользы, так как не способствуют непосредственному увеличению производства продукта. В своих экономических расчетах Чернышевский показывал, что оптимальным занятием для локального трудового сообщества является производительный труд всех его членов. Отвлечение работников на заработки или на производство более дорогой, но менее необходимой для общины продукции является невыгодным. Так, по его мнению, производство индюшиного мяса есть преступление перед общиной, ибо при равноценных потребительских качествах, его себестоимость в 10 раз выше говядины.

В русской социально-философской мысли хозяйство играет роль общественного объединителя, а не имущественного разъединителя. Чернышевский доказывает необходимость общинного ведения хозяйства, Соловьев вычленяет нравственный момент как основной в хозяйственной деятельности человека, Киреевский говорит о собственности на землю как о случайных выражениях личных отношений, на основе которых невозможно радикальное неравенство. Булгаков критикует классическую политэкономию за неправильную трактовку основных категорий: производство, потребление, субъект хозяйственных отношений. Субъектом хозяйственных отношений у него выступает все человечество. По отношению к этой целостности функционирование рынка бессмысленно, ибо рынок предполагает наличие разности стоимостей у субъектов хозяйствования, но когда единственным субъектом хозяйствования выступает все человечество, разговор об отдельных стоимостях теряет всякий смысл.

В русской социально-философской мысли частная собственность не отрицается, однако, она нигде не выступает как значимый фактор в экономическом развитии. Имущественное различие трактуется в линейной плоскости. Непроходимой пропасти между различными слоями населения не обнаруживается нигде. Во всяком случае, эта пропасть не определяется имущественно. Различие определяется служением (Франк), творчеством (Бердяев), нравственностью (Соловьев). Социальные мыслители эмигрантского периода — евразийцы по-разному относятся к большевистским преобразованиям, однако, там, где речь заходит о политэкономических приоритетах, они выступают на стороне общественной собственности и отрицают капиталистическую эксплуатацию.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://polit.mezhdunarodnik.ru/

Идея общественного прогресса: Содержание и становление

Вопрос об общественном прогрессе не нов. Он затрагивался и специально рассматривался многими мыслителями — от Тюрго и Кондорсе до Тойнби и Ясперса. Они по-разному трактовали общественный прогресс, сам подход к его рассмотрению был у них не одинаков. Не обошла этого вопроса и русская мысль. У русских мыслителей он приобретал особую актуальность в связи с их поиском исторического пути России, выявлением места России в отношении Запада.

Специфика философского знания такова, что философские проблемы не могут быть решены однажды и раз навсегда. Они вновь и вновь встают в процессе развития общества, человечества и требуют нового осмысления, приобретая высшую важность на переломных этапах истории. В особенности это относится к проблемам, прямо затрагивающим жизнь и развитие общества. К числу последних принадлежит и проблема, связанная с трактовкой общественного прогресса.

Общественный прогресс есть, прежде всего, определенная идея. Вопрос заключается в том, какова реальность, стоящая за этой идеей? Всякая идея имеет свою историю — она когда-то возникла, а затем, возможно, претерпевала определенную трансформацию. И история идеи, в особенности ее возникновение, обычно проливает свет на природу питающей ее реальности.

Чтобы поставить разговор на предметную основу, определим сразу понятие прогресса. Само слово «прогресс» происходит, как известно, от лат. progressus, означающего «движение вперед», «успех». Соотнесем понятие прогресса с понятием развития. Иногда развитие отождествляется с прогрессом, но подобное отождествление следует признать неверным. Понимая под развитием определенной системы процессы, сопряженные с возникновением в ней чего-то нового, качественно иного, ранее не бывшего, приходим к выводу, что не всякое развитие может быть оценено как прогрессивное. Действительно, помимо прогресса существует регресс, и само понятие прогресса обретает смысл лишь в отношении к своему противоположному понятию регресса. То есть, наряду с прогрессом существует развитие, которое следует признать регрессивным. Возможно и развитие, которое не есть ни прогресс, ни регресс, — развитие, в отношении которого эти понятия не работают. Именно таким образом преимущественно воспринимается нами развитие в неживой природе.

Признаком развития является возникновение нового, в определении же прогресса действуют иные признаки. И для того, чтобы перейти от понятия развития к понятию прогресса, необходимо указать направление развития, при котором оно приобретает характер прогресса ( при этом противоположное направление даст нам регресс ). В определениях прогресса всегда и присутствует указание на направление изменений, но в разных определениях это направление может обозначаться не вполне одинаково. Определение прогресса должно охватить все реальные смысловые значения понятия прогресса. Представляется, что таким определением могло бы быть определение прогресса как движения от низшего к высшему, от менее совершенного к более совершенному, от худшего к лучшему. Прогресс констатируется там, где можно установить подобную направленность изменений.

Иногда в определение прогресса вводят такую характеристику, как движение от простого к сложному. Представляется, что это не верно, вносит противоречие. Возьмем, к примеру, технический прогресс. Известно, что со сложностью технических систем связана такая их важнейшая характеристика, как надежность, а именно: чем сложнее техническое устройство, чем больше в нем различных элементов, тем больше, вообще говоря, вероятность того, что какой-либо из элементов однажды откажет. Поэтому, если какое — то техническое решение можно осуществить более простым образом, то, при прочих равных условиях, это решение будет более надежным и, следовательно, более совершенным, прогрессивным. Обратимся за примером также к развитию научного знания. Это развитие, как известно, протекает во взаимодействии эмпирического (фактуального) и теоретического уровней познания: теория строится на базисе определенных научных фактов, которые она объясняет и связывает воедино, и новые, прибывающие научные факты, если теория оказывается неспособной их объяснить, ведут в конечном итоге к отказу от данной теории. Однако, если были обнаружены один или несколько научных фактов, в общем не согласующихся с теорией, то это не значит, что от данной теории сразу откажутся. Она может быть модифицирована, в нее могут быть введены какие-то допущения, которые позволят ей ассимилировать эти новые факты, и так может происходить неоднократно. Вводимые допущения делают теорию, однако, все более сложной, нарочитой, и новая теория, которая в конце концов придет на смену прежней, будет справляться с существующим набором фактов более эффективно и просто, что и явится основанием предпочтения ее прежней теории. Критерий простоты играет немаловажное значение в оценке научных концепций научным сообществом, так что здесь может быть высказана сентенция: «чем проще, тем лучше». Это — тот самый принцип «экономии мышления», который в свое время вводил в теорию познания Э. Мах.

Идея общественного прогресса является порождением Нового времени. Мы имеем в виду, что именно в это время укоренилось в сознании людей и стало формировать их мировоззрение представление о поступательном, восходящем развитии общества. В античности подобного представления не было. Античное мировоззрение, как известно, носило космоцентрический характер. А это значит, что человек античности был координирован по отношению к природе, космосу. Эллинская философия как бы вписывала человека в космос, а космос в представлении античных мыслителей являл собой нечто пребывающее, вечное и прекрасное в своей упорядоченности. И человек должен был найти свое место в этом вечном космосе, а не в истории. Для античного мироощущения характерно было также представление о вечном круговороте — таком движении, при котором нечто, созидаясь и разрушаясь, неизменно возвращается к самому себе. Идея вечного возвращения глубоко укоренена в античной философии, ее находим у Гераклита, Эмпедокла, стоиков. Вообще движение по кругу рассматривалось в античности как идеально правильное, совершенное. Оно представлялось совершенным античным мыслителям потому, что не имеет начала и конца и происходит в одном и том же месте, являя собой как бы неподвижность и вечность.

Если же искать в античности концепций поступательного общественного развития, то обнаружим прежде всего представление не о восходящем, а о нисходящем развитии общества — развитии от лучшего к худшему. Именно такова интерпретация прошлого эллинов у Гесиода, содержащаяся в его поэме «Труды и дни». Гесиод устанавливал пять веков человеческой истории — золотой, серебряный, медный, героический и железный, из которых каждый последующий был хуже предыдущего. Самым лучшим был первый век, когда люди благоденствовали и вели вполне беспечный образ жизни, а самым худшим — последний, современный Гесиоду век, отличающийся, по его мнению, большим эгоизмом людей, всеобщим озлоблением, завистью и всяческими болезнями.

Были, конечно, в античности и представления, которые оценивали те или иные предполагаемые изменения в жизни людей как движение от худшего к лучшему. Наиболее значительные представления такого рода связаны с попыткой античных мыслителей объяснить возникновение общества, отождествляемого ими с государством. Древние греки, как известно, противопоставляли себя в качестве культурного, цивилизованного народа окружающим их негреческим племенам, варварам, не знавшим еще государства и находившимся, по мнению греков, в состоянии дикости. И греки знали, что раньше и они, эллины, находились в таком же состоянии. Поэтому у них возникала потребность объяснить, как же совершился у них этот переход от дикости к цивилизованному, государственному состоянию, — переход, понимаемый ими как сплочение, объединение людей, живших сначала разрозненно и не знавших закона. Древнегреческие философы полагали, что сначала люди вели неупорядоченную, звероподобную жизнь, а затем они стали жить сообща и у них появились ремесла и все другие достижения цивилизации. Конечно, нетрудно подобные взгляды античных мыслителей истолковать как идею прогресса в античности, но думается, что это было бы модернизацией античного сознания, приписыванием ему того, что появится значительно позже. Если даже признать, что в этих воззрениях представлена идея прогресса, то это, во всяком случае, еще не идея исторического прогресса, не идея истории, а лишь мысль о возникновении государства, общества.

Мы разделяем точку зрения, согласно которой представление о линейном историческом времени утверждается вместе с христианским сознанием. И главным в этом отношении является то свойство христианского сознания, которое состоит в его устремленности в будущее, напряженном ожидании нового пришествия Христа, Страшного Суда и конца Света. Это ожидание, пронизывающее жизнь человека, и сообщило христианскому мироощущению исторический характер. В христианском сознании выстраивается также четкое представление о прошлом в виде грехопадения первых людей и пришествия Спасителя. Историческое сознание предполагает четкую дифференциацию и в то же время связь настоящего, прошлого и будущего. И не случайно у Аврелия Августина, одного из отцов христианской церкви, находим глубокую философию времени — размышления о природе прошедшего и будущего. Он же, как известно, разработал и христианскую концепцию истории — концепцию, явившуюся, собственно, первой теорией исторического процесса.

Сказанное об историзме христианского сознания, его устремленности в будущее не должно быть, однако, понято в том смысле, что это сознание содержало в себе идею прогресса. Историчность сознания является необходимым, но не достаточным условием идеи общественного прогресса, так как идея прогресса несет еще представление о восходящем движении — от худшего к лучшему. Но христианское мировоззрение не содержит представления об улучшении земной жизни человечества[1] . Земная жизнь дана человеку для борьбы со злом, для искупления первородного греха и в этом состоит назначение истории согласно христианскому учению, но люди различных времен не имеют в этом отношении предпочтения друг перед другом. Во все времена существовали праведники и грешники, и христианское учение не дает указания на то, что со временем число праведников относительно грешников возрастает, и не располагает сменяющиеся исторические эпохи в порядке убывания греховности. Скорее можно предположить обратное, так как особенная греховность того или иного общества всегда служила христианскому сознанию симптомом надвигающегося конца Света. Если же земная история человечества мыслилась как подготовка к воссоединению человека с Богом, которое наступит при втором пришествии Христа и послужит оправданием истории с ее катастрофами и перипетиями, то и в этом случае в земной истории не предполагалось поступательности, постепенности продвижения, необходимой для того, чтобы история могла предстать как прогресс. Все важное уже произошло однажды (в момент первого пришествия Христа) и еще совершится в определенный момент ( второе пришествие ).

Тем не менее именно христианское сознание с его обращенностью в будущее и представлением о царстве Божьем явилось духовным основанием формирования представлений об общественном прогрессе в Новое время. Когда стала происходить секуляризация общества, то эсхатологические ожи-дания, присущие сознанию, вскормленному христианством, конечно же, не исчезли, не выветрились, а претерпели определенную трансформацию, нашли себе секуляризованный аналог. К. Мангейм, прослеживая корни либеральной идеологии, усматривал историческую связь идеи прогресса с движением анабаптистов, развернувшимся в эпоху Реформации и вдохновлявшимся библей-ским сказанием о тысячелетнем царстве Христовом (хилиазм). Вообще хилиастическое сознание, как показывает К. Мангейм, ищет внезапного установления царства Божия на земле, — в этом смысле оно чуждо историзма. Но в послереформационный период, полагает К. Мангейм, постепенно утрачивая свою напряженность и переходя в более спокойное русло, хилиастическое сознание приобрело эволюционный параметр [2] .

Идея общественного прогресса утверждается в эпоху Просвещения. Эта эпоха поднимает на щит разум, знание, науку, свободу человека и под этим углом зрения оценивает историю, противопоставляя себя предшествующим эпохам, где, на взгляд просветителей, преобладали невежество и деспотизм. Просветители определенным образом понимали современную им эпоху ( как эпоху «просвещения» ), ее роль и значение для человека, и сквозь призму так понятой современности они рассматривали прошлое человечества. Противопоставление современности, трактуемой как наступление эры разума, прошлому человечества, заключало в себе, конечно, разрыв между настоящим и прошлым, но как только делалась попытка восстановить между ними историческую связь по основанию разума и знания, то сразу возникала идея о восходящем движении в истории, о прогрессе. Развитие и распространение знания рассматривалось при этом как постепенный и накопительный процесс. Неоспоримой моделью для такой реконструкции исторического процесса служило просветителям накопление научного знания, происходившее в Новое время. Моделью служило им также умственное становление и развитие отдельного человека, индивида: будучи перенесено на человечество в целом, оно давало исторический прогресс человеческого разума. Так, Кондорсе в своем « Эскизе исторической картины прогресса человеческого разума » говорит, что «этот прогресс подчинен тем же общим законам, которые наблюдаются в развитии наших индивидуальных способностей…» [3] .

Разум у просветителей играл роль движущей силы истории. Разум развивается и, по мере своего развития внедряясь в человеческую жизнь, он меняет ее к лучшему. Разум одерживает победу в борьбе с невежеством, суевериями и предрассудками. Полное торжество разума будет означать и благоденствие человечества. При этом под развитие разума просветители подводили и совершенствование производственной деятельности людей, и смягчение нравов, и установление определенных — «разумных» — форм общественно — государственного устройства и все остальное, что они относили к достижениям цивилизации.

Сам разум трактуется Просвещением в целом натуралистически. Вступая в оппозицию к клерикальной идеологии и ведя с ней борьбу, просветители апеллируют к природе и человека рассматривают как природное существо, а разум — как способность, дарованную человеку природой. Подобный подход к разуму порождает у них стремление подчинить разум законам природы и рассматривать его самого как некий закон природы. На этой основе они строят свои социальные концепции. Так, Локк, отличая естественное состояние человека от гражданского, утверждает, что и в естественном состоянии действует закон разума, или закон природы, направленный на обеспечение мира и сохранение человечества. Натуралистическое основание просветители подводят и под идею общественного прогресса. Кондорсе, как отмечалось, в историческом прогрессе Разума усматривал закон — тот же закон, что и в индивидуальном развитии человеческого ума. И О. Конт, основоположник позитивизма и наследник просветителей, свои три стадии умственного развития человечества (теологическую, метафизическую и позитивную) увязывает со ступенями развития индивидуального человеческого ума ( детство, юность, зрелость ).

В немецком Просвещении натуралистическая тенденция в обосновании разума и прогресса делается еще сильнее. И. Кант историю человечества толкует как реализацию замысла природы — замысла, состоящего в последовательном развертывании задатков, изначально заложенных в человеке природой. Эти природные задатки, отличающие человека, связаны с наличием у него разума — его полное проявление и воплощение в человеческой жизни и составляет, по Канту, содержание истории и цель природы. Эта цель наполняет историю смыслом, а движение к ней есть, разумеется, прогресс. «…Поскольку нельзя предполагать у людей и в совокупности их поступков какую — нибудь разумную собственную цель, — пишет он, — нужно попытаться открыть в этом бессмысленном ходе человеческих дел цель природы, на основании которой у существ, действующих без собственного плана, все же была бы возможна история согласно определенному плану природы » [4] .

В статье « Идея всеобщей истории во всемирно — гражданском плане », где Кант развивает эти мысли, он набрасывает также программу превращения истории в науку ( безусловным эталоном научности в ту пору были математика и естествознание ). Он хочет, чтобы история подчинилась закону, как подчиняется закону природа в руках естествознания, как подчинились закону движения планет у Кеплера и Ньютона. И Кант полагает, что реализовать это в отношении истории можно, если связать историю целью, движение к которой и даст исторический закон. Эту цель, мы отметили, он устанавливает как цель природы, как развитие природных задатков, заложенных природой в человеке, как совершенствование разума в его применении. Реально же он подводит под эту цель определенную организацию общества — именно, совершенное правовое устройство общества, то есть уже сложившиеся просветительские социальные устремления. Идея прогресса используется Кантом, как видим, и для решения чисто теоретической задачи придания истории статуса научности, превращения истории в науку, подобную естествознанию, а прогресс становится таким образом законом истории.

Натуралистический характер имеет обоснование истории и у Гердера. Он опирался на идею развития, каковое охватывает у него неживую природу, живую природу и общество. По Гердеру эти сферы действительности связаны единой цепью развития, так что развитие общества ( история ) являет собой продолжение развития, имевшего место в природе. Законом же развития, по Гердеру, является восхождение от низших форм к высшим, то есть прогресс. Таким образом, история у него подчиняется закону прогресса, а прогресс является всеобщим законом природы. Гердер, как и Кант, стремился подчинить историю закону, но делал это таким образом, что совершенно стирал грань между развитием общества и природой. Поскольку человек есть продукт развития природы, то и его история, по мысли Гердера, должна подчиняться естественным законам. И не случайно его труд « Идеи к философии истории человечества » в значительной части посвящен изложению процесса возникновения и развития нашей планеты. Конечно, Гердер стремился показать действие закона прогресса и собственно в истории. С этой целью он обращался к культуре. История человечества изображается им как история роста культуры или роста просвещения. Культура охватывает у него язык, науку, ремесла, искусство, религию, общественные институты, и ее развитие интерпретируется Гердером как преемственный, удерживающий достигнутое, и восходящий процесс. Развитие различных народов Гердер тоже связывает в единую цепь. У него каждый народ опирается на достижения своих предшественников и в свой черед оказывает воздействие на последующее культурное развитие.

Идея общественного прогресса есть идея истории, точнее — всемирной истории человечества[5] . Эта идея призвана связать историю воедино, сообщить ей направленность и смысл. Но многие мыслители Просвещения, как видим, обосновывая идею прогресса, стремились к тому, чтобы рассматривать его в качестве естественного закона, стирая в той или иной мере грань между обществом и природой. Натуралистическая трактовка прогресса была у них способом сообщить прогрессу объективный характер.

Гегель тоже решал задачу подчинения истории закону, и всемирная история предстает у него закономерной, целенаправленной и преемственно-прогрессивной. Гегель, однако, отказывается от натуралистического обоснования истории. Но тогда у него появляется развивающийся мировой дух, к которому он и привяжет историческую закономерность. У Канта и Гердера история смыкалась с природой, у Гегеля, напротив, история и природа разведены и история, творение духа, предстает самостоятельной и важнейшей реальностью. Определением же духа у Гегеля является разум, и необходимый характер истории есть выражение ее разумности. Разум предстает у Гегеля субстанцией истории, разум сообщает ей направленность, закономерность, характер прогресса. Трактовкой разума в качестве движущей силы истории Гегель примыкал к традиции Просвещения, но разум наделялся у него чертами субстанциальности. Отметим также, что у него, как и у Гердера, прогресс отождествлялся с развитием. Но если у Гердера это отождествление происходило на натуралистической основе (прогресс объявлялся законом развития вообще ), то у Гегеля это происходит, наоборот, потому, что природа изымается из сферы развития и развитие мыслится исключительно как развитие духа, для которого характерны, по Гегелю, преемственность и удержание достигнутого.

Когда в естествознание Нового времени стала входить идея развития, то это сразу было использовано для объективизации понятия прогресса путем сближения общественного « прогресса » и естественнонаучного « развития ». Эта тенденция отчетливо выразилась у Гердера в его трактовке прогресса как общего закона развития. Мощным стимулом к расширительной трактовке прогресса явилось затем утверждение эволюционной картины живой природы. Эволюция в мире растений и животных истолковывалась как прогресс. Ламарк, создатель первой целостной концепции эволюции органического мира, трактовал ее именно таким образом — как прогрессивный процесс усложнения организации живых организмов. При этом представление о прогрессе в живой природе было связано у Ламарка с телеологическим взглядом на ее развитие. Эволюция, по Ламарку, находит выражение в движении от простого к сложному, в повышении организации живых организмов, и эту направленность эволюции он объяснял стремлением к прогрессу, заложенным в живом, присущим жизни как таковой. Прогресс оказывался у него законом живой природы, а на вершине прогресса вырисовывался человек в качестве цели эволюции и мерила совершенства. Закономерный характер эволюции в концепции Ламарка определялся именно стремлением к цели.

Трактовка ламаркизмом характера и движущих сил эволюции безусловно дает ему основание к отождествлению органической эволюции с прогрессом. У Дарвина же эволюция полностью определяется адаптацией к условиям среды и не содержит никакой цели. Так понимаемая эволюция не допускает отождествления ее с прогрессом, потому что адаптация не предполагает обязательного повышения уровня организации организмов. И сам Дарвин не отождествлял эволюцию с прогрессом. Он отмечал, что « вовсе не существует врожденного или необходимого стремления всякого существа подниматься по лестнице организации » [6] . Согласно взглядам Дарвина развитие в живой природе идет во многих направлениях, в том числе и в направлении упрощения организации[7] . Думается, правы те, кто считает, что с чисто биологической точки зрения нет оснований какое — либо направление эволюции считать прогрессом или регрессом и что применение понятия прогресса в отношении эволюции живой природы всегда страдает антропоцентризмом [8] .

Однако после появления дарвиновской концепции эволюции и ее тоже рассматривали и интерпретировали как обоснование прогресса в живой природе. В результате прогресс становился общим признаком, объединяющим биологическую эволюцию и общественное развитие, что в свою очередь создавало почву для переноса смысловых значений с общественного развития на эволюцию живой природы и наоборот. Тенденция к отождествлению эволюции с прогрессом нашла законченное выражение у Г. Спенсера. Он проводил очень далеко идущие аналогии в строении, функционировании и развитии биологических и социальных организмов. Сближая социальное и биологическое развитие, Г. Спенсер рассматривал эволюцию как повышение уровня организации организмов ( биологических и социальных ). «…Общественное развитие, — пишет он, — выполняет со всех сторон общую формулу развития (эволюции), — в смысле прогресса к большему объему, к большей связности, к большему разнообразию и к большей определенности» [9] . Очередной шаг в направлении универсализации и натурализации идеи прогресса должен был, очевидно, состоять в том, чтобы перенести эту идею на неживую природу. Г. Спенсер не преминул сделать и этот шаг, предприняв попытку возвести эволюцию (прогресс) в ранг мирового закона. Но эта попытка носила у него уже совершенно спекулятивный характер. Он трактовал эволюцию как процесс концентрации материи и рассеяния движения, сопровождающийся переходом от однородного к разнородному, от неопределенного и недифференцированного к структурно организованному [10] .

Понятие прогресса нерасторжимо связано с вопросом о критерии прогресса. Действительно, если мы определяем прогресс как движение от низшего к высшему, от менее совершенного к более совершенному, от худшего к лучшему, то необходим критерий, который позволял бы оценивать, что ниже и выше, лучше и хуже, что является более и менее совершенным. В различных концепциях философии истории выдвигаются разные критерии прогресса. У просветителей главным критерием прогресса было развитие разума и его внедрение в жизнь. Вообще прогресс может мыслиться или как движение к какому — то конечному высшему состоянию, или как бесконечное восхождение и развертывание. Прогресс, определяемый как развитие разума, допускает и то, и другое понимание, и оба эти понимания мы обнаруживаем у просветителей. В первом случае конечная цель прогресса трактуется как некое полное торжество разума и воплощение разумных начал в жизни людей и общественном устройстве, и тогда под это разумное общественное устройство могут подводиться вообще различные социальные идеалы, связываемые со свободой, справедливостью, развитием личности, равенством, гуманностью… Во втором случае прогресс рассматривается как беспредельное совершенствование и развертывание разума, что, конечно, хорошо соотносится с развитием научного знания. У Гегеля историческим основанием прогресса и его критерием выступала, как известно, свобода, точнее, осознание человеком свободы. Причем свобода находит у Гегеля выражение в конкретных формах государственного устройства, так что он выделяет три всемирно — исторических периода — в зависимости от того, в какой мере был осуществлен в каждом из них принцип свободы, — историю народов Востока, у которых господствует деспотическая форма правления, историю древних греков и римлян и историю германских народов.

В материалистическом понимании истории критерием общественного прогресса выступает уровень развития производительных сил общества, причем развитие производительных сил характеризует, по мысли К. Маркса и Ф. Энгельса, степень овладения человеком природой. Создавая это понимание истории, К. Маркс и Ф. Энгельс разделили жизнь общества на духовную и материальную, разумея под материальной жизнью общества материально — производственную деятельность людей, и духовную жизнь они интерпретировали как вторичную, производную по отношению к материальной. В развитии материального производства они усматривали и движущую силу истории, и основание общественного прогресса. Впрочем, прогресс результируется у них в развитии человека, так как человек с его способностями является, по мысли К. Маркса и Ф. Энгельса, важнейшим элементом производительных сил общества и потому высший уровень развития производства предполагает в качестве своей предпосылки развитие самого человека.

Критерий прогресса, а вместе с ним то или иное понимание прогресса имеют, несомненно, ценностную природу. Лишь через отнесение к ценности, принимающей безусловно значимый характер, возможна оценка исторических явлений как высших и низших, совершенных и несовершенных, и в качестве критериев прогресса и выступают такого рода ценности. Ясно также, что картина истории прямо зависит от того, какие ценности положены в основание осмысления исторического процесса. У просветителей в качестве высшей ценности выступал разум, но будучи сам по себе лишен социальной наполненности, он затем сопрягался у них с ценностями, несущими определенное социальное содержание, в виде свободы, правового равенства и т. д. В марксистской концепции истории тоже задействован определенный набор ценностей.

Исторический материализм претендует на то, что он обладает объективным критерием общественного прогресса. В качестве такового он выдвигает уровень развития производительных сил общества. Претензия на объективность этого критерия со стороны данной концепции философии истории основывается на том, что в этой концепции развитие материального производства трактуется как объективный, закономерный процесс. Вполне ясно, что объективность названного критерия всецело связана с принятием самой этой концепции истории. Заметим также, что объективным критерий прогресса является и у Гегеля, и вообще во всякой концепции всемирной истории, в которой исторический процесс трактуется как подчиненный необходимости. Но в концепции исторического материализма претензия на объективность усиливается тем обстоятельством, что движущая сила истории выводится за пределы сознания, духовности — в сферу материального производства, развитие которого рассматривается как имманентный процесс. Нужно отметить, однако, что строго разделить жизнь общества на духовную и материальную невозможно и в развитие материального производства необходимо включаются и духовные факторы в виде знания и духовных потенций человека. И в материалистическом понимании истории к критерию производительных сил добавляется, в сущности, еще один критерий прогресса — развитие человека, его задатков и способностей. В марксистской концепции присутствует представление и о цели истории. В этом качестве здесь предстает коммунистическое общество, в котором находят разрешение все противоречия и конфликты, с которыми была сопряжена история человечества.

Критерий прогресса не выводится из самой истории, из исторических наблюдений, но представляет собой ту мерку и масштаб, с которым подходит историк к анализу исторической действительности. В этом смысле критерий прогресса априорен. Он принадлежит не истории, а философии истории. Известный русский историк и социолог Н. И. Кареев, тяготевший к позитивизму, полагал, что идея прогресса имеет два источника — объективный и субъективный, и в своей объективной составляющей она вполне основывается на историческом наблюдении, на позитивном историческом знании. Например, согласно Н. И. Карееву, мы можем исторически зафиксировать увеличение власти человека над природой [11] . Однако подобная историческая констатация сама по себе вовсе не явилась бы констатацией прогресса в истории. Мы имеем в виду, что подобное историческое наблюдение явилось бы подтверждением прогресса лишь при условии принятия соответствующего критерия прогресса, то есть признания в качестве прогресса именно увеличения власти человека над природой. Но в этом как раз и заключена проблема, что и выявила отчетливо современность, поколебавшая прежние ценностные ориентиры и заставившая человека усомниться в том, что для него лучше — властвовать над природой или довериться ей? Будучи ценностным по природе, прогресс в принципе не может явиться исторической констатацией. И потому всякое «выведение» прогресса из самой истории говорит лишь о неявном пользовании некоторыми ценностными представлениями, которые берутся как что-то очевидное, само собой разумеющееся.

Когда мы говорим об общественном прогрессе, то имеем в виду развитие общества в целом. Именно в этом качестве прежде всего прогресс предстает как идея истории. Но ведут речь также о прогрессе в науке, технике, нравственности, религии, праве и т. д., употребляя понятие прогресса применительно к отдельным сферам жизни общества. В этом случае для каждой определенной сферы требуется свой критерий прогресса. Встает однако проблема, коренящаяся в том, что предполагаемый прогресс в одних областях жизни может исторически совмещаться с застоем или регрессом в других областях. Выход из этой ситуации состоит опять же в обращении к общему, результирующему критерию, позволяющему охарактеризовать развитие общества, человечества в целом. И здесь вновь обнаруживается ценностная природа понятия прогресса — обнаруживается в том, что устанавливаемый общий критерий прогресса неизбежно будет сближаться или прямо совпадать с развитием какой — то определенной сферы жизни общества — научно — технической, нравственной, религиозной и др., — и эта сфера тем самым будет оцениваться как важнейшая, определяющая по отношению к другим. Просветителям и их преемникам неоспоримым свидетельством прогресса всегда служило развитие науки и техники. В особенности наука служила им убедительным аргументом, потому что научное знание демонстрирует такой характер развития, при котором происходит удержание достигнутого и накопление, — характер, как раз необходимый для осмысления развития в качестве прогресса. В науке существуют особые механизмы, обеспечивающие такой характер развития. В самом появлении идеи прогресса в Новое время существенную роль сыграло именно наблюдение за подобным развитием научного знания. В других сферах жизни общества, однако, возникновение нового не обязательно предполагает сохранение достигнутого, старого.

Понятие прогресса, как мы выяснили, опирается на какую — нибудь ценность или совокупность ценностей. Но понятие прогресса настолько прочно вошло в современное массовое сознание, что мы сталкиваемся с ситуацией, когда само представление о прогрессе — прогрессе как таковом — выступает в роли ценности. То есть, достаточно определить нечто как прогресс, чтобы наделить это явление смыслом и дать ему право на жизнь. Прогресс таким образом сам по себе, безотносительно к каким-либо ценностям пытается наполнить смыслом жизнь и историю, и от его имени выносятся вердикты. Прогресс, мы отмечали, может мыслиться либо как стремление к какой-то цели, либо как беспредельное движение и развертывание. Очевидно, что прогресс без основания в какой-либо иной ценности, которая бы служила ему целью, возможен лишь во втором варианте — как бесконечное восхождение. И здесь мы наталкиваемся на парадоксальность современного сознания, мыслящего прогресс в качестве самоцели. Его парадоксальность состоит в том, что движение без цели, движение в никуда, вообще говоря, бессмысленно. Это и понимали отчетливо те мыслители, которые стремились связать историю целью.

[1] В ортодоксальных вариантах этого мировоззрения, во всяком случае. После того, как идея общественного прогресса вполне выработалась и утвердилась в европейском сознании, не было, конечно, недостатка в попытках соединить эту идею с христианским созерцанием (Гегель, Владимир Соловьев, Тейяр де Шарден…)

[2] В концепциях, отвергающих всемирную историю, в которых история предстает как история отдельных культур, проходящих путь развития от зарождения до гибели, о прогрессе может идти речь лишь применительно к восходящей ветви развития культуры.

[3] См.: Мангейм К. Идеология и утопия. Гл. 4. // Мангейм К. Диагноз нашего времени. М., 1994.

[4] Кондорсе Ж.- А. Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума. М., 1936. С. 4.

[5] Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане. Соч. в 6 т. Т.6. М., 1966. С. 8.

[6] Дарвин Ч. Изменения домашних животных и культурных растений. Соч. Т. 4. М. – Л., 1951. С. 104.

[7] См.: Сутт Т.Я. Проблема направленности органической эволюции. Таллин, 1977.

[8] См., напр.: Бердников В.А. Эволюция и прогресс. Новосибирск, 1991.

[9] Спенсер Г. Основания социологии. Соч. Т. 1. СПб., 1898.

[10] См.: Спенсер Г. Основые начала. СПб., 1886.

[11] См.: Кареев Н.И. Историология. Петроград, 1915. Гл. 19.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru

Счастье как антропологическая проблема

Вечные ориентиры счастья

Бахтин М. В.

Нация есть совокупность всех своих сограждан, и общественное счастье складывается из счастья всех частных лиц.

Гельвеций

В корпусе философско-этической проблематики одно из виднейших мест по праву занимает проблема человеческого счастья. В реестре имен ярчайших звезд научной, философской и богословской мысли вряд ли можно обнаружить хотя бы одного мыслителя, который не высказался бы каким-либо образом на этот счет.

Действительно, со времени выделения философии, морали и религии в самостоятельные формы общественного сознания попытки осмысления феномена счастья стали неотъемлемым моментом рефлексии по поводу того, что является смыслообразующим началом человеческого бытия. Более того, довольно часто, во многих случаях тема счастья становилась даже лейтмотивом всей философской системы того или иного мыслителя.

Многие философы, учителя этики и религиозные реформаторы древности были увлечены попытками вывести своего рода «формулы» счастья, найти рецепты его изготовления, указать пути к нему, алгоритмы его достижения. К сожалению, мы очень мало знаем о том, что думали древние мыслители по поводу того, каким должен быть человек, чтобы стать счастливым, и начинаем «открывать Америку» заново. Не лучше ли обратиться к опыту прошедших веков?

Анализ большого числа сентенций великих мира сего позволяет прийти к выводу о том, что стремление к счастью генетически заложено в каждом человеке и составляет неотъемлемую часть его природы. Осуществление же этого стремления вручено человеку как дар его свободной воли.

Итальянский мыслитель эпохи Возрождения Пьетро Помпонацци (1462-1525) считал, что …человеку естественно стремиться к счастью и избегать несчастья…

Французский философ, теолог, физик и математик Блез Паскаль (1623-1662), стоявший у самых истоков философии Нового времени, выразил свои мысли на этот счет в следующем высказывании: Все люди стремятся к счастью — из этого правила нет исключений; способы у всех разные, но цель одна… Счастье — побудительный мотив любых поступков любого человека, даже того, кто собирается повеситься.

Людвиг Фейербах (1804-1872), великий антрополог, представитель «золотого века» немецкой философской мысли, посвятивший много сил познанию человеческой природы, утверждал, что …где нет стремления к счастью, там нет и стремления вообще и что стремление к счастью — это стремление стремлений. По его мнению, первая обязанность человека заключается в том, чтобы сделать счастливым самого себя. Если ты сам счастлив, — говорил Фейербах, — то ты сделаешь счастливыми и других. Счастливый может видеть только счастливых кругом себя.

Философское осмысление темы счастья нашло свое отражение и в русской литературе. Многие произведения русской прозы и поэзии являются своеобразными философскими сочинениями, облеченными в литературную форму. Выдающийся русский писатель В.Г. Короленко говорил, что общий закон жизни есть стремление к счастью и все более широкое его осуществление.

Таким образом, значимость в жизни того, что люди называют словом «счастье», вряд ли вообще можно ставить под сомнение, и чтобы осознать это, не обязательно быть выдающимся моралистом, философом, богословом. Само по себе стремление человека к счастью — явление более чем очевидное. Приведенные же выше высказывания относительно данного предмета понадобились нам для того, чтобы высветить антропологический корень этого стремления — само существо человеческой природы.

Следовательно, решение вопроса о счастье, понимание счастья в большинстве своем зависит от решения вопроса о человеческой природе, понимании смысла и назначения бытия человека.

Смысловые границы понятия «счастья» необычайно широки и включают в себя комплексное, системное решение целого ряда философских, религиозных, морально-этических, психологических, социально-экономических и других аспектов рассмотрения настоящей проблемы. Причем, в зависимости от избранного ракурса, так скажем, угла зрения рассмотрения этого понятия смысловое наполнение его может существенным образом видоизменяться.

Скажем, рассмотрение категории счастья в плоскости социально-экономических отношений влечет за собой анализ степени удовлетворения потребностей физического уровня бытия человека, материального достатка, степени удовлетворенности его социальным положением и т.д. Словом, здесь вступают в силу показатели так называемого качества жизни человека. Здесь уместно вспомнить Гельвеция, сказавшего: «Несчастье почти всех людей и целых народов зависит от несовершенства их законов и от слишком неравномерного распределения их богатств».1

Психологический аспект счастья подразумевает под собой анализ некоего психического состояния человека, которое можно охарактеризовать данным термином. Здесь скорее можно говорить о кратковременном состоянии переживания радости, необыкновенного душевного подъема, ощущения полета, влюбленности, небывалого прилива сил и т.д.

Наконец, онтологический уровень осмысления понятия счастья приводит нас к пониманию его как характеристики, выражающей длительное состояние человеческого бытия. Счастье с этой точки зрения есть переживание полноты бытия, ощущение и осознание своей причастности чему-то более высокому, нежели повседневные суетливые заботы каждого из нас.

До тех пор, пока человек намертво погружен в бесконечную череду больших и мелких хлопот нашей обыденной жизни, его сознание раздроблено на десятки и сотни всевозможных мыслей, не дающих ему возможности сконцентрироваться на размышлении о метафизическом назначении человека. Для этого, видимо, необходимо возвыситься над временным, преходящим, изменчивым и сосредоточиться на простом и вечном.

Этимологический анализ самого термина «счастье» позволяет нам в некоторой степени приблизиться к определению смыслового пространства его как философского понятия.

Во-первых, по старому, избитому завещанию-афоризму Козьмы Пруткова «зри в корень» — выделяем корень этого слова — «часть». Во-вторых, как гласит одно из традиционных правил, которым руководствуются филологи, для того, чтобы полнее определить смысловое наполнение того или иного понятия, необходимо подобрать максимальное число однокоренных ему слов. Ибо как в разных родственниках различным образом проявляются те или иные черты данного рода — и чтобы составить более полное впечатление о человеке, иногда полезно с ними познакомиться — так и в родственных словах по-разному оттеняется смысл искомого понятия. В нашем случае это слова «участь», «участник», «причастность», «причастие» и т.д.

На первый взгляд смысл, скажем, слова «участь» достаточно далек от того, что мы называем счастьем, поскольку под «участью» мы привыкли понимать нечто фатальное, довлеющее над человеком извне, свыше, ограничивающее его свободу.

Потом, в русском языке слово «участь» синонимично слову «доля» метафизически — в смысле «судьба», а слово «часть» синонимично слову «доля» физически, как часть чего-то целого.

Наконец, нужно сказать, что приставка «с» в нашем языке означает соединение с чем-либо, совместное бытие, сопричастие чему-то и прочее.

Таким образом, получается, что понятие «счастье» в данном контексте можно понимать как соединение с некоей частью — а именно, со своей собственной долей, то есть осознание своей судьбы, своего места и назначения.

Как нельзя глубоко эта тема звучит в христианской антропологии. Евангельское понимание счастья подразумевает прежде всего смирение с тем, что дано человеку — и физически и метафизически. Ключевым аргументом в пользу такого понимания счастья в христианской мысли является знаменитый текст первой из девяти заповеди блаженств — «блаженны нищие духом», который традиционно истолковывается в смысле возведения добродетели смирения на первое место среди всех прочих христианских добродетелей.

Метафизический, трансцендентальный смысл счастья в согласии с христианской картиной человека заключается в учении о воскресении мертвых, чему посвящены одиннадцатый и двенадцатый члены Никео-Цареградского Символа веры, принятого на I и II Вселенских Соборах в 325 и 381 годах — «чаю воскресения мертвых и жизни будущего века». Счастье в данном случае осмысливается как воссоединение после временного расставания — физической смерти — одной части человека с другой — тела с душой, восстановление исходной целостности человеческого бытия, вслед за чем следует вечное блаженство, пребывание в Царствии Небесном.

Наконец, в качестве необходимого условия достижения как трансцендентного счастья, а именно — вечной блаженной жизни, так и счастья земного — Православная Церковь выдвигает участие человека в одном из семи таинств, в ходе которого только и совершается одновременно реальное физическое и метафизическое единение Бога и человека — таинство евхаристии — святого причастия. Сам термин, используемый для наименования этого величайшего таинства, говорит о том, что здесь человек становится причастником Божественной благодати, что означает насыщение его нетварной божественной энергией любви, дающей человеку жизнестроительные силы. Поэтому в Православии счастье невозможно без причастия.

Список литературы

1. Августин Аврелий. Исповедь.: Пер. с латин. — М.: Республика, 1992. — 335 с.

Эпоха Возрождения и идеи гуманизма

Введение

Эпоха Возрождения (Ренессанса), охватывает период с XIV по начало XVII вв., приходится на последние столетия средневекового феодализма. XIV-XVII вв. — переходная эпоха от феодализма к капитализму, это время географических открытий, торговли, личной предприимчивости, высвобождения человека от сословных ограничений. Всё это рождает новое качество культуры, известное под названием гуманизма, возрождения. Понятие «гуманизм» появляется в середине XV в. И означает то, что Цицерон и Тацит в свое время выразили термином «humanitas»-человеческий, человечный, образованный, т.е. качества свободного гражданина, необходимые для активного участия в жизни общества. Разрушение цеховокорпоративной структуры способствовало возникновению светской интеллигенции. Она складывается из купцов, знати, юристов, преподавателей, даже из ремесленников и крестьян. Так появляются кружки гуманистов, не связанных с университетами, где преобладала схоластика. Гуманисты-интеллигенты не связаны определенной профессией. Они представляют новую аристократию-«аристократию духа»; их этикофилософской доминантой является стремление к синтезу духовности. Они все направлены на изучение классической древней (греческой и латинской) литературы, философии, которые становятся эталоном культурной деятельности.

Эпоха Возрождения — это переворот в первую очередь в системе ценностей, в оценке всего сущего и отношению к нему. Возникает убеждение в том, что человек — высшая ценность. Такой взгляд на человека обусловил важнейшую черту культуры Ренессанса – развитие индивидуализма в сфере мировоззрения всестороннее проявление индивидуальности в общественной жизни. В формировании ренессансного мышления огромную роль сыграло античное культурное наследие. Следствием возросшего интереса к классической культуре стало изучение античных текстов и использование языческих прототипов для воплощения христианских образов, собирательство камей, скульптур и прочих древностей, а также восстановление римской традиции портретных бюстов. Возрождение античности, собственно, дало название всей эпохе (ведь Ренессанс и переводится как возрождение).

Особое место в духовной культуре этого времени занимает философия. Важнейшая особенность философии Возрождения-антисхоластическая направленность взглядов и сочинений мыслителей этого времени. Другая ее характерная черта-создание новой пантеистической картины мира, отождествляющей Бога и природу.

Наконец, если философия Средневековья теоцентрична, то характерная особенность философской мысли Возрождения-антропоцентризм. Человек-не только важнейший объект философского рассмотрения, но и центральное звено всей цепи космического бытия.  

Последним хронологическим периодом Возрождения является эпоха Реформации, завершая этот этап величайший прогрессивный переворот в развитии европейской культуры. Особое историческое значение Возрождения связывают с идеями и художественными достижениями гуманизма, провозгласившего в противовес средневековому христианскому аскетизму величие и достоинства человека. Гуманисты видели в человеке наиболее прекрасное и совершенное творение Бога. И этому обожествленному человеку гуманистов реформистами противопоставлялась идея полного ничтожества человека перед Богом, а их оптимистическому и жизнерадостному мироощущению суровый дух добровольного самоограничения и самодисциплины. Они испытывают презрение к «умствованию» и абсолютное доверие к религии, доходящее до мракобесия и ненависти к науке.

Реформация-это широкое религиозное и социально-политическое движение, начавшееся в начале XVI в. в Германии, и направленное на преобразование христианской религии. Начавшись в Германии, Реформация охватила ряд европейских стран и привела к отпадению церкви Англии, Шотландии, Дании, Швеции, Норвегии, Нидерландов, Финляндии, Швейцарии, Чехии, Венгрии, частично Германии.

Термин «Реформация» выражает ту существенную сторону движения, центром которой является критика и атака на монопольное положение католической папской церкви и ее учение в политической, идеологической системе тогдашнего европейского общества.

Процесс преодоления средневековой схоластики в принципе осуществлялся двумя путями: с одной стороны, через Ренессанс, а с другой-через европейскую реформацию. Оба течения отличаются друг от друга способами критики средневековой схоластики, однако оба они выражают необходимость уничтожения средневековой философии и идеологии, выступают как проявление ее кризиса, образуют предпосылки создания основ философии нового времени.

Эпоха Возрождения и Реформации определяется как исторический процесс идейного и культурного развития накануне ранних буржуазных революций. Страны Западной и Центральной Европы достигли такого идейного и политического развития, когда передовые мыслители того времени стали задумываться о справедливом устройстве общества. Они сформулировали новые взгляды на общественную жизнь. Деятели Возрождения попытались изобразить нужное человеку общество без всяких упоминаний Библии или учения святых отцов. Для них, деятелей Возрождения, общество- это необходимая среда жизни человека. Оно не на небе, не дар божий, а на земле и результат человеческих усилий. По их мнению, общество, во-первых, должно строится с учетом природы человека; во-вторых — для всех людей; в-третьих-это общество далекого будущего.

К вопросам устройства государства обращались многие философы эпохи Возрождения. Возникают концепции, обращенные к проблемам государства: основанные на реалистических принципах политические теории Николо Макиавелли и Франческо Гвиччардини и социальные утопии Томаса Мора и Томмазо Кампанеллы.

Глава I. Утопические идеи Томаса Мора

Наиболее примечательна в этот период деятельность двух так называемых «социалистов-утопистов»: Томаса Мора и Томмазо Кампанеллы. Они являются предшественниками научного социализма и их работы похожи между собой. Они оба, но каждый по-своему, пытались создать общество, в котором люди равны между собой, отсутствует частная и даже личная собственность, труд-обязанность всех, а разделение происходит по потребности.

Утопия: от греч. u-нет и typos-место, т.е. место, которого нет; по другой версии, от йu-благо и typos-место, т.е. благословенная страна. Термин «Утопия» ведет происхождение от названия книги Т. Мора. Понятие «Утопии» стало нарицательным для обозначения различных описаний вымышленной страны, призванной служить образцом общественного строя, а также в расширенном смысле всех сочинений и трактатов, содержащих нереальные планы социальных преобразований.

В истории человечества Утопия как одна из своеобразных форм общественного сознания воплощала в себе такие черты, как создание социального идеала, критику существующего строя, стремление бежать от мрачной действительности, а также попытки представить будущее общества. Первоначально Утопия тесно переплеталась с легендами о «золотом веке», об «островах блаженных». В античности и в эпоху Возрождения Утопия приобрела преимущественно форму описания совершенных государств, якобы существующих где-то на земле, либо существовавших в прошлом; в XVII-XVIII вв. получили распространения различные утопические трактаты и проекты социальных и политических реформ.

Томас Мор родился в 1477 или 1478 г. в Лондоне в семье богатого горожанина, воспитывался в доме видного политического деятеля того времени кардинала Нортона. Мор получил прекрасное образование вначале в Оксфордском университете, где в течение двух лет он с увлечением занимался изучением греческой философии и литературы, был членом кружка оксфордских гуманистов (среди которых был Эразм Роттердамский), а затем, по настоянию отца-видного королевского судьи, прошел семилетний курс юридических наук в специальных школах английских легистов. Как адвокат он быстро завоевывает признание купечества.  

В 1504г. Мор избирается в парламент и навлекает на себя немилость Генриха VII выступлением против его финансовых притязаний. При новом короле его назначают помощником шерифа. В этой должности, по словам Эразма, он снискал себе репутацию справедливого судьи, «покровителя всех нуждающихся».

В 1518г. Мор поступает на службу к Генриху VIII. Вначале 20-х годов поддерживает его в полемике с Лютером и, пользуясь его расположением, в 1529г. принимает высшую должность-лорда-канцлера. Однако, когда, убедившись в невозможности подчинить папский престол своему влиянию, Генрих VIII объявил себя главою церкви, Т. Мор, сохраняя верность своим убеждениям, в 1532г. сложил с себя полномочия лорда-канцлера.

6 июля 1535г. был казнен по обвинению в государственной измене (отказ от присяги королю как «верховному главе» английской церкви). Спустя несколько веков, католическая церковь, нуждающаяся в героях высокого интеллектуального и нравственного ранга, канонизировала Т. Мора.

Книга «Остров Утопия» вышла в свет в 1516г. Книга написана в популярном в то время жанре «рассказа путешественника». Якобы некий мореплаватель Рафаэль Гитлодей побывал на неизвестном острове Утопия, общественное устройство которого его так поразило, что он рассказывает о нем другим.

Первая часть «Утопии» посвящена критике государственного устройства Англии. В целом английское общество осуждается за слишком далеко зашедшую имущественную поляризацию населения: на одной стороне «жалкая бедность», на другой «дерзкая роскошь».  

Томас Мор разоблачает паразитизм аристократии, духовенства, армии слуг, наемного войска и безудержное стремление высших классов к роскоши при полном отсутствии заботы о тружениках. 

Что предлагается взамен? Томас Мор изобразил общество, где ликвидирована частная и личная собственность, введено равенство потребления, обобществлено производство и быт. Труд в Утопии составляет обязанность всех граждан, распределения происходит по потребности, рабочий день сокращен до 6 часов; наиболее тяжелые работы выполняют рабы. Отсутствие частной собственности позволяет Т. Мору строить производственные отношения в Утопии по новому принципу: на основе сотрудничества и взаимной помощи граждан, свободных от эксплуатации. Однако, проектируя справедливое общество, Мор оказался недостаточно последовательным, допустив в Утопии существование рабов. Рабы на острове-бесправная категория населения, обремененного тяжелой трудовой повинностью. Они «закованы» в цепи и «постоянно» заняты работой. Наличие рабов в Утопии в значительной мере, по- видимому, было обусловлено низким уровнем современной Мору техники производства. Рабы нужны утопийцам, чтобы избавить граждан от наиболее тяжелого и грязного труда. Чтобы стать рабом, нужно совершить тяжкое преступление (в том числе измену или распутство). Рабы до конца дней своих занимаются тяжелой физической работой, однако в случае прилежного труда могут быть даже помилованы. Всеобщее равенство может быть и у рабов: равенство между собой. Одинаково одеты, одинаково стрижены, одинаково бесправны. Не индивиды, а масса типичностей. О масштабах свободы даже для честных утопийцев можно судить по следующему пассажу: «Каждая область метит своих рабов собственным знаком, уничтожить который-уголовное преступление, равно как появиться за границей или же разговаривать о чем-либо с рабом из другой области». Причем для раба нет никакой возможности бежать (либо донесут, либо внешний вид выдаст). Причем доносы всячески поощряются, а молчание о побеге жестоко наказывается. «У рабов же не только нет возможности сговориться, но и им нельзя даже собраться поговорить или обменяться приветствиями». Правда, остается надежда на освобождение в случае прилежного труда. Наличие рабов, несомненно, слабая сторона утопической концепции Томаса Мора.

Политический строй Утопии основан на принципах выборности и старшинства. Ежегодно проходят выборы. Верховный орган государства-сенат, который учитывает все, что производится в отдельных районах государства и при необходимости осуществляет перераспределение произведенного. В сенат граждане избираются не реже, чем раз в год. Власть постоянно меняется, у руля пожизненно остается лишь один человек-князь. Впрочем, его тоже могут отстранить, если он захочет править единолично.

Основной хозяйственной единицей Утопии является семья. При ближайшем рассмотрении, однако, оказывается, что семья у утопийцев необычная и формируется она не только по принципу родства. Главный признак утопийской семьи заключается в ее профессиональной принадлежности к определенному виду ремесла. Т. Мор неоднократно подчеркивает, что отношения в семье строго патриархальные, «во главе хозяйства стоит старейший. Жены услуживают мужьям, дети-родителям и вообще младшие старшим». Кроме того, в Утопии распространено почитание предков. Т. Мор перечисляет ремесла, которыми занимаются в отдельных семействах: это обычно «прядение шерсти или обработка льна, ремесло каменщиков, жестянщиков или плотников».

Главной производительной ячейкой в сельском хозяйстве Утопии является большая община, насчитывающая не менее 40 человек-мужчин и женщин и еще двух приписанных рабов. Во главе такого сельского «семейства» стоят «почтенные в летах» распорядитель и распорядительница.

Обращаясь к анализу этического аспекта «Утопии», нетрудно заметить, что главное в утопической этике-это проблема счастья. Утопийцы полагали, что «для людей все счастье или же его важнейшая доля» заключается в удовольствии, наслаждении. Однако, согласно этике утопийцев, не во всяком наслаждении состоит счастье человека, но «только в честном и благородном», основанном на добродетели и устремлении в конечном итоге к «высшему благу», к которому «влечет нашу природу добродетель». Ставя и решая эти «вечные» проблемы, Мор обнаруживает основательное знакомство с древнегреческой философией, в частности с сочинениями Платона и Аристотеля. Утопийцы считали свою этику наиболее разумной прежде всего потому, что она полезна для общества в целом и для каждого члена в отдельности, так как принципы этой этики, с их точки зрения, больше всего отвечали самому существу человеческой природы, проявлявшемуся в стремлении человека к счастью.

Религии утопийцев отличались друг от друга не только на своем острове, но и в каждом городе. Правда, общим для религий утопийцев было то, что они обязательно предписывали всем гражданам строгое соблюдение разумных и полезных для всего общества норм морали, а также установленных политических порядков, т.е. вместо того, что, с точки зрения Мора-гуманиста, представляло общечеловеческую ценность: человеколюбие, сочетание личных интересов с общественным благом, а также недопущение религиозных междоусобиц. Поддержание этих разумных моральных и политических норм лучше всего, по мнению Мора, обеспечивалось верой в бессмертие души. В остальном граждане Утопии пользовались полной свободой вероисповедания. Каждый мог пропагандировать свою религию «только спокойно и рассудительно, с помощью доводов», не прибегая к насилию и воздерживаясь от оскорблений других религий.

В отличие от философов античности и средневековья Мор исследует и решает этические проблемы на стыке философии, политики и социологии. Оригинальность Мора как мыслителя эпохи Возрождения-в том, что он ищет путь к совершенной этике в радикальном переустройстве общества на началах социальной справедливости, равенства и братства. При этом Мор не ограничивается порицанием человеческих пороков и провозглашением принципов этики, которыми должен руководствоваться некий абстрактный индивидуум, но выводит универсальный принцип совершенной этики индивидуума из коллективной этики бесклассового общества, моральным провозглашается то, что отвечает интересам большинства. Все, что противоречит благу большинства, объявляется аморальным. Автор «Утопии» не мыслит другого пути к решению морально-этических поблеем нежели через уничтожение частной собственности и переустройство всего общества на коммунистических началах. Именно это подразумевается Мором, когда он говорит об упразднении власти золота и отмене денег. Уничтожив собственность и деньги, Утопийцы добились коренного решения ряда этических проблем, над которыми тщетно бились поколения мыслителей античности и средневековья. Исчезли многие социальные пороки и конфликты: «обманы, кражи, грабежи, раздоры, возмущения, тяжбы, распри, убийства, предательства, отравления».

Всей своей книгой Томас Мор утверждает ту истину, что переустройству подлежит прежде всего порочная общественная система, поскольку источников нравственной испорченности людей (в том числе и самой гордыне, осуждаемой христианской моралью) является неравенство, вытекающее из частной собственности, без упразднения которой невозможна и справедливая социальная этика, достойная человека. Лишь государство, где уничтожена частная собственность, следует признать не только наилучшим, но и «единственным, какое по праву может притязать называться государством». 

Глава 2. Утопические идеи Томмазо Кампанеллы

Томмазо Кампанелла (1568-1639) родился в семье сапожника. В 1582г. вступил в доминиканский орден. Неудовлетворенный схоластической ученостью, культивируемой орденом, Кампанелла познакомился с натурфилософией Б. Телезио, учение которого защищал в первом своем трактате «Философия, доказанная ощущениями» (1591г.). Спасаясь от гонений орденских властей, он бежал из Неаполя на север Италии, где его арестовали по обвинению в ереси. После суда и тюремного заключения в Риме Кампанелла вернулся в Неаполь, а затем в Калабрию. Здесь он возглавил широкий антииспанский заговор, который в результате доноса был раскрыт в августе 1599г. Кампанелла был схвачен как политический преступник и еретик, подвергнут пыткам и осужден на пожизненное заключение. В неаполитанских тюрьмах он провел 27 лет. В заточении он написал многочисленные сочинения по философии, богословию, астрологии, астрономии, медицине, физике, математике, политике, в числе которых знаменитая утопия «Город Солнца» (1623г.). В 1626г. Кампанелла добился перевода в Рим, что, впрочем, не избавляло его от инквизиционных преследований и тюрьмы. Заинтересовав своими сочинениями и астрологическими предсказаниями папу Урбана VIII, Кампанелла смог получить освобождение. Однако 1635г., в связи с требованиями испанских властей о его выдаче, Кампанелла бежал во Францию, где, пользуясь покровительством кардинала Ришелье, издал многие из своих сочинений и написал новые политические трактаты с целью подвигнуть правительство Франции к борьбе за освобождение Италии от испанского гнета.

«Город Солнца» был написан через сто лет после «Утопии» Томаса Мора. Кампанелла был знаком с творчеством Мора, поэтому его влияние на «Город солнца» хорошо просматривается.  

Кампанелла рисует идеальное, с его точки зрения, общество, где трудятся все и нет «праздных негодяев и тунеядцев».

За 27 лет заключения Кампанелла, безусловно, долго думал о неравенстве и о наилучшем государственном устройстве. Как сделать общество более справедливым? Осмыслив окружавшую его действительность, он пришел к выводу: существующий строй несправедлив. Чтобы люди жили лучше, его должен сменить другой, более совершенный строй, где все люди равны между собой.

В жанровом плане «Город Солнца» тоже не нов: рассказ путешественника о посещенной им идеальной стране. 

В городе Солнца, жителей которого Кампанелла называет соляриями, ликвидирована частная собственность; труд-общая повинность и главная потребность человека. Все солярии «принимают участие в военном деле, земледелии и скотоводстве…А тот, кто знает большее число искусств ремесел, пользуется и большим почетом; к занятию же тем или иным мастерством определяются те, кто оказывается к нему наиболее способным. Самые тяжелые ремесла…считаются у них и самыми похвальными, и никто не уклоняется от занятия ими…Менее тяжелыми ремеслами занимаются женщины». У соляриев 4-часовой рабочий день. В оставшееся от работы время люди должны развиваться душой и телом. Либо изучать науки, либо заниматься физическими упражнениями. 

В городе Солнца господствует духовная аристократия. Кампанелла пишет: «Верховный правитель и них-священник, именующийся на их языке «Солнце», на нашем же мы называли бы Метафизиком. Он является главою всех и в бренном и в духовном, и по всем вопросам и спорам он выносит окончательное решение». Верховным правителем становится самый образованный человек. Им может стать человек, достигший 35-летнего возраста. Должность эта несменяема до тех пор, пока не найдется такой человек, который окажется мудрее своего предшественника. При Верховном правителе состоят три соправителя: Пон, Син, Мор или Мощь, Мудрость, Любовь. Должностные лица сменяются по воле народа. Но четверо высших несменяемы, «если только по совещанию между собой не передадут своего достоинства другому, кого с уверенностью считают мудрейшим, умнейшим и безупречнейшим. Они действительно настолько разумны и честны, что охотно уступают мудрейшему и сами у него поучаются, но такая передача власти случается редко».  

Распределением всего, что производится в городе Солнца, занимаются должностные лица, и никто не может ничего себе присвоить. У соляриев все общее дома, спальни, кровати и все необходимые предметы. Через каждые шесть месяцев начальники назначают «…кому в каком круге спать и кому в первой спальне, кому во второй: каждая из них обозначается буквами на притолоке».

Внутренней торговли у соляриев нет. С купцами из других стран совершается обмен товарами.  

Монах Кампанелла пишет, что солярии «на деторождение смотрят как на религиозное дело, направленное ко благу государства, а не отдельных лиц». Пары для воспроизводства населения подбирает само государство, «женщины статные и красивые соединяются только со статными и крепкими мужчинами; полные же-с худыми, а худые-с полными, дабы они хорошо и с пользую уравновешивали друг друга».  

Основная причина зла по Кампанелле-собственность, которая порождает эгоизм. Для достижения своих эгоистических целей, богатства человек начинает грабить государство или становится предателем или лицемером, когда ему недостает могущества и знатности. Кампанелла пишет: «Но когда мы отрешимся от себялюбия, у нас остается только любовь к общине…» В идеальной общине Кампанеллы упразднены собственность и семья, дети целиком воспитываются государством.  

Считая, что причина народного несчастия – это невежество, Кампанелла большое внимание уделил народному образованию и воспитанию. С момента рождения дети начинают обучаться и воспитываться в обществе. Они изучают азбуку, по картинам знакомятся с историей и языками. С семи лет они изучают естественные науки и другие предметы, вместе с этим их учат ремеслам и сельскому хозяйству. Дети, воспитанные таким образом, сходны по способностям и нраву, отчего в государстве великое согласие, «поддерживаемое неизменной взаимной любовью и помощью друг другу».

Осуществление своей программы Кампанелла, возлагал на Европейских государей, испанского, затем французского короля и Римского папу, стремясь достичь, духовного единства человечества в рамках реформированного в соответствии с его идеалами католицизма.

Заключение

В своих книгах Томас Мор и Томмазо Кампанелла пытались найти черты, которыми должно обладать идеальное общество. Размышления о наилучшем государственном строе проходили на фоне жестоких нравов, неравенства и социальных противоречий. 

В XVI-XVII вв. капитализм лишь зарождался в недрах феодализма, идеалы Возрождения полны внутренних противоречий, а общество не было готово к восприятию идей социализма, поэтому утопии Томаса Мора и Томмазо Кампанеллы получились фантастичными.

В целом идеи равенства у Мора и Кампанеллы схожи. Они оба мечтают о государстве, где бы все были равны между собой. Причем равенство нередко переходит всякие границы. Так, у Мора люди представляют собой потерявшую индивидуальность массу. Никто не имеет даже шансов выделиться: все обязаны одинаково одеваться, одинаково проводить время, трудиться ровно по 6 часов в день. Мнение людей, собственно, никто не спрашивает.  

Основной ошибкой Кампанеллы исследователи называли чрезмерную регламентацию быта каждого члена общества.  

Прочтя обе работы можно сделать вывод, что в них изображен идеал тоталитарного государства, где верховный правитель избирается пожизненно и имеет неограниченную власть, где все регламентировано, начиная с причесок и кончая воспитанием детей, где человек никогда не принадлежит себе, но всегда находится под наблюдением начальника.

Основными заслугами обоих мыслителей считали отрицание частной собственности и эксплуатации, введение всеобщего труда и равенства.  

Проблема утопистов в том, что они думают о народе в целом, а не о конкретных людях. Всюду рассматриваются народные массы, либо социальные группы. Индивид в этих произведениях ничто. Модели общества, которые предложили Мор и Кампанелла, казались идеальными в XVI-XVII вв. Тогда социальные познания не были достаточно глубоки, еще не было накоплено достаточно знаний об обществе и человеческой психологии. В дальнейшем, когда общество поднялось на более высокий уровень развития, возросло внимание к личности. Общество будущего-это общество индивидуальностей, сильных личностей.  

Убеждения утопистов на протяжении веков подвергались постоянной критике. Это говорит о том, что основные положения об идеальном обществе постоянно будоражили умы мыслителей.  

Идеи ранних утопистов получили дальнейшее развитие и оказали большое влияние на историю философской мысли. Наибольшее влияние на исторические судьбы европейских народов оказала учение о государственном устройстве. Продолжателями идей ранних утопистов стали социалисты-утописты XIX века Сен-Симон, Фурье, Р.Оуэн, Г. Бабеф и др. Идеи о социальном равенстве способствовали созданию различного рода коммунистических теорий, в том числе марксистского коммунизма.

Главное, за что социалисты критикуют Мора и Кампанеллу-это непонимание невозможности мирного перехода к социализму, путем переговоров. К. Маркс был первым, кто обосновал необходимость классовой борьбы для смены государственного строя, ведь стоящие у власти, власть так просто не отдадут. 

Другие критики отмечали опасность утопий, их способность становиться явью и угрозу, которую они несут свободному развитию человека. 

Список литературы

Всемирная история: (учебное пособие). — М: Мысль, Т.2. 1985г.

Кампанелла Т. Город Солнца. М., 1980г.

Мор Т. Утопия. М., 1978г.

Учебный курс по культурологии.- Ростов-на-Дону: Феникс. 1996г.

Философский словарь, — М., 1986г.

Церковь и интеллигенция

Олеся Николаева

Одним из вопросов, подвергшихся мощной обработке интеллигентского ratio и обросших плотным слоем мифологем, является вопрос о природе творчества, о его назначении, о его месте в жизни человеческой души, о его отношениях с религией, с идеей спасения, то есть с Православием и Церковью.

В статье «Трагедия интеллигенции» Георгий Федотов сформулировал два связанных между собой и исчерпывающих определения сущности русской интеллигенции: идейность и беспочвенность(1). Под идейностью он понимает особый вид рационализма, под беспочвенностью — отрыв от национальной религии, культуры и быта, от государства и вообще от всех органически выросших социальных и духовных образований.

В соответствии с этими признаками не все культурные, интеллигентные и профессионально занимающиеся интеллектуальным трудом (intellectuals) люди принадлежат этому стану. Г. Федотов не без оснований исключает из него Достоевского и Толстого (закрывая глаза на его поздние рационалистические измышления), Гоголя и Лескова, Розанова и Победоносцева, Хомякова и Федорова.

Г. Федотов настаивает на том, что водораздел между ними и интеллигенцией проходит в сфере идеала: для интеллигенции этот идеал, рожденный не из религиозных недр, коренится в «идее», в теоретическом мировоззрении, практически заменяющем религию, при этом «построенном рассудочно и властно прилагаемом к жизни, как ее норма и канон»(2).

Закономерно, что подобный специфический склад мышления этого своеобразного ордена (словцо Г. Федотова. — О.Н.)(3) с неизбежностью плодит и умножает всякого рода мифы, которые, в свою очередь, влияют на всю последующую работу интеллигентской мысли. Здесь можно говорить о неких рационалистических априорных установках сознания, которые сами, будучи раз и навсегда приняты на веру, притязают на статус высшей проверочной инстанции. Именно сюда призываются на суд не только все стороны человеческой жизни — религиозной, культурной, общественной, государственной, экзистенциальной и т. д., но также и вера как таковая. Именно здесь не возникает никаких сомнений в правомочности разума оправдать веру отцов, как это попытался сделать Вл. Соловьев, или не оправдать ее, как это происходило и происходит в антихристианском стане интеллигенции.

Одним из вопросов, подвергшихся мощной обработке интеллигентского ratio и обросших плотным слоем мифологем, является вопрос о природе творчества, о его назначении, о его месте в жизни человеческой души, о его отношениях с религией, с идеей спасения, то есть с Православием и Церковью.

Несмотря на множественность определенного рода суждений, а может быть, как раз в силу их направленности, этот вопрос со всем, что из него вытекает, в сознании современной интеллигенции чреват следующими утверждениями:

творчество есть самовыражение;

творчество само по себе есть религия;

творчество есть освобождение от мира и прорыв в Царство Духа;

творчество есть альтернатива спасения;

творчество несовместимо с какими-либо догматами и канонами: оно не только не признает, но «ломает все догматы и каноны»; это есть духовная сфера, альтернативная Православию;

творчество несовместимо со смирением, так как оно есть бунт против миропорядка;

творчество несовместимо с послушанием, так как оно есть акт абсолютной свободы;

творчество несовместимо с Церковью, так как оно внеконфессионально;

творчество есть богоборчество (соперничество с Творцом);

творчество лежит в той сфере духа, где правит «премудрый райский Змей» ( «Порок живописен, а добродетель так тускла». — В. В. Розанов).

Соответственно этим антицерковным выкладкам выглядит в современном интеллигентском, а теперь уже и обывательском представлении образ творческой личности:

творческая личность сакральна: творец есть Творец;

творческая личность выше обывательской морали и нравственности и потому имеет право на морально-нравственные привилегии;

творческая личность есть личность свободная и духовная: ей не зазорно общаться с любыми духами по ее свободной воле;

творческая личность жертвенна — она приносит себя в жертву греху ради спасения людей или расплачивается за свой талант грехопадением (фильм «Жертвоприношение» Андрея Тарковского, где главный герой ради спасения мира от атомной войны должен согрешить с ведьмой; фильм «Рассекая волны» Ларса фон Триера, где героиня становится блудницей, чтобы спасти мужа; наконец, роман «Доктор Фаустус» Томаса Манна и т. д.).

Обоснование этих утверждений можно обнаружить в Серебряном веке, в периоде, называемом русским религиозным Ренессансом, учитывая, что и он сам по себе был явлением вторичным по отношению к эпохе европейского гуманизма — английского позитивизма, французского рационализма и «личной веры» Реформации.

На первый план выдвигается личность, эмансипированная от своего церковного призвания и Самого Творца,— такая личность называется свободной. Сферы религии и культуры меняют в ней свои очертания и меняются местами: теперь не культура является частью религии, а религия становится частью культуры и до известной степени поглощается ею. И даже русская религиозная философия куда в большей степени есть факт культуры, чем акт церковного богословия.

Идеологами нового религиозного сознания прежде всего можно назвать Вл. Соловьева и Н. Бердяева. На первое место здесь выдвигается романтический проект, в котором само искусство есть уже теургия, богодейство. С этим проектом преображения мира связан и романтический образ художника — творца, усвоившего служение пророка.

Практически это получало выражение в том, что люди, исполненные этим духом времени и принадлежавшие к художественно-литературной среде, пытались выстроить свою жизнь «по правилам искусства». Задача состояла в том, чтобы создать поэму из своей личности. Вот как описывает это поэт В. Ходасевич: «Художник, создающий «поэму» не в искусстве своем, а в жизни, был законным явлением в ту пору… Внутри каждой личности боролись за преобладание «человек» и «писатель»… Дело свелось к тому, что история символизма превратилась в историю разбитых жизней, а их творчество как бы недовоплотилось…»(4)

Любопытно, что сходный проект искусства-жизнестроения был и у формалистов-лефовцев (левый фронт искусства), которые всеми силами открещивались от символистских установок.

Впрочем, задача коренной ломки и переустройства не только мира, но и жизни, и даже самого человека вполне вписывалась в общий пафос революционной эпохи: этим объясняется лояльность большевистского государства к авангардистам и даже символистам. Лишь в середине 30-х годов, когда в советской культуре уже вовсю директивно насаждается метод соцреализма, начинается погром левого искусства: «зауми», «штукарского формализма», «футуризма» и «буржуазного символизма».

Вл. Соловьев: спасение или теургия?

В некоторых построениях Вл. Соловьева с особой силой свидетельствует о себе тот дух утопизма, который повсюду сопровождает романтизм и его неотлучную тень — рационализм. И то и другое возникает именно на месте отрыва от органической жизни и вырастает на местах беспочвенных и зыбких. И то и другое, являясь психологическим феноменом, приноравливает бытие к своим собственным представлениям о нем и неизбежно редуцирует Абсолютное и онтологически данное, приспосабливая его к своим интеллектуальным запросам. Во всяком случае, Лев Шестов вполне справедливо указывает на это в своей книге «Откровение и Апокалипсис».

Действительно, Откровение у Соловьева отступает на задний план перед выкладками его собственного разума. Сам Вл. Соловьев ставил своей задачей «оправдать веру наших отцов, возвести ее на новую ступень разумного сознания, показать, что древняя вера… совпадает с вечной и вселенской истиной»(5). По Соловьеву, такой «вечной и вселенской истиной» оказываются достижения разума, причем разум избирается здесь в качестве высшей инстанции, пред которой и должна оправдаться «древняя вера» и ее катехизис.

Более того, в работе «Критика отвлеченных начал» Вл. Соловьев упрекает святоотеческое богословие в том, что оно, по мысли философа, исключает свободное отношение разума к религиозному содержанию. Очевидно, что сугубым пиететом и явным предпочтением как перед верой отцов, так и перед Откровением пользуется у Вл. Соловьева именно философия с ее «цельным знанием», с ее «идеальной интуицией». Однако «идеальная интуиция» как детище падшего мира сего не может подняться до непосредственного созерцания Абсолюта, выйти за пределы трансцендентализма, будучи обреченной блуждать в сферах имманентного понимания Сущего, то есть попросту в сферах секулярной культуры.

Протоиерей В. В. Зеньковский в своей «Истории русской философии» подметил в связи с этим, что у Вл. Соловьева «в этой тонкой игре понятиями учение об “идеальной интуиции” должно было вытеснить понятие “Откровения”, вбирая в себя то, что в подлинно религиозной системе усваивается Откровению. Само по себе “нейтральное” учение о наличности в человеческом духе “идеальной интуиции”, связанной с “мистическим опытом”, не устраняет религиозной сферы, но вместе с тем оно расширяет сферу философии как самостоятельной дисциплины, ибо вхождение в трансцендентный мир, столь необходимое, по Соловьеву, для всякого познания, оказывается открытым человеческому духу и вне религиозной сферы»(6).

Протоиерей Георгий Флоровский в связи с этим указывает на этот явный изъян построений Соловьева, утверждая, что он вообще пытался «строить церковный синтез из нецерковного опыта»(7).

Это приводит к тому, что причудливые образы философской фантазии у Соловьева свидетельствуют о решительном перевесе у него отвлеченной мысли над религиозным творчеством.

Вообще в метафизике Вл. Соловьева, в частности во всем, что у него связано с идеей всеединства, четко выступает утверждение, что мир единосущен Богу, утверждение, опознаваемое как чисто пантеистическое. Мировое зло у Соловьева не есть результат отпадения мира от Бога, а есть лишь «раз-лад, бес-порядок, хаос» тех же элементов, которые содержатся в Боге. «Это есть, — по словам Г. Флоровского, — дез-организованность бытия. Поэтому и преодоление зла сводится к ре-организации или просто организации мира… И это совершается уже силою самого естественного развития»(8).

Тайна Боговоплощения, Спаситель, пришедший во плоти, оказывается едва ли не лишним в цепи «естественного» человеческого, и только человеческого, наведения порядка и усовершенствования, то есть попросту прогресса. Идея прогресса у Соловьева выступает в транскрипции идеи цельной жизни: синтез философии и науки с богословием создает возможность цельного знания. Цельное знание с цельным творчеством образуют в цельном обществе цельную жизнь. Цельная жизнь, в свою очередь, оказывается суррогатом Царствия Божиего с той лишь разницей, что она мыслится Соловьевым не как благодатное преображение мира, а как достижение прогресса, как закономерный окончательный фазис исторического развития.

Итак, в создании цельной жизни у Вл. Соловьева задействовано множество разнородных элементов и мотивов, которые религиозный мыслитель пытается так или иначе синтезировать, причем уже здесь он закладывает фундамент современного плюрализма идей и мнений, ныне участвующих в формировании «открытого общества». Религия (Православие) или то, что от нее остается после цензуры разума и философии, также подлежит этому прогрессивному синтезированию. Главное же здесь заключается в том, что Церковь как в утопии Соловьева, так и в нынешнем плюралистическом сознании лишается своего духовного статуса «столпа и утверждения истины» и становится лишь одной из многочисленных инстанций, имеющей право на свое мнение, но не более.

Теперь любой познающий субъект, благодаря «идеальной интуиции», может в свободном полете достичь Абсолюта и, как сказано у Соловьева, созерцать этот Абсолют в его «сущности»(9). Таким образом, между тем, что открывается религиозной вере через Откровение, через Церковь и Таинства, и тем, что оказывается доступным человеческому духу и вне Церкви, существует, по Соловьеву, тождество.

Следовательно, Боговоплощение, как это следует из построений Соловьева, не есть единственный путь соединения Бога и человека, спасение которого может совершаться какими-то альтернативными методами, если только в этой новой теории человек вообще нуждается в искуплении и спасении. Идеи Соловьева открывают простор для своевольного и кичливого человеческого разума, наделяют его санкциями судьи и творца и объявляют о существовании сфер человеческой и мировой жизни, не подвластных воле Божественного Промысла.

В них правит человеческая самодостаточность и самодеятельность. Это называется как угодно — прогресс, новое религиозное сознание или универсальное христианство. В них люди по собственному произволу общаются с Богом и творят «теургию». Для этих людей Спаситель — лишь один из богов их пантеона…

Но хотя Вл. Соловьев, по свидетельству современников, предпочитал Церкви «внутреннюю молельню», умер он, как подобает православному христианину — поисповедовавшись и причастившись Святых Христовых Таин.

На закате своей жизни в «Краткой повести об антихристе» («Три разговора») он фактически отказался от многих своих философских построений. Антихрист у него — большой гуманист, справедливый правитель, интеллектуал, великий спиритуалист, аскет и филантроп. Дело его жизни — установление всеобщего мира на земле и «равенства всеобщей сытости». Кроме того — он писатель, и все содержание его книги «проникнуто истинно-христианским духом деятельной любви и всеобщего благоволения». На все его неисчислимые добродетели у него есть лишь один порок — его сатанинская гордыня, которая и превращает его при столкновении с исповедниками Христа в кровавого палача, тирана и нечестивца. И лишь перед лицом этого апокалиптического «зверя» — исключительно в общем подвиге Христова исповедничества и мученичества — становится возможным соединение Церквей.

«Краткая повесть об антихристе» звучит как грозное предупреждение философа о зловещей сомнительности внецерковного гуманизма — «антихристова добра» и просвещенного «антихристова разума», несущих человеку нравственную, духовную и физическую гибель; как предупреждение интеллигенции о роковой двойственности внецерковной — секулярной — культуры и замешанного на гордыне творчества.

Н. Бердяев: Церковь или творчество?

В этой связи было бы нелишне вспомнить некоторые построения Н. Бердяева, тем паче, что именно он сделался на многие годы властителем умов в том пункте, где он говорит о творчестве, и именно ему мы обязаны формулировкой многих положений, которые ныне принимаются интеллигентским сознанием за аксиому, если не за догмат.

«Может ли человек спасаться и в то же время творить, может ли он творить и в то же время спасаться?» — вот основной вопрос, вокруг которого выстраивается одна из ключевых статей Н. Бердяева «Спасение и творчество»(10). Проблема эта чрезвычайно заостряется под пером мыслителя, усугубленная его собственным религиозным дуализмом, изначально разводящим спасение и творчество по разным сферам бытия: Церковь занята спасением, творчеством занят светский мир.

Преодолением этого разрыва должно стать освящение и оправдание Церковью творческих дел, которыми занят мир светский. Однако идея о воцерковлении творчества выступает у Н. Бердяева в интерпретации, своеобразие которой можно приписать романтическому духу Серебряного века.

Прежде всего главную проблему для творчества он ищет в самой Церкви. «Система иерократизма, исключительное господство священства в жизни Церкви, а через Церковь и в жизни мира, есть подавление человеческого начала ангельским, подчинение человеческого начала ангельскому началу, как призванному водительстовать жизнью»(11).

Однако подавление человеческого начала, недопущение его своеобразного творческого выражения есть «ущербление христианства»(12) как религии Богочеловечества, полагает Бердяев. Средневековая культура, продолжает он, по идее своей была ангельской, а не человеческой. Господство ангельского начала всегда ведет к символизму, к условному знаковому отображению в человеческом мире небесной жизни без реального ее достижения.

Достижение Нового времени он видит в том, что оно низвергло символику и совершило разрыв. Человек восстал во имя свободы и пошел своим самочинным путем. Это, как ни странно для христианского мыслителя, особенно импонирует Бердяеву. По его теории, современный христианин живет в двух перебивающихся ритмах — в Церкви и в мире, в путях спасения и путях творчества.

Неудивительно, что при разработке схемы такого рода в ней неизбежно должны были обнажиться оппозиции типа смирение/ творчество, эгоизм личного спасения/призвание к творчеству, бескрылое скучное нетворческое христианство/соучастие в Божием деле миротворения и мироустроения, церковный догматизм и ритуализм/ реальное осуществление христианства в жизни. Смирению противопоставляются у Бердяева также любовь и познание(13).

От этого бердяевского «бескрылого скучного нетворческого христианства» один шаг к розановской «добродетели», которая «тускла», но о ней ниже.

Итак, Н. Бердяев рисует мифологизированную картину церковной жизни и церковного делания. Что же такое, по Бердяеву, смирение, которое противопоставляется у него творчеству? Несмотря на его непрестанные оговорки вроде «внешнего», «упадочного» и «ложно понимаемого» смирения, он все же обращается именно к понятию смирения как такового. У него оно принципиально несовместимо с духом творчества.

Любопытно, что протоиерей Сергий Булгаков словно отвечает ему на страницах «Вех»: «Одно из наиболее обычных недоразумений относительно смирения состоит в том, что христианское смирение, внутренний и незримый подвиг борьбы с самостью, со своеволием, с самообожением, истолковывается непременно как внешняя пассивность, как примирение со злом, как бездействие и даже низкопоклонничество…»(14).

Корни именно такого понимания природы смирения можно отыскать в том мифологизированном образе Церкви, который предстает на страницах работ Н. Бердяева и который оказался столь живучим, что именно его и усвоило современное внецерковное интеллигентское сознание.

Церковь представляется Бердяеву в виде некоего монофизитского организма, в котором человеческое начало настолько подавлено «извне навязанной идеей смирения», страхом греха и нечистоты, что либо дает заместить себя «началом ангельским» (то есть «нетворческим». — О.Н.), оттесняя все «человеческое, слишком человеческое» во внешний мир, либо порывает со всеми стесняющими его дух церковными предписаниями и дерзновенно вступает на путь творчества, ибо именно на этих путях оно обнаруживает свою богоподобную природу.

В этом дуализме Бердяев видит аскетическую святоотеческую традицию, в которой, как ему кажется, «Добротолюбие» заменило Евангелие. По его мнению, истины, раскрывающиеся в Евангелии и в апостольских посланиях, были подавлены. В основу всего христианства, в основу духовного пути человека, пути спасения для вечной жизни было положено смирение. А смирение, как ему кажется, заслоняет и угашает любовь, которая открывается в Евангелии и является основой Нового Завета Бога с человеком.

Но хотя Бердяев постоянно оговаривает, что существует внешнее, извне навязанное, принудительное и ложное смирение (которое, кстати, отвергается прежде всего и самой Церковью как притворство, ложь и личина той же самой гордыни), он все же настаивает именно на том, что и само по себе смирение, смирение как таковое — подлинное и церковное, а по сути, смирение Христово — несовместимо с духом творчества.

Отдавая должное смирению, способствующему реальному изменению и преображению человеческой природы, господству духовного человека над душевным и плотским, он тем не менее указывает на то, что смирение «подавляет и угашает» дух. Из этого своего впечатления он делает вывод, что смирение — не единственное средство, не единственный путь духовной жизни. И поэтому нельзя отвечать на все запросы духа проповедью смирения(15).

Психология творчества отличается от психологии смирения и не может быть на ней построена, утверждает он далее. Смирение есть внутреннее духовное делание, в котором человек занят своей душой, самоопределением, самоусовершенствованием, самоспасением (! — О.Н.). Творчество, по его мысли, есть духовное делание, в котором человек забывает о себе, отрешается от себя в творческом акте, поглощен своим предметом. Творчество — всегда потрясение, в котором преодолевается обыденный эгоизм человеческой жизни. Невозможно делать научные открытия, философски созерцать тайны бытия, творить художественные произведения, создавать общественные реформы лишь в состоянии смирения.

Тут Бердяев обращается к примеру святителя Афанасия Великого (IV в.), которому, как он думает, истина единосущия открылась не в состоянии смирения, а в состоянии творческого подъема и озарения(16). К сожалению, в подтверждение этой мысли он не приводит никаких свидетельств, да и вряд ли может их отыскать. Не может подтвердить он и свое суждение о том, что творчество — это иное качество духовной жизни, чем смирение и аскеза.

Так выкристаллизовывается у Бердяева ставшая столь популярной идея автономности творчества, претендующего на статус нового альтернативного пути спасения человека, преображения твари и обожения мира.

Церковь у Бердяева переходит в некие периферийные области, где христианство, как он считает, стало бескрылым, скучным и нетворческим, чья духовная любовь есть «стеклянная любовь»; где совершается подмена заповеди любви к Богу и ближнему, данной Самим Христом, заповедью внешнего смирения и послушания, охлаждающей всякую любовь; где происходит вырождение христианства и наличествует неспособность вместить Божественную истину христианства(17); где стремление к осуществлению Божией Правды, Царства Божиего, духовной высоты и духовного совершенства объявляется духовным несовершенством, недостатком смирения и где, наконец, «упадочное смирение создает систему жизни, в которой жизнь обыденная, обывательская, мещански-бытовая почитается более смиренной, более христианской, более нравственной, чем достижение более высокой духовной жизни, любви, созерцания, познания, творчества, всегда подозреваемых в недостатке смирения и гордости»(18).

Удивительно, насколько искаженной предстает здесь картина церковной жизни! Бердяев словно и сам не замечает того, что Церкви неизвестно никакое «упадочное смирение». Очевидно, здесь речь идет о ханжеской личине смирения, порицаемой, повторяем, в первую очередь, самой Церковью. Однако Бердяев пускается в опасную игру словами, намеренно или по неведению называя именем христианской добродетели ее искажение.

Однако ложные слова приводят его и к ложным выводам.

Торговать в лавке, жить самой эгоистической семейной жизнью, служить чиновником полиции или акцизного ведомства — смиренно, не заносчиво, не дерзновенно, утверждает мыслитель как бы от имени Церкви. А вот стремиться к христианскому братству людей, к осуществлению правды Христовой в жизни или быть философом или поэтом, христианским философом и христианским поэтом — не смиренно, гордо, заносчиво и дерзновенно. Лавочник не только корыстолюбивый, но и бесчестный менее подвергается опасности вечной гибели, чем тот, кто всю жизнь ищет истины и правды, кто жаждет в жизни красоты(19).

Эти теоретические построения, не подкрепленные у Бердяева ни реальными фактами, ни живыми примерами, кажутся ему самому настолько убедительными, что он подменяет ими реальность церковной жизни и вступает в полемику с теми фантомами, которые он сам же вызвал из небытия. Однако не надо быть опытным полемистом, чтобы разоблачить и творческую и христианскую несостоятельность того же самого корыстолюбивого и бесчестного лавочника, ведущего обыденный, обывательский, мещански-бытовой образ жизни и произвольно выдаваемого чуть ли не за норму христианского поведения.

Тем не менее именно этот недоброкачественный и искаженный образ Церкви привился на почве интеллигентского сознания, привыкшего самовольно «конструировать» подобие реальности или получать это подобие в готовом виде «из вторых рук» в качестве истины в последней инстанции.

Н. Бердяев: творец или богоборец?

Образ человека-творца, выглядывающий из сочинений Бердяева, безусловно есть образ романтика, бунтующего против «обыденщины» жизни, церковной «косности», которая якобы мешает ему осуществить «богоподобие своей природы», и альтруиста, жертвующего «своекорыстной» идеей личного спасения во имя освящения твари и преображения мира.

Он, по Бердяеву, губит душу, чтобы приобрести ее. Он не любит мира сего и преодолевает его в акте творчества. Он выше всех «догматов и канонов» Церкви. По Бердяеву, он выше этики закона (Ветхий Завет) и этики искупления (Новый Завет). Для него существует своя сугубая «подлинно христианская» этика творчества. Ибо, как полагает Н. Бердяев, творчество стоит как бы вне этики закона и вне этики искупления и предполагает иную этику.

Творец оправдывается своим творчеством, творец и творчество сами по себе, как таковые, не заинтересованы в спасении и гибели(20). При этом страх наказания и страх вечных мук не может играть никакой роли в этике творчества. В то время как закон сковывает энергию добра, утверждает мыслитель, этика творчества, преодолевая этику Закона, заменяет абсолютные веления бесконечной творческой энергией. И потому творчество как благодатная энергия делает волю свободной от страха, от закона.

И если Церковь представляется Бердяеву бледным монофизитским призраком, то человек-творец возвеличивается у него до такой степени, что уже мало чем отличается от ницшеанского человекобога. Ибо бесконечный дух человека, утверждает Бердяев, претендует на абсолютный, сверхприродный антропоцентризм, он сознает себя абсолютным центром не данной замкнутой планетной системы, а всего бытия, всех миров.

Исходя из этого, цель человека, по Бердяеву,— не спасение, а творчество, ибо творческий акт есть самоценность, не знающая над собой внешнего суда. Целью жизни оказывается не спасение, а творческое восхождение(21).

Такое возвеличивание человека за счет умаления онтологической реальности Спасителя и Его Церкви замыкает мысль Бердяева, претендующую на статус мысли религиозной и даже христианской, в душном пространстве ницшеанского человекобожия. Впрочем, мыслитель и сам неоднократно неосторожно высказывается о том, что человекобожество, богоборчество, демонизм являются божественным началом(22).

Удивительным, однако, является не то, что эти идеи могли возникнуть в сумятице пред- и постреволюционных лет — в эпоху, когда вся Россия была сорвана со своих корней и историческая Церковь переживала периоды внутренней смуты и самых жестоких гонений, а то, что они оказались столь живучими, заполнив собой катехизис нового интеллигентского сознания, воспринявшего их на веру. Недоразумением в отношении Н. Бердяева является и то, что он воспринимается многими и на Западе, и в России в качестве православного моралиста.

Меж тем новое религиозное сознание, которое еще в начале века виделось как «новое» по отношению к традиционному Православию и Церкви и претендовало на то, чтобы если не заменить, то поглотить их в себе, являлось попыткой соединения некоторых, притом весьма вольно интерпретируемых, христианских начал с внехристианскими идеями. Оно утверждало, что человек нового религиозного сознания не может отречься ни от язычества, ни от христианства: «Мы зачарованы не только Голгофой, но и Олимпом, зовет и привлекает нас не только Бог страдающий, умерший на кресте, но и бог Пан, бог стихии земной… и древняя богиня Афродита»(23). Характерно, что подобный плюрализм всегда вполне закономерно заканчивается разрывом с христианством и его культурой и в конце концов оборачивается борьбой с ними.

В сущности, новое религиозное сознание, сулящее человечеству «новый эон» и новое «внутреннее христианство» взамен христианства исторического (церковного), есть ловушка, если не тупик. Это предельное манихейство («мир есть зло, из него нужно уйти»(24)), лишающее мир какой-либо ценности и предлагающее взамен Царства Божиего вымышленную землю обетованную, куда человека приводит не Дух Святый, пребывающий в Церкви, не духовный подвиг, не воцерковленная свобода, а дух прелести и своеволия.

Но — увы! — и земли обетованной не дано увидеть носителям нового «небывалого» религиозного сознания. И она оказывается миражом. Бердяев как истинный экзистенциалист видел источник зла в объективации мира: вследствие грехопадения в человеческом сознании произошел раскол между субъектом познания и его объектом. Мир по отношению к человеку объективировался и распался на массу разнородных явлений. Адам увидел самого себя как бы со стороны, и увидел, что он наг, и устыдился. Творчество, по Н. Бердяеву, есть единственный путь преодоления объективации, которая представляет собой несомненное зло, грех: «объективация духа есть его искажение, самоотчуждение», между тем как субъект и объект соединяются в акте творчества, оказываясь свободными от власти «мира сего»(25).

Однако и эта свобода весьма сомнительна, если не мнима, ибо всякое выражение творческого акта вовне попадает во власть этого мира, как пишет Бердяев. Таким образом, и само творчество оказывается трагедией творческой личности, которая обречена на бытие в мире падших явлений, в мире объективированном, в царстве необходимости. Здесь замыкается роковой круг, который не под силу разомкнуть новому религиозному сознанию.

Есть и другой критерий, по которому можно оценивать сочинения Бердяева. Это несопоставимость содержания его идей и их формы.

Например, он утверждает, что творчество есть духовное делание, в котором человек забывает о себе, отрешается от себя в творческом акте, поглощен своим предметом; что творческий инстинкт в человеке есть бескорыстный инстинкт, в нем человек забывает о себе, выходит из себя. Однако нигде в своих сочинениях, даже в самых отточенных и метких своих mots (изречениях), Бердяев не только не отрешается от себя, не только не забывает о себе, но напротив, он весь занят исключительно собой, собственным субъективным достоянием и состоянием — своими чувствами, переживаниями, исканиями, оценками и выкладками.

Протоиерей Василий Зеньковский точно подметил, что «в этой невозможности выйти за пределы самого себя, в поразительной скованности его духа границами личных исканий — ключ к его духовной эволюции»(26). Певец свободы и творчества оказался невольником собственных рациональных построений. Тот, кто объявлял творчество последней религиозной реальностью, сам потерялся средь миражей собственного субъективизма. И тот, кто претендовал на создание «универсального христианства», сам как будто не дорос до конфессии.

При этом весьма существенно, что именно Бердяев был одним из составителей и авторов знаменитых «Вех» — сборника статьей «О русской интеллигенции», написанных в 1909–1910 годах.

Опыт первой русской революции обнажил многие глубинные изъяны мироощущения русской интеллигенции. «Веховцы» (Н. Бердяев, С. Булгаков, М. Гершензон, С. Франк, П. Струве и др.) сделали попытку поставить диагноз духовному заболеванию этой части русского общества и облекли свой пафос в призывы к покаянию. Учитывая почти фанатическое самоуважение интеллигенции и непопулярность любой критики в ее адрес, а также времена почти повальной либеральной разнузданности, поступок «веховцев» был актом чрезвычайного интеллектуального и гражданского мужества.

«Веховцы» — и в первую очередь Н. Бердяев и С. Булгаков (тогда еще мирянин) — указывали на гибельность интеллигентского утопизма и атеизма, упрекали интеллигенцию в потере «национального лица», в разрыве с общенациональной жизнью и Церковью.

Бердяев обличал ее и в измене творческим началам жизни: «Интересы распределения и уравнения в сознании и чувствах русской интеллигенции всегда доминировали над интересами производства и творчества… Интеллигенция всегда охотно принимала идеологию, в которой центральное место отводилось проблеме распределения и равенства, а все творчество было в загоне… К идеологии же, которая в центр ставит творчество и ценности, она относилась подозрительно, с заранее составленным волевым решением отвергнуть и изобличить… Боюсь, что и самые метафизические и самые мистические учения будут у нас… приспособлены для домашнего обихода»(27).

Кажется, ничего из этих высказываний Бердяева (да и вообще из «Вех») не было включено в интеллигентский «катехизис». Зато в него вошло все, что было у Н. Бердяева нецерковным, все, что можно было приспособить у него к «домашнему обиходу», и наконец, все, в чем он сам так и не вырвался из круга тех интеллигентских представлений эпохи религиозного ренессанса, которые он сам столь красноречиво разоблачал и обличал.

В. Розанов: порок или добродетель?

Та «обыденщина», против которой восставал Бердяев, тот «лавочник», который, как он считает, дальше от гибели в представлении Церкви, чем «поэт» и «философ», странным образом дополняются в интеллигентском сознании утверждением В. Розанова: «Порок живописен, а добродетель так тускла». «Смотрите,— пишет он,— злодеяния льются, как свободная песнь, а добродетельная жизнь тянется, как панихида… Как хорош “Ад” Данте и как кисло его “Чистилище”… Человек искренен в пороке и неискренен в добродетели»(28).

Удивительно, с какой легкостью это приобрело в сознании определенного круга интеллигенции контуры намеренной художественной установки: «добродетель» стала достоянием «лавочников», а «живописный порок» — творческой чертой философов и художников.

Однако если можно согласиться с утверждением мыслителя об искренности человека, впадающего в порок (что говорит лишь о сомнительности человеческой искренности как таковой), то как быть с «неискренней добродетелью», являющей собой противоречие в определении?

Да и какую, собственно, «тусклую» добродетель имел в виду Розанов? Так ли уж тускла и пресна добродетель великих праотцев — Авраама, Исаака, Иакова? Или Иосифа Прекрасного? Или Моисея? Или праведного Иова? Царя Давида? Или, наконец, Самого Господа и Его Матери? Или апостола Петра? Апостола Иоанна? Апостола Павла? Христианских мучеников, исповедников, страстотерпцев? Святителей, юродивых, преподобных и просто праведников? Да разве не живописны и не художественны добродетельные Петруша Гринев, князь Мышкин, Алеша Карамазов, лесковский протопоп Туберозов?.. Или — добродетель побеждающего, о котором в Откровении Дух говорит церквам: побеждающему дам вкушать от древа жизни, которое посреди рая Божия… побеждающий не потерпит вреда от второй смерти… побеждающему дам вкушать сокровенную манну, и дам ему белый камень и на камне написанное новое имя, которого никто не знает, кроме того, кто получает (Откр. 2, 7, 11, 17)?

Явно здесь какая-то досадная подмена, аберрация: очевидно, Розанов имел в виду нечто иное, некую иную «добродетель», некое, быть может, ходячее морализаторство, показное, фальшивое благочестие, по сути — фарисейство, то есть не лик, а личину, лживую скорлупу, безжизненную маску.

Однако это розановское mot может быть понято и совсем иначе: художнику, в силу его собственного духовного несовершенства, куда труднее изобразить причастную Истине добродетель, чем порок, который тайно и явно оплетает падшее человеческое существо: О, злое мое произволение, егоже и скоти безсловеснии не творят!.. Да како уже возмогу отпущения просити горьким и злым моим и лукавым деянием, в няже впадаю по вся дни и нощи и на всяк час? (Молитва по прочтении канона Ангелу Хранителю). Пределом же неописуемости является Сам Бог. Все дерзновенные попытки Его описания, предпринятые в современных романах, закономерно оканчиваются творческим провалом, манифестацией пошлости горделивого человеческого существа…

Впрочем, Розанову принадлежит и другой афоризм, заимствованный им у Мережковского: «Пошл`о то, что п`ошло»(29).

…В. Розанов, как и Вл. Соловьев, умер по-христиански. Священник Павел Флоренский, который был с ним рядом в дни его прощания с миром, свидетельствует, что он покаялся во многих своих антицерковных сочинениях и причастился.

Во время болезни, которая предваряла кончину мыслителя, у него было навязчивое бредовое состояние: ему повсюду мерещилась какая-то гнилая сырость. Ему казались сырыми воздух, одежда, постель, в которой он лежал,— он мучился, пытаясь отыскать хоть какое-то «сухое местечко».

Поскольку бред своеобразно выражает болезненные внутренние состояния, можно высказать догадку, что такого «сухого места» он не мог отыскать прежде всего во всем, что он когда-либо сочинил: все это было насквозь пропитано его чувственным отношением к миру, опознаваемым как некая «метафизическая влажность», в отличие от аскетичной сухости Духа, Которого он искал и обрел в свои последние дни.

М. Булгаков: Бог или диавол?

О том, что «порок живописен», современное искусство вспоминает куда чаще, чем о какой-либо добродетели. Особое влияние в этом плане оказал на советскую ментальность М. Булгаков с его «Мастером и Маргаритой». Пышный бал у сатаны, творящего в мире дела справедливости, карающего совдеповских продажных чиновников и стукачей, поразил воображение советского интеллигента. Хотя и написанный не без авторской любви, Иешуа Га-Ноцри, что-то невнятно бормочущий себе под нос про то, что, мол, ученики все переврали, произвел куда меньшее впечатление, каждый раз вызывая своим появлением на страницах нечто вроде досады: гораздо интереснее следить за безнаказанными и остроумными хулиганствами «мессира» и его свиты. При этом сам «мессир» выступал благодетелем обиженных, заступником оскорбленных, покровителем влюбленных и самой любви. Статус его в профанном сознании, несомненно, повышается еще и благодаря тому, что он вполне «на дружеской ноге» мог беседовать и с тем, кого М. Булгаков выдает нам за Сына Божиего.

Итак, все при «мессире»: он побеждает время и пространство, он имеет секрет вечной молодости, обладает экстрасенсорными талантами, он эрудирован, остроумен, щедр… Если бы люди вокруг него были бы получше, не исключено, что он мог бы быть филантропом. И — главное — он покровитель творчества. Это ведь у него, в его царстве, «рукописи не горят». Для обезбоженного интеллигентского сознания просто нет никаких причин, почему бы, собственно, такому симпатяге не отдать на попечение свою душу.

Удивительно, что «прогрессивная» интеллигенция приняла «Мастера и Маргариту» как откровение — на веру. И сейчас, когда Евангелие не является чем-то недоступным, можно столкнуться с тем, что евангельские события цитируются по булгаковскому роману как первоисточнику. А уж мысль о том, что ученики все переврали, стала общим местом интеллигентского катехизиса. Подлинность образа булгаковского сатаны не вызывает сомнений. И, к сожалению, «Краткая повесть об антихристе» Вл. Соловьева так и не послужила предостережением, несмотря на несомненное сходство его «спиритуалиста и филантропа» с Воландом.

На этом, пожалуй, можно закончить беглый обзор тех идей, которые легли в основу мифологии, пронизывающей представления о творчестве как советской (антисоветской), так и постсоветской интеллигенции. Необходимо при этом подчеркнуть, что именно эти мифологемы подменяют в обезбоженном интеллигентском сознании православное отношение к творчеству: они воспринимаются как подлинно христианские, непререкаемые и самодостаточные.

Возникновение, а также широкое их распространение еще раз свидетельствуют о глубинном непонимании либеральной интеллигенцией Церкви, если не о разрыве с ней. Последствия этого с очевидностью сказываются в современной культуре, усвоившей все мифы русского религиозного ренессанса о творчестве и творце.

Доминантой всех этих мифологизированных утверждений является твердая уверенность постсоветского нецерковного интеллигента в том, что спасения можно достичь путями, альтернативными Церкви. Однако, как сказал святитель Григорий Палама, «знание, добываемое внешней ученостью, не только не подобно, но и противоположно истинному и духовному»(30).

Интеллигенция и Церковь

В связи с этим примечателен принцип отбора идей, вызревших в лоне Серебряного века и вошедших в обиход интеллигенции — не только религиозной, но и упорствующей в своем «догматическом», по определению С. Булгакова, атеизме.

Как уже было отмечено, в интеллигентское самосознание не были впущены идеи «Вех» со всеми их откровениями о характере русской интеллигенции. Зато вошли антицерковные, по сути, рассуждения Бердяева о творчестве, о «рабьей ортодоксии» («Рабье учение о смирении… требует послушания и покорности даже злу») и о свободе как бунте против мира: «В бунтарстве есть страсть к свободе»(31).

В него не вошли образы «антихристова добра» и «антихристова разума» (выражение Г. Федотова) из «Краткой повести об антихристе» Вл. Соловьева, зато укоренились его же гуманистические идеи об оправдании разумом веры, а также — его теократические построения, приобретшие в интеллигентском сознании транскрипцию поверхностного экуменизма.

В него не вошли ни утверждения Розанова, что «вне Церкви нет Христа»(32), ни его убийственные по своей точности антилиберальные инвективы, зато укоренились его темные антихристианские видения: «Во Христе прогорк мир»(33).

В него не вошли апологетические по отношению к Церкви идеи протоиерея Сергия Булгакова, зато с готовностью были приняты антиправославные и прокатолические высказывания из его ранней и литературно беспомощной работы «У стен Херсониса», от которой он впоследствии отказался в книгах «Петр и Иоанн» и «Автобиографические заметки» и т. д.

Очевидно, что в основе принципа либеральной цензуры такого рода лежит неприятие всего, что так или иначе напоминает ей о Православной Церкви. И напротив, все, что прямо или косвенно ставит под сомнение обитающий в Церкви дух Истины и сулит альтернативные пути жизни, немедленно усваивается как нечто незыблемое и непреложное.

«Вся трагедия греховного состояния человека, исход из которой в предвечном плане Божием могла дать только Голгофа,— писал протоиерей Сергий Булгаков об этом духовном изъяне,— все это остается вне поля сознания интеллигенции, находящейся как бы в религиозном детстве, не выше греха, но ниже его сознания»(34).

И даже та часть религиозной интеллигенции, которая постепенно обращается к Церкви, поначалу ищет в ней наименее «церковного» и наименее «православного».

«Легче всего интеллигентскому героизму, переоблачившемуся в христианскую одежду и искренне принимающему свои интеллигентские переживания… за христианский праведный гнев, — писал С. Булгаков, — проявлять себя в церковном революционизме, в противопоставлении… религиозного сознания неправде «исторической» церкви. Подобный христианствующий интеллигент, иногда неспособный по-настоящему удовлетворить средним требованиям от члена «исторической церкви», всего легче чувствует себя Мартином Лютером или, еще более того, пророчественным носителем нового религиозного сознания, призванным не только обновить церковную жизнь, но и создать новые ее формы, чуть ли не новую религию»(35).

Таким образом, как полагает С. Булгаков, интеллигентское сознание, даже и воспринявшее некоторые христианские идеи, оставляет нетронутым то, что является в нем наиболее нерелигиозным, — сам душевный уклад, нуждающийся в церковном преображении. Необходимо заметить, что речь идет не о всей интеллигенции, а о некоторой ее части, не желающей и даже не допускающей мысли о необходимости духовного преодоления «интеллигентского комплекса», основные черты которого были указаны Г. Федотовым.

Проблема состоит в том, что эта часть религиозной интеллигенции (ее можно определить как либеральную интеллигенцию по преимуществу) приходит к Церкви со своим собственным «символом веры», с набором готовых стереотипов и даже предписаний, к которым она и пытается приспособить церковную жизнь. Ее намерения устремлены к тому, чтобы перестроить Церковь в соответствии со своим собственным душевным складом, превратить ее в некий социально-просветительский институт и занять в нем учительские позиции.

Что же не нравится либеральной интеллигенции в Церкви? Отметая все ее претензии к грубости старушек и отсутствию скамеек в православных храмах, что может объясняться соображениями реального практического неудобства, отметим, что эту часть интеллигенции прежде всего коробит церковный «догматизм» и каноничность, опознаваемые ею как твердолобая косность мышления, чуть ли не запрет на всякую свободную мысль.

Вызывает в ней протест и наличие церковной иерархии, которая вызывает в интеллигентском сознании исключительно политические аналогии с тиранией — советской или «самодержавной», а также, ее сословным и бюрократическим аппаратом. Как следствие отсюда вытекает и неприятие иконостаса, отделяющего «избранных» от церковного народа и вызывающего раздражение, сходное с тем, которое возникает при виде кремлевской стены или закрытых обкомовских ворот, скрывающих кулуарные игры власть предержащих.

Критическому осмыслению интеллигенции подвергается и образ священнослужителя как харизматического тайносовершителя: она полагает, что с Господом Богом ей было бы куда легче общаться непосредственно «напрямую», без всяких «отцов» и «посредников».

Репрессивными кажутся ей и церковный устав, и чинопоследование, и вся церковная дисциплина: необходимость посещать богослужения, участвовать в церковных Таинствах, молиться на языке церковных молитв представляется такой интеллигенции чистым фарисейством; всему этому она предпочитает наведываться в храм лишь «под настроение» («когда Бог на душу положит»), видит в церковных Таинствах чуть ли не магию и суеверие, пригодные лишь для «невежественных» простецов и старушек, и полагает, что ее молитва «собственными словами» куда более угодна Господу, чем все церковные молитвословия, которыми Сам Дух Святой наставлял святых отцов. Такой интеллигенции безусловно ближе идея соловьевской «внутренней молельни», чем идея церковной соборности.

Не менее «тоталитарным» и атавистическим кажется ей и сам церковный обряд, который она воспринимает как чистую условность, как некую пышную искусственную и декоративную театральность, навязывающую ей, по ее мнению, свои поведенческие модели.

Церковному обряду либеральная интеллигенция предпочла бы в Церкви нечто вроде душеполезной образовательной лекции «с направлением» или вольной дружественной беседы «о духовности», не чурающейся, впрочем, и насущных социальных тем. Короче говоря, «кружковое», «искусственно выделяемое из общенациональной жизни»(36) сознание интеллигенции, сознание, о котором с горечью говорил Бердяев еще в «Вехах», хотело бы превратить Церковь в собственный клуб, в свою идейную трибуну.

Вовсе не случайно, что идеи обновленчества, рожденные в лоне революционного либерализма, прочно укоренились в сознании определенного интеллигентского круга, несмотря на то что в годы большевизма они были полностью дискредитированы, приведя Церковь к расколу, а обновленцев — к прямому сотрудничеству с ГПУ и НКВД. И напротив, никакие свидетельства мученичества и святости тех, кто остался верен Православной Церкви, не могут поколебать решимость этого круга либеральной интеллигенции к реформаторству и обновленчеству.

За идеями церковных нововведений — григорианского календаря, современного богослужебного языка и храмового преобразования (упразднение иконостаса), которые не только представляются в либеральной среде насущными и первостепенными, но так или иначе приобретают некий символический характер,— стоит, по сути, все тот же интеллигентский инстинкт утопического общественного переустройства и, в частности, ни много ни мало, создания новой религии.

Новое — сдвинутое — церковное время, новое храмовое пространство и новый богослужебный язык призваны разорить церковный космос и создать ту систему координат, в которой либеральное сознание стремится утвердить свою новую религию, новую Церковь: изменение церковного «языкового кода» неизбежно влечет за собой и изменение ментальности.

Это лишний раз подтверждает верность интуиции Бердяева, сформулированной на страницах «Вех»: рациональные утопические интересы «кружковой» интеллигенции неизменно превалируют в ней над духом истины и творчества.

Меж тем именно эта часть интеллигенции пытается облагообразить свой реформаторский зуд призывами к творчеству. Именно здесь набирают силу все накопленные в ее цитатниках изречения, несущие на себе печать Серебряного века, и идут в ход все догматизированные ею мифы о творчестве, которому в виде уже готовых клише противопоставляется образ Православной Церкви, с грубейшими искажениями начертанный в интеллигентском сознании русским религиозным ренессансом и воспринятый им на веру.

При этом нельзя не заметить, что Православие в современной России постепенно меняет социальный ареал: прошли времена, когда оно искусственно оттеснялось в социальные низы. Православие сделалось религией городской по преимуществу, религией не только простецов, но и людей образованных — тех, кого столь громоздко называют деятелями культуры.

В связи с этим встает вопрос о современной христианской культуре: возможна ли она вообще в постхристианском постмодернистском обществе? Будет ли она продолжением русской духовной и дворянской культуры ХIХ века или примет какие-то иные формы и очертания?..

В любом случае ее судьба зависит ныне от того, смогут ли ее потенциальные творцы и адепты, приходящие ко Христу, отказаться от своих интеллигентских мифов и комплексов, от своего либерального «догматизма», несовместимого с духом Церкви, ради преображения своего сознания, времени, мира, жизни.

Ибо, как сказано, никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани, ибо вновь пришитое отдерет от старого, и дыра будет еще хуже. Не вливают также вина молодого в мехи ветхие; а иначе прорываются мехи, и вино вытекает, и мехи пропадают, но вино молодое вливают в новые мехи, и сберегается то и другое (Мф. 9, 16–17).

Список литературы

1 Федотов Г. Трагедия интеллигенции // Лицо России. Paris, 1988. С. 77.Там же. С. 76–77.

2 Там же. С. 75.

3 Ходасевич В. Конец Ренаты // Колеблемый треножник. М., 1991. С. 270.

4 Соловьев Вл. История и будущность теократии // Собр. соч. Т. 4. С. 243.

5 Протоиерей Василий Зеньковский. История русской философии. Paris, 1989. Т. 2. С. 31–32.

6 Протоиерей Георгий Флоровский. Пути русского богословия. Paris, 1981. С. 316.

7 Там же. С. 314.

8 Соловьев Вл. Кризис западной философии. Собр. соч. Т. 1. С. 340.

9 Бердяев Н. Спасение и творчество // Путь. № 2. М., 1992. С. 19.

10 Там же.

11 Там же. С. 20.

12 См.: там же. С. 28–29.

13 Булгаков С. Героизм и подвижничество // Вехи. М., 1991. С. 69.

14 См.: Бердяев Н. Спасение и творчество. С. 23.

15 См.: там же. С. 30.

16 Там же. С. 27, 29.

17 См.: там же. С. 27.

18 Там же. С. 245.

19 См.: Бердяев Н. Спасение и творчество. С. 166.

20 См.: Бердяев Н. Смысл творчества. Paris. С. 147.

21 См.: там же. С. 71, 92, 93, 99, 159.

22 См.: Бердяев Н. Самопознание. Paris, 1989.

23 Цит. по: Протоиерей Георгий Флоровский. Пути русского богословия. С. 459.

24 Бердяев Н. Смысл творчества. С. 13.

25 Бердяев Н. Опыт эсхатологической метафизики // Царство Духа и царство Кесаря. М., 1995. С. 55.

26 Протоиерей Василий Зеньковский. История русской философии. Т. 2. С. 301.

27 Бердяев Н. Философская истина и интеллигентская правда // Вехи. С. 25.

28 Розанов В. Опавшие листья (Короб второй) // Уединенное. М., 1990. Т. 2. С. 511.

29 Там же. С. 402.

30 Святитель Григорий Палама. Триады в защиту священнобезмолвствующих. М., 1995. С. 18.

31 Бердяев Н. Самопознание. С. 70.

32 Розанов В. Опавшие листья (Короб второй). С. 445.

33 Розанов В. Темный лик // Религия и культура. М., 1990. Т. 1. С. 569.

34 Булгаков С. Героизм и подвижничество. С. 67.

35 Там же. С. 73.

36 Бердяев Н. Философская истина и интеллигентская правда. С. 24.