Автор: admin

Восстание Болотникова

Сообщение по истории подготовила ученица 10 (1) эк.-пр. класса гимназии Сеченова Татьяна

После того, как бояре-заговорщики во главе с Василием Шуйским в ночь с 16 на 17 мая 1606 года тайно выпустили из московских тюрем всех уголовников и раздали им оружие, на рассвете тревожно зазвонили колокола. Народ хлынул на Красную площадь, где в полнм вооружении уже ждали бояре. Они послали толпу на расправу с поляками, расквартированными в городе. Шуйский с ближайшими помощниками направлялся в Кремль. В поднявшейся суматохе стража не смогла оказать сопротивление, и заговорщики проникли в царские покои. Самозванец пытался бежать, но был схвачен и зарублен мечами. 1 июня 1606 года Василий венчался на царство, а 3 июня в Москву были спешны, привезены из Углича и выставлены на всеобщее обозрение в Архангельском соборе мощи царевича Дмитрия.

Однако все эти меры не внесли успокоения в общество. Мало того, спустя 2 месяца на юге разнесся слух, что Дмитрий вовсе не погиб в Москве. Хотя самого Дмитрия никто не видел, вскоре вся Северская земля, Белгород, Елец, Оскол провозгласили Дмитрия царем. Ратные люди, собранные под Ельцом отказывались подчиняться Шуйскому. На юго-западе даже появился человек, заявивший, что он – воевода Дмитрия, посланный им для организации нового войска. Казака этого звали Иван Исаевич Болотников (?-1608).

Болотников был беглым холопом князя А. А. Телятевского, богатого и знатного боярина. Он в молодости попал в плен к Крымским татарам во время военного похода. Затем его продают Турции, где он становится гребцом на галере. Болотникова, как и других невольников, освобождают моряки, напавшие на турок. Болотников оказывается в Венеции, затем едет в Венгрию и Германию. Одно время он возглавлял 10-тысячный отряд запорожских казаков, воевавших против турок. В Речи Посполитой он встречается с русским «царем» – самозванцем Молчановым. С письмом от него он прибывает к Шаховскому в Путивль. Болотников, поверивший в «истинного царя» Дмитрия Ивановича, становится главным предводителем повстанческого войска. Его цель – поход на Москву, восстановление на престоле «законного царя».

Центром нового похода на Москву стал Путивль. Именно оттуда в июле 1606 года отряды Болотникова направились к Москве. По пути он одерживает несколько побед под Кромами, Калугой, Серпуховом. Другое войско восставших во главе с Истомой Пашковым, веневским дворянином, идет, одерживая победы над Ельцом, Троицким, на Мценск, Тулу, Зарайск, Коломну, тоже на Москву. Ряды, восставших против Шуйского ширились, и восстание охватывало все большую территорию. За один год восстание охватило почти все города Курско-Орловского края. Оно начинало приобретать масштабы народной войны. В армии повстанцев были казаки, крестьяне и дворянские отряды.

В конце 1606 года обе повстанческие армии начали осаду Москвы. Продолжалась она 5 недель. Но быстро начались разногласия между лидерами Болотниковым и Пашковым. Закончилось все тем, что Пашков со своим отрядом перешел на сторону Шуйского. Это ослабило позиции Болотникова. В стычках и сражениях под стенами столицы перевес постепенно переходит на сторону Шуйского. В решающей битве у Кломенского 2 декабря они одерживают решительную победу.

Таким образом, остановить продвижение восставших к Москве удалось с большим трудом. Болотников отступил к Калуге и организовал оборону там.

Брат царя Дмитрий Шуйский безуспешно пытался взять Калугу. Но Болотников послал за помощью в соседние города, и решающее сражение в декабре 1606 года закончилось страшным разгромом войск Шуйского.

Через неделю, другой брат царя, Иван, пытается поджечь город, но планы срываются, и противник терпит новое поражение.

Другим центром повстанцев становится Тула. Сюда прибывает новое войско. Среди воевод этого войска был и князь Телятевский – бывший владелец Болотникова. В мае Болотников и Телятевский разгромили царскую армию под Калугой. Но погибли главнокомандующие и тысячи ратников. Повстанцы Болотникова и Телятевского, объединившись, уходят в Тулу.

Сам царь Василий Шуйский во главе огромной армии направился к Туле 21 мая 1607 года, чтобы покончить с восставшими. Взять город штурмом не удалось, тульский кремль, где обосновались повстанцы, был блокирован. Чтобы принудить восставших к сдаче, Шуйский велел перегородить плотиной протекающую через город реку Упу, которая, разлившись, его затопила. Наконец, израсходовав все имевшиеся в городе резервы продовольствия, осажденные согласились сдаться. Когда правительственные войска взяли город, Болотников и другие руководители движения были схвачены. Самого «царского воеводу» сослали в Каргополь, ослепили и утопили.

Таким образом, восстание Болотникова проходило в течение 1 года с 1606-1607 год. Это было восстание холопов, казаков, стрельцов, посадских и дворянских людей против крепостничества. Восстание охватило: юго-запад, юг России (около 70 городов), Нижнее и Среднее Поволжье.

Киянская Оксана Ивановна,

доктор исторических наук,

профессор РГГУ

Декабрист Сергей Григорьевич Волконский — историческая фигура, знакомая каждому из школьной программы. Широко известны основные факты его биографии: он был аристократом, князем, Рюриковичем, состоял в родстве с многими знаменитыми русскими фамилиями и даже царями. Его сознательная жизнь началась как военный подвиг. Герой Отечественной войны и заграничных походов, в 24 года он стал генералом, его портрет находится в Военной галерее Зимнего дворца.

Вслед за военным подвигом последовал подвиг гражданский. В 1819 г. он вступил в заговор декабристов, был активным участником Южного общества, в 1826 г. его осудили на 20 лет каторги и бессрочное поселение. В сибирский период жизни Волконский известен прежде всего как «муж своей жены»: княгиня Мария Николаевна Волконская, отказавшись от знатности, богатства, даже от собственного сына, одной из первых последовала за ним в Сибирь.

В этой хрестоматийности заключается главная причина того, что личность кн. Волконского редко становится предметом специального внимания историков. О нем почти нет отдельных исследований. Имя его всегда упоминается историками с уважением, однако особого интереса не вызывает.

Между тем источники — переписка и мемуары самого Волконского, воспоминания современников, официальные документы — рисуют совершенно другого Волконского. Ранние этапы его биографии — это не только высокое служение Отечеству, но еще и жизнь светского повесы-кавалергарда. Биография Волконского-декабриста — это не только гражданский подвиг и желание «принести себя в жертву», но еще и слежка за своими товарищами по заговору, вскрытие их переписки. Арестованный в январе 1826 г., Волконский заслужил в глазах императора Николая I репутацию «набитого дурака», «лжеца» и «подлеца».

В задачу данной статьи не входит написание подробной и обстоятельной биографии С.Г. Волконского. Ее цель: на основании документов определить место этого человека в движении декабристов. Возможно, эта статья позволит также скорректировать хрестоматийные представления о Волконском, пробудит исследовательский интерес к одной из самых ярких личностей Александровской эпохи.

Сергей Григорьевич Волконский родился в 1788 г. По возрасту он был одним из самых старших среди деятелей тайных обществ, по происхождению — одним из самых знатных.

В формулярном списке «о службе и достоинстве» Сергея Волконского, в графе о происхождении, записано лаконично: «Из Черниговских князей» [1]. Предки декабриста — печально знаменитые в русской истории Ольговичи, как называли их летописи, — правили в Чернигове и были инициаторами и участниками множества междоусобных войн в Древней Руси. Сам декабрист принадлежал к XXVI колену рода Рюриковичей [2].

По материнской линии Волконский из рода кн. Репниных. Его прапрадедом был один из «птенцов гнезда Петрова», фельдмаршал А.И. Репнин, а дедом — Н.В. Репнин, тоже фельдмаршал, дипломат и военный, подписавший в 1774 г. Кючук-Кайнарджийский мирный договор с Турцией. Бабушка по материнской линии, урожденная княжна Куракина, вела свой род от вел. кн. Литовского Гедемина.

Отличительную черту многих близких родственников Сергея Волконского можно определить одним словом — «странность».

Историкам хорошо известен кн. Григорий Семенович Волконский (1742-1824) — отец декабриста. Он был сподвижником П.А. Румянцева, Г.А. Потемкина, А.В. Суворова, своего тестя Н.В. Репнина. Согласно послужному списку, он участвовал во всех войнах конца XVIII в. [3]. В 1803-1816 гг. Григорий Волконский — генерал-губернатор в Оренбурге, затем — член Государственного Совета.

В вышедшей в 1898 г. книге М.И. Пыляева «Замечательные чудаки и оригиналы» кн. Григорий Волконский описан как один из самых ярких русских «чудаков». Он был известен, например, тем, что рано вставал и первым делом отправлялся «по всем комнатам и прикладывался к каждому образу», а к вечеру «ежедневно у него служили всенощную, при которой обязан был присутствовать дежурный офицер», тем, что «выезжал к войскам во всех орденах и, по окончании ученья, в одной рубашке ложился где-нибудь под кустом и кричал проходившим солдатам: «Молодцы, ребята, молодцы!»» Он «любил ходить в худой одежде, сердился, когда его не узнавали, выезжал в город, лежа на телеге или на дровнях». По мнению Пыляева, Волконский следовал особенностям поведения своего друга и покровителя А.В. Суворова — «корчил Суворова» [4].

Феномен мирового — и в том числе русского — «чудачества» уже давно обратил на себя внимание историков и культорологов.

Так, Пыляев определял этот феномен как «произвольное или вынужденное оригинальничание, в большинстве обусловленное избытком жизнедеятельности и в меньшинстве — наоборот: жизненною неудовлетворенностью». Пыляев отмечал, что «в простом сословии, близком к природе, редко встречаются чудаки». «Причуды» начинаются «с образованием» — «и чем оно выше у народа, тем чаще и разнообразнее являются чудаки» [5].

Известный драматург, режиссер и театровед Н.Н. Евреинов видел в «чудачестве» проявление «чувства театральности», которое «является чем-то естественным, природным, прирожденным человеческой психике» [6]. А Ю.М. Лотман подходил к вопросу конкретно-исторически: пытаясь понять русских «чудаков» конца XVIII в., он утверждал, что подобным «странным» образом они пытались «найти свою судьбу, выйти из строя, реализовать свою собственную личность». По его мнению, созданное Петром I «регулярное государство» «нуждалось в исполнителях, а не в инициаторах, и ценило исполнительность выше, чем инициативу», однако со времен Екатерины II у лучших людей эпохи появляется «жажда выразить себя, проявить во всей полноте личность» [7].

При всем разнообразии этих объяснений они не противоречат друг другу. Действительно, желание проявить себя, «выйти из строя», доказать свою самость — прежде всего с помощью неких театрально-эпатажных форм жизни — присуще человеку во все времена. Вполне понятно, что чем выше развит человек и чем больше государство стремится низвести его на степень «винтика», тем сильнее сопротивление и тем вычурнее становятся «чудачества».

К этому следует только добавить, что у образованных аристократов конца XVIII — начала XIX в. «оригинальничание» никогда не выходило за определенные рамки, не перерастало в политический радикализм. В служебной сфере эти люди были вполне адекватными исполнителями воли монарха. Именно таким, скорее всего, и был отец декабриста — «странный» человек, но при этом исполнительный и удачливый генерал, вельможа и крупный чиновник.

«Странностям» и «чудачествам» Григория Волконского успешно противостояла его жена Александра Николаевна (1756-1834). Основываясь на материалах семейного архива, ее правнук С.М. Волконский утверждал:

«Дочь фельдмаршала князя Николая Васильевича Репнина, статс-дама, обергофмейстерина трех императриц, кавалерственная дама ордена Св. Екатерины первой степени, княгиня Александра Николаевна была характера сухого; для нее формы жизни играли существенную роль; придворная дама до мозга костей, она заменила чувства и побуждения соображениями долга и дисциплины», «этикет и дисциплина, вот внутренние, а может быть, лучше сказать, — внешние двигатели ее поступков» [8].

Обладая житейской опытностью, практичностью, редким даром ладить с царями, она пыталась привить эти качества своим детям — сыновьям Николаю, Никите и Сергею и дочери Софье. Правда, удавалось ей это далеко не всегда.

Вполне состоявшейся — по меркам того времени — можно считать жизнь лишь старшего из ее сыновей, Николая Григорьевича (1778-1845). «Будучи по фамилии князем Волконским», он в 1801 г. получил Высочайшее повеление «называться князем Репниным» -«чтобы не погиб знаменитый род» [9]. Как и его отец, кн. Репнин всю жизнь провел в военной службе: участвовал практически во всех войнах начала XIX в., в 1813-1814 гг. исполнял должность военного губернатора Саксонии. С 1816 по 1835 г. он — Малороссийский военный губернатор. Правда, в отличие от отца, он не был замечен в «странностях» и «чудачествах».

Николай Репнин слыл в обществе либералом, славился гуманностью (ему, например, принадлежала инициатива в истории с выкупом из крепостной зависимости актера М.С. Щепкина), пользовался уважением современников. Он был признанным авторитетом и для младшего поколения семьи Волконских. «Брата я почитаю себе вторым отцом, и ему известны все мои мысли и все мои чувства» [10], — писал Сергей Волконский в 1826 г., уже после своего осуждения.

Зато отцовские «странности» в полной мере унаследовала Софья Григорьевна (1785-1868), сестра декабриста. В 1802 г. она вышла замуж за близкого родственника, одного из самых влиятельных военных Александровской эпохи, кн. Петра Михайловича Волконского. С 1813 по 1823 гг. П.М. Волконский — начальник Главного штаба русской армии, в ноябре 1825 г. на его руках император Александр I скончался в Таганроге. При Николае I П.М. Волконский был назначен министром императорского двора и уделов, стал генерал-фельдмаршалом. Естественно, что ни при одном из «венценосных братьев» Софья Волконская ни в чем не знала нужды.

Однако среди современников Софья Волконская славилась прежде всего крайней скупостью. Согласно материалам семейного архива, «скупость ее к концу жизни достигла чудовищных размеров и дошла до болезненных проявлений клептомании: куски сахару, спички, апельсины, карандаши поглощались ее мешком, когда она бывала в гостях, с ловкостью, достойной фокусника». «В своем доме на Мойке она сдавала квартиру своему сыну. Сын уехал в отлучку, — она воспользовалась этим и сама вселилась в его комнаты. Таким образом она ухитрилась в собственном доме прожить целую зиму в квартире, за которую получала».

При этом она была способна и на неожиданную щедрость:

«Бранила горничную за то, что та извела спичку, чтобы зажечь свечу, когда могла зажечь ее о другую свечку, а вместе с тем, не задумываясь, делала бедной родственнице подарок в двадцать тысяч» [11].

«Странным» с точки зрения светских норм было и поведение Никиты Григорьевича (1781-1841) — среднего из трех братьев Волконских. Отечественную войну 1812 года и заграничные походы он провел при «особе» императора, отличился в «битве народов» под Лейпцигом и в сражении за Париж, был награжден несколькими орденами и золотой шпагой «За храбрость» [12].

Однако через несколько лет после войны Никита Волконский, генерал-майор Свиты и обер-егермейстер, бросил карьеру. Он предпочел раствориться в лучах славы собственной жены, княгини Зинаиды Александровны, урожденной Белосельской-Белозерской (1792-1862) — поэтессы и художницы, певицы и хозяйки знаменитого московского литературного салона, «царицы муз и красоты», воспетой Пушкиным и Баратынским [13]. Зинаида Волконская не была верна мужу: в свете говорили о ее многочисленных любовных связях, в том числе и с самим императором Александром I. Но несмотря на это Никита Волконский всюду следовал за своей женой. С 1820 г. он числился «в бессрочном отпуске» [14]., а в конце 1820-х гг. вслед за ней навсегда покинул Россию и уехал в Италию. Отношения с членами своей семьи он, судя по всему, не поддерживал.

Очевидно, в Италии Никита Волконский принял католичество. Он умер в итальянском городе Ассизе; через несколько лет Зинаида Волконская перезахоронила его прах в одном из католических храмов в Риме [15].

Первые этапы жизни кн. Сергея Волконского, младшего ребенка в семье, очень похожи на биографии его отца и старших братьев.

В 1796 г., в возрасте 8 лет, он был записан сержантом в армию, однако считался в отпуску «до окончания курса наук» и реально начал служить с 1805 г. Его первый чин на действительной службе — поручик в Кавалергардском полку, самом привилегированном полку русской гвардии. Сергей Волконский принял участие в войне с Францией 1806-1807 гг.; его боевым крещением оказалось сражение под Пултуском.

«С первого дня приобык к запаху неприятельского пороха, к свисту ядер, картечи и пуль, к блеску атакующих штыков и лезвий белого оружия, приобык ко всему тому, что встречается в боевой жизни, так что впоследствии ни опасности, ни труды меня не тяготили» [16]., — вспоминал он позже.

За участие в этом сражении он получил свой первый орден — Св. Владимира 4-й степени с бантом. Его послужной список пополнился сражениями при Янкове и Гоффе, при Ланцберге и Прейсиш-Эйлау, под Вельзбергом и Фридландом. Участвовал в русско-турецкой войне 1806-1812 гг.; штурмовал Шумлу и Рущук, осаждал Силистрию. Некоторое время состоял адъютантом у М.И. Кутузова, главнокомандующего Молдавской армией. С сентября 1811 г. Волконский — флигель-адъютант императора [17].

С начала Отечественной войны 1812 г. он — активный участник и один из организаторов партизанского движения. Первый период войны он прошел в составе «летучего корпуса» генерал лейтенанта Ф.Ф. Винценгероде — первого партизанского отряда в России.

Этот отряд был впоследствии незаслуженно забыт. В общественном мнении и историографии генерал Винценгероде должен был уступить лавры создателя первого партизанского отряда Д.В. Давыдову. Однако в 1997 г. был опубликован датированный июлем 1812 г. и адресованный Винценгероде приказ военного министра М.Б. Барклая де Толли о создании «летучего корпуса». Он создавался для «истребления» «всех неприятельских партий», чтобы «брать пленных и узнавать, кто именно и в каком числе неприятель идет, открывая об нем сколько можно». Отряд должен был «действовать в тылу французской армии на коммуникационную его линию» [18]. При Винценгероде ротмистр Волконский исполнял должность дежурного офицера.

Несколько месяцев спустя, уже после оставления французами Москвы, Сергей Волконский был назначен командиром самостоятельного партизанского соединения, с которым «открыл… коммуникацию между главною армиею и корпусом генерала от кавалерии Витгенштейна» [19]. Войска генерала П.Х. Витгенштейна прикрывали направление неприятельской армии на Петербург, но после оставления французами Москвы исчезла и угроза занятия столицы империи. Действия Витгенштейна надо было теперь скоординировать с действиями основных сил — и Волконский успешно справился с этой задачей. Кроме того, за несколько недель отдельных действий отряд Волконского захватил в плен «одного генерала,… 17 штаб- и обер-офицеров и около 700 или 800 нижних чинов» [20].

Во время заграничных походов отряд Волконского вновь соединился с корпусом Винценгероде и стал действовать вместе с главными силами русской армии. Волконский отличился в боях под Калишем и Люценом, при переправе через Эльбу, в «битве народов» под Лейпцигом, в штурме Касселя и Суассона. Начав войну ротмистром, он закончил ее генерал-майором и кавалером четырех русских и пяти иностранных орденов, владельцем наградного золотого оружия и двух медалей в память Отечественной войны 1812 г.

Современники вспоминали: вернувшись с войны в столицу, Сергей Волконский не снимал в публичных местах плаща. При этом он «скромно» говорил: «Солнце прячет в облака лучи свои» [21] — грудь его горела орденами. «Приехав одним из первых воротившихся из армии при блистательной карьере служебной, ибо из чина ротмистра гвардейского немного свыше двух лет я был уже генералом с лентой и весь увешанный крестами, и могу без хвастовства сказать. с явными заслугами, в высшем обществе я был принят радушно, скажу даже отлично» [22], — писал он в мемуарах. Петербургский свет восхищался им, родители гордились. Отец уважительно называл его в письмах «герой наш князь Сергей Григорьевич» [23]. Перед молодым генералом открывались головокружительные карьерные возможности.

Но служебная карьера Сергея Волконского не ограничивалась только участием в боевых действиях. В военной биографии Волконского есть немало странностей. Незадолго до окончания войны он, генерал-майор русской службы, самовольно покидает армию и отправляется в Петербург. После возвращения из армии в столицу он — опять-таки самовольно, не беря отпуска и не выходя в отставку, отправляется за границу, как он сам пишет, «туристом» [24]. Он становится свидетелем открытия Венского конгресса, посещает Париж, затем отправляется в Лондон. Однако вряд ли он мог, находясь на действительной службе, так свободно перемещаться по Европе. Видимо, при этом он выполнял некие секретные задания русского командования. О том, какого рода были эти задания, тоже сохранились сведения. Самый странный эпизод его заграничного путешествия относится к марту 1815 г. — времени знаменитых наполеоновских «Ста дней».

Известие о возвращении Наполеона во Францию застает Волконского в Лондоне. Согласно его мемуарам, узнав о том, что «чертова кукла» «высадилась во Франции», он тут же просил русского посла в Лондоне графа Ливена выдать ему паспорт для проезда во Францию. Посол отказал, заявив, что генералу русской службы нечего делать в занятой неприятелем стране. и доложил об этой странной просьбе императору Александру I. Император же приказал Ливену выпустить Волконского в Париж [25].

В занятом Наполеоном Париже Волконский провел всего несколько дней — 18 марта 1815 г. он туда приехал, а 31 марта уже вернулся в Лондон. Эти даты устанавливаются из его письма к П.Д. Киселеву, отправленного из Лондона 31 марта [26].

О том, чем занимался Волконский в Париже во время «Ста дней», известно немного. Сам он очень осторожно упоминает о своих записках о том, что во второй раз в Париже он был уже не как «турист», а как «служебное лицо», и что он был в своей поездке снабжен деньгами, полученными от его шурина, кн. П.М. Волконского, тогда начальника Главного штаба русской армии [27]. Известно также, что его пребывание во вражеской столице не прошло незамеченным для русского общества; стали даже раздаваться голоса о том, что он перешел на сторону Наполеона. В письме к своему другу Киселеву он вынужден был оправдываться: «Я не считаюсь с мнением тех, которые судят меня, не имея на то права и не выслушав моего оправдания», «за меня в качестве адвокатов все русские, которые находились вместе со мною в Париже» [28].

В источниках имеются сведения о том, что главным заданием, которое Волконский выполнял в Париже, была эвакуация русских офицеров, не успевших выехать на родину и оставшихся как бы в плену у Наполеона. В «Записках» Волконский называет четверых: троих обер-офицеров и знаменитого впоследствии придворного врача Николая Арендта, оставшегося во Франции при больных и раненых русских военных и не успевшего поэтому покинуть город [29].

Следует заметить, что эти люди вряд ли случайно задержались в Париже — иначе русское командование не стало бы посылать в занятый неприятелем город русского генерал-майора, близкого родственника начальника Главного штаба. Скорее всего, они тоже выполняли во французской столице специальные задания — и в случае разоблачения им грозили большие неприятности.

Иными словами, после окончания войны генерал Волконский приобрел опыт выполнения «секретных поручений» «тайными методами». И этот опыт оказался впоследствии бесценным для декабриста Волконского.

Несмотря на блестящую военную карьеру, Сергей Волконский «остался в памяти семейной как человек не от мира сего» [30]. Частное поведение Волконского предвоенных, военных и послевоенных лет казалось современникам не менее, если не более «странным», чем поведение его отца. При этом для самого Волконского такое поведение было весьма органичным: в его позднейших мемуарах описанию этих «странностей» отводится едва ли не больше места, чем описанию знаменитых сражений.

В повседневной жизни Сергей Волконский реализовывал совершенно определенный тип поведения, названный современниками «гусарским». Этот тип тоже попал в «классификацию» Пыляева:

«Отличительную черту характера, дух и тон кавалерийских офицеров — все равно, была ли это молодежь или старики — составляли удальство и молодечество. Девизом и руководством в жизни были три стародавние поговорки: «двум смертям не бывать, одной не миновать»,последняя копейка ребром», «жизнь копейка — голова ничего!» Эти люди и в войне, и в мире искали опасностей, чтоб отличиться бесстрашием и удальством» [31].

Согласно Пыляеву, особенно отличались «удальством» офицеры-кавалергарды.

И если «чудачества» Григория Волконского были, в общем, мирными и неопасными для окружающих, то «утехи» его младшего сына представляли значительную социальную опасность. Сергей Волконский — вполне в духе Пыляева — признавался в мемуарах, что для него самого и того социального круга, к которому он принадлежал, была характерна «общая склонность к пьянству, к разгульной жизни, к молодечеству».

Образ жизни молодого бесшабашного офицера был, согласно тем же мемуарам, следующим:

«Ежедневные манежные учения, частые эскадронные, изредка полковые смотры, вахтпарады, маленький отдых бессемейной жизни; гулянье по набережной или по бульвару от 3-х до 4-х часов; общей ватагой обед в трактире, всегда орошенный через край вином… ватагой в театр».

Образ мыслей не многим отличался от образа жизни: «Книги забытые не сходили с полок».

Волконский вспоминал, как в годы жизни в Петербурге он и другой будущий декабрист М.С. Лунин (попавший, кстати, в число пыляевских «чудаков») «жили на Черной речке вместе. Кроме нами занимаемой избы, на берегу Черной речки против нашего помещения была палатка, при которой были два живые на цепи медведя, а у нас девять собак. Сожительство этих животных, пугавших всех прохожих и проезжих, немало беспокоило их и пугало их тем более, что одна из собак была приучена по слову, тихо ей сказанному: «Бонапарт» — кинуться на прохожего и сорвать с него шапку или шляпу. Мы этим часто забавлялись, к крайнему неудовольствию прохожих, а наши медведи пугали проезжих» [32].

Следует заметить, что, согласно Пыляеву, Черная речка была излюбленным местом кавалергардских «потех» — и петербургские обыватели старались обходить эту местность стороной [33]. В годы войн начала XIX в. Волконский не оставлял своих «утех»: в 1810 г. за свое поведение князь даже был выслан из Молдавской армии.

Не заставили Волконского отказаться от «буйного» поведения ни Отечественная война, ни заграничные походы, ни даже получение генеральского чина. Приехав после окончания войны во Францию, он сделал огромные долги — и уехал, не расплатившись с парижскими кредиторами и торговцами. Французы обращались с просьбой вернуть долг и в российское Министерство иностранных дел, и лично к императору Александру I [34]. Волконского разыскивали в России и за границей, он всячески уклонялся от уплаты — и все это порождало большую официальную переписку.

В результате долги сына вынуждена была заплатить его мать. И Волконский, генерал-майор и герой войны, не без некоторой гордости сообщал в 1819 г. армейскому начальству, что уплату его долгов «приняла на свое попечение» его «матушка», «Дворца Их Императорских Величеств статс-дама княгиня Александра Николаевна Волконская» [35]. Впоследствии мать исправно платила его долги [36].

В конце 1810-х гг. столь блестяще начатая военная карьера Сергея Волконского резко затормозилась. До самого своего ареста в 1826 г. он не был произведен в следующий чин, его обходили и при раздаче должностей.

Согласно послужному списку, с 1816 г. по 1818 г. Сергей Волконский — командир 1-й бригады 2-й уланской дивизии. Когда же в августе 1818 г. эту бригаду расформировали, то новой бригады князю не дали — он был «назначен состоять при дивизионном начальнике оной же дивизии» [37]. В ноябре 1819 г. его шурин, П.М. Волконский, просил государя назначить его «шефом Кирасирского полка», но получил «решительный отказ» [38].

Причина карьерных неудач князя, по мнению большинства исследователей, заключается в том, что уже тогда он обнаруживал признаки «вольнодумства». Н.Ф. Караш и А.3. Тихантовская видят подоплеку императорского «неудовольствия» в другом: в том, что Волконскому «не простили пребывания во Франции во время возвращения Наполеона с о. Эльбы». (Однако, как отмечалось выше, Волконский, скорее всего, выполнял там специальное поручение командования). Также «не простили» Волконскому тот факт, что в Париже — уже после реставрации Бурбонов — он пытался заступиться за полковника Лабедуайера, первым перешедшего со своим полком на сторону Наполеона и приговоренного за это к смертной казни [39].

Однако «вольнодумство» Волконский обнаружил позже, события же во Франции, свидетелем и участником которых он был, состоялись намного раньше. Представляется, что в данном случае причину царского гнева на генерала следует искать в другом.

Сергей Волконский был хорошо известен и Александру I, и его приближенным: царь называл своего флигель-адъютанта «мсье Серж» — «в отличие от других членов» семьи Волконских [40] — и внимательно следил за его службой. Однако «гусарство» и «проказы» «мсье Сержа» и его друзей императору явно не нравились: Волконский описывает в мемуарах, как после одной из «проказ» государь не хотел здороваться с ним и его однополчанами-кавалергардами, как «был весьма сух» с ним после его высылки из Молдавской армии [41].

Очевидно, император ждал, что после войны генерал-майор остепенится, но этого не произошло. «В старые годы не только что юный корнет проказничал, но были кавалеристы, которые не покидали шалости даже в генеральских чинах» [42], — совершенно справедливо замечает Пыляев. Скорее всего, следствием именно этого и стали карьерные неудачи князя.

В конце того же 1819 г. жизнь Сергея Волконского круто переменилась: он вступил в Союз благоденствия. Обидевшись на императора за собственные служебные неудачи, он не стал принимать должность «состоящего» при дивизионном начальнике и уехал в бессрочный отпуск, намереваясь еще раз побывать за границей.

Случайно оказавшись в Киеве на ежегодной зимней контрактовой ярмарке, он встретил там своего старого приятеля Михаила Федоровича Орлова. Орлов, генерал-майор и начальник штаба 4-го пехотного корпуса, уже давно состоял в тайном обществе, и его киевская квартира была местом встреч людей либеральных убеждений и просто недовольных существующим положением вещей.

То, что Волконский увидел и услышал на квартире Орлова, поразило воображение «гвардейского шалуна». Оказалось, что существует «иная колея действий и убеждений», нежели та, по которой он до этого времени шел:

«Я понял, что преданность отечеству должна меня вывести из душного и бесцветного быта ревнителя шагистики и угоднического царедворничества», «с этого времени началась для меня новая жизнь, я вступил в нее с гордым чувством убеждения и долга уже не верноподданного, а гражданина и с твердым намерением исполнить во что бы то ни стало мой долг исключительно по любви к отечеству» [43].

Через несколько месяцев после посещения квартиры Орлова Волконский попал в Тульчин, в штаб 2-й армии. Там произошло его знакомство с Павлом Пестелем. «Общие мечты, общие убеждения скоро сблизили меня с этим человеком и вредили между нами тесную дружескую связь, которая имела исходом вступление мое в основанное еще за несколько лет перед этим тайное общество» [44], — писал Волконский в мемуарах.

Формально же Волконского принял в тайное общество генерал-майор М.И. Фонвизин [45]. В своих показаниях на следствии Сергей Волконский утверждал, что первые либеральные идеи зародились у него в 1813 г., когда он проходил в составе русской армии по Германии и общался «с разными частными лицами тех мест, где находился» [46]. Потом эти мысли укрепились в нем в 1814 и 1815 гг., когда он побывал в Лондоне и Париже. На этот раз в кругу его общения оказались Мадам де Сталь, Бенжамен Констан, члены английской оппозиции.

Конечно, князь был прав: в послевоенной Европе либеральные идеи были столь широко распространены, что мало кто из молодых русских офицеров не сочувствовал им. Сочувствие этим идеям сквозит, например, в послевоенных письмах Волконского к П.Д.Киселеву. В письме от 31 марта 1815 г., описывая наполеоновские «Сто дней», он замечает:

«Доктрина, которую проповедует Бонапарт, это — доктрина учредительного собрания; пусть только он сдержит то, что он обещает, и он утвержден навеки на своем троне», «Бонапарт, ставший во главе якобинской партии, гораздо сильнее, чем это предполагают; только после того, как хорошо приготовятся, можно начинать войну, которую против него вести с упорством, потому что — вы увидите, что если война будет, то она должна сделаться народной войной» [47].

Однако от общих рассуждений о Бурбонах, Бонапарте и судьбах мировой истории весьма далеко до революционного образа мыслей и тем более образа действий. Кроме того, как видно из этого же письма, главным «либералом» для будущего декабриста был в 1815 г. император Александр I:

«Либеральные идеи, которые он провозглашает и которые он стремится утвердить в своих государствах, должны заставить уважать и любить его как государя и как человека» [48].

И нет документов, свидетельствующих о том, что к 1819 г. мнение Волконского о «либерализме» русского монарха изменилось.

Скорее всего, в заговор Волконского привели не либеральные идеи. К началу 1820-х гг. «гусарское поведение», которым Волконский очень дорожил на первых этапах своей карьеры, стало массовым — и из «чудачества» превратилось в поведенческий штамп, едва ли не в норму. Впоследствии Волконский утверждал, что его жизнь до заговора была совершенно бесцветной и ничем не отличалась от жизни большинства его «сослуживцев, однолеток: много пустого, ничего дельного» [49]. В тайном же обществе Волконский обретал иной способ, говоря словами Ю.М. Лотмана, «найти свою судьбу, выйти из строя, реализовать свою собственную личность». Способ этот, гораздо более опасный, чем «удаль и молодечество», был достойнее для истинного сына Отечества.

«Вступление мое в члены тайного общества было принято радушно прочими членами, и я с тех пор стал ревностным членом оного, и скажу по совести, что я в собственных моих глазах понял, что вступил на благородную стезю деятельности гражданской» [50], — напишет Волконский в мемуарах.

С начала 1820 г. в Волконском происходит разительная перемена. Он перестает быть «шалуном» и «повесой», отказывается от идеи заграничного путешествия, и, получив в 1821 г. под свою команду 1-ю бригаду 19-й пехотной дивизии 2-й армии, безропотно принимает новое назначение. Князь уезжает на место службы — в глухой украинский город Умань. Теперь самолюбие Волконского не задевает даже тот очевидный факт, что назначение командовать пехотной бригадой — явное карьерное понижение. Служба в кавалерии и, соответственно, в уланах была престижней, чем в пехоте. И в 1823-г., согласно мемуарам Волконского, император Александр I уже выражал «удовольствие» по поводу того, что «мсье Серж» «остепенился», «сошел с дурного пути» [51].

В личной жизни Сергея Волконского тоже происходят перемены. Традиционное светское женолюбие уступает место серьезным чувствам. В 1824 г. Волконский делает предложение Марии Николаевне Раевской, дочери прославленного генерала, героя 1812 г. «Ходатайствовать» за него перед родителями невесты Волконский попросил Михаила Орлова, уже женатого к тому времени на старшей дочери Раевского, Екатерине. При этом князь, по его собственным словам, «положительно высказал Орлову, что если известные ему мои сношения и участие в тайном обществе помеха к получению руки той, у которой я просил согласия на это, то, хотя скрепясь сердцем, я лучше откажусь от этого счастья, нежели изменю политическим моим убеждениям и долгу к пользе отечества» [52].

Генерал Раевский несколько месяцев думал, но в конце концов согласился на брак.

Свадьба состоялась 11 января 1825 г. в Киеве; посаженным отцом жениха был его брат Николай Репнин, шафером — Павел Пестель. Впоследствии Репнин будет утверждать: за час до венчания Волконский внезапно уехал — и «был в отлучке не более четверти часа».

«Я спросил его, — писал Репнин, — куда?

— Он: надобно съездить к Пестелю.

— Я: что за вздор, я пошлю за ним, ведь шафер у посаженного отца адъютант в день свадьбы.

— Он: нет, братец, непременно должно съездить. Сейчас буду назад».

Репнин был уверен: в день свадьбы его брат, под нажимом Пестеля, «учинил подписку» в верности идеям «шайки Южного союза» [53].

Впрочем, современные исследователи не склонны верить в существование подобной подписки: Пестелю, конечно, вполне хватило бы и честного слова друга. Не заслуживает доверия и легенда, согласно которой Раевский добился от своего зятя прямо противоположной подписки — о том, что тот выйдет из тайного общества [54]. Видимо, для Волконского действительно легче было бы отказаться от личного счастья, чем пожертвовать с таким трудом обретенной собственной самостью.

Вступив в заговор, генерал-майор Сергей Волконский, которому к тому времени уже исполнился 31 год, полностью попал под обаяние и под власть адъютанта главнокомандующего 2-й армией П.Х. Витгенштейна, 26-летнего ротмистра Павла Пестеля. В момент знакомства с Волконским Пестель — руководитель Тульчинской управы Союза благоденствия, а с 1821 г. он — признанный лидер Южного общества, председатель руководившей обществом Директории. Вместе с Пестелем Волконский начинает готовить военную революцию в России.

Между тем, активно участвуя в заговоре, Волконский не имел никаких «личных видов». Если бы революция победила, то сам князь от нее ничего бы не выиграл. В новой российской республике он, конечно, никогда не достиг бы верховной власти, не был бы ни военным диктатором, ни демократическим президентом. Он мог рассчитывать на военную карьеру: стать полным генералом, главнокомандующим, генерал-губернатором или, например, военным министром. Однако всех этих должностей он мог достичь и без всякого заговора и связанного с ним смертельного риска, просто терпеливо «служа в государевой службе».

Более того, если бы революция победила, Волконский многое потерял бы. Князь был крупным помещиком: на момент ареста в 1826 г. он был владельцем 10 тыс. дес. земли в Таврической губ.; не меньшее, если не большее количество земли принадлежало ему в Нижегородской и Ярославской губ. В его нижегородском и ярославском имениях числилось более 2 тыс. крепостных «душ» [55]. Крупными состояниями владели также его мать и братья. Согласно же аграрному проекту «Русской Правды» Пестеля, в обязанность новой власти входило отобрать у помещиков, имеющих больше 10 тыс. дес., «половину земли без всякого возмездия» [56]. Кроме того, после революции все крестьяне, в том числе и принадлежавшие участникам заговора, стали бы свободными.

Все это Волконского не останавливало. И хотя никаких политических текстов, написанных до 1826 г. рукой князя, не сохранилось, можно смело говорить о том, что его взгляды оказались весьма радикальными. В тайном обществе Волконский был известен как однозначный и жесткий сторонник «Русской Правды» (в том числе и ее аграрного проекта), коренных реформ и республики. При его активном содействии «Русская Правда» была утверждена Южным обществом в качестве программы. Несмотря на личную симпатию к императору Александру I, которая с годами не прошла, Волконский разделял и «намерения при начатии революции… покуситься на жизнь Государя императора и всех особ августейшей фамилии» [57].

В отличие от многих главных участников заговора, кн. Волконский не страдал «комплексом Наполеона» и не мыслил себя самостоятельным политическим лидером. Вступив в заговор, он сразу же признал Пестеля своим безусловным и единственным начальником. И оказался одним из самых близких и преданных друзей председателя Директории — несмотря даже на то, что Пестель был намного младше его и по возрасту, и по чину, имел гораздо более скромный военный опыт. Декабрист Н.В. Басаргин утверждал на следствии, что Пестель «завладел» Волконским «по преимуществу своих способностей» [58].

В 1826 г. Следственная комиссия без труда выяснила, чем занимался Волконский в заговоре. Князь вел переговоры о совместных действиях с Северным обществом (в конце 1823, в начале 1824 и в октябре 1824 гг.) и с Польским патриотическим обществом (1825 г.). Правда, переговоры эти закончились неудачей: ни с Северным, ни с Польским патриотическим обществами южным заговорщикам договориться так и не удалось.

В 1824 г., по поручению Пестеля, Волконский ездил на Кавказ, пытаясь узнать, существует ли тайное общество в корпусе генерала А.П. Ермолова. На Кавказе он познакомился с известным бретером капитаном А.И. Якубовичем, незадолго перед тем переведенным из гвардии в действующую армию. Якубович убедил князя в том, что общество действительно существует — и Волконский даже написал о своей поездке письменный отчет в южную Директорию. Но, как выяснилось впоследствии, полученная от Якубовича информация оказалась блефом.

Князь совместно с В.Л. Давыдовым возглавлял Каменскую управу Южного общества, но управа эта отличалась своей бездеятельностью. Волконский участвовал в большинстве совещаний руководителей заговора, однако все эти совещания не имели никакого практического значения. На следствии князь признался: большинство участников Южного общества были уверены, что именно он имеет «наибольшие способы» начать революцию в России [59]. Действительно, под командой Волконского находилась реальная военная сила — и сила немалая. Летом 1825 г., когда командир 19-й пехотной дивизии генерал-лейтенант П.Д. Корнилов уехал в длительный отпуск, Волконский начал исполнять обязанности дивизионного генерала — и исполнял их вплоть до своего ареста в начале января 1826 г. [60]. Но в декабре 1825 г. эта дивизия осталась на своих квартирах.

Однако у Волконского в тайном обществе был круг обязанностей, в выполнении которых он оказался гораздо более удачливым. На эту его деятельность Следственная комиссия особого внимания не обратила, но именно она в основном и определяла роль князя в заговоре декабристов.

В «Записках» князя есть фрагмент, который всегда ставит в тупик комментаторов:

«В числе сотоварищей моих по флигель-адъютантству был Александр Христофорович Бенкендорф, и с этого времени были мы сперва довольно знакомы, а впоследствии — в тесной дружбе. Бенкендорф тогда воротился из Парижа при посольстве и, как человек мыслящий и впечатлительный, увидел, какие [услуги] оказывает жандармерия во Франции. Он полагал, что на честных началах, при избрании лиц честных, смышленных, введение этой отрасли соглядатайства может быть полезно и царю, и отечеству, приготовил проект о составлении этого управления, пригласил нас, многих его товарищей, вступить в эту когорту, как он называл, людей добромыслящих, и меня в их числе. Проект был представлен, но не утвержден. Эту мысль Ал[ександр] Хр[истофорович] осуществил при восшествии на престол Николая, в полном убеждении, в том я уверен, что действия оной будут для охранения от притеснений, для охранения вовремя от заблуждений. Чистая его душа, светлый его ум имели это в виду, и потом, как изгнанник, я должен сказать, что во все время моей ссылки голубой мундир не был для нас лицами преследователей, а людьми, охраняющими и нас, и всех от преследования» [61].

События, которые здесь описаны, предположительно можно отнести к 1811 г. — именно тогда Сергей Волконский стал флигель-адъютантом Александра I. Сведений о том, какой именно проект подавал Бенкендорф царю в начале 1810-х гг., не сохранилось. Известен более поздний проект Бенкендорфа о создании тайной полиции, относящийся к 1821 г. Однако вряд ли в данном случае Волконский путает даты: с начала 1821 г. он служил в Умани и в этот период не мог лично общаться со служившим в столице Бенкендорфом.

Историки по-разному пытались прокомментировать этот фрагмент мемуаров Волконского. Так, например, М. Лемке утверждал, что причина столь восторженного отзыва в том, что Бенкендорф после 1826 г. оказывал своему другу-каторжнику «мелкие услуги», в то время как мог сделать «крупные неприятности» [62]. Современные же комментаторы этого фрагмента делают иной вывод: Волконский, попав на каторгу, сохранил воспоминания о Бенкендорфе — своем сослуживце по партизанскому отряду, храбром офицере, и не знал, «какие изменения претерпела позиция его боевого товарища» [63].

Однако с подобными утверждениями согласиться сложно: почти вся сознательная, в том числе и декабристская, жизнь Сергея Волконского эти утверждения опровергает. Кн. Волконский был и остался убежденным сторонником не только тайной полиции вообще, но и методов ее работы в частности. Этому немало способствовал, с одной стороны, опыт участия в партизанских действиях, которые, конечно, были невозможны без «тайных» методов работы. Способствовали этому и «секретные поручения» русского командования, которые Волконскому доводилось исполнять.

В тайном обществе у Волконского был достаточно четко определенный круг обязанностей. Он был при Пестеле чем-то вроде начальника тайной полиции, обеспечивающим прежде всего внутреннюю безопасность заговора.

В 1826 г. участь Волконского намного осложнил тот факт, что, как сказано в приговоре, он «употреблял поддельную печать полевого аудиториата» [64]. С этим пунктом в приговоре было труднее всего смириться его родным и друзьям. «Что меня больше всего мучило, это то, что я прочитала в напечатанном приговоре, будто мой муж подделал фальшивую печать, с целью вскрытия правительственных бумаг» [65], — писала в мемуарах княгиня М.Н. Волконская. Марию Волконскую можно понять: все же заговор — дело пусть и преступное, но благородное; цель заговора — своеобразным образом понятое благо России. А генерал, князь, потомок Рюрика, подделывающий казенные печати, — это в сознании современников никак не вязалось с образом благородного заговорщика.

Однако в 1824 г. Волконский действительно пользовался поддельной печатью, вскрывая переписку армейских должностных лиц. «Сия печать… председателя Полевого аудиториата сделана была мною в 1824 году» [66], — показывал князь на следствии. Печать эта была использована по крайней мере один раз: в том же году Волконский вскрыл письмо начальника Полевого аудиториата 2-й армии генерала Волкова к Киселеву, тогда генерал-майору и начальнику армейского штаба. В письме он хотел найти сведения, касающиеся М.Ф. Орлова, только что снятого с должности командира 16-й пехотной дивизии, и его подчиненного, майора В.Ф. Раевского. «Дело» Орлова и Раевского, участников заговора, занимавшихся, в частности, пропагандой революционных идей среди солдат, могло привести к раскрытию всего тайного общества.

Следил Волконский не только за правительственной перепиской. В том же году князь вскрыл письмо своих товарищей по заговору, руководителей Васильковской управы С.И. Муравьева-Апостола и М.П. Бестужева-Рюмина, к членам Польского патриотического общества. Муравьев и Бестужев, по поручению Директории Южного общества, начали переговоры с поляками о совместных действиях в случае начала революции.

В сентябре 1824 г. Муравьев и Бестужев, жаждавшие немедленной революционной деятельности, написали полякам письмо с просьбой устранить, в случае начала русской революции, цесаревича Константина Павловича. И попытались передать письмо полякам через Волконского. «Сие письмо было мною взято, но с тем, чтобы его не вручать» [67], — показывал Волконский. «Князь Волконский, прочитав сию бумагу и посоветовавшись с Василием Давыдовым, на место того, чтобы отдать сию бумагу… представил оную Директории Южного края. Директория истребила сию бумагу, прекратила сношения Бестужева с поляками и передала таковые мне и князю Волконскому» [68], — утверждал на следствии Пестель.

Естественно, что личные отношения Волконского с Муравьевым-Апостолом и Бестужевым-Рюминым оказались разорванными. На следствии Волконский показывал, что «на слова начальников Васильковской управы с некоторого времени перестал иметь веру» [69].

В конце 1825 — начале 1826 г. Сергей Муравьев поднял восстание Черниговского полка. Чтобы иметь хотя бы минимальные шансы на победу, руководителю мятежа была нужна поддержка других воинских частей, тех, где служили участники заговора. Однако к генералу Волконскому, командовавшему дивизией, он даже и не пытался обратиться за помощью.

В целях тайного общества кн. Волконский использовал и свои родственные и дружеские связи с армейским начальством, с высшими военными и гражданскими деятелями империи. А связей этих было немало: вряд ли кто-нибудь другой из заговорщиков мог похвастаться столь представительным «кругом общения». С начальником штаба 2-й армии генерал-майором Киселевым Волконский дружил еще с юности; дружба, как уже говорилось, связывала Волконского с генерал-лейтенантом А.Х. Бенкендорфом — тогда начальником штаба Гвардейского корпуса. «Ментором» и покровителем заговорщика был его шурин П.М. Волконский [70]. «Близкое знакомство» соединяло Волконского с генерал-лейтенантом И.О. Виттом, начальником южных военных поселений, в 1825 г. известным доносчиком на декабристов [71]. Волконский был прекрасно известен и всем членам императорской фамилии.

Согласно мемуарам князя, в 1823 г., во время Высочайшего смотра 2-й армии, он получил от императора Александра I «предостерегательный намек» — о том, что «многое в тайном обществе было известно». Довольный состоянием бригады Волконского, Александр похвалил князя за «труды». При этом монарх добавил, что «мсье Сержу» будет «гораздо выгоднее» продолжать заниматься своей бригадой, чем «управлением» Российской империи» [72].

Летом 1825 г., когда появились первые доносы на южных заговорщиков и над тайным обществом нависла угроза раскрытия, подобное «предостережение» Волконский получил и от одного из своих ближайших друзей — начальника армейского штаба П.Д. Киселева. Киселев сказал тогда Волконскому: «Напрасно ты запутался в худое дело, советую тебе вынуть булавку из игры» [73].

В ноябре 1825 г. Волконский узнал о тяжелой болезни и последовавшей затем смерти Александра I на несколько дней раньше, чем высшие чины во 2-й армии и столицах. Уже 13 ноября 1825 г., за 6 дней до смерти императора, он знал, что положение Александра I почти безнадежно; сообщили же ему об этом проезжавшие через Умань в Петербург курьеры из Таганрога. Следует заметить, что курьеры, конечно, не имели права разглашать эту информацию. Однако шурин Сергея Волконского, П.М. Волконский, к тому времени уже снятый с поста начальника Главного штаба, но не потерявший доверия императора, был одним из тех, кто сопровождал Александра I в его последнее путешествие, присутствовал при его болезни и смерти. Видимо, именно этим и следует объяснить странную «разговорчивость» секретных курьеров.

15 ноября Волконский рассказал об этом П.Д. Киселеву — и впоследствии по этому поводу было даже устроено специальное расследование [74]. Когда же царь умер, Волконский сообщил Киселеву, что послал «чиновника, при дивизи[онном] штабе находящегося, молодого человека расторопного и скромного, под видом осмотра учебных команд в 37-м полку объехать всю дистанцию между Торговицею и Богополем и, буде что узнает замечательного, о том мне приехать с извещением» [75]. Фрагмент письма Волконского красноречиво свидетельствует: в армии у князя была и собственная секретная агентура.

Естественно, что этой информацией Волконский делился с Пестелем — своим непосредственным начальником по тайному обществу. Еще летом 1825 г. Пестель приходит к выводу о необходимости скорейшего начала революции [76]. Во второй половине ноября председатель Директории начинает подготовку к решительным действиям: пытается договориться о совместном выступлении с С.И. Муравьевым-Апостолом, отдает приказ до времени спрятать «Русскую Правду». В эти же тревожные дни для переписки с Пестелем Волконский составляет особый шифр [77]. Точно не известно, был ли этот шифр использован.

29 ноября 1825 г. Пестель вместе с Волконским составляет хорошо известный в историографии план «1 генваря» о немедленном революционном выступлении Южного общества [78]. Согласно ему, восстание начинал Вятский полк, которым командовал Пестель. Придя 1 января 1826 г. в армейский штаб в Тульчине, вятцам следовало прежде всего арестовать армейское начальство [79]. Затем предстояло отдать приказ по армии о немедленном выступлении и движении на Петербург. Естественно, что в этом плане Волконскому отводилась одна из центральных ролей. 19-я пехотная дивизия становилась ударной силой будущего похода. Не лишено оснований и предположение С.Н. Чернова, что Волконскому вообще могло быть предложено общее командование мятежной армией [80].

Однако план этот осуществлен не был: за две недели до предполагаемого выступления Пестеля арестовали. К самостоятельным же действиям в заговоре Волконский готов не был — и поэтому отказался от возможности поднять на восстание собственную дивизию и силой освободить из-под ареста председателя южной Директории [81].

7 января 1826 г. Сергей Волконский был арестован.

14 января того же года кн. Волконского привезли в Петербург и привели на допрос к новому императору Николаю I. «Сергей Волконский набитый дурак, таким нам всем давно известный, лжец и подлец в полном смысле, и здесь таким же себя показал. Не отвечая ни на что, стоял как одурелый, он собой представлял самый отвратительный образец неблагодарного злодея и глупейшего человека» [82], — так по итогам этого допроса характеризовал князя император.

Конечно, Николай I был очень раздражен событиями конца 1825 — начала 1826 гг. — и это раздражение осталось в нем даже по прошествии многих лет. Однако в царских словах была и определенная доля истины. С самого начала и до конца следствия Волконский удачно играл роль «дурака» и солдафона.

Согласно М.И. Пыляеву, в своеобразный «кодекс» русского «военного повесы» входила откровенность на допросе: «Виновные сознавались по первому спросу… лгать было стыдно» [83]. Внешне князь на следствии вел себя вполне согласно этому кодексу. «Представить имею честь чистосердечные и без всякого затмения истины сделанные мною ответы», «готов на всякие пополнительные сведения и желал бы оградить себя от нарекания в запирательстве — и заслужить доверие о моих показаниях, желая тем оказать чувство меры моей вины» [84], — такими или подобными словами начинаются многие ответы Волконского на письменные вопросы следствия.

При этом Волконский хотел взять на себя как можно больше вины. «Вкоренению же сих (либеральных. — O.K.) мыслей в. моем уме… приписываю убеждению собственного моего рассудка… Приняв вышеизъявленный образ мыслей в таких летах, где человек начинал руководствоваться своим умом, и продолжив мое к оным причастие с различными изменениями тринадцать лет — я никому не могу приписывать вину — как только себе, и ничьим внушениям не руководствовался, а, может быть, должен нести ответственность о распространении оных» [85], — так Волконский отвечал на трафаретный вопрос о происхождении собственных «либеральных» мыслей.

Однако все взять на себя Волконский не мог: он не был в Южном обществе главным действующим лицом, о многом, особенно касающемся ранних периодов существования заговора, просто не знал. И большинство его показаний — это искусно замаскированная под «откровенность» издевка над Следственной комиссией. Так, на одном из первых допросов, 25 января 1826 г., у Волконского как у председателя Каменской управы спросили о природе надежд заговорщиков на военные поселения, якобы подготовленные к революционному выступлению. На этот вопрос Волконский дал следующий ответ: «Из сих запросных пунктов узнаю я, что я был один из управляющих Каменской отдельной управы, также могу уверить, что я не получал ни от кого поручения действовать на поселенные войска» [86].

Спросили у Волконского и о том, удалось ли ему обнаружить на Кавказе тайное общество. Он отвечал, в частности, что с Кавказа вывез составленную Якубовичем «карту объяснений на одном листе Кавказского и Закубанского края, с означением старой и новой линии и с краткой ведомостью о всех народах, в оном крае обитающих», а также «общую карту» Грузии с «некоторыми топографическими поправками».

Из ответа на этот же вопрос следствие узнало, что «на французском диалекте» князь «собственно же ручно (sic!)» написал «некоторые… замечания на счет Кавказского края и мысли… о лучшем способе к приведению в образованность сих народов» [87].

На том же допросе 25 января следователи интересовались: «В чем заключались главные черты конституции под именем «Русской Правды», написанной Пестелем?..»

На это князь без тени сомнения отвечал, что «сочинение под именем «Русской Правды»» не было ему «никогда сообщаемо, ни письменно, для сохранения или передачи, ни чтением или изустным объяснением…» [88]. На следующем допросе, в феврале 1826 г., он подтвердит свои слова: «Не имею сведения ни о смысле сочинения «Русской Правды» — ни кто сочинитель оной» [89].

Следователи удивились и не поверили князю: они располагали множеством показаний о дружбе и общности мыслей Пестеля и Волконского. И в начале марта 1826 г. заключенный вновь получил вопрос о содержании «Русской Правды».

Только на третий раз Волконский, наконец, «упомнил» суть пестелевских идей. В его изложении они выглядели следующим образом:

«Главные черты оных были, чтоб при начатии революции вооруженною силою, в Петербурге и Южною управою в одно время, начать тем, что в столице учредить временное правление и обнародовать отречение высочайших особ от престола, созвании представителей для определения о роде правления, и, наконец, как теперь, так и впоследствии, чтоб разговорами и влиянием членов общества объяснять, что лучший образец правления — Соединенные Американские Штаты, с тою отменою, чтобы и частное управление было одинаковое по областям, а не разделялось бы на различные рода по провинциям… Ежели в вышеозначенных мною пояснений заключалось то, что известно было комитету под сочинением «Русской Правды», то о том я был известен; но как я полагал, что сие сочинение заключало в себе полный свод в подробности того, что означалось в вопросных пунктах, т.е. Конституцией наименованной «Русской Правды» (sic!), я вправе был утверждать, что сие сочинение мне неизвестно» [90].

Естественно, что это изложение имело мало общего с «Русской Правдой». Пестель, в частности, вовсе не собирался после победы революции созывать никаких «представителей для определения о роде правления», не планировал придавать постреволюционной России форму правления, подобную Североамериканским Штатам.

Все эти многословные показания, написанные, к тому же, с огромным количеством орфографических ошибок, производили на следователей тяжелое впечатление. Они пытались взять князя «на испуг»: 27 января ему была объявлена «Высочайшая резолюция, что ежели он в ответах своих не покажет истинную и полную правду, то будет закован».

И Волконский «обещал открыть все с искренностью и по совести» [91]. Если, конечно, память не подведет его — поскольку «мудрено вдруг припомнить обстоятельства, в течение пяти лет случившихся, при ежегодных в оных изменениях» [92].

Однако на последующие вопросы он вновь отвечает многословно, невнятно, неграмотно -и часто вовсе не о том, о чем его спрашивают. При этом следует заметить, что ни написанные Волконским до 1826 г. тексты, ни его сибирские письма, ни мемуары впечатления бездарной графомании не производят. Современникам, знавшим Волконского, он запомнился как человек ясного ума и хорошей памяти.

Жизнь Сергея Волконского после приговора — тема отдельного исследования. Здесь же позволю себе лишь несколько замечаний, дополняющих представление о личности и характере декабриста.

В июле 1826 г. С.Г. Волконский, лишенный чинов, орденов и дворянства, был осужден на 20 лет каторжных работ (в августе того же года каторжный срок был сокращен до 15, затем — до 10 лет) с последующим поселением в Сибири. Ни мать, придворная дама, ни многочисленные влиятельные родственники ничего не смогли сделать для облегчения его участи. Практически до самого конца следствия они не знали, сохранит ли император жизнь генералу-преступнику.

Согласно дневнику Алины Волконской, племянницы декабриста и дочери его сестры Софьи, 13 июля, в день объявления приговора, мать Сергея Волконского «много плакала… почти не спала». Она даже собиралась поехать в Сибирь вслед за сыном. Но, по словам внука декабриста С.М. Волконского,

«это был истерический порыв, а может быть, простое излияние слов. Съездить навестить сына в крепости было много легче, нежели ехать в Сибирь; однако старая княгиня от этого воздержалась. Она писала сыну, что боится за свои силы, да и его не хочет подвергать такому потрясению». К тому же, согласно дневнику Алины, вдовствующая императрица Мария Федоровна «упрашивала» мать декабриста «беречь себя».

Среди «утешителей» старой княгини оказалась не только императрица Мария, но и император Николай I. «Государь просил бабушку утешиться, не смешивать дела семейные с делами службы — одно другому не помешает» [93], — читаем в дневнике Алины.

Конечно, родные были потрясены жестоким приговором Сергею Волконскому. Однако все они исполнили Высочайшее повеление — и быстро утешились. Тем более что по случаю коронации Александра Николаевна Волконская получила бриллиантовые знаки ордена Святой Екатерины [94]. Получили награды и ее сыновья: кн. Репнин стал кавалером ордена Святого Александра Невского с алмазами, а находящийся в «бессрочном отпуске» Никита Волконский -кавалером ордена Святой Анны 1-й степени [95].

В свете долго циркулировали слухи о том, что «княгиня Волконская… допустила хладнокровно отправить сына в каторжную работу и даже танцевала с самим государем на другой день после приговора» [96]. Впрочем, были и другие суждения: статс-дама «решилась не покидать своей должности при дворе, чтоб не раздражить императора, и надеялась, оставаясь при нем, улучить удобную минуту, чтоб испросить прощения виновного» [97].

Единственной из всей большой семьи Волконских, кто позволил себе публично не согласиться с приговором, оказалась княгиня Зинаида. Согласно агентурным данным, поступившим в III Отделение летом 1826 г., в своем московском салоне она «извергала» «злую брань» на «правительство и его слуг» — и просто была готова «разорвать на части правительство» [98]. Прямо из ее салона отправилась в Сибирь Мария Волконская — и ее проводы носили характер демонстративного выражения нелояльности к власти. Вскоре Зинаида Волконская приняла католичество; во многом этот шаг тоже был проявлением политической нелояльности. В отличие от многих других членов семьи, Зинаида Волконская постоянно писала своему осужденному родственнику письма, которые «горели лаской и приветом» [99]. В результате за Зинаидой Волконской был установлен секретный полицейский надзор, который, впрочем, не распространялся на ее мужа Никиту. В конце 1820-х гг. ее просто вынудили покинуть Россию.

Сам Сергей Волконский воспринял приговор спокойно. По словам его будущего товарища по сибирскому изгнанию А.Е. Розена, в момент совершения обряда гражданской казни князь был «особенно бодр и разговорчив» [100]. Видимо, бывший генерал тогда плохо себе представлял, что его ждет. Через 10 дней после оглашения приговора он уже был отправлен к месту отбытия наказания. Полностью он осознал все произошедшее, только прибыв на каторгу: сначала в Николаевский солеваренный завод, а потом — в Благодатский рудник, входивший в состав Нерчинского горного завода.

Условия, в которых оказался Волконский на каторге, были поистине тяжелейшими. Причем для декабристов — молодых, здоровых мужчин, бывших офицеров — тяжелы были не сами работы в руднике. Просто быт осужденных был организован таким образом, чтобы полностью уничтожить их человеческое достоинство. По словам С.Н. Чернова, местные тюремные власти, получившие от императора общие указания о содержании арестантов, вышивали «жестокие узоры по начальнической канве» [101].

Согласно документам, попавшие в Благодатский рудник государственные преступники находились под постоянным надзором; им было запрещено общаться не только друг с другом, но и вообще с кем бы то ни было, кроме тюремных надзирателей. У них отобрали почти все вещи, деньги и книги, привезенные из Петербурга, — не разрешали иметь при себе даже Библию. Осужденных «употребляли в работы» наравне с другими каторжниками, и при этом строго смотрели, «чтобы они вели себя скромно, были послушны поставленным над ним надзирателям и не отклонялись бы от работ под предлогом болезни».

Рудный пристав вел специальный секретный дневник, где «замечал… со всею подробностью, каким образом преступники производили работу, что говорили при производстве оной,… какой показал характер, был ли послушен к постановленным над ним властям и каково состояние его здоровья». Дважды в день, перед и после «употребления в работы», производился «должный обыск» преступников. От казармы к руднику и обратно они передвигались с особым конвоем — «надежным» унтер-офицером и двумя рядовыми. Покидать камеру осужденные могли только в сопровождении часового с примкнутым штыком [102].

«Со времени моего прибытия в сие место я без изъятия подвержен работам, определенным в рудниках, провожу дни в тягостных упражнениях, а часы отдохновения проходят в тесном жилище, и всегда нахожусь под крепчайшим надзором, меры которого строже, нежели во время моего заточения в крепости, и по сему ты можешь представить себе, какие сношу нужды и в каком стесненном во всех отношениях нахожусь положении»; «физические труды не могут привести меня в уныние, но сердечные скорби, конечно, скоро разрушат бренное мое тело» [103] — писал Волконский жене из Благодатского рудника.

Каторжная жизнь сразу же подорвала здоровье и психику государственного преступника: у Волконского началась глубокая депрессия, сопровождавшаяся острым нервным расстройством. «Бодрость» и «разговорчивость» его быстро прошли, не возникало и желания выделиться из общей массы каторжников. «При производстве работ был послушен, характер показывал тихий, ничего противного не говорил, часто бывает задумчив и печален» [104], — так характеризовало каторжника тюремное начальство.

«Машенька, посети меня прежде, чем я опущусь в могилу, дай взглянуть на тебя еще хоть один раз, дай излить в сердце твое все чувства души моей» [105].

Эти строки из его письма красноречиво свидетельствуют: именно надежда на скорый приезд жены в Сибирь дала возможность Волконскому выжить в первые страшные месяцы каторги.

Мария Волконская стала женой Сергея Григорьевича в 19 лет, до свадьбы практически не знала будущего мужа и согласилась на брак только по настоянию отца. После свадьбы Волконские почти не жили вместе: дела службы и тайного общества заставляли князя надолго оставлять жену.

В январе 1826 г., за 5 дней до ареста Волконского, его жена родила сына Николая. Роды были трудными, и родные, опасаясь за ее здоровье, долго скрывали от нее правду о том положении, в котором вдруг оказался ее муж. Однако, узнав правду, Мария Волконская решила разделить с мужем каторгу и ссылку. И, несмотря на протесты отца и матери, в ноябре 1826 г. была уже в Благодатском руднике. Когда она приехала, ему стало лучше, но лишь на некоторое время. Вскоре после приезда Мария Волконская сообщала родным мужа, что «он нервен и бессилен до крайности», «его нервы последнее время совершенно расстроены, и улучшение, которому я так радовалась, было лишь кратковременным», он изъявляет «полную покорность» и «сосредоточенность в себе», «чувство религиозного раскаяния» [106].

По словам С.Н. Чернова, «мучительные переживания несчастного Волконского приобретают религиозный оттенок. Он мог бы искать утешения в религии, в беседе со священником, в церковной службе. Но как раз здесь он ничего, по-видимому, не может получить» [107]. Должность тюремного священника в Благодатском руднике была, скорее всего, просто не предусмотрена.

К сентябрю 1827 г. болезнь Волконского обострилась, на нее обратило внимание тюремное начальство. Он был найден «более всех похудевшим и довольно слабым». При переводе на новое место каторги, в Читинский острог, ему было позволено взять с собой в дорогу две бутылки вина и бутылку водки. Спиртное в пути должно было заменить лекарство, поскольку при переезде «не встретится… на случай надобности в лекарствах никакой помощи медицинской» [108].

29 сентября 1827 г. Волконский вместе со своими товарищами прибывает на новое место каторги — в Читинский острог. Режим содержания заключенных здесь был гораздо более гуманным. Тюремное же начальство оказалось «либеральнее»: узникам были дозволены даже ежедневные встречи с женами. Здоровье заключенного быстро восстановилось, а вместе с ним восстановились прежние привычки и черты характера. «На здоровье его я не могу жаловаться…, что же касается его настроения, то трудно, можно сказать — почти невозможно встретить в ком-либо такую ясность духа, как у него» [109], — писала М.Н. Волконская его родне. Во дворе острога был небольшой огород — и Волконский впервые увлекся «огородничеством».

В Петровском Заводе, новой тюрьме, куда декабристов перевели из Читы в сентябре 1830 г., каторги как таковой вообще не было: преступников не заставляли ходить на работы, те из них, у кого были семьи, могли жить в остроге вместе с женами. У Волконских в Петровском заводе родилось двое детей — сын Михаил и дочь Елена.

Здесь Волконский по-прежнему занимался «сельским хозяйством». И еще до того, как истек его каторжный срок, по Сибири стала распространяться слава о необыкновенных овощах и фруктах, которые он выращивал в своих парниках [110].

В 1834 г. умерла мать Волконского. После смерти в ее бумагах нашли письмо с предсмертной просьбой к императору — простить сына. Последовал царский указ об освобождении Волконского от каторжных работ; еще 2 года он жил в Петровском Заводе на положении ссыльнопоселенца [111].

Весной 1837 г. семья Волконских переезжает в село Урик Иркутской губ. Мария Николаевна добивается для себя разрешения жить в Иркутске, чтобы иметь возможность обучать сына Михаила в Иркутской гимназии. В 1845 г. получает позволение жить в Иркутске и сам Волконский, однако этим правом он практически не пользуется. Он по-прежнему живет в Урике, лишь изредка навещая семью в Иркутске. У него теперь совсем иная жизнь — «хлебопашца» и купца.

Очевидно, что по мере того, как нормализовывался быт государственных преступников на каторге и поселении, отношения в семье Волконских ухудшались.

Современники и историки едины в том, что, разделив изгнание мужа, Мария Волконская совершила «подвиг любви бескорыстной». Бросив родителей и ребенка, который через 2 года умер, «она решилась исполнить тот долг свой, ту обязанность, которая требовала более жертвы, более самоотвержения» [112], — писал декабрист Розен.

Зинаида Волконская посвятила своей родственнице известное стихотворение в прозе, в котором, в частности, были следующие строки: «О ты, пришедшая отдохнуть в моем жилище, ты, которую я знала в течение только трех дней и назвала своим другом!.. У тебя глаза, волосы, цвет лица как у девы, рожденной на берегах Ганга, и, подобно ей, жизнь твоя запечатлена долгом и жертвою» [113].

А оставшийся неизвестным современник — свидетель отъезда Марии Волконской в Сибирь из московского салона Зинаиды Волконской, заметил, что и сама будущая изгнанница видела в себе «божество, ангела-хранителя и утешителя» для своего мужа. И обрекла себя на жертву во имя мужа «как Христос для людей» [114].

Но, как метко подмечал ее внук, С.М. Волконский, «куда, собственно, ехала княгиня, на что себя обрекала, этого не знал никто, меньше всего она сама. И тем не менее ехала с каким-то восторгом… И только в Нерчинске, за восемь тысяч верст от родного дома, она увидела, куда она приехала и на что (разрядка в тексте. — O.K.) себя обрекла. И окружавшая пустыня понемногу овладела ее душой» [115].

Выяснение деталей личной жизни Марии Волконской в Сибири — дело столь же неблагодарное, сколь и бесперспективное. Исследовательские мнения по этому поводу разделились [116], и вряд ли выявление истины в этом вопросе столь уж важно для историка движения декабристов. Побывавший в 1855 г. в Сибири сын декабриста Якушкина Евгений отмечал, что брак Волконских, «вследствие характеров совершенно различных, должен был впоследствии доставить много горя Волконскому и привести к той драме, которая разыгрывается теперь в их семействе».

«Много ходит невыгодных для Марии Николаевны слухов про ее жизнь в Сибири, — отмечает Евгений Якушкин, — говорят, что даже сын и дочь ее — дети не Волконского… Вся привязанность детей сосредотачивалась на матери, а мать смотрела с каким-то пренебрежением на мужа, что, конечно, имело влияние и на отношение к нему детей».

В 1850 г. встал вопрос о замужестве 15-летней дочери Волконских Елены. Ее жених — сибирский чиновник Д.В. Молчанов — не нравился Волконскому; он высказался решительно против этого брака. Но «Мария Николаевна… сказала приятелям мужа, что ежели он не согласится, то она объяснит ему, что он не имеет никакого права запрещать, потому что не он отец ее дочери. Хотя до этого дело не дошло, но старик, наконец, уступил» [117]. Судьба Елены Волконской оказалась в итоге сломанной: за финансовые злоупотребления Молчанов попал под следствие, потом тяжело заболел и вскоре умер.

Образ жизни Сергея Волконского на поселении совершенно не соответствовал образу жизни его жены. После окончания каторжного срока он получил большой участок земли, и все силы отдал его обработке. Современник вспоминает:

«Попав в Сибирь, он как-то резко порвал связь со своим блестящим и знатным прошедшим, преобразился в хлопотливого и практического хозяина и именно опростился, как это принято называть нынче. С товарищами своими он хотя и был дружен, но в их кругу бывал редко, а больше водил дружбу с крестьянами; летом пропадал целыми днями на работах в поле, а зимой его любимым времяпрепровождением в городе было посещение базара, где он встречал много приятелей среди подгородных крестьян и любил с ними потолковать по душе о их нуждах и ходе хозяйства» [118].

Волконская же «была дама совсем светская, любила общество и развлечения и сумела сделать из своего дома главный центр иркутской общественной жизни». В окружавшем Волконскую светском обществе ее муж очень быстро приобрел репутацию «чудака» и «оригинала»: «Знавшие его горожане немало шокировались, когда, проходя в воскресенье от обедни по базару, видели, как князь, примостившись на облучке мужицкой телеги с наваленными хлебными мешками, ведет живой разговор с обступившими его мужиками, завтракая тут же вместе с ним краюхой серой пшеничной булки. «В салоне жены Волконский нередко появлялся запачканный дегтем или с клочками сена на платье и в своей окладистой бороде, надушенной ароматами скотного двора или тому подобными несалонными запахами», «вообще в обществе он представлял оригинальное явление, хотя был очень образован» [119].

К концу своего пребывания в Сибири ссыльнопоселенец Сергей Волконский собственным трудом собрал приличное состояние — и снова сумел «найти свою судьбу, выйти из строя, реализовать свою собственную личность».

А августе 1855 г., когда в Сибирь доходит известие о смерти Николая I, Мария Волконская уезжает из Иркутска. Уезжает, поскольку, видимо, совместное существование супругов становится просто невозможным. Через несколько дней после ее отъезда новый император Александр II издал манифест, в котором объявил помилование оставшимся в живых декабристам. В сентябре 1856 г., бросив «землепашество», Сибирь покидает и Сергей Волконский.

После возвращения из Сибири Волконский живет по преимуществу в Москве, у дочери, несколько раз с «высочайшего разрешения» выезжает для лечения за границу]. Он внимательно следит за политическими новостями, особенный его интерес вызывает подготовка крестьянской реформы. Теперь все свои надежды в этом «святом деле» он возлагает на нового царя — Александра II. «Царь да царь — один выход этому святому делу, освобождению от крепостного состояния помещичьих крестьян» [120], — пишет он в «Записке о крепостном праве», составленной в конце 1850-х гг. В это же время он начинает писать свои воспоминания, которые, однако, закончить не успевает.

Со многими положениями крестьянской реформы Волконский не был согласен — в частности, его категорически не устраивало освобождение крестьян без земли. Однако сам факт отмены крепостного права в 1861 г. принял с восторгом и слезами. «То, что в их (декабристов. — O.K.) время было тайно, теперь стало явно» [121], — пишет внук декабриста С.М. Волконский.

Умер Сергей Волконский 28 ноября 1865 г., на 2 года пережив свою жену. До последних дней жизни он, по словам его сына Михаила, сохранил «необыкновенную память, остроумную речь, горячее отношение к вопросам внутренней и внешней политики и участие во всем, близком ему» [122]

Декабрист Сергей Григорьевич Волконский прожил долгую жизнь. Жизнь эта, конечно, была нелегкой — зато она никогда не была обыденной и скучной. Вообще, как представляется, доминанта его личности — это нежелание вписываться в какие бы то ни было рамки, будь то рамки общественные, сословные, служебные, конспиративные или рамки, определяющие жизнь политического преступника, сибирского ссыльнопоселенца.

Однополчане Волконского, офицеры-кавалергарды, участвовавшие вместе с ним в гусарских «забавах», впоследствии остепенились и вышли в чины, но имена большинства из них не сохранились в истории. Многие из его товарищей-декабристов ограничили свою деятельность лишь разговорами «между Лафитом и Клико», впоследствии избежали наказания и тоже были забыты. Многие из тех, кто все же попал в Сибирь, оказались сломленными суровым приговором — и либо сошли здесь с ума, либо умерли, либо просто не нашли в себе силы по-прежнему активно строить свою послекаторжную жизнь.

Волконский же оказался среди тех немногих участников заговора, которые, пройдя каторгу и ссылку, сумели не сломаться и вновь найти себя. Если судить по мемуарам, которые бывший каторжник писал до самого последнего дня, свою собственную жизнь он считал вполне состоявшейся. «Избранный мною путь, — писал он, — довел меня в Верховный уголовный суд, и в каторжную работу, и к ссылочной жизни тридцатилетней, но все это не изменило вновь принятых мною убеждений, и на совести моей не лежит никакого гнета упрека» [123].

Герой войны и светский «повеса», князь и каторжник, генерал и «хлебопашец» Сергей Волконский всегда оставался верен самому себе. Остался он верен и своей любимой пословице, которую еще в 1815 г. сообщал другу Киселеву — «каков в колыбели, таков и в могиле» [124].

Примечания

1. Восстание декабристов. Документы и материалы (Далее — ВД). Т. X. М., 1953. С. 98.

2. Волконская Е.Г. Род князей Волконских. СПб., 1900. С. 756.

3. РГВИА, ф. 489, оп. 1, д. 7062, л. 75.

4. Пыляев М.И. Замечательные чудаки и оригиналы. М., 1990. С. 33. Ср.: Волконский С.М. О декабристах (по семейным воспоминаниям). Пг., 1922. С. 16-18; Кавалеры ордена святого Георгия Победоносца I и II степеней. Биографический словарь. СПб., 2002. С. 229.

5. Пыляев М.И. Указ. соч. С. 451, 5.

6. Евреинов Н.Н. Демон театральности. М.: СПб., 2002. С. 58; 208-216.

7. Лотман Ю.М. Век богатырей // Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII — начало XIX века). СПб., 1994. С. 254-255.

8. Волконский С.М. Указ. соч. С. 19-20.

9. РГВИА, ф. 489, оп. 1, д. 7062, л. 689 об.; Новосильцев Т. Княгиня М.Н. Волконская (сообщение княжны Варвары Николаевны Репниной) // Русская Старина. 1878. № VI. С. 336.

10. Модзалевский Б. Декабрист Волконский в каторжной работе на Благодатском руднике // Бунт декабристов. Юбилейный сборник. 1825-1925. М., 1926. С. 351.

11. Волконский С.М. Указ. соч. С. 90-91, 93.

12. РГВИА, ф. 489, оп. 1, д. 7062, л. 759.

13. См. о ней, напр.: Файнштейн М.Ш. Зинаида Волконская // Файнштейн М.Ш. Писательницы пушкинской поры. Л., 1829. С. 64-83.

14. РГВИА, ф. 489, оп. 1, д. 7062, л. 759 об.

15. Волконская Е.Г. Указ. соч. С. 717.

16. Волконский С.Г. Записки. Иркутск, 1991. С. 104.

17. Послужной список С.Г. Волконского см.: ВД. Т. X. С. 98-103.

18. Троицкий Н.А. Первый армейский партизанский отряд в России 1812 года // Военно-исторические исследования в Поволжье. Вып. 2. Саратов, 1997. С. 68-69.

19. ВД. Т. X. С. 101.

20. Волконский С.Г. Записки. С. 230-231.

21. Из записок А.Г. Хомутовой // Русский Архив. 1867. № 1-2. С. 1056-1057.

22. Волконский С.Г. Записки. С. 304-305.

23. Волконский С.М. Указ. соч. С. 15.

24. Волконский С.Г. Записки. С. 319.

25. Там же. С. 323.

26. Письма С.Г. Волконского к П.Д. Киселеву // Каторга и ссылка. 1933. № 2 (99). С. 107.

27. Волконский С.Г. Записки. С. 332, 333.

28. Письма С.Г. Волконского к П.Д. Киселеву. С. 111.

29. Волконский С.Г. Записки. С. 333.

30. Волконский С.М. Указ. соч. С. 98-99.

31. Пыляев М.И. Указ. соч. С. 39.

32. Волконский С.Г. Записки. С. 127, 129-131, 136, 145, 174, 188, 190.

33. Пыляев М.И. Указ. соч. С. 43.

34. РГВИА, ф. 395, оп. 65/320, 2 отд., 1 ст., 181, д. 350; ф. 36, оп. 1, д. 617.

35. Там же, ф. 36, оп. 1, д. 617, л. 10.

36. Там же, д. 723.

37. ВД. Т. X. С. 100.

38. Сборник Императорского Русского Исторического общества. Т. 78. СПб., 1891. С. 210.

39. Караш Н.Ф., Тихантовская А.3. Декабрист Сергей Григорьевич Волконский и его «Записки» // Волконский С.Г. Записки. С. 13.

40. Волконский С.Г. Записки. С. 326.

41. Там же. С. 176, 177.

42. Пыляев М.И. Указ. соч. С. 60.

43. Волконский С.Г. Записки. С. 359.

44. Там же. С. 364.

45. ВД. Т. X. С. 104.

46. Там же. С. 108.

47. Письма С.Г. Волконского к П.Д. Киселеву. С. 108-109.

48. Там же. С. 108.

49. Волконский С.Г. Записки. С. 131.

50. Там же. С. 365.

51. Там же. С. 383.

52. Там же. С. 368.

53. Муллин В. Неизвестный документ о свадьбе Сергея Волконского // Русская филология. Сборник научных студенческих работ. Тарту, 1971. С. 87-93.

54. Караш Н.Ф., Тихантовская А.3. Указ. соч. С. 34.

55. Козаченко А. К вопросу об имущественном положении декабриста кн. С.Г. Волконского // Красный архив. 1936. № 4(77). С. 21 1-214; его же. Декабрист кн. С.Г. Волконсьский, як помiщик // Записки Iсторично-фiлологiчного вiддiлу Всеукраiнськой Академii наук. Кiiв, 1928. Кн. XVII (1928). С. 277-314.

56. ВД. Т. Vll. М., 1958. С. 216.

57. Там же. Т. X. С. 156.

58. Там же. Т. ХII. М., 1969. С. 298.

59. Там же. Т. X. С. 118.

60. Там же. С. 134-135, 149, 153.

61. Волконский С.Г. Записки. С. 178-179.

62. Лемке М. Николаевские жандармы и литература. СПб., 1909. С. 26.

63. Тихантовская А.3., Капелюш Б.Н., Караш Н.Ф. Комментарий к «Запискам» С.Г. Волконского // Волконский С.Г. Записки. С. 440.

64. ВД. Т. X. С. 179.

65. Волконская М.Н. Записки. М., 1977. С. 28.

66. ВД. Т. X. С. 144.

67. Там же. С. 132.

68. ВД. Т. IV. М.; Л., 1927. С. 116.

69. Там же. Т. X. С. 118.

70. Письма С.Г. Волконского к П.Д. Киселеву. С. 109.

71. Волконский С.Г. Записки. С. 388.

72. Там же. С. 383.

73. ВД. Т. ХП. С. 98.

74. Там же. Т. XIX. М., 2001. С. 443.48.

75. Там же. С. 447.

76. Там же. Т. IX. М., 1950. С. 112-113.

77. Там же. Т. X. С. 134, 142.

78. Там же. С. 143.

79. Там же. Т. IV. С. 171; Т. XI. М., 1954. С. 365.

80. Чернов С.Н. Декабрист П.Ив. Пестель. Опыт личной характеристики // РО СПБФИРИ РАН, ф. 302, оп. 1, д. 1. С. 60.

81. ВД. Т. XI. С. 59.

82. Николай I. Муж. Отец. Император. М., 2000. С. 71.

83. Пыляев М.И. Указ. соч. С. 42.

84. ВД.Т.Х.С. 114,140.

85. Там же. С. 108, 109.

86. Там же. С. 110, 118.

87. Там же. С. 111-123.

88. Там же. С. 111, 121.

89. Там же. С. 142.

90. Там же. С. 149, 155.

91. Там же. Т. XVI. М., 1986. С. 252.

92. Там же. Т. X. С. 140.

93. Волконский С.М. Указ. соч. С. 32.

94. Там же.

95. РГВИА, ф. 395, оп. 15/370, 1 отд., 1826, д. 1, л. 3.

96. 3авалишин Д.И. Воспоминания. М., 2003. С. 327.

97. Новосильцев Т. Указ. соч. С. 338.

98. Русская Старина. 1881. Сентябрь. С. 191.

99. Волконский С.М. Указ. соч. С. 57.

100. Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 173.

101. Чернов С.Н. Декабристы в Благодатске // Декабристы на каторге и в ссылке. М., 1925. С. 86.

102. Там же. С. 86-88.

103. Модзалевский Б.Л. Указ. соч. С. 346, 351.

104. Чернов С.Н. Указ. соч. С. 120.

105. Модзалевский Б.Л. Указ. соч. С. 351.

106. Чернов С.Н. Указ. соч. С. 117, 120.

107. Там же. С. 121.

108. Там же. С. 122.

109. Гершензон М.О. Письма М.Н. Волконской из Сибири // Русские пропилеи. Т. 1. М., 1915. С. 44.

110. Там же. С. 99.

111. Волконский С.М. Указ. соч. С. 74-75.

112. Розен А.Е. Указ. соч. С. 230.

113. Веневитинов М.А. Проводы Марии Волконской в Сибирь// Русская Старина. 1875. № 4. С. 825.

114. Там же. С. 822.

115. Волконский С.М. Указ. соч. С. 51-52.

116. См., напр.: Попова О.И. История жизни М.Н.Волконской // Звенья. М.; Л., 1934 С 23

117. Maтxaнова Н.П. Декабрист Александр Викторович Поджио // Поджио А.В. Записки. Письма. Иркутск 1989 С. 35. и др.

118. Письма Е.И. Якушкина к жене из Сибири. 1855 г. // Декабристы на поселении. Из архива Якушкиных. М., 1926. С. 51-52.

119. Белоголовый Н.А. Из воспоминаний сибиряка о декабристах // Декабристы в воспоминаниях современников. М., 1988. С. 367-368.

120. Там же. С. 367.

121. Волконский С.Г. Записки о крепостном праве. Вступительная статья, публикация и комментарии Н.Ф.Караш // 14 декабря 1825 г. Источники, исследования, историография, библиография Вып IV СПб-Кишинев, 2001. С. 252.

122. Волконский С.М. Указ. соч. С. 114; 130. Волконский М.С. Послесловие к «Запискам» СПб., 1901. С. 510-511.

123. Волконский С.Г. Записки. С. 359.

124. Письма С.Г. Волконского к П.Д. Киселеву. С. 109.

Новая научная истина берет верх не путем убеждения противников, а потому, что со временем ее противники отмирают, новое же поколение вырастает хорошо знакомым с истиной.

Макс Планк

Книгу о прославленной здравнице – Евпатории вместе со своим учеником, кандидатом медицинских наук, академиком Российской экологической академии В.Л. Хрущевым мы решили написать в связи с юбилеем этого одного из древнейших городов мира его 2500-летием. Города, как и люди, имеют свою судьбу, свою биографию, свое местопребывания на территории нашей прекрасной планеты Земля.

Евпатория за тысячелетия и многие столетия пережила подъемы и спады, периоды расцветы и практически полного разрушения. Из руин и остатков крепостных стен беззаветным трудом новые поколения горожан снова и снова оживляли город, воздвигали новые кварталы и морские причалы, торговые ряды, общественно-культурные и религиозные центры.

В далеком прошлом страдал оттого, что он находился на плодоносящей бла­гословленной земле, богатой многообразными ресурсами природы, омываемой водами прекрасного теплого моря. Еще Цицерон писал о том, что палки и другие тяжелые предметы всегда бросают в плодоносящее дерево.

Богатство процветающего миролюбивого города и окружающей его природы манило варваров – воинственных кочевников живущих набегами и грабежами, алчных и завистливых государей более мощных по силе соседних стран, жаждущих расширения своих владений. Не малый вред наносили городу и стихийные природные явления – наводнения, землетрясения, а также эпидемия холеры и ряда других болезней.

О Евпатории, ее прошлом, природно-климатических условиях, животном и растительном мире, национальных особенностях, социально-экономических и демографических процессах написано много очерков и книг.

Но жизнь продолжается. Меняется облик городов и всего мира.

И сегодня глядя в прошлое мы должны обнаружить голову, преклонить колени перед поколениями евпаторийцев, не давшим городу погибнуть, несмотря на все невзгоды и несчастья. Долг современников не только спасти их от забвения, от духовной смерти, но и засучив рукава, сохранить и продолжить лучшие традиции, оградить город от негативных явлений: региональных и глобальных.

Как справедливо отмечает известный русский писатель В.Распутин: «Три опасности и уничтожения человечества существуют сегодня в мире – ядерная, экологическая и опасность, связанная с разрушением культуры… В известном смысле можно предположить, что третья опасность, т.е. нарушение духовно-нравственного аппарата, привела к появлению и первых двух».

Хорошо известно, что города и страны украшают не столько проспекты, скверы и архитектурные памятники, сколько люди и их социальные достижения, научно-культурные центры, организация здравоохранения, преемственность поколений, забота об окружающей человека среде обитания. Гармония, красота, совершенство и здоровье состоит из мелочей, но гармония и здоровье это не мелочь.

В социально справедливом естественном мире все должно быть прекрасно: и природа, и люди, и души прекрасные порывы. Чтобы все вызывало «очей очарованье».

Следует жить в согласии и гармонии с природой.

Каждая эпоха исторического развития человечества имела свои особенности.

В биологической эволюции человечества можно выделить три этапа.

На первом этапе человек адаптировался к неблагоприятным природно-климатическим условиям – «враждебным силам природы». В результате «болезней адаптации», крайне высокой смертности (неандерталец жил не более 25-30 лет) плотность населения была очень низкой.

На втором этапе, по мере совершенствования технических средств, у человека уже появилась возможность адаптировать, изменять и приспосабливать для своих нужд окружающую природу.

Улучшение и совершенствование условий жизни привело к значительному росту численности человечества, а также к появлению уже «болезней цивилизации», и, наконец, на третьем этапе, в условиях современного развития мировой экономики и технологии, человеку приходится адаптироваться не столько к природным условиям, сколько к антропогенным факторам, что приводит к появлению антропогенных болезней, изменению структуры заболеваемости и смертности, параметров воспроизводства иммиграции населения, изменению картины известных болезней.

Таким образом, специалистам различных областей знаний для успешной практической деятельности теперь уже требуются знания в области экологии человека.

Экология человека – это комплексная междисциплинарная наука, изучающая закономерности взаимодействия всего человечества и отдельного человека с окружающей средой во всем ее многообразии, вопросы сохранения и развития здоровья людей, совершенствование физических и нравственных возможностей человека. Важная сторона экологии человека заключается в раскрытии закономерностей освоения человеком различный регионов планеты, изучения законов сохранения здоровья популяций в ходе такого освоения.

Природа Евпатории весьма благодарна для здоровья и жизнедеятельности человека, но вместе с тем она хрупкая и ранимая. Поэтому всем нам надо стремиться к постоянной гармонизации наших отношений, то есть заботиться не только о своем здоровье, но и о здоровье окружающей среды.

Следует также знать о том, что климат каждого города, каждого региона обладает специфическими особенностями полезными для одного человека малоэффективными, а иногда противопоказанными для другого человек. В связи с этим мы сформулировали представления об экологическом портрете.

Экологический портрет – совокупность генетически обусловленных свойств и наследственных морфофункциональных признаков, характеризующих специфическую адаптацию индивидуума к конкретному набору особых факторов среды обитания (высокогорье, аридная зона, Крайний Север и др.).

Чтобы сохранить здоровье необходимо каждому человеку познать самого себя и овладеть основами физиологической адаптации при переездах в неадекватные условия, при пересечениях многочасовых временных поясов при трансмеридианых перелетах, а также при смене климатических зон и действий астрогелиогеофизических факторов. В книге специально рассматриваются общие вопросы адаптации человека, и практические научнообоснованные рекомендации для людей перемещающихся с северных регионов в южные и наоборот, отъезжающих с Севера на постоянное место жительства, в южные районы страны.

По большому счету жизнь современного человека – постоянная адаптация-приспособление. «Хочешь жить – умей вертеться», – говорят в народе. «Цена адаптации» зависит от степени экстремальности новой среды обитания, скорости перехода к новым условиям и величине ресурсов организма – уровня наличных функциональных резервов. Чем экстремальнее среда и ниже уровень функциональных резервов, тем выше плата за адаптацию. Это особенно надо учитывать, когда речь идет о детях, людях пожилого возраста, больных.

И, конечно, желательно, чтобы адаптация к новым условиям осуществлялась ступенчато.

Адаптационная медицина одна из фундаментальных проблем медико-биологической науки. Знания основ этой науки необходимо не только при освоении новых регионов и организаций трудовой деятельности, но и при курортном лечении, при проведении спортивно-оздоровительных мероприятий, управлении трудовыми ресурсами.

О проблеме адаптации мы говорим не понаслышке, а располагая огромным собственным опытом. Виктор Леонидович Хрущев более 20 лет проработал врачом практиком, занимался исследованиями в области адаптации человека к экстремальным условиям, разработкой мер профилактики и коррекции адаптационных нарушений в условиях Крайнего Севера, в том числе около 10 лет в Арктике (пос. Харасавэй на Ямале, архипелаг Шпицберген).

Нами организованы и проведены комплексные научные экспедиции в Арктику, Антарктику, труднодоступную высокогорные районы Тянь-Шаня, Памира, аридную зону

В результате этих исследований нами накоплены оригинальные данные по проблеме адаптации, установлены критерии адаптации, пути оптимизации и коррекции функциональных нарушений жизненно важных систем организма.

Разработаны конкретные методические рекомендации по организации вахтового труда в условиях Крайнего Севера и Заполярья. Материалы этих исследований обобщены в наших монографиях и обстоятельных обзорах, приведенных в конце книги.

В настоящем издании, пожалуй, впервые много внимания уделяется мало разработанным проблемам, от решения которых зависит наше будущее, будущее всего человечества. Речь идет об экологии культуры – интеллигенции и интеллигентности, об экологии души, морали, этике, системе образования и воспитания.

В заключительной главе книги рассматривается духовно-нравственное здоровье и перспективы мировой цивилизации в 21 столетии. В настоящее время многие области знаний испытывают кризис, в том числе и медицина. Для выхода из этого кризиса необходимы не только новые открытия, но и новые парадигмы. В книге приводится основные факторы, от которых будет зависеть судьба мировой цивилизации, дается прогноз важнейший медико-биологических открытий и принципиально новые парадигмы. «Бытие определяет сознание» – сыграло разрушительную роль в прошлом столетии. В нашем столетии только «Совесть и сознание должны определять бытие». Это является одной из ведущих парадигм 21 столетия.

Наше не столь привлекательное и кровавое прошлое должно, наконец, предопределить пути развития нашего лучезарного и прекрасного будущего, биологических открытий и принципиально новые парадигмы.

Склоняя голову перед прошлым, надо засучить рукава и строить будущее. Все в наших руках.

Настоящую книгу мы посвящаем 2500-летию города Евпатории, надеясь, что этот город приобретет истинно человеческое лицо и станет образцом самых возвышенных гуманистических взаимоотношений между людьми, живущими в гармонии с благодатным, радующим душу и глаз природным окружением.

Уверены, что, прочтя эту книгу, каждый горожанин, искренне любящий свой солнечный край, внесет свою лепту в процветание города

Авторы выражают благодарность мэру города Евпатория Даниленко Андрею Петровичу за полную солидарность с нами в реализации основополагающих принципов единения человека и природы, а также в активном содействии при издании настоящей книги.

Доктор медицинских наук, профессор, действительный член Российской академии медицинских наук, Российской академии естественных наук, Российской экологической академии, действительный член Международной академии наук. Почетный академик Академии наук Башкортостана, академик Международной академии астронавтики, академик Академии полярной медицины и экстремальной экологии человека, почетный профессор НИИ авиационной и космической медицины, почетный доктор Архангельской государственной медицинской академии, заслуженный работник высшей школы РФ. Н.А. Агаджанян – автор более 600 печатных работ, в том числе 42 монографий, 5 учебников по нормальной физиологии, экологии человека и экологической физиологии, научно-художественных и научно-популярных книг.

Н.А.Агаджанян

ОЧЕРКИ ОБ ИСТОРИИ,

становлении города и курорта

– прошлое, настоящее, будущее

«…я люблю Евпатории, люблю так горячо, как только можно любить родину. Я верю в светлое будущее Евпатории и твердо уповаю, что будущее это не за горами, ибо зерна, брошенные на евпаторийскую почву, попадают на почву благоприятную».

С.Э.Дуван

Евпатория, расположенная на берегу мелководного Каламитского залива, получила широкую известность как первоклассный климатический и бальнеологический курорт, детская здравница. Сочетание курортных богатств здесь поистине уникально: жаркое солнце и теплое море, чистый целебный воздух, настоянный на аромате степных трав, прекрасные песчаные пляжи, лечебные грязи и рапа Мойнакского озера, термальный источники минеральных вод.

Евпатория расположена на 45°12ў (обратим на это внимание и запомним, т.к. эти цифры в дальнейшем нам пригодятся) северной широты, состоит из трех частей: старый город, новый город, и большая курортная часть.

Старый город фактически сохранил средневековую планировку и представляет собой узкие кривые улочки почти без тротуаров, глухие и высокие каменные заборы, старые дома с окнами во двор. Разъехаться на двух автомобилях по некоторым из этих улиц невозможно.

Новый город – это, как правило, широкие улицы и проспекты, застроенные в основном в советское время жилыми и административными зданиями.

В путеводителе по городу мы еще остановимся на улицах и достопримечательностях нашего города. А пока обратимся к его истории.

Всего 110 лет назад в 1889г. В своей книге «По Крыму» путешественник и журналист С.Филиппов писал о Евпатории: «Евпатория – город прошлого. местные жители утверждают, что со временем здесь будет первоклассное место для времяпрепровождения. Но как они ошибаются!.. Еще труднее верить в какое бы то ни было будущее курортного города без растительности, без хорошей пресной воды, без мало-мальски привлекательный близкий окрестностей и т.п.… Я не решаюсь признать за последней ее будущего значения, как курортного города, т.к. оного она, конечно, иметь не может».

Но вот другой отзыв о нашем городе, сделанный в те же годы. «Морские купания в Евпатории славятся,как самые лучшие в Крыму, и привлекают большое число посетителей. Евпаторийский берег может сравниться только с берегом Канн в южной Франции; такой же отлогий и песчаный», – так лестно писала княгиня Е.Горчакова в своей книге о Крыме, изданной еще в 1883г. Однако, чуть выше княгиня отмечала: «Евпатория оживает только во время морских купаний, а остальное время года спит непробудным сном наших уездных городов, между тем как по своему положению она могла бы сделаться богатым и цветущим приморским городом».

В 80-е гг. 19 века, в период краткого отдыха в Евпатории, ни столичный журналист, ни великосветская дама не задавались целью увидеть перспективы будущего города, узнать его историю.

От древнейших времен до Российской империи

Побережье Каламитского залива, там, где сейчас расположен город Евпатория несет свидетельства многих культур, оставивших свои следы еще 4-5 тысяч лет назад.

Здесь, в Крыму, на оживлённом перекрёстке международных путей, переплелись дороги и судьбы многих племён и народов. Кроме тавров и киммерийцев, полуостров в разные периоды населяли скифы и сарматы, древние греки и римляне, готы и гунны – в античную эпоху; южные славяне и армяне, печенеги и половцы, хазары и праболгары, венецианцы и генуэзцы, татары, турки, и караимы – в средние века. И это только малая часть тех, кого можно было перечислить. Во все времена население полуострова была очень пёстрым.

Аборигенами полуострова, возможно, были тавры, давшие и название самому полуострову – Таврида. Тавры населяли южную часть Крыма (Таврику), 9 век до н.э. – 4 век н.э. Занимались скотоводством, охотой, рыболовством, знали ткачество и бронзовое литье. Племена тавров жили в укрепленных поселениях. Боролись против Херсонеса, Боспорского государства. С 1 в. н. э. смешались с соседними народами (тавроскифы и др.).

«Отец истории» Геродот писал о таврах, населявших территорию полуострова от западных его границ до Керченского полуострова. «Тавры – писал Геродот, – приносят в жертву Деве потерпевших кораблекрушение и всех эллинов, кого захватят в открытом море…». Ещё одно интересное сообщение о таврах историка Полиена (2 в. н.э.): «Тавры, предприняв войну, всегда перекапывают дороги в тылу, сделав их непроходимыми, вступают в бой; делают они это для того, чтобы, не имея возможности бежать, – победить или умереть».

Исчезли тавры в первые столетия новой эры. Произошло это в результате растворения тавров в конгломерате народов появляющихся и исчезающих на пространстве полуострова.

Греческие колонисты появились в Крыму более 2700 лет назад. Устраивая на побережье сначала фактории, а затем и колонии-полисы (независимые от метрополии города-государства) греки явились основателями нескольких ныне существующих в Крыму городов. В 5 в. до н.э., на западе Крымского полуострова появилось новое государственное образование – Херсонес – рабовладельческая республика с демократической формой правления, которой были подавлены Гераклейский полуостров, а также Керкинитида (Евпатория) и Калос-Лимен (район сегодняшнего посёлка городского типа Черноморское).

А история города Евпатории насчитывает 2500 лет. Город входит в десятку самых старых городов бывшего Советского Союза. Он моложе Еревана и Керчи, но старше Ташкента, Москвы и Киева. Спорным является старшинство по возрасту г. Феодосии (недавно этот город отпраздновал 2524 лет), так как возраст Евпатории определяется с точностью не менее чем 50 лет.

За 2,5 тысячелетия своего существования город сменил три имени.

Начиналось все с античного города Керкинитиды.

В третьей четверти 6 в. до н.э. (550-525гг. до н.э.) греками выходцами из Милета – была основана Керкинитида – самостоятельное рабовладельческое город-государство, демократическая республика. Кстати, греческий город Милет основал еще около 80-ти колоний. Первые упоминания о Керкинитиде, мы находим у древних авторов: Геродота, Стробона, Адриана, Гекатея Милетского.

Есть основания утверждать, что самое первое название города звучало как Каркинитида.

Геродот одним из первых в своем труде в 5 в. до н.э. «История» (в книге 4) дважды упоминает Керкинитиду. В первом сообщении Геродот пишет, что река Гипакирис «пересекает область скифов-кочевников и затем впадает в море у города Каркинитиды». Второй раз Геродот, описывая степи Скифии, говорит, что она «простирается до города, называемого Каркинитидою».

Согласно греческим легендам, родоначальником скифов и покровителем Тавриды был любимый греками герой Геракл, сын бога Зевса и смертной женщины Алкмены, славный свершением своих двенадцати подвигов.

Греческая мифология трижды приводит своего непобедимого, неустрашимого и неунывающего героя на земли Северного Причерноморья, среди городов которого был и наш город, носивший в период античности название Керкинитида. В погоне за кенирейской ладонью Геракл впервые пересекает Скифию.

«Отец истории» Геродот рассказывает о великом герое, как о прародителе скифского народа. В поиске коров трехголового великана Гериона Геракл вновь попадает на территорию Северного Причерноморья, где сталкивается со странным существом: полудевой – полузмеей – ехидной, которая похищает у спящего Геракла коней, обязуясь их вернуть после рождения трех сыновей. Результатом этого странного союза было появление на свет Агафирса, Гелона и Скифа. Покидая вынужденное пристанище, герой велит остановить в этих краях того из сыновей, который сможет натянуть отцовский лук и опоясаться поясом с прикрепленной золотой чашей. Испытание выдержал только младший сын Скиф, который и стал родоначальником народа. Таким образом, через своего любимого героя Геракла и местную богиню – ехидну из Гилеи греки соединили в легенде себя со скифами – самыми многочисленными обитателями Северного Причерноморья в 7 в. до н.э. – 3 в. н.э.

В походе «на край света» за золотыми яблоками вечной молодости, путь античного героя опять лежал через Причерноморские земли. Попутно «в безлюдном, скифском, дальнем и пустом краю» он освобождает Прометея, прикованного к скалам Кавказа за дарованные титаном человечеству огонь, искусства и науки.

Немало побродил по свету великий Геракл, участвовал во многих походах и битвах, получая ранения, излечивал свои раны водой целебных источников и целительными грязями. И, вероятно поэтому, именно его древние греки считали открывателем лечебных вод и грязей. В местах выхода минеральных источников, а также лечебных грязей греки создавали святилища в честь Геракла, открывали храмовые лечебницы. Отметим, что именно в таких местах в округе Евпатории были найдены 8 известняковых рельефов героя (два на берегу Мойнакского озера).

Освоив до 6 в. до н.э. Северное Причерноморье, а вместе с этим и Северо-Западный Крым, греки принесли сюда свои культы, не последнее место среди которых занимал культ великого Геракла. Для жителей причерноморских городов-государств: Херсонеса, Керкинитиды и поселений Северо-Западного Крыма он был покровителем и хранителем военных побед, охранителем страны и ее границ, покровителем культуры, атлетизма и школ борьбы, богом здоровья, спасителем от различных бед. В его честь устраивались праздники, называвшиеся Гераклеями, которые сопровождались театральными представлениями на сюжеты мифов о герое; в честь героя называли своих сыновей и сажали серебристый тополь, оливу и плющ; чеканились монеты с изображением Геракла.

Излюбленный герой греков нашел на почве Северного Причерноморья свой особый художественный стиль, а может быть, только на землях Тавриды обретал великий герой античной Греции Геракл отдохновение и покой, что и отображено в рельефах (в виде отдыхающего Геракла), выполненных местными мастерами.

Относительного места расположения полиса-Керкинитиды очень долго не было полной ясности. Лавры первооткрывателя места ее расположения принадлежат члену Археологической комиссии, заведующему раскопками Херсонеса Л.А.Моисееву, который на основании проведенных в Евпатории раскопок (в период с 1916 по 1918 годы) доказал местонахождение древней Керкинитиды на Карантинном мысу.

История этих раскопок печальна. Еще в 1921 г. (приказом Ревкома Крыма) район Большого Карантина был объявлен заповедной территорией, а затем решениями ЦИКа и Евпаторийского горисполкома этот район был закреплен за Евпаторийским археолого-этнографическим музеем. Здесь запрещалась даже разбивка сада, не говоря уж о строительстве. Но позднее территория Карантина оказалась включенной в черту санатория РККА и стала застраиваться. А развернувшееся в 60-70 годы расширение Центрального детского санатория Министерства Обороны, проводившееся без научного обследования и вопреки мнений археологов, в очередной раз погубило древнюю Керкинитиду. И, стыдно сказать, погубили не варвары, а якобы из гуманных соображений и из любви к детям современные люди.

Небольшой даже по тем временам город с населением около 2 тысяч человек являлся важным торговым центром, осуществляющим торговые и экономические связи городов Эллады и Малой Азии с районами северного Причерноморья.

Предводителем колонистов является представитель знатного города-метрополии. Можно предположить, что имя его было Каркинос (созвучно – Каркинитида) – и по имени своего основателя город получил свое первое имя.

Построив землянки, начав возделывать землю, горожане приступили к строительству домов, а примерно через 70 лет после основания, когда население города увеличилось за счет естественного прироста и приобретения рабов; были построены оборонительные стены. Городская застройка внутри города получила регулярную планировку.

Основным занятием жителей Керкинитиды было, конечно, земледелие: здесь выращивали пшеницу и виноград, давили вино, занимались скотоводством, добычей соли. Кроме того мужчины занимались рыбной ловлей. В городе работали свои ремесленники: косторезы и литейщики. Каменотесами они были столь искусными, что при строительстве домов не требовались скрепляющие растворы.

Керкинитида вела обширную торговлю, практически, со всем античным миром. В город поступало дорогое вино и оливковое масло, душистые масла, посуда и предметы роскоши. Из колонии вывозили зерно, соль, соленую рыбу, отсюда в Грецию поступали рабы, приобретаемые у скифов. В городе с 5 в. до н.э. чеканилась своя медная монета.

К середине Ⅴ в. до н.э. город имел площадь 5,3га, население его составляло 1800 человек. Это был типичный город-государство со своей политической властью, своей экономикой.

За пределами оборонительной стены лежали общинные земли города и частные наделы граждан площадью 4-5га каждый. В целом сельскохозяйственная округа или хора Керкинитиды составляла примерно 20км2, т.е. была почти в 40 раз больше площади города.

Продовольственные земли вокруг Керкинитиды стали причиной потери городом политический и экономической самостоятельности. Именно сельскохозяйственные угодья привлекли внимание его соседей, и, прежде всего, Херсонеса (современный Севастополь).

Исследования биологов показывают, окрестности Евпатории не представляли из себя, как сейчас, выжженные солнцем степи. Многочисленные речки и ручьи были окружены многочисленными лесами, состоящими из дубрав, вяза, ольхи, тополя, клена, земляничного дерева, можжевельника. Нередки были и сосновые рощи. В лесах в изобилии водились разные звери, являвшиеся предметом охоты: олени, косули, сайгаки, кабаны, медведи, волки, зайцы и барсуки и др.

Экономическое давление Херсонеса, который своими усадьбами ограничил расширение сельскохозяйственной хоры города, заставило жителей Керкинитиды согласиться на союз с Херсонесом. Это произошло на рубеже Ⅵ-Ⅲ в. до н.э. В политическом плане жители Керкинитиды получали полноправное гражданство в Херсонесе, но экономически город терял право свободной торговли. В то же время Керкинитида была вторым городом по величине и значению после Херсонеса.

Сначала греки, а потом генуэзцы сумели превратить его в важный торговый центр, соперничавший даже с царицей Крыма – Феодосией (Кафой). Архивы Венецианские и Генуэзские полны описаний богатства и торгового могущества Евпатории и ее обитателей. Генуэзские колонии в северном Причерноморье, укрепленные торговые центры генуэзских купцов существовали повсеместно в 13-15 вв. Вели посредническую торговлю со странами Западной и Восточной Европы, в т. ч. в русских землях. В 1475 захвачены и разгромлены Турцией.

Спокойной жизни у Керкинитиды не было никогда. В 4-3 веках до н.э. в равнинной части полуострова возникает позднескифское царство с главным городом Неаполем скифским (в районе современного Симферополя). Около современного Симферополя до сих пор в виде развалин существуют свидетельства существования этого города: укрепления, жилые и хозяйственные постройки, мавзолей, каменные склепы с росписями и др. Довольно сильное скифское государство занимало довольно обширную территорию от низовьев Днепра на севере до Крымских гор на юге, от побережья Черного моря на западе до Феодосии на востоке.

Отношения эллинов со скифами нельзя было назвать дружелюбными. фактически шла многолетня непрерывная война.

На рубеже 3-2 в. до н.э. город пережил одно из очередных потрясений: захват и разрушение его скифами. Поселения Северо-Западного Крыма подверглись их нападению в 10-ой трети 3 века до н.э. Война Херсонеса со скифами была затяжной. Республика была вынуждена искать помощи у Боспорского царства, располагавшегося на Керченском и Таманском островах. Царь Боспора Митридат Ⅵ Евпатор направил на подмогу Херсонеса полководца Диофанта.

Евпатор – прозвище понтийского царя (с греч. – «благородный»), В поле деятельности которого попала Керкинитида. Когда во 3-2 веках до н.э. скифы захватили греческое поселение Северо-Западного Крыма, в том числе Керкинитиду, греки вынуждены были обратиться за помощью к Митридату Евпатору, который послал войска под предводительством полководца Диофанта. Почетный декрет (к 2 в. до н.э.) в честь Диофанта, «сына Асклепиодора, Синопийца, полководца понтийского царя Митридата Ⅵ» (храниться в Государственном Эрмитаже, г. Санкт-Петербург) сообщает об освобождении Керкинитиды: «Когда же скифы обнаружили врожденное им вероломство, отложились от царя и изменили положение дел, и когда царь Митридат Евпатор по этой причине снова выслал с войско Диофанта, хотя время склонялось к зиме. Диофант со своими воинами и сильнейшими из граждан двинулся против самых крепостей скифов, но, будучи задержан непогодами и поворотив в приморские местности, овладел Керкинитидой…». Во время одного из походов Диофант основал крепость, названную Евпаторион в честь Митридата Евпатора, которая в настоящее время исследователями локализована с античным поселением, открытым на урочище Кара-Тобе (ныне ст. Прибрежное).

Освобожденная во 2 веке до н.э. Керкинитида так и не смогла подняться до прежнего уровня и окончательно прекратила свое существование в первые века нашей эры.

В 110 году до н.э. скифы вновь захватили и разрушили Керкинитиду и добрались до стен Херсонеса. При помощи царя могучего Понта Митридата Ⅵ Евпатора, пославшим на помощь Херсонесу войска и флот, скифы были разбиты у стен Херсонеса.

Позднее скифы снова захватили Керкинитиду и приближались к Херсонесу, но вновь были разгромлены с помощью полководца Диофанта. На рубеже новой эры Митридат Ⅵ Евпатор потерпел поражение в войне с Римом, в Крым вошли римское легионы, а в Херсонес стал их опорным пунктом на полуостраве.

В связи с ослаблением Римской империи сюда вновь возвратились скифы и жили тут, вероятно, до 3 века, когда город перестал существовать в результате вторжения готов (германских племен), мигрировавших на юг с берегов Балтики. Готы разрушили все на свое пути, в том числе и Керкинитиду. На этом вероятно закончилось античная история Керкинитиды. Кстати именно в связи с завоеванием готами Крыма в столь древние времена, германская верхушка (уже в 20 веке) расценивала Крым как особую территорию. Крым еще не был полностью захвачен гитлеровскими войсками, а уже в конце 1941 года Розенберг обратился к Гитлеру с предложением переименовать Крым в Готенланд, а Симферополь – в Готенбург.

В следующие несколько веков на побережье обитали уже не греки и скифы, а другие народы, время от времени сменявшие друг друга, – хазары, печенеги, половцы.

В 20-21 веках на западном побережье Крыма появились выходцы из Киевской Руси.

В 13 веке над Крымом пронесся смерч татаро-монгольского нашествия. Но как утверждают исследователи, татаро-монгольские завоеватели, относящиеся к морю с опаской, на побережье никогда не закреплялись.

В эпоху раннего средневековья здесь вновь возникла крепость…

С конца 13 века и до 1475 года, когда турки захватили Крым, крымское побережье колонизировали генуэзцы. В юго-западной части побережья существовало княжество Феодоро со столицей Мангуп. Здесь жили греки, армяне, караимы. На итальянских картах 14-15 веков район Керкинитиды отмечен под названием «Chrichiniri». Вероятнее всего к этому времени относятся серьезные оборонительные постройки в виде башен, рвов и многочисленных подземных ходов. Может быть, наличие многочисленных подземелий, и дало в дальнейшем название городу турками. «Гёзлеве» – значит подземелье. О других версий названия города — немного ниже. Известно, что и сегодня в Евпатории сохранилось большое количество подземелий. Говорят, что часть из них ведет от дома турецкого консула, мечети Хан-Джами к турецким башням и морпорту. Сколько их вообще – неизвестно.

Вскоре после завоевания Крыма Турцией в 1475г. Султан Мехмед Ⅱ аль-Фатих (Завоеватель; 1432-1481 гг.) принял решение основать крепость Гёзлёв. Турецкий путешественник Эвлия Челеби в 1666г. Сообщал об этом событии: «Сандживан-паша (визирь султана Мехмеда Ⅱ) приехал на этот гёзлёвский залив и увидел, что это место – пристань, на которой будет порт… На углу этого гёзлёвского порта построили крепость…». Город Гёзлёв впервые упомянут в 1478г. (хотя имеются сведения о более ранних упоминаниях Гёзлёва) в договоре между Оттоманской Портой и Крымским ханством, признавшим свою независимость от Турции. Согласно этому договору султан Мехмед Ⅱ имел право содержать гарнизон в Гёзлёве. Номинально числившийся в составе Крымского ханства, Гёзлёв, после завоевания Турцией Византии и уничтожение Византийской Империи, подпадает под власть султанов и становится к ним в вассальные отношения. Ханы лишь в некоторых случаях могли требовать дань с Евпатории. Здесь же жили доверенные паши султана, управлявшие Евпаторией.

Современные постройки в Евпатории на Карантинном мысу (ныне территория санатория МО Украины) скрывают от историков остатки древнего города. В районе городского театра и прилегающих к нему улиц находился некрополь – кладбище жителей Керкинитиды.

Любопытствующие туристы могут увидеть небольшую часть города — остатки южной оборонительной стены в начале набережной им. М.Горького и небольшую часть Северо-западного пригорода Керкинитиды на ул. Дувановской. А когда-то оборонительная стена достигала высоты 6-8 метров, толщиной 3-5 метров, с высокими башнями, установленными через каждые 150 метров. Стена охватывала город трехкилометровым полукольцом, открытым к морю. С запада, севера и востока за стеной был выкопан глубокий (до 9 метров глубиной) облицованный камнем ров, заполненный морской водой.

Памятники средневекового Гёзлёва более осязаемы, так как это, практически, вся восточная часть нынешней Евпатории.

Итак, Гёзлёв – второе название города, отмечающего свое 2500-летие.

Первое письменное упоминание о Гёзлёве относится, по утверждению Фирковича, к 1106 году и находилось оно на караимском кладбище Чуфут Кале, где на одной из надгробных плит выбита надпись о захоронении здесь старца, умершего в Гёзлёве.

О происхождении названия города у специалистов нет ни единого мнения. Существует несколько версий перевода. По одной из них «Гёзлёв» означает «сто глаз». По другой, – название города происходит от глагола «гезле» в повелительном наклонении и переводится, как «поглядывай», «наблюдай». По третьей версии происхождение этого топонима объясняется сочетанием двух слов «гез» – «глаз» и «ев» – «дом» или «наблюдательный пункт». Последние две версии схожи в своем переводе и до некоторой степени соответствуют значению Гёзлёва как города, из которого диктовалась политика турецкого султана для Крымского ханства. В русской транскрипции, в русских документах город обычно называли «Козлов». Известно, что турки называли город Кёзлёв. Не отсюда ли произошло русское, созвучное этому слову, название города Козлов?

Ко времени прихода турков в Крым, к 1475 году, небольшая рыбацкая деревушка, располагавшаяся к востоку от античной Керкинитиды в период раннего средневековья, превратилась в самостоятельный город.

Расцвет Гёзлёва начинается после того, как земля полуострова подчинила Османская империя. Город становится одним из основных опорных пунктов владычества Турции на полуострове. Согласно договору 1478 года султан держал в Гёзлёве воинский гарнизон до 3000 человек.

Именно в этот период времени город обносится крепостной стеной, его окружал глубокий ров, вырубленный в материке.

Мы уже говорили, что в 1666 году город посетил турецкий путешественник Эвлия Челеби. Он оставил подробное описание не только Гёзлёва, но и его оборонительной системы: «Со всех сторон крепости высятся двадцать четыре могучих четырехугольных бастиона, покрытых красной черепицей, а расстояние между ними достигает 150 аршинных шагов. Эта огромная фортеция сооружена из тесаного камня. Она имеет пять больших и мощных ворот». Предназначение этой крепости Челеби поясняет так: «Так как казаки не раз подплывали туда на чайках и в порту захватывали суда».

У восточных ворот располагался один из самых крупных на полуострове невольных рынков. Гёзлёв являлся крупным центром работорговли. Основную массу рабов составляли пленные из русских и украинских земель, захваченные в ходе набегов. В год число невольников достигало 50-60 тысяч человек. Это был главный товар, который поступал в Турцию из Крыма через Гёзлёв. Спрос на невольников в Турции был огромный: мужчин отправляли на галеры и в каменоломни, на ремесленные и сельскохозяйственные работы, а девушек и молодых женщин – в гаремы.

В украинских народных думах, повествующих о страданиях пленников, нередко упоминается Гёзлёв-Кёзлёв-Козлов. В «Плаче невольника у турок о выкупе», например, говориться:

Як стане Чорноє море согравати,

Та не знатиме отець, либонь матірь,

У которої каторзі шукати:

Чи у пристані Козловської,

Чи у городі Царьграді на базарі.

Кульминационным моментом другой думы является бунт пленников-гребцов, овладевших турецкой галерой на рейде Козлова. Свой вклад в борьбу с турецко-татарскими завоевателями внесли запорожские и донские казаки. предпринимая походы на Крым, запорожцы неоднократно штурмовали и захватывали Козлов, освобождали из неволи пленников.

В 1588 году казаки совершили набег на западное побережье Крыма – от Перекопа до Гёзлёва. В 1589 году они штурмом взяли Гёзлёвскую крепость и освободили много невольников. В следующем веке (в 1675 году) двадцатитысячное войско кошевого атамана Ивана Сирко разгромило Бахчисарай и Гёзлёв, освободив при этом тысячи невольников.

Кроме «живого товара» отсюда вывозили соль и шерсть, войлок и кожи, оружие, полотно, хлеб. Гёзлёвская гавань могла одновременно принимать до 200 судов, которые приходили из Стамбула, Александрии, многих Средиземноморских городов и стран. В 17 веке Гёзлёв был одним из крупнейших торговых портов Крыма.

Корабли из Малой Азии, Константинополя, русских земель привозили сюда ткани и нитки, мыло и табак, медь и керамическую посуду, восточные пряности. Это был богатый купеческий город.

К 1790-м гг. в бывшем Гёзлёве насчитывалось более 300 лавок, 17 заезжих домов, около 50 кофеен и питейных домов, 18 пекарен, более 40 различных мастерских.

Город же застраивался беспорядочно сложенными домами, наглухо отгороженными от мира высокими заборами и стенами. На узких кривых улицах не было ни деревца.

От средневекового города сохранилась планировка улиц восточной части Евпатории, узких, запутанных, глухих, ведущих к мечети Крымского ханства Хан-Джами (Джума-Джами), построенной в 1552-1564 гг. ханом Девлет-Гиреем по проекту выдающегося турецкого архитектора Ходжи Синана, а также кяризная или водопроводная система города.

По поводу авторства и времени постройки мечети Хан-Джами не все ясно до сих пор. Есть свидетельства, что основой этого прекрасного здания мог быть христианский храм. В частности знаменитый путешественник Эвлия Челеби описывая это мечеть, пишет о прекрасном минарете, построенном Синаном, но никак не говорит о самом здании. Это не характерно для Челеби. Есть и другие авторы и литературные источники, которые ставят подобные вопросы.

Вот что написано по этому поводу в издании «Живописная Россия отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении» под общей редакции П.П.Семенова в 1898 году:

«Первые сведения о Евпатории мы получаем от Броневского и затем от священника Иакова, бывшего в 1634-1635 годах в Крыму (т.е. еще до Челеби), с русским посланником Борисом Дворянниновым, который упоминает об этом городе только потому, что в нм была только церковь соборная, зело велика и украшена, но превращена в мечеть».

О какой христианской церкви говорится в данном описании не совсем ясно (авторы В.Х и Н.А.).

По описаниям, оставленных нам после похода русских, в 1736 году, в Крым, видно, что в Евпатории была крепость, разрушенная по приказу графа Миниха, а город состоял «из 5 тысяч домов, нескольких хороших мечети и христианской церкви». Судя по добычи и трофеям, доставшимся нашим войскам, можно полагать, что город был богатый и хорошо защищенный каменными стенами с огромными башнями, вокруг которых шел глубокий ров. Укрепления эти, судя по остаткам некоторых из них и поныне сохранившихся внутри города на Базарной улице, были возобновлены во время турецкого господства в этой местности.

Город делился на жилую и ремесленно-торговую части, а также по этническому признаку. И хотя основную массу населения составляли татары и турки, в городе жили армяне, караимы, греки, русские, цыгане. И каждая из этнических групп занимала свой квартал и район. Центром каждого из этих этносов был храм.

Гёзлёв был окружен крепостной стеной из бута и ракушечника, протяженностью около трех километров. Высота составляла 6-8 метров, толщина – 3-5 метров.

Стена, построенная в форме пятиугольника, имела пять ворот:

– Портовые ворота на востоке возле берега моря там, где теперь — православный собор,

– ворота Дровяного базара, на юго-востоке,

– ворота Белого муллы – на севере (в месте пересечения сегодняшних улиц Д.Ульянова, Караимской и Володарского),

– Земляные ворота на месте пересечения сегодняшних улиц Интернациональной и Больничной,

– Лошадиные ворота на западе там, где пересекаются улицы Пионерская и Демышева.

Пятиугольник крепостной стены проходил, если мы ограничим его улицами Интернациональной – Караева – Революции – Пионерской – Д.Ульянова.

В городе имелось 12 соборных мечетей, монастырь дервишей.

До наших дней сохранились храм армян-григорианцев на улице Интернациональной, строительство которого начатое в 1817г было завершено в 30-40-е гг. 19 в., а также комплекс караимских кенас по ул. Караимской, построенной в 1808-1815гг. по проекту братьев Самуила и Соломона Бобовичей. В мраморном дворике кенас установлена колонна, облицованная мрамором, в честь посещения храма императором Александром Ⅰ 1 ноября 1825г.

Так как караимы являются одним из коренных народов Крыма вообще и Евпатории в частности, остановимся на характеристике этого народа более подробно.

Руками храмы выбиты в скале.

Прошли века и пролетели годы,

Но помнят камни в Джуфт-Кале

След немалого, но гордого народа.

…

Пусть есть народы численно знатней,

Известнее, чем горстка караимов, но мне дороже все же и родней

Тот малый род аборигенов Крыма.

Г.Ефетов.

Крымские караимы (караи) – это древний народ, численность которого сейчас на всем земном шаре не превышает трех тысяч. Когда караимы появились в Евпатории точно неизвестно. Некоторые исторические источники называют даже 13 и 19 века. Вероятно, после того (в конце 17 – начале 19 веков) как они покинули пещерный город Чуфут-Кале, располагавшийся возле Бахчисарая, в Евпаторию переместились их духовные и культурные центры. Во всяком случае, построенные в 18 веке кенасы строились на месте ранее существовавшего древнего храма.

Караи – маленький осколок большого тюркского племени хазар (в 18-20 веках входили в состав Хазарского каганата) давших начало народу, который в последствии законом Российской империи был зафиксирован как «караимы».

Караимы (букв. «читающие»), еврейская секта, возникшая в 8 веке в Багдаде.

Караимы признают Библию единственным авторитетным источником, отрицая традицию Талмуда и раввинистические учения. Т.е. караизм – вероисповедание, в основе которого лежит Ветхий Завет в его изначальной чистоте.

Известны караимы по вероисповеданию, не имеющие ничего общего с крымскими караимами в этническом отношении, в частности арабы, греки, русские.

Караимы – аборигены Крыма – сформировались в результате смешения древнейшего населения края с тюркскими племенами (гунны, хазары и др.).

Современная наука относит караимов к тюркской группе алтайской семьи народов, а их язык – к кипчакской группе языков. Близкородственные языки: крымскотатарский, кумикский, карачаевско-балкарский. Тюркские имена встречаются на памятниках родового караимкого кладбища с первых веков нашей эры.

На своей исторической родине в Крыму, караимы жили в основном в Кырк-Кале, Джуфт (Чуфут)-Кале, Мангупе и Гёзлёве. Основными занятиями издревле были садоводство, овцеводство, военное дело, извоз, ремесло и торговля.

Фамилии свидетельствуют о древних профессиях: «аваш» – охотник, «балджи» – пчеловод, «койчу» – чабан, «таббах» – кожевенник, «сараф» – меняла и т.д. нередко фамилии соответствуют названию древних тюркских родов и племен: Комен, Кырк, Узун, Найман, Черкес, Аваз, Калмук и др. Очень уважаемым был род Кырков (напомним ,что Кырк-Ер – значит земля Кырков).

В прошлом караимы жили в основном в горах и предгорьях Крыма. Кырк-Ер (Чуфут-Кале) – раньше считали округом с крепостью в центре. Судя по ярлыкам крымских ханов, границы округа простирались до источника Юсуф-Чокрак и Теж-Керменте.

В 1246 году часть крымских караимов попала на запад Украины (Луцк, Галич) по приглашению Данила Галицкого, предоставившего им землю и льготы, а в 1398 году Великим князем Вивтовтом – в Литву, где караимы охраняли княжеский замок.

В 18 веке караизм приняла верхушка хазар. Затем это учение распространилось и среди тюркских племен хазарского каганата, в том числе и в Крыму. После падения каганата в 11 в. караимы имели в Крыму самоуправление и религиозную самостоятельность в округе Кырк-Ер. Духовным главой караимов был Гахан (Гахам), светским – Сар или бий (князь), священники – газзаны.

В Крымском ханстве караимы сохраняли самоуправление и относились к привилегированному сословию тарханов. Общине предоставлялись льготы, гарантии внутренней независимости и покровительство. Среди караимов имелись члены ханского дивана, начальники монетного двора, казначеи. От почетных титулов «ага» и «челеби» позже образовались фамилии.

В России религия караимов была признана самостоятельной, близкой к раннему христианству.

В середине 19 века центр духовной жизни караимов переместился в Евпаторию. В Евпатории находились: соборный храм – кенаса, резиденция Гахана, национальная библиотека, было открыто Александровское духовное караимское училище. В разных городах в местах компактного проживания караимов существовали караимские улицы и слободки. Караимы активно участвовали в жизни Крыма. Среди них имелись городские головы, председатели земских собраний, мировые и третейские судьи, высшие офицеры, дипломаты, Члены государственного совета и думы. Евпаторийцы на протяжении длительного времени неизменно выбирали караима Городским головой, назвали сквер и сад именами благотворителей Дувана и Шакая.

В паспортах писалось «вероисповедания караимского». В 1914 году в России было 14 тысяч караимов, в Крыму – 5 тысяч. Действовало 20 храмов – кенас, из них 11 в Крыму; 40 караимских общин, 9 – в Крыму; учебных заведений в Крыму было 13, включая Александровское караимское духовное училище, названная в честь царя и с его согласия. По переписи 1989 года в бывшем Советском Союзе числилось 2809 человек.

В культурной жизни России в 19 – начале 20 вв. заметную роль играли представители караимской интеллигенции. Известен был артист Художественного театра, а затем директор Драматического театра И.Дуван-Торцов, композитор С.Майкапар, московский архитектор Н.Арабаджи, дипломат М.Казас, корифеи клоунады Бим и Бом, звезда русского балета Анна Павлова (отец ее, евпаторийский караим Шабетай Шамаш) и др. творческая деятельность караимов по данным Румянцевской библиотеки в начале 20 века была очень интенсивной. Перечень атрибутов публикаций насчитывал 1208 человек, что довольно значительно, для малочисленного народа. Интересы караимов охватывали почти все направления человеческой деятельности.

Караимы играли довольно заметную роль в торгово-промышленной жизни Крыма и России в 19 – начале 20 вв. в Москве караимы владели жилыми домами, машиностроительными заводами, заводом электронагревателей, конезаводом. Конезаводчик М.Шапшал, старший брат будущего Гахана караимов С.Шапшала, был владельцем известного рысака орловской породы Крепыша, признанного «Лошадью столетия».

Караимам принадлежала почти вся табачная промышленность в Крыму, Москве, Петербурге и Киеве. В Москве несколько семей караимов владели табачными фабриками «Дукат», «Ява», наладили получение лучших сортов табака из Крыма, Турции, с острова Ява. В Европе Россия занимала первое место по выпуску табачной продукции, и в этом не малая заслуга караимов, организаторов табачного производства. В начале 20 века в России среди караимов насчитывалось 12 миллионеров (на каждую тысячу – один миллионер). Караим Арабаджи был избран председателем купеческой гильдии в Москве.

Особенно привлекала караимов во все времена – военная карьера – от профессиональной армии Хазарии до настоящих дней. Среди караимов было немало казаков. Эльяш Караимович имел звание полковника реестровых казаков Запорожской сечи, а затем – звание Гетмана, но был убит людьми Богдана Хмельницкого в борьбе за власть. Все российские цари, начиная с Екатерины Великой, которой в Крыму (по преданию) спас жизнь караим И.Джигит, переезжая в Крым, личную охрану набирали только из караимов. Прославились караимы в освободительной войне на Балканах (1877-1878гг.), в обороне Севастополя (1854-1855 гг.) за личное мужество были награждены С.Кефели и А.Фуки и др. во время русско-японской войны прославились многие караимы и крымские татары, но об этом с советской исторической науке не принято упоминать. В 1904 году во всей России и за границей было известно имя караима поручика М.Тапсашара (1872-1904гг.). Тапсашар геройски погиб в бою. Японцы, потрясенные его мужеством, унесли тело героя с поля боя и передали русским со всеми военными почестями. По приказу японского императора была сделана копия с сабли героя и помещена в военный музей в Токио, а подлинная возвращена русскому командованию.

Последним слугой старой России называют генерала Якова Кефели (1876-1962г.). Герой Порт-Артура, доктор медицины, генерал и последний представитель царской России в международной организации (Международный санитарный Совет для Ближнего Востока – распущен в 1923 году) в период гражданской войны командовал военно-санитарной базой в Константинополе. В Париже Я.Кефели возглавлял собрание офицеров флота, участвовал в жизни общины крымских караимов и издал ряд работ по истории Российского флота, медицине, октябрьском перевороте и др.

Возможно, достойным продолжателем боевых традиций караимов был и маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский (1889-1967гг.). он, как и его отец, снискал славу на полях сражений. В 16-ти летнем возрасте участвуя в Первой мировой войне, отличился в боях и был награжден Георгиевским крестом 4 степени. В годы Отечественной войны дважды был награжден званием Героя Советского Союза, высшим воинским орденом – Победа, множеством орденов и медалей. Последние 10 лет (1957-1967гг.) Р.Я.Малиновский был министром обороны СССР.

Выдающимся ученым, дипломатом, последнем Гаханом – т.е. духовным и светским главой караимов был Хаджи Серея Хан Шапшал (Сергей Маркович, 1873-1961гг.). закончил Петербургский Университет факультет восточных языков. По представлению министра иностранных дел России, царь Николай Ⅱ рекомендовал С. Шапшала воспитателем наследника шахского престола Каджарской династии, правившей тогда в Иране. С 1901 по 1908 год он был наставником Мухаммеда Али-Хана и оказывал серьезные дипломатические услуги России. Первая работа С. Шапшала о караимах вышла в Санкт-Петербурге 1896 году «Караимы в Чуфут-Кале и Крыму». Все последующие годы жизни он отдал собиранию, изучению истории караимов. В 1915 году представители 20-ти караимских общин избирают С. Шапшала Гаханом караимов Крыма. В 1919 году, во избежание ареста, он выехал в Турцию и служил в библиотеке султанский дворцов. Часто встречался с султаном Абдул-Гамидом. Султан подарил С. Шапшалу ценнейшие рукописи и свитки, которые он позднее передал в Эрмитаж, Петербургскую библиотеку им.Салтыкова-Щедрина в 1927 году на съезде караимов Литвы и Польши С. Шапшала избираю Гаханом и он переезжает в Вильнюс. В 1930 году Львовский университет за работу «Тюрко – караимы Крыма» присуждают С. Шапшалу степень доктора философских наук. Он читает лекции в Краковском, Львовском, Варшавском университетах, опубликовал всего более 100 работ. На основе собранных им материальных и духовных ценностей караимского народа, создал в г.Тракае музей караимов. С.Шапшал был выдающимся ученым России — тюркологом.

Среди выдающихся караимов надо назвать имя Семена Эзровича Дувана (1870­-1957), одного из ярких представителей городского самоуправления Таврической губернии. С 1906 года почти до самой революции он был Евпаторийским Городским Головой. В памятной записке о С.Дуване, составленной «в собственной Его Императорского Величества» канцелярии перечисляются его заслуги перед Отечеством: « Совершенно преобразовал город Евпаторию новой планировкой, устройством электрического освещения и трамвая, улучшением санитарного состояния его, благоустройством пляжей, городской библиотеки, созданием совершенно новой очень красивой и благоустроенной части города и т.д. Выстроил ряд образцовых школ, больнице… Много и с пользой работал по землеустройству, сам ведет образцовое сельское хозяйство… Устроил по всему Евпаторийскому уезду телефонную связь…» С. Дуван в Евпаторийском уезде был крупнейшем земельным собственником. Ему принадлежало около пяти тысяч десятин земли. Занимаясь общественной деятельностью, он служил не ради жалования, а из желания принести как можно больше пользы родному городу и Родине. После революции С.Дуван выехал во Францию. Об этом периоде его жизни (1917-1957 гг.) мы знаем мало. Но известно, что именно С.Дуван в сентябре 1938г. Предпринял поездку в Берлин и обратился к министру внутренних дел Розенбергу по поводу определения этнического происхождения и вероисповедания караимов. Ему оказали содействие русское эмигрантское бюро и епископ Берлинский и Германский Серафим. 5 января 1939 на имя С.Дуван из Государственного Расового Бюро Германии пришло разъяснение, в соответствии с которым караимский этнос не отождествлялся с евреями ни по вероисповеданию, ни по расе. В последние годы жизни он мечтал возвратиться на родину. «…Верю, что рано или поздно Россия избавится от большевиков и в этом случае будет восстановлена как нормальное государство».

Выдающимся караимским просветителем, педагогом и поэтом был Илья Ильич Казас (1833-1912). Он окончил Восточный факультет Петербургского университета, получил степень кандидата наук и стал первым караимом с высшим образованием и научной степенью. И.Казас был высокообразованным человеком – знал 11 языков, из них 4 – древних, работал в течение 18 лет в Симферопольской мужской гимназии, основал несколько караимских школ в Симферополе, редактировал выходивший в Одессе караимский журнал «Давул» («Барабан») и Симферопольскую газету «Таврида».

Известным общественным и государственным деятелем был караим Соломон Самойлович Крым (1867-1936). Ученый-агроном, благотворитель и патриот, он много сделал для развития экономики и культуры Крыма. С.Крым был членом Государственного Совета, и Государственной Думы Российской империи, возглавлял Таврическое губернское земство. С.Крым был инициатором создания и фактическим основателем Таврического университета. В советской истории о С.Крыме упоминается только как о главе краевого Правительства в период гражданской войны, соответственно негативно, кратко и извращено. Его роль в создании Таврического университета была отражена в очерке А.М.Маркевича в 1919г. Затем об этом как бы забыли и только в 1993г. «Очерках истории Симферопольского государственного университета» в первые в разделе «Создание Таврического университета», профессор П.И.Гарчев привел фактические материалы, освещающие деятельность С.Крыма по созданию университета.

С.Крым окончил Московский университет и Петро-Разумовскую сельскохозяйственную академию, получив профессию ученого-агронома. Возглавляя сельскохозяйственного общества в Крыму ,он много сделал для развития садоводства и виноградарства. Его современники отзывались о нем как о чрезвычайно умном, даровитом и самом блестящем человеке. Он участвовал во многих благотворительных фондах, основывал стипендии, финансировал деятельность Карадагской научной станции, археологические раскопки на полуострове, издательскую деятельность. Но главным делом своей жизни он считал создание университета в Крыму. Реализации этой идеи 1916-1918гг. он отдал массу труда, энергии и личных средств. Разработанный им в августе 1916г. законопроект об открытии в Крыму университета поддержали и подписали около 30 членов Государственного Совета: князь Е.Трубецкой, граф А.Толстой, академики В.Вернатскии и С.Ольденбург и др. В июле 1918г. С.Крым Губернским земством был избран председателем и постоянным членом Попечительского совета университета. 14 октября 1918г. в Дворянском театре Симферополя состоялось торжественное открытие университета. Все присутствующие встретили появление на трибуне С.Крыма стоя, аплодисментами в знак признания его заслуг в открытии университета. Позже, оказавшись в вынужденной эмиграции, он не оставлял вниманием университет – помогал приборами, пособиями, литературой. Поддерживал и др. научные учреждения Крыма. В 1928г. в Париже была опубликована генеалогия, но на его Родине – в Крыму о нем как бы забыли. Пора бы отдать ему должное, ведь все что он сделал, преследовало не узко-национальные интересы, а отвечало интересам всего населения Крыма, без различия национальностей и вероисповедания. В этом, очевидно, одна из самых лучших и удивительных черт маленького караимского народа.

И сегодня среди караимов есть выдающиеся ученые, врачи, деятели искусства, просвещения. В Крыму хорошо известны фамилии врачей Синани, Казас, многочисленной врачебной династии Ефетовых. Основатель династии – известный в Крыму врач-терапевт М.С.Ефетов (1887-1967) заведовал отделением областной больницы, преподавал в мед. институте. В.М.Ефетов – доктор медицинских наук, профессор и заведующий основанной им кафедры онкологии Крымского мед. института. В семье Ефетовых – 9 врачей: 2 доктора наук, 2 кандидата, 2 заслуженных врача Украины, но главное в оценке их деятельности – многочисленные благодарные отзывы пациентов. Известен также профессор К.А.Ефетов – энтомолог, открывший 15 новых видов насекомых, автор замечательной книги «Бабочки Крыма». Есть среди караимов и деятели искусства.

Популярным актером крымско-татарского Драматического театра был Е.Д. Пандул (1903-1972гг.), одновременно он являлся художественным руководителем и режиссером драматического кружка при крымском объединении караимских общин в 20-е годы. После войны он участвовал в актерской труппе Севастопольского театра Черноморского флота. Последние годы жизни – режиссер-постановщик Драматического коллектива Ялтинского дома учителей. В его семье три кандидата наук: медицинских, географических и исторических. Можно назвать и еще имена: геолог профессор И. Таратар (1881-1961), офтальмолог профессор С. Кальфа (1893-1979), агрохимик И.Пастак (1894-1965), кинорежиссер, герой соцтруда С. Юдкевич (1904-1985) и др.

В памяти евпаторийцев навсегда остались династии врачей Кальфа, Джигит. Именем доктора Б.И .Казаса названа одна из улиц города.

Судьба народа в его лучших представителях. Чем больше их вклад в многонациональную культуру страны, тем дольше живет народ, даже такой малочисленный как крымские караимы.

На сегодняшний день в странах СНГ, Прибалтике и Польше осталось всего около 2 тысяч караимов. Основная часть – около 1100 человек живут на Украине, 820 из них в Крыму.

3 сентября 1999 года после долгого перерыва и исторического забвения вновь открылась караимская кенаса, являющаяся фактически одним из мировых центров караимизма. Многие евпаторийцы и гости города хорошо знают комплекс караимских кенас – уникальный памятник архитектуры 18 века.

Здесь в свое время побывали российские императоры Александр 1 и Николай Ⅱ, поет Адам Мицкевич и др. знаменитые люди. Комплекс кенас и сейчас привлекает гостей города, являясь единственным в мире действующим храмовым комплексом крымских караимов.

Кроме мечети Хан-Джами в Евпатории сохранилось еще несколько памятников крымско-татарской архитектуры: комплекс текие-дервишей на площади Катык-базар недалеко от главных ворот «Одун-базар», основанный в 60-е гг. 16 века и, так называемые, турецкие бани, построенные в конце 16 в., находящиеся на улице красноармейской.

Текие-дервиш (монастырь) – единственный и неотразимый исторический шедевр эпохи «Возрождения» крымского мусульманского зодчества, который сохранился в первозданном состоянии на полуострове как ансамбль. В нем сосредоточены мечеть, текие и медресе. Первоначально текие было деревянным, возможно на его же фундаменте был позже возрожден каменный текие.

Уже нам известный Эвлия Челеби, посетивший Крым в 1666 году и побывавший в Гёзлёве, в своем «Сеяхетнаме» (Книга путешествий) писал, что «… есть там три монастыря джалветского и халветского толка. Наиболее многолюдным из них является монастырь, где настоятель – Ахмед-эфенди из Келиджа», этим многолюдным был текие на « Одун-базаре», тот- который сохранился.

Текие представляет собой центральное купольное сооружение из камня-ракушечника, покрытое черепицей сарматкой местного производства, с девятнадцатью кельями. Когда-то во дворе с южной стороны было кладбище, где были похоронены правоверные мусульмане, шейхи, священнослужители, послушники текие-дервиши. Это кладбище снесли в 1933г. В этом же году было снесено самое старое мусульманское кладбище (первые захоронение были датированы 847 годом, последние- 1932г.), которое располагалось в западной части Гёзлёва (р-он нынешних улиц Фрунзе, Некрасова, Толстого, Коробкова, до торговой площади «Дом мебели»). Это кладбище видно на представленной в книге карте города 1908 года.

В мечети проводились пятничные молебны. Первоначальная мечеть не сохранилась, на ее месте в 17в. была сооружена новая мечеть: одноэтажная с двухъярусным расположением окон – типичная для построек мечетей в Крыму. К сооружению мечети примыкает колоннообразный (а не кафедральный) минарет, сооруженный в конце 17 века, сложенный из тесаных блоков камня-известняка местных каменоломен. Завершало минарет конусообразное покрытие из свинца.

И про бани пишет Челеби. Это были чудесные бани, пишет Челеби: «Красиво построенные, с весьма приятным воздухом и водой, они наполняют человека радостью и восхищением».

Воду город получал по водопроводу, выполненному из керамических труб, из источников, расположенных более чем за 10км от города.

В Крымском ханстве количеству населения и значимости Гёзлёв уступал только столице Крымского ханства Бахчисараю. В середине 18 века по описаню путешественников Гёзлёв имел около 2500 каменных домов, много прекрасных мечетей и населен, главным образом, татарами, турками, греками, армянами, караимами и евреями.

300 лет процветал и развивался средневековый Гёзлёв. Со своей предшественницей Керкинитидой он не был связан ничем, но именно он заложил основы современной Евпатории.

Во время русско-турецкой войны Гёзлёв был дважды взят русскими войсками. В 1736г. – генерал-фельдмаршалом Минихом и в 1771г. – армией генерала Долгорукого. В октябре 1778г. великий русский полководец А.В.Суворов, основал в Гёзлёве свою штаб-квартиру, перенеся ее из Бахчисарая. В то время Суворов, будущий генералиссимус Российской армии, был «всего лишь» генерал-поручиком и командовал русскими войсками в Крыму и на Кубани.

Евпатория в составе Российской Империи

8 апреля 1783г. Крым вошел в состав Российской Империи

Современное название Евпатория получила в 1784г. при российской императрице Екатерине Ⅱ (1729-1796гг.). в период правления Екатерины Ⅱ Указом от 8 февраль1784г. учреждалось Таврическая область и деление ее на семь уездов, в том числе – Евпаторийский. В переводе с греческого «Евпатор» обозначает – «благородный». 24 апреля 1784г. Евпатория была назначена уездным городом Таврической области. С 1786г. евпаторийская пристань освобождалась на 5 лет от платежа таможенных пошлин. Но город еще долго продолжали именовать Козловым, поэтому 28 марта 1826г. было повелено: Евпаторию не именовать впредь Козловым, но всегда – Евпаториею.

Российские историки 18в. полагали, что указ возвращает городу его античное название «Евпаторион», как средневековой Кафе – «Феодосию». Но современные исследования локализуют Евпаторион на месте кургана Кара-Тобе.

Чтобы проникнуться духом времени растущего и развивающего чисто по-американски города представим всего лишь некоторые статистические данные Евпатории из справочника 1912г.:

Население состоит из 13616 мужчин и 12911 женщин, всего 26527 дух обоего пола, из них: православных христиан армяно-григориан, римско-католиков, протестантов и духоборцев – 13447 душ обоего пола, магомеран – 6190, караимов – 3606 и иудеев – 3284.

Число браков было совершено – 322; рождений – 1264, смертей – 980. иностранно-подданных – 834 человека.

Жилых каменных домов 3327 и нежилых строений 940. На каждое жилое помещение приходится по 8 человек. Учебных заведений – 30, в них учащихся м.п. 1573 и ж.п. 1025.

Церквей: Русско-православных – 3, греко-православных – 1, армяно-григорианских – 1, армяно-католических – 1, протестанских – 1, мечетей – 13, кенас – 2, синагог – 2.

Общественное спокойствие города охраняется 73 лицами полицейского персонала 12 паровых и ветряных мельниц занято производством муки, а 30 хлебопекарен и 15 резниц мяса – продовольствием.

В течение года жители города выпили спирта и водки 39600 ведер на сумму 335538 руб. В уезде жители 48748 душ в течении 1911г. выпили спирта и водки 23055 ведер, на сумму 194172 руб.

Вывезено за границу в 1911г. экспортными конторами: пшеницы около 7млн., ячменя – свыше 2млн., овса – 255тыс., ржи – 60 тыс., льняного семени – 3 тыс. пудов.

Вывезено соли экспедиторскими конторами в порты Балтийского моря: в Ригу около 2млн., Ревель – свыше 1млн., Либаву – 600тыс., Данцыг – 800 тыс., Пернов – 6млн., и Петербург – 550тыс. пудов.

Вывезено овечьей шерсти свыше 48 тыс. пудов.

Привезено в 1911 г. в Евпаторию из русских портов свыше 4 млн. пудов: пшеницы, ржи, овса, крупы, муки, отрубей, рыбы, луку, овощей, спирта, фруктов, мыла, соли, масла, леса, дров, угля, керосину, пива, гранита, камня для мостовой, цемента, алебастра, сахару, чаю, картофеля, асфальта, спиртных напитков, льда, мебели, мешков, сельскохозяйственных изделий и проч.

Весь грузооборот в 1911 г.выразился в 22215309 пуд. По внешней торговле порта: привезено 283774 пуд., вывезено 9575995 пуд. По внутренней торговле порта: привезено 4197667 пуд., вывезено 8157873 пуд.

Приписанных по Евпаторийскому порту судов состояло – 229, пароходов – 1, парусных – 168, шлюпок – 130.

Поступило в Евпаторийскую таможню: за патенты на торговые суда и ластовые – 75р. 60к., с товаров попудного сбора – 22402р. 20к., таможенных сборов – 18748р., карантинного сбора – 1094р. Всего 77669р. 40к.

Каботажных судов за 1911г. в приходе 1550, в отходе 1534. привезено груза – 4197667 пудов, вывезено грузов – 2283565 пудов.

О приходе и отходе судов заграничного плавания: Греческих – 21, Английских – 33, Норвежских – 7, Датских – 3, Итальянских –2, Шведских – 2, Германских – 2, Австрийских – 3, Французских – 1, Турецких – 13.

«Не дай вам Бог жить в эпоху перемен» – от эпохи перемен к процветанию.

Наша книга о городе была бы не полной, если бы мы не рассказывали в ней о современной Евпатории, ее проблемах и перспективах.

«Не дай вам Бог жить в эпоху перемен», – гласит восточная мудрость, именно в такую эпоху выпало сегодня жить нам, евпаторийцам.

В 1990 году вместе с развалом Советского Союза закончился благополучный период существования Всесоюзной детской здравницы. Настало время ломки всех государственных устоев, глубокого затяжного экономического кризиса, который, в первую очередь, больно ударил по курорту.

Молодому независимому государству в первые годы своего становления хватало проблем поважнее, чем курортные. Старая командно-административная система рухнула, новая – только зарождалась в муках реформ.

90-е гг. были трудными для Евпатории: промышленность практически встала, самое крупное предприятие – завод «Вымпел», работавший на оборонку, оказался невостребованным. Большинство здравниц стали сезонными, функционируя только 3 месяца в году.

Появившаяся жесткая конкуренция между курортами работала не в пользу Евпатории. Новые русские и украинцы предпочитали бывшей пионерской республике экзотические болгарские, турецкие и испанские курорты. Средний класс, который традиционно отдыхал в Евпатории, только формировался.

Перед Городским головой А.Даниленко, управляющим городом с 1990г., в то время стояла непростая задача: сохранить то, что уже было создано, особенно в курортной сфере, не допустить закрытия бюджетных учреждений и массовой безработицы. По сути дела, речь шла об элементарном выживании города и курорта.

Первым пунктом в программе стало создание надежной системы водоснабжения и канализации. Удивительно, но факт: в 80-е гг., когда шло активное строительство здравниц и жилых кварталов, про «коммуналку» как бы забыли. Аварии на водопроводе, когда город на несколько дней остался без воды, были обычным явлением. Очистные сооружения устарели и загрязняли море.

Новая «нитки» водопроводов, очистные сооружения, соответствующие современным стандартам, замена аварийных участком крупнейшего канализационного коллектора значительно улучшили экологическую ситуацию и стали надежной основой для нормальной работы курорта.

Сегодня Евпатория – самый экологически чистый город Крыма. Питьевая вода подается из подземных артезианских скважин, расположенных в нескольких километрах от города, и очищается не с помощью хлора, а ультрафиолета. Эта современная технология позволяет сохранить полезные свойства воды и избавиться от болезнетворных бактерий.

«Первой заботой всякого более или менее культурного города должна явиться забота о здоровой воде. …И если мы стремимся к оздоровлению нашего города, то само собою, разумеется, что хорошо устроенная канализация, совместно с таким же водопроводом, более чем наполовину разрешат нам эту задачу».

Эти слова Городского головы С.Э.Дувана, который управлял Евпаторией почти 100 лет назад. Именно в это время, в начале 20 века, город стремительно преображается, превращаясь в известный российский курорт.

Интересно, что многие предложения С.Э.Дувана о перспективах курортного и экономического развития города нашли воплощения в современной Евпатории и оказались созвучными с мыслями и идеями нынешнего Городского головы А.Даниленко.

Разве не одни и те же проблемы решались тогда и сейчас?

Дуван считал, что «городское самоуправление обязано урегулировать план города, как в новой, так, в особенности, и в старой части». Сегодня генеральный план развития города корректируется с учётом реалий нынешнего дня. продолжается строительство новых жилых кварталов и одновременно ведётся реконструкция старой части Евпатории.

Реконструкция города, которая началась в 2000 году по инициативе А.Даниленко, стала настоящим прорывом из кризиса и в течении трёх лет и преобразила курортную часть Евпатории.

Символично, что первой обновлённой улицей стала именно Дувановская. Когда-то Городской голова С.Э.Дуван помог выкупить часть казенных земель в собственность города. Затем земельные участки были проданы под дачи, которые стали настоящим украшением нашего города. Так появился и начал расти с небывалой быстротой «новый город» – миниатюрная копия благоустроенных европейских городов того времени.

Сегодня улица Дувановская радует глаз отремонтированными фасадами старинных зданий, каждое из которых – уникальный образец зодчества начала 20-го века.

Как удивительно переплелись в Евпатории седая старина и современность! Во время реконструкции Дувановской, прямо напротив краеведческого музея рабочие раскопали остатки крепостной стены и башен древней Керкинитиды. По указание Городского головы А.Даниленко раскоп был расчищен и накрыт прозрачным куполом. Теперь стеклянная пирамида своеобразная «изюминка» Дувановской, где как бы соединяются воедино античность, период начала 20 века и нынешняя реальность.

После Дувановской были реконструированы набережная имени Горького, улицы Фрунзе, Пионерская, Революции.

В свое время Дуван считал необходимым создать для приезжих удобства и развлечения устройством клубов, гостиниц, курзалов, крытых рынков.

Сегодня в городе сложилась инфраструктура отдыха. Летом в курортной зоне работают маленькие частные кафе и рестораны, городки аттракционов. Гости из дальнего зарубежья сравнивают нашу набережную с курортами Испании и Франции.

На территории Евпатории расположено 11 рынков. Несмотря на то, что цены летом здесь растут вверх, они всё же ниже, чем в других городах Крыма.

Вообще Евпатория – курорт для людей среднего достатка. Сюда предпочитают приезжать семьями, и это накладывает отпечаток на здешний отдых.

Курорт – главная специализация нашего города и основа городского хозяйства. Благодаря приезжающим на отдых и лечение гостям наполняется городская казна, увеличивает обороты местная пищевая промышленность.

Уже в начале 20-го века Дуван верил, что Евпатория со временем займет подобающее ей место не только среди русских, но и европейских курортов.

Удивительно актуальны и современны многие мысли Дувана: «Курортные места поистине должны считаться достоянием всего государства, а не кучки жителей маленького городка, и заботы о развитии таких местностей должно, безусловно, нести все население государства, которое им пользуются».

Не случайно в 1915г. Всероссийский съезд по улучшению отечественных лечебных местностей утвердил за Евпаторией статус курорта общегосударственного значения.

Прошли годы, и вопрос о положении курорта вновь стали актуальным.

30 мая 1997г. 15-я сессия горсовета Евпатории приняла решение «о городской символике». Флаг народа представляет собой полотнище квадратной формы, состоящей из трех горизонтальных полос: зеленой, желтой и красной. Зеленая и красная полосы составляют по ⅙ части ширины полотнища. Как легко догадаться соотношение ширины полос заимствовано с лага АР Крым. В центре средней полосы изображен герб города Евпатории.

Основной элемент флага – герб: щит, рассеченный и червленью. В первом поле золотая баранья голова, во втором чёрная змея, обвивающая железный жезл и пьющая из чёрной чаши. Это исторический герб города. Баранья голова символизирует « удобство Тарханского кута к разведению овец», змея, пьющая из чаши – эмблема медицины, а в более узком смысле – символ лечебных грязей Евпатории и её курортов.

После большой подготовительной работы руководства города в 1997 году Президент Украины Л.Кучма подписывает Указ о придании Евпатории статуса Всеукраинской детской здравницы. Это даёт городу ряд льгот и возможности дополнительного финансирования.

18 апреля 1998 года Президент Украины Л.Кучма посетил наш город с однодневным визитом. Во время визита Л.Кучма посетил Национальный центр управления и испытаний космических средств, осмотрел его материальную базу. президент также посетил городской молокозавод, Международный детский медицинский центр «Евпатория», он смотрел его лечебно-диагностическую базу. После, он побывал в Международном детском театральном комплексе «Золотой ключик».

Но вернемся к собственной жизни города.

Дуван уделял большое внимание вопросам образования. По отношению числа учебных заведений к количеству населения Евпатория занимала среди русских городов одной из первых мест.

Сегодня в городе работают17 школ, 22 детских дошкольных учреждения, 3 профессионально-технических училища, 14 филиалов высших учебных заведений. Не смотря на все финансовые проблемы в 2002г. в Евпатории построены и сданы в эксплуатацию школа в микрорайоне Исмаил-Бей и пристройка к школе №1.

Особой заботой Дувана было благоустройство города. Он предлагал больше высаживать сосен, акаций, маслин, шелковиц.

Конечно, годы бюджетного дефицита сказались на зеленом наряде города. Но уже в 2001г. было высажено около 12тыс. деревьев и кустарников.

Евпатория постепенно пробуждается от кризисного оцепенения и вновь становится востребованной. Растет поток отдыхающих, улучшаются экономические показатели. В последнее время в город зачастили инвесторы. Вкладывается капитал в недвижимость, оживают долгострои, растут цены на квартиры. Все это объективные показатели того, что город стоит на рубеже очередного подъема.

15 февраля в день вывода войск из Афганистана был открыт музей (Афганской войны), а также спортивный клуб с тренажерным залом, оборудованным для занятий инвалидов-«афганцев»). Самое активное участие в строительстве музея Афганской войны, а также спортклуба принял Городской голова А.Даниленко. члены Союза ветеранов Афганистана своим трудом помогли открыться музею и спортклубу инвалидов-«афганцев» к этой дате.

Во время боевых действий в Афганистане погибли 12 граждан Евпатории. 15 февраля 2003 года был открыт Музей Афганской войны, в котором собрано большое количество экспонатов, отображающих боевые будни воинов — интернационалистов.

В г. Евпатории проживают более 500 ветеранов Афганской войны и участников других локальных конфликтов.

Правление и актив Союза ветеранов Афганистана г. Евпатории под руководством председателя Заикина В.Н. проводит патриотическую работу среди молодёжи и жителей.

Евпатории везет на личности. У руля города, как правило, оказывается опытный штурман. Случайные люди здесь не приживаются. Н.Мамуна, С.дуван, Л.Мысов, М.Кулаков, В.Курашик – вот далеко не полный список тех, кто профессионально управлял городом и возглавлял городское самоуправление.

Последним полномочным Городским головой перед революцией был С.Дуван. эта должность была возрождена лишь в 1997 году. Им обоим выпало работать в трудный период, эпоху перемен. Разные люди, разные судьбы. Их роднит главное: любовь к родному городу, умение масштабно и перспективно мыслить, а главное, — воплощать свои мысли в реальность.

Как тут не вспомнить пророческие слова Дувана: « Я люблю дело, которому я служил и служу, я вложил в него свою душу, но я продолжал только то, что давно задумано и начато моими предшественниками, точно также, как продолжают его теперь, и будут продолжать наши потомки».

Перспективы развития города

Вы шагаете по булыжной мостовой. По обеим сторонам – маленькие кофейни в восточном стиле, покрытые черепицей старинные фасады домов, магазинчики, открытые кафе с греческой кухней. Вы проходите мимо чайного домика и через площадь приближаетесь к городским воротам. Та вас встречают ремесленники и воины, бродячие монахи и музыканты.

Нет, это не картинка из средневекового прошлого древнего Гёзлёва. Это – фрагмент недалекого будущего Евпатории, очевидцами и участниками которого мы сможем стать в ближайшие пять лет. Ну, а ремесленники, воины и дервиши – участники воображаемого театрализованного представления, которые планируют проводить в старом городе.

Сегодня в городе ведется реконструкция, которая придаст городу новый неповторимый колорит и позволит привлечь сюда еще большее количество отдыхающих.

25-вековая история наложила особый отпечаток на архитектурный облик Евпатории. Планировка кварталов средневекового Гёзлёва сохранилась здесь в первозданном виде. Осталась и застройка конца 19- начало 20-го веков – изящные дачи и жилые дома, выполненные известными архитекторами того времени.

Ни в одном городе Крыма нет такого богатого архитектурного наследия.

В городе находится 124 здания, представляющие собой историко-архитектурную ценность. Среди них 74 памятника республиканского значения и 4 памятника архитектуры национального значения.

Вот почему проект реконструкции города неоднократно обсуждался на заседаниях исполкома. Реконструкция ведется планово.

Началось с обновления улицы Дувановсой, которая сегодня признана одной из самых красивых мест не только города, но и Крыма. Здесь были отремонтированы фасады старинных домов, асфальт заменила декоративная плитка. Фонари в стиле «ретро» и многоярусное озеленение вернули улице неповторимый колорит начала 20-го века.

Набережная им. Горького – визитная карточка нашего курорта – была реконструирована в 2001-2002 годах. Свой неповторимый стиль придали набережной три ротонды – смотровые площадки, на которых теперь часто проходят выступления и концерты.

Улице Гоголя возвращается колорит мещанской улочке 19 века. Это совершенно другой стиль, чем на Дувановской. Для экзотики в летнее время планируется запустить здесь трамвайчики под «старину».

Неузнаваемо преобразился парк им. Фрунзе. На центральной аллее установлен каскад из четырёх итальянских фонтанов: от самого большого до самого маленького. Выход к морю украшен двумя пропилеями. Сейчас продолжаются строительные работы в глубине парка и скоро, это будет любимое место отдыха евпаторийцев и многочисленных гостей нашего курорта.

В 1996 году в реке Аба стали находить куски детских тел, черепа. Страшные находки потрясли Новокузнецк. Такого преступления город еще не знал. Тут же была сформирована оперативно- следственная группа из представителей прокуратуры и уголовного розыска городов Кемерово и Новокузнецка. Сыщики приступили к отработке версий. Кому принадлежали части тел? В городе пропадали без вести дети, как правило, из неблагополучных семей. Но идентифицировать найденные останки с теми, кто пропал, было крайне трудно. Бесспорным было одно: преступление совершалось в квартире, затем части тела тайно сбрасывались в реку. Экспертиза определила, что, по крайней мере, один раз для расчленения применялась пила, в остальных случаях использовался нож, Для установления личности преступника задействовали несколько сот человек — сотрудников милиции, внутренних войск, военнослужащих гарнизона. Обследовались жилищные массивы, лесопосадки, река. Проверялись все психически неполноценные, с сексуальными аномалиями, неблагополучные семьи. А люди продолжали исчезать.

Александр Николаевич Спесивцев («Новокузнецкий монстр») (р. 1 марта 1970) — российский cерийный убийца и каннибал, с февраля по сентябрь 1996 убивший и съевший в Новокузнецке 19 женщин и детей. Каннибализм (от фр. cannibale, исп. canibal) —в антропологии — поедание людьми человеческой плоти (также используется термин антропофагия); в биологии — поедание животными (каннибалами) особей своего вида. Наблюдается обычно при переуплотнении популяции, недостатке пищи, воды и т. п. (напр., самки волка, рыси могут поедать свой приплод, жуки мучные хрущаки — свои яйца). Известен и постоянный каннибализм, возникший в процессе эволюции (поедание самками каракуртов и богомолов оплодотворивших их самцов). Каннибализм может выступать к качестве механизма внутривидовой конкуренции (к примеру, самцы львов и тигров убивают и поедают детёнышей от другого самца, чтобы завоевать самку).

В биологии понятия «людоед» и «каннибал» не тождественны. Каннибалом называют животное, поедающее животных своего вида, в то время, как людоед — всякий хищник, поедающий человека (то есть, к примеру, тигр-людоед — не каннибал).

В истории известны многочисленные случаи вынужденного каннибализма, когда люди, находящиеся перед лицом угрозы голодной смерти, вынуждены были ради выживания употреблять в пищу плоть тех, кто умер прежде них естественной смертью; в такой ситуации инстинкт самосохранения обычно оказывается сильнее морального табу на каннибализм, хотя психологическая травма и чувство вины у вынужденных каннибалов сохраняются долго. Самый известный случай такого рода — авиакатастрофа в Андах 13 октября 1972 года. Выжившие в той катастрофе провели 72 дня в зоне вечных снегов и уцелели только потому, что употребляли в пищу тела погибших и умерших.

Голодный каннибализм, которому предшествует убийство, расценивается в психиатрии как проявление так называемого голодного помешательства.

Также известен бытовой каннибализм, не продиктованный необходимостью выживания и не спровоцированный голодным помешательством. В судебной практике такие случаи квалифицируются как умышленное убийство с особой жестокостью; акты последующего каннибализма также включаются в состав преступления, но квалификация их мотивов относится уже к области судебной психиатрии.

Подозревается в совершении 82 убийств.

В настоящее время находится на лечении в спецбольнице в Камышине, Волгоградская область.

Самый известный маньяк-«надомник» (так в «Энциклопедии серийных убийц» названы те из них, кто убивает в своём доме или квартире) и маньяк-каннибал в России.

Александр Николаевич Спесивцев родился 1 марта 1970 года. Отец был алкоголиком и вскоре Саша остался с матерью Людмилой, бросившей мужа, и старшей сестрой Надеждой. Жили они в 3-комнатной квартире на верхнем этаже 9-этажного дома в городе Новокузнецке Кемеровской области.

С детства Спесивцев был скрытным и подлым, всячески вредил в своём подъезде и в школе. Закончив 8 классов, он работал «на себя» — ремонтировал аппаратуру, а так же приворовывал (воровством занимались и мать с сестрой). Вёл дневник, на страницы которого изливал свои комплексы, недовольство собой как мужчиной. Писал наивные стихи о любимой им природе, а на стене в подъезде чёрной краской — «Ха-ха-ха! Хайль Гитлер!».

В 1988 году он впервые попал в «психушку» — за свои шалости.

Позднее Спесивцев женился на 17-летней девушке Евгении, избивал её — как дома, так и в больничной палате. В 1991 году Женя умерла, и уже тогда будущий маньяк имел шанс попасть за решётку, но его спасли недостаток доказательств убийства жены и наличие психических отклонений. Жених-садист попал в спецпсихлечебницу в Орле, где пробыл до 1995 года.

Освободившись после 3-летнего заточения в больнице, Спесивцев вернулся в свою квартиру, в которой в 1996 году стал устраивать кровавые пиршества. Лукавая мать под ложными предлогами заманивала жертв в квартиру (иногда ей помогала сестра Спесивцева), где их поджидал маньяк с кулаками и ножом. Он «забивал» и расчленял жертв, мясо которых варилось и поедалось самим Спесивцевым (хотя факт каннибализма так и не был подтверждён), домашней собакой-«водолазом» и иногда — следующими жертвами. Девушек и женщин маньяк насиловал.

Так в квартире Спесивцевых с февраля по сентябрь 1996 года погибли не менее 4-х подростков возрастом от 10 до 13 лет и 15-ти девочек и женщин возрастом от 11 до 40 лет. Но позднее оперативники обнаружили в квартире полные комплекты одежды, принадлежавшие гораздо большему количеству людей, и сам Спесивцев хвалился убийствами, доказать которые было невозможно.

Многие (но не все) останки выносились по ночам матерью маньяка в вёдрах и выбрасывались в различных местах.

Вот что сказал о Спесивцеве известный профессор, доктор юридических наук ВНИИ МВД РФ Юрий Антонян: «Случай со Спесивцевыми, на мой взгляд, является уникальным. Уникальным потому, что действовал не один человек, а трое. И в криминальной практике это, в общем-то, большая редкость. И нам предстоит разобраться, почему убийце помогали мать и в какой-то мере — сестра. Считается, что она была свидетельницей преступлений брата. В общем-то, по остальным признакам Спесивцев полностью подходит под образ того сексуального убийцы, о котором я говорил. Он — сексуальный неудачник, он отчужден, испытывает острое одиночество и чувство неудовлетворения по поводу того, что оказался вот таким. У него очень высокая степень ранимости, это тоже к нему полностью относится. Семья, в которой он вырос, воспитывался, жил, по характеристикам соседей, отличалась тем, что они были очень замкнуты. Что это означает? Они были дезадаптированы, они не влились, не вписались в ту среду, в которую должны были вписаться. Я думаю, это происходило по разным причинам. Спесивцев чувствовал себя обделенным, униженным, чувствовал, что с ним поступили несправедливо, хотя он и не мог дать себе ответа, кто его обделил, кто обидел. Тем не менее он переживал все это. И все преступления были совершены по этим самым причинам. Он был полным сексуальным банкротом, насколько я понял, был импотентом, не мог вступать в нормальные половые связи с женщинами. У него сорвался один из его первых романов с девушкой Женей Гусельниковой. В дальнейшем она стала его первой жертвой. И, как многие другие сексуальные маньяки, он винил во всем женщин, которые выступали в качестве грозной и неумолимой силы, являлись его личным врагом. В таком качестве женщины им и ощущались. Возможно, что его мать и сестра и были исключением из этого общего числа. Но я обратил внимание на продемонстрированный диалог в видеозаписи между сыном и матерью. Не так важно что они говорили, вернее, не только то, что они говорили, а впускали к себе в дом, ни с кем ничем не делились. Хотя, замечено было: как-то к ним случайно кто-то зашел в квартиру — и там была идеальная чистота. Вот эта обособленность крайне сближала их всех троих. Весь мир лежал за рамками их семьи. И еще важное обстоятельство: они воровали — что тоже сближало их и обособляло. Они существовали в другой реальности, в другом измерении. И вот потому становится понятным их соучастие в преступлениях. У них была общая тайна, которая их объединяла. Весьма трудно высказать обвинения в их адрес. И, знаете, почему? Они вас не поймут, и меня наверняка бы не поняли, потому что говорят они и мыслят на другом языке. На допросе Спесивцева вела себя очень агрессивно, на задаваемые вопросы отвечала с раздражением и зачастую не то, о чем ее спрашивали. То есть она не понимала языка, на котором с ней разговаривали. Был ли Спесивцев болен? Очевидно, какие-то отклонения у него были, именно поэтому его направили в психиатрическую больницу. Но я не считаю, что болезнь, психическое или какое иное расстройство были причиной совершения столь чудовищных действий. Скорее всего, эти расстройства лишь способствовали совершению преступлений. Есть настоятельная необходимость подвергнуть психическому обследованию или даже экспертизе мать и дочь. Я не исключаю, что и у них нашли бы расстройства. Почему Спесивцев убивал и мальчиков, правда, их было значительно меньше, чем девочек. Насколько мне позволяют судить другие случаи, он в лице этих мальчиков совершал как бы символические самоубийства, он убивал сам себя. Это было самоубийство на психологическом уровне. У него, несомненно, было несчастливое детство, и вот он, убивая этих мальчишек, как бы убивал каждый раз самого себя, погибая и тем самым избавляясь от всех психотравматических переживаний, которые у него были. И последний момент — людоедство. Оно, правда, не сильно просматривается. Тем не менее мать варила человечину, они заставляли свои жертвы использовать эту человечину в пищу. Они скармливали ее своей собаке. Здесь есть элементы людоедства. Я думаю, это объясняется тем, что эти люди были как бы из другого мира, жившие в ином измерении. И для них не подходят наши привычные нравственные нормы.»

Уже в июне следователи начали работать с первыми обнаруженными останками, возникали различные версии (по одной из них — о похищении органов для трансплантации — был задержан подозреваемый в Тольятти), также проверялись люди, состоявшие на учёте у психиатров, но Спесивцева от проверки спасло то, что его документы задержались в орловской больнице и после возвращения из неё он в Новокузнецке официально не числился.

Выдал же его, как это часто бывает с маньяками, случай. По причине плохого отопления у соседки Спесивцевых заболела внучка и 24 октября соседка вызвала слесарей, которые, проверяя батареи во всём подъезде, добрались и до квартиры маньяка. На стук в дверь он не открывал, кричал: «Меня мама заперла! Я психически больной!», затем выбрался из окна на крышу и сбежал. А тем временем слесари вызвали милицию, дверь была вскрыта — и в квартире были обнаружены: человеческий торс в ванной, женская голова с искажённым от предсмертного ужаса лицом в бельевом бачке, части детского тела в ведре, почерневшая детская головка на полу…

В комнате находилась полумёртвая 15-летняя девушка, одна из 3-х подруг, пропавших месяцем ранее — это были последние жертвы Спесивцева. Девушка была ранена ножом — маньяк не успел её убить, но она скончалась через 3 дня. Тогда же, возле своего дома был задержан Спесивцев.

Официально ему вменялись 5 убийств, хотя были обнаружены останки 9-ти жертв (многие — за пределами квартиры), останки ещё 10-ти не были найдены. По одному убийству Спесивцева признали вменяемым, и ему грозил расстрел, но дело затянули психиатры из института имени Сербского в Москве, а тут подоспел мораторий на смертную казнь и Спесивцев снова оказался в психиатрической лечебнице — «до снятия агрессивного состояния».

С тех пор прошло 10 лет. О Спесивцеве был снят документальный фильм в цикле «Криминальная Россия», ценный кадрами допросов маньяка, его матери и последней жертвы. В данный момент «квартира смерти» опечатана, сестра убийцы проживает в Новокузнецке на съёмной квартире, мать отбывает наказание — 15 лет лишения свободы в Мариинской женской колонии. Сам же Спесивцев находится в спецбольнице в городе Камышин Волгоградской области, откуда, по слухам, может выйти в ближайшем будущем (чему сестра и мать в своих письмах несказанно радуются!).

В «психушке» он получает пенсию, которую тратит «на сникерсы» и копит деньги на музыкальный центр (дома он любил слушать громкую музыку по ночам), снова пишет стихи и даже взялся за роман. А однажды крикнул отказавшему в освобождении главврачу: «Вы меня запомните на всю жизнь, как запомнила вся Россия!».

История Иерусалима: ханаанский период

История Иерусалима прослеживается с раннебронзового века: первое упоминание о нем относится к XX-XIX вв. до н.э., когда под именем Рушалимум он появляется в египетских заклятиях враждебных городов, высеченных на культовых статуэтках. Среди писем из архива Эль-Амарны — древней столицы Нижнего Египта — было обнаружено послание, относящееся к XIV в. до н.э., в котором правитель Иерусалима извещает фараона Эхнатона об опасности, нависшей над городом из-за вторжения в Ханаан племени хабиру (речь идет, по-видимому, о евреях). Иерусалим в этом тексте фигурирует под названием Урусалим. Дополнительную информацию об истории города в ханаанский период дает Библия. Иерусалим, как и многие другие города этой земли, рассматривался как собственность определенного божества, земным представителем которого был царь-жрец. Правители города из теократических династий носили имена, включавшие слово цедек («справедливость»). Так, в Книге Бытие рассказывается о встрече праотца Авраама с царем Иерусалима по имени Малки-Цедек (Мелхиседек — буквально «Царь справедливости»), жрецом «Бога всевышнего». В Книге Иисуса Навина (Иехошуа бин-Нуна) сообщается, что царь Иерусалима Адони-Цедек стоял во главе пяти аморрейских царей, тщетно пытавшихся противостоять вторжению евреев. Относительно завоевания Иерусалима евреями в Библии обнаруживаются две различные версии. Согласно Книге Судей (1:8), «воевали сыны Иудины (Иехуды) против Иерусалима и взяли его и покорили его мечом и город предали огню», тогда как по другим версиям Иерусалим еще долго оставался под властью племени иевуситов и вплоть до завоевания его царем Давидом носил название Иевус. Видимо, колено Иехуды2 , разрушив Иерусалим, покинуло его, и туда вновь вернулись иевуситы.

ЭЛИЯ КАПИТОЛИНА

Некоторое время город оставался в руинах, среди которых ютились немногочисленные оставшиеся жители. Когда было подавлено еврейское восстание против римлян, вспыхнувшее в Александрии и распространившеес в 115-117 годах на другие города Египта, Киренаики и Ливии, на всех евреев империи обрушились кровавые репрессии, а на Храмовой горе в Иерусалиме было воздвигнуто языческое капище.

В 130 г. император Адриан посетил Иерусалим и распорядился построить на развалинах города римскую колонию и назвать ее Элия Капитолина в честь самого себя — Публия Элия Адриана и Капитолийской триады богов (Юпитера, Юноны и Минервы). Храмовая гора стала местом поклонени капитолийским богам, где для этой цели был возведен храм Трикамерон. Возникновение на месте Иерусалима римского города и осквернение священнейшего в глазах евреев места отправлением языческого культа стало одной из главных причин восстания Бар-Кохбы11 . В ходе этого кровопролитного восстания евреи овладели городом, соорудили на месте разрушенного временный храм и, возможно, возобновили жертвоприношения. Иерусалим оставался в руках повстанцев почти три года (132-135 гг.). Летом 135 г. римляне вновь захватили город, и после этого декретом Адриана под страхом смертной казни был запрещен доступ в город всем, кто подвергся обрезанию.

Элия Капитолина, как и другие римские колонии, была построена по образцу римского военного лагеря (квадрат, внутри которого идут пересекающиеся под прямым углом улицы). С тех пор город не подвергалс принципиальной перепланировке, так что общая схема и размеры нынешнего Старого города во многом совпадают с теми, что сложились при Адриане. На месте Храма возвышалось святилище капитолийских богов; там, где некогда находилась Святая святых, была установлена конная стату Адриана. В городе были построены и другие языческие храмы, сооружены четыре триумфальные арки, два форума и термы. От площади перед Северными городскими воротами (теперь Шхемские ворота) отходили лучами две главные улицы города, обе они назывались Кардо, от латинского «ось». Элия Капитолина представляла собой небольшой провинциальный город. Во II-III вв. здесь существовала христианская община, и сюда прибывали христианские паломники. В сущности, и еврейским паломникам позволялось посещать город, но не проживать в нем.

ВИЗАНТИЙСКИЙ ПЕРИОД

В годы царствования императора Константина (306-337 гг.) христианство становится официальной религией Римской империи, и Иерусалим оказывается в центре внимания государственной и церковной власти. После паломничества в Иерусалим матери Константина, Елены — пламенной христианки, возведенной позднее в ранг святых, — в городе воздвигаютс многочисленные христианские храмы и святыни. На месте предполагаемого распятия и захоронения Иисуса Христа строится Церковь (в русских источниках чаще встречается «Храм») Гроба Господня (335 г.), и туда устремляются паломники со всех концов империи. Евреям вновь запрещаетс посещать Иерусалим — на этот раз по причинам религиозного характера. Только девятого числа месяца ав им разрешалось подниматься на Храмовую гору (превращенную в городскую свалку), чтобы оплакивать разрушение Храма.

Положение ненадолго изменилось в период правления императора Юлиана Отступника, сочувственно относившегося к нехристианским культам и в 363 г. распорядившегося восстановить Храм. Однако случившееся вскоре землетрясение, а несколько месяцев спустя — гибель Юлиана помешали реализации этого плана. Только в 438 г. благодаря заступничеству императрицы Евдокии евреям было вновь разрешено проживать в Иерусалиме. Она же значительно отстроила и расширила город.

Краткое описание Иерусалима неизвестным христианским паломником (ок. 530 г.)

Сам город расположен на холме.

Мозаичная карта времен императора Юстиниана (VI в.), найденная при раскопках византийской церкви в городе Медва в Иордании, сохранила план византийского Иерусалима. За Северными воротами находилась полукругла площадь с колонной в центре (отсюда произошло арабское название ворот: Баб аль-Амуд — Ворота колонны). Отходившие от нее две упомянутые римские улицы Кардо с крытыми колоннадами по сторонам вели к южной части города. На одну из этих улиц выходили фасады двух главных церквей Иерусалима: Церкви Гроба Господня и огромной церкви св. Марии (она называлась также Неа — Новая), построенной Юстинианом в 543 г. Кроме того, на карте обозначены и другие церкви и монастыри, дворец патриарха, форум, башни и ворота. Храмовая площадь изображена в виде пустыря с единственными воротами в восточной ограде (Золотые ворота) и церковью в юго-восточном углу.

В 614 г. персидские войска под руководством Хосрова II осадили Иерусалим. Взятие города сопровождалось кровавой резней и разрушением христианских святынь; патриарх был уведен в плен. Евреи видели в персах избавителей от христианского гнета и поддерживали их. За помощь при взятии города персы вернули Иерусалим евреям. Тогда у евреев был вождь, известный лишь по имени — Нехемия (буквально «утешил Бог») бен-Хушиэль, возводивший свой род к патриарху Иосифу и, по-видимому, претендовавший на роль Мессии12 . Однако в 617 г. персы передали власть в городе христианскому большинству, а Нехемию и его приближенных казнили. Когда в 629 г. византийцы во главе с императором Ираклием вновь овладели Иерусалимом, они учинили беспощадную расправу над евреями и изгнали их из города.

АРАБСКИЙ ПЕРИОД

В 636 г. к стенам Иерусалима приблизилась армия новых завоевателей — арабов. К этому времени большая часть Эрец-Исраэль уже находилась под арабским контролем, и в 638 г., после двухлетней осады, патриарх Софроний сдал Иерусалим самому халифу Омару ибн аль-Хаттабу. Согласно ряду свидетельств, Омар поднялся на Храмовую гору в сопровождении своего советника, перешедшего в ислам еврея, чтобы определить местоположение «эвен штия» — краеугольного камня мироздания, который, по еврейским религиозным верованиям, покоился в основании Храма. По-видимому, Омар велел очистить Храмовую гору и построить деревянную мечеть к югу от разрушенного Храма (в районе нынешней мечети Аль-Акса). Несмотря на сопротивление иерусалимского патриарха, он разрешил семидесяти еврейским семьям поселиться в городе и поручил им поддер- живать чистоту и порядок на Храмовой горе. Евреи поселились в южной части города — между Храмовой горой и Городом Давида. Караимский13 богослов Салмон бен Иерухам (X в.) сообщает, что евреям было разрешено молиться «во дворах дома Господня». Еврейский ученый из Испании Аврахам бар Хия (ум. около 1136 г.) утверждает, что вплоть до завоевани Иерусалима крестоносцами в 1099 г. евреи имели синагогу «возле Храма».

Хотя в Иерусалиме поселилось много арабов, большинство населени по-прежнему составляли христиане. По-видимому, в первое врем мусульманские власти не придавали особого значения городу. Их отношение к Иерусалиму изменилось с восшествием на престол династии Омейядов в 661 г. Об этом свидетельствует как то, что основатель династии Муавия I был провозглашен халифом именно в Иерусалиме, так и то, что в годы правления Омейядов в городе велось чрезвычайно интенсивное строительство. Близость Иерусалима к столице халифата — Дамаску — и желание мусульман противостоять христианскому влиянию в городе способствовали его превращению в важный религиозный и административный центр. В 691 г., в царствование халифа Абд аль-Малика, было закончено строительство на Храмовой горе мечети Куббат ас-Сахра (Купол скалы) — богато украшенного мозаикой и мрамором грандиозного здания над Святой скалой (так мусульмане называли «эвен штия»). Видимо, в это же врем возникает легенда, связывающая вознесение Мухаммада на небо с Иерусалимом и Храмовой горой. В начале VIII в. халиф Аль-Валид построил в южной части Храмовой горы мечеть Аль-Акса и рядом с ней, внизу — дворцовый комплекс, который служил резиденцией халифа во время его пребывания в Иерусалиме.

В 715 г. резиденция халифов была перенесена в Рамлу, и Иерусалим утратил значение административного центра. В период антиомейядских волнений последний из халифов этой династии приказал сровнять стены Иерусалима с землей. В 750 г. власть в арабском халифате захватила династия Аббасидов, и столица государства была перенесена в Багдад. Это событие ознаменовало собой начало длительного упадка Иерусалима. Тем не менее, правители новой династии приезжали в Иерусалим, и по их приказанию были восстановлены городские стены. В 800 г. халиф Харун ар-Рашид передал христианские святыни Иерусалима под покровительство императора Священной Римской империи Карла Великого, что сделало возможным строительство в городе ряда монастырей и странноприимных домов для христианских паломников. В 878 г. правитель Египта Ахмад ибн-Тулун присоединил всю территорию Эрец-Исраэль к своим владениям. С тех пор и вплоть до османского завоевания в 1516 г. (за исключением периода крестовых походов) Иерусалим находился под властью египетских монархов. Город не играл тогда важной роли в политической жизни на Ближнем Востоке и лишь изредка упоминается в летописях; однако арабские историки иногда сообщают, что правителей Египта погребали в Иерусалиме.

Согласно документам Каирской генизы14 , еврейское население Иерусалима в период правления Аббасидов было малосостоятельным и облагалось многочисленными податями. Большинство евреев существовало на средства, присылаемые из диаспоры, или на пожертвования богатых еврейских паломников. Религиозная вражда в Иерусалиме между общинами мусульман, христиан и евреев не раз выливалась в кровавые столкновения. Так, в 938 г. мусульмане, а в 966 г. мусульмане и евреи учинили антихристианские погромы, разграбили и сожгли Церковь Гроба Господня и другие христианские святыни; во время погрома 966 г. был убит иерусалимский патриарх, а труп его сожжен.

В этот период из Тверии, оспаривавшей у Иерусалима роль духовного центра палестинского еврейства, была переведена в Иерусалим иешива, возглавлявшаяся гаонами15 . Авторитет этого учебного заведени распространялся далеко за пределы Эрец-Исраэль, и многие ученые из диаспоры обращались к его лидерам за помощью в решении религиозных проблем. Ввиду того, что право евреев молиться внутри города, на Храмовой горе и в непосредственной близости от нее постепенно ограничивалось, местом молитвы стал приобретенный еврейской общиной участок земли на Масличной горе. Собиравшиеся сюда в дни праздников многочисленные паломники жертвовали значительные суммы на содержание иешивы и уплату податей, наложенных на иерусалимскую общину. В последний день праздника Суккот16 на Масличной горе проводилась торжественная церемония, на которой объявлялось о новых назначениях в иешиве и о присвоении почетных званий жертвователям на нужды иешивы из общин диаспоры. Здесь же провозглашалось ежегодное отлучение от общины караимов.

Вероятно, уже с середины IX в. караимы стали селиться в Иерусалиме. Обосновавшись в отдельном квартале — на месте Города Давида, — они развили значительную активность, и уже к концу столетия Иерусалим превратился в важнейший караимский центр. В течение некоторого времени караимы даже возглавляли еврейскую общину города и выступали от ее имени перед мусульманскими властями. Лишь в 20-х годах X в. гаон Иерусалимской иешивы, опираясь на поддержку багдадских властей, сумел лишить караимских лидеров их главенствующего положения в еврейской общине Иерусалима. В среде иерусалимских караимов большой популярностью пользовалось движение Авелей Цион («Скорбящие по Сиону»). Идеолог этого движения — иранский караим Даниэль Аль-Кумиси, поселившийся в Иерусалиме в 80-х годах IX в., — призывал своих последователей вернуться в Эрец-Исраэль и посвятить свою жизнь изучению Торы и оплакиванию разрушенного Храма.

В 969-970 годах Египет, а затем и Эрец-Исраэль были захвачены Фатимидами — североафриканской династией, придерживавшейся шиитского учения17 . В результате этого события положение евреев в городе сначала несколько улучшилось, так как новые власти искали поддержки у евреев в борьбе с суннитским18 большинством. Однако вскоре последовало смутное время постоянных войн. Душевнобольной фатимидский халиф Аль-Хаким (996-1021) начал кампанию жестокого преследования немусульман в своем государстве. В результате синагоги и церкви Иерусалима (в том числе Церковь Гроба Господня) были разрушены.

Описания арабских географов и другие источники утверждают, что первые четыре столетия мусульманского владычества были для Иерусалима гораздо более благоприятными, нежели последующие века. Город окружала мощна стена со рвом и восемью воротами; внутри стен находились благоустроенные и чистые базары; улицы были выложены камнем. Иерусалим оставался по преимуществу христианским городом со множеством великолепных церквей. Евреи селились в двух кварталах: к юго-западу от Храмовой горы и к северу от нее. Еврейская община Иерусалима в период Аббасидов и — в особенности — Фатимидов была тесно связана с еврейством Египта, оказывавшим иерусалимским евреям материальную поддержку.

В 1071 году Иерусалим был захвачен Сельджуками и присоединен к империи султанов Ирака и Персии. В 1098 году Фатимидам удалось вернуть город, но уже через год Иерусалим вновь оказался в осаде — к его стенам подошла армия крестоносцев.

ИЕРУСАЛИМ И ИСЛАМ

Представления о святости Иерусалима в исламе основываются прежде всего на убежденности Мухаммада (Магомета) в своей миссии как преемника и преобразователя религии «народов Книги»59 — евреев и христиан. Наиболее ярко это воззрение проявилось в выборе Мухаммадом направления, в котором следует молиться: в начале своей религиозной деятельности Мухаммад молился, обратившись лицом к Иерусалиму, и лишь позднее, убедившись в безуспешности попыток увлечь за собой евреев, он предписал обращаться лицом во время молитвы к древней арабской святыне в Мекке (см. шестое прим. к «Восхвалениям Иерусалиму» Мукатила ибн Сулеймана).

Вся Палестина, и Иерусалим в первую очередь, была ареной библейской истории, которая, с точки зрения мусульман, является частью истории ислама. Это способствовало возникновению традиции, по которой Иерусалим является третьим — после Мекки и Медины — мусульманским святым городом. Обоснованием этой традиции служил первый стих 17 суры Корана, в которой описывается, как Аллах «перенес ночью своего раба (т.е. Мухаммада) из мечети неприкосновенной (т.е. из мечети в Мекке) в мечеть отдаленнейшую (Аль-маджид аль-Акса». Хотя некоторые мусульманские теологи утверждали, что «мечеть отдаленнейшая» находится на небе, в целом в мусульманской традиции установилось мнение, что в этой суре речь идет о Храмовой горе в Иерусалиме. Поэтому здесь впоследствии и была воздвигнута мусульманами мечеть Аль-маджид аль-Акса.

Статус Иерусалима как святого города зачастую оспаривался авторитетными мусульманскими теологами (в основном — жителями Медины), и поэтому вплоть до XI века он не занимал сколько-нибудь значительного места в сознании людей, принадлежавших к исламскому миру. Полемика вокруг статуса Иерусалима привела к появлению обширной литературы, прославляющей этот город. Ее авторы — многие из них принадлежали к иерусалимскому исламскому духовенству — широко использовали еврейские и христианские традиции, связанные со святостью Иерусалима. Как ни странно, завоевание Иерусалима крестоносцами и превращение его в совершенно христианский город поначалу не вызвало заметной реакции мусульман. Это свидетельствует о том, что культ Иерусалима еще не стал влиятельным компонентом ислама.

Ситуация изменилась в середине XII века, когда султан Салах ад-Дин превратил идею джихада (священной войны) за освобождение Иерусалима в основную движущую силу своих походов против королевства крестоносцев, С этого периода Иерусалим прочно занимает положение общепризнанной исламской святыни. Сюда устремляются многочисленные паломники, и в эпоху мамлюков город превращается в центр исламской теологии и мистики.

В последующие столетия интерес мусульман к Иерусалиму ослабевает, и только в начале XX века он вновь становится центром религиозной и политической деятельности арабов, встревоженных ростом еврейской национальной активности в городе. Для современных мусульманских теологов особый статус Иерусалима символизирует универсальный характер ислама, его связь с двумя другими монотеистическими религиями. Одновременно с этим, идея борьбы за освобождение Иерусалима из рук неверных стала неотъемлемой частью фундаменталистской идеологии.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.middleeast.narod.ru/

В 1980-х гг. в странах Северной Америки проводилась широкая кампания в связи с 50-летней годовщиной голода на Украине. Против сталинского руководства Советского Союза было выдвинуто обвинение в том, что голод спровоцирован был для уничтожения крестьянства – базы украинского национализма. Тезис этот не нов. В последний раз он прозвучал в 1950-е гг., но не получил тогда поддержки в научном мире. Положение изменилось с выходом книги Роберта Конквеста, известного специалиста в области советской истории. Для обоснования этой версии в 1984 г. был утвержден руководимый Джеймсом Мейсом исследовательский проект, а в 1986 г. даже организована специальная комиссия конгресса США по вопросу об «украинском» голоде. Ее также возглавил Дж. Мейс.

Я хотел бы ограничиться рассмотрением убедительности доказательств геноцида украинцев, содержащихся в книге Конквеста и в докладе Мейса, представленном в 1988 г. конгрессу США.

Утверждение, что «Советский Союз сознательно способствовал распространению голода с тем, чтобы поставить украинцев на колени», восходит еще к 1933 г. По иронии судьбы сам Сталин невольно способствовал утверждению такого мнения. В стремлении переложить вину за катастрофическое положение сельского хозяйства в голодавших областях на плечи местных партийных организаций он санкционировал в конце 1932 г. массовое снятие с постов и аресты местных партийных кадров. Такие факты имели место на Нижней Волге, а также на Северном Кавказе и Украине. С начала 1933 г. стали организовываться «политотделы» при МТС и совхозах, которые призваны были заняться проверкой руководящих кадров колхозов, а также проведена партийная «чистка», в результате которой численность сельских коммунистов в короткий срок сократилась на треть, причем исключение из партии зачастую было связано с арестом и заключением в лагерь. Но только на Украине эта расправа с партийными кадрами связывалась с окончанием политики «украинизации» и обвинениями в «сепаратизме», предъявленными бывшим функционерам. Нейтральные наблюдатели усматривали здесь прямую зависимость. Упрек в «сепаратизме» расценивался ими как абсурдный, они подчеркивали, что до того как разразился голод едва ли можно было говорить об украинском национальном движении. Только в условиях преступно допущенного, хотя и без умысла, голода встал вопрос о доверии к партийному господству, что дестабилизировало положение. Тому же способствовал «переворот» в Германии в конце 1933 г., т.е. приход к власти национал-социалистов. В результате создавалась реальная опасность возникновения на Украине сепаратистских тенденций. Гитлер не скрывал, что рассматривает Украину как житницу германского рейха. Поэтому, как полагали немецкие дипломатические представители, московское партийное руководство имело основание в условиях начавшегося в 1933 г. голода принять меры против украинского национального движения. Именно в связи с этими мерами у украинцев могло создаться впечатление, что сам голод был частью этой новой политики.

Для любого наблюдателя, который следил за ходом событий беспристрастно, такой вывод с самого начала не вызывал доверия. Последовавшее уже в начале 1932 г. общее снижение хлебного пайка рабочих в городах отразило все ухудшавшееся продовольственное снабжение. В значительной части традиционного зернового региона сельское население голодало уже зимой 1932 г., хотя массовой гибели людей от голода еще не отмечалось. Так было и на Северном Кавказе, где в 1931 г. собрали рекордный урожай, и на пораженной засухой Нижней Волге Ответственность за это в значительной степени лежит на правительстве, в сентябре 1931 г. издавшем распоряжение, в соответствии с которым выполнение плана хлебозаготовок, а не формирование колхозного фонда кормов, являлось первоочередным. В итоге зимой 1931/32 г. пало 6,6 млн. лошадей – четвертая часть из еще оставшегося тяглового скота, остальной скот был крайне истощен. В зернопроизводящих районах, прежде всего ощутивших нехватку зерна, ситуация была еще тяжелее. В обстановке жесткого давления, оказываемого правительственными верхами с целью увеличения поставок зерна государству, местные руководители даже запрещали создание семенного и продовольственного фондов. Массовой смертности от голода зимой 1931/32 г. не произошло по двум причинам: в колхозах вопреки правительственным распоряжениям зачастую поддерживались эгалитарные принципы распределения продовольствия и благодаря тому, что значительное число колхозников вступило в колхозы в начале 1931 г. и имело право убрать урожай с полей, засеянных ими осенью 1930 г. Посевная кампания 1932 г. в наиболее пострадавших от голода регионах обеспечивалась преимущественно с помощью государственного «семенного заемного фонда».

Урожай 1932 г. оказался низким. По официальным советским данным, производство зерна на душу населения более чем на 12% уменьшилось по сравнению с 1927 г. – годом «хлебного кризиса». Тем не менее, без учета этого обстоятельства зерно вывозилось из традиционных зернопроизводящих районов, поскольку вся политика была направлена на индустриализацию страны. К тому же давление на деревню, которое оказывалось в предшествующие годы, сменилось беспрецедентным массовым террором, затронувшим не только местный аппарат, но и крестьян. Летом 1932 г. участились «кражи» зерна с колхозных полей, поскольку голодающие крестьяне опасались, что, как и в прошедшем году, хлеб будет вывезен на государственные заготовительные пункты и не попадет в колхозные амбары. В связи с этим последовал указ от 7 августа 1932 г. «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации», согласно которому даже самое мелкое хищение каралось заключением в лагерь на срок не менее 10 лет или даже расстрелом. По данным российского историка В.П. Данилова, до конца 1932 г. по этому закону были осуждены 54645 человек, из них 2110 приговорены к расстрелу и в отношении каждого второго приговор приведен в исполнение.

Ослабленные голодом колхозники, в распоряжении которых имелась едва ли половина поголовья тяглового скота по сравнению с 1929 г., часто были не в силах полностью убрать урожай с полей. Партийное руководство расценивало это как проявление открытого саботажа политики индустриализации со стороны крестьянства и расширяло репрессии. В ходе безжалостной битвы за хлеб по всей стране были арестованы по обвинению в саботаже сотни тысяч крестьян и местных руководителей. Когда в конце 1932 г. участились случаи голодной смерти, правительство издало закон о паспортах с тем, чтобы воспрепятствовать массовому оттоку населения из голодающих областей в города, продовольственное снабжение которых также оставляло желать много лучшего. Милиция теперь получила право высылать из городов крестьян, у которых не было договоров о найме с промышленным предприятием, а также препятствовать самовольному уходу из деревни. В телеграмме, подписанной Сталиным и Молотовым, местной администрации предписывалось снимать с поездов и отправлять обратно беженцев, которые названы были в документе «организованными врагами советской власти». Согласно статистическим данным, в связи с этой акцией было задержано 220 тыс. человек. При этом, как отметил В.П. Данилов, неизвестно, учитывались ли в упомянутых данных сведения о тех, кто скончался от голода на контрольных станциях?

Таким образом, голод был повсеместным явлением, что Конквест и Мейс, ограничиваясь анализом событий на Украине, либо вовсе обходят, либо рассматривают только через призму отдельных правительственных мер. Но это необходимо учитывать при оценке тезиса о том, что голод якобы был не непредвиденным следствием политики индустриализации, а вполне осознанным проявлением национальной политики.

Голод, бесспорно, не был вызван региональным неурожаем, но стал результатом жестко проводимой государством линии на изъятие зерна, что привело к гибели миллионов людей. Точное число жертв голода до сих пор неизвестно, но нет оснований сомневаться, что принятая в западной литературе цифра – 5–6 млн. погибших – далека от действительности. К числу погибших от голода и сопутствовавших ему эпидемий относят всех «безвременно» умерших в 1932–1934 гг. Возможно, что среди жертв голода действительно больше половины составляли украинцы. Но это не доказано, так как известно, что в 1934 г. от голода в массовом масштабе гибли люди в областях восточнее Украины. Конквест оценивает общее число жертв голода примерно в 7 млн. человек, но при этом количестве умерших только на Украине он исчисляет в 5 млн. Мейс идет еще дальше, говоря о пяти, семи и даже о десяти миллионах украинцев, погибших голодной смертью. В последние годы стали доступны новые источники о демографических процессах в 1930-х гг. Прежде всего это книги регистрации рождений и смертей в пострадавших от голода регионах. Хотя не все жертвы голода официально регистрировались, но даже эти данные позволяют судить о том, где и в каких масштабах свирепствовал голод. Нередко этот источник дает возможность проследить рост смертности от голода по месяцам. Тем не менее, споры об общем числе жертв голода не могут считаться оконченными.

Для подкрепления тезиса о геноциде не имеет особого смысла доказывать, что голод действительно был. Общее количество жертв при этом также не имеет существенного значения. Гораздо существеннее показать, что украинцы погибали из-за своей национальной принадлежности и что голодный мор был вызван именно с таким умыслом. Поскольку состояние источников на сегодняшний день позволяет однозначно ответить на первый вопрос, стоит начать именно с него, прежде чем перейти ко второму, по поводу которого Конквест и Мейс приводят только умозрительные рассуждения.

Украинские эмигранты ограничивались простым утверждением, что голодом поражена была, прежде всего, Украина и населенный кубанскими казаками, этнически якобы относящимися к украинцам, район Северного Кавказа, тогда как «собственно русские земли не знали голода». Утверждение это настолько противоречит всем известным фактам, что даже Конквест и Мейс его не поддержали. Они признают, что среди жертв голода были представители и других национальностей, в том числе и, скорее по недоразумению, как они полагают, русские. Хотя голодная смерть в советской деревне начала 1930-х гг. отнюдь не была исключительным явлением, тем не менее, в качестве проявления геноцида они рассматривают только гибель украинцев. Так, Конквест подробно описывает «казахскую трагедию». Принудительный переход к оседлости кочевников-казахов в ходе коллективизации лишил их привычных условий существования и привел к голоду. Но Конквест выступает против того, что их гибель была вызвана сознательно, и это утверждение выглядит весьма произвольно в рамках системы аргументации, касающейся украинцев: «Голод в Казахстане был вызван искусственно, подобно голоду 1921 г., в том смысле, что он явился результатом бездумно применявшейся идеологически мотивированной политики. Он не был, подобно голоду на Украине, вызван сознательно и целенаправленно <… > Тем не менее существует точка зрения, что эффект незапланированного голода в Казахстане в смысле ликвидации сопротивления на местах оказался полезной моделью для Сталина, когда речь зашла об Украине».

Конквесту, безусловно, известно, что наряду с украинцами тогда же гибли и другие советские крестьяне: «К северу и западу голод поразил район Нижней Волги, частично населенный украинцами и русскими, но в основном поволжскими немцами». И хотя исследователь приводит свидетельства, что на Волге погибали русские, далее он поясняет: «Но большая часть нашей информации идет из республик немцев Поволжья, которая, по-видимому, представляла основную мишень. Немецкая евангелическая церковь получила от российских немцев около 100000 писем, в которых говорится о голоде и, как правило, взывающих о помощи».

Мейс идет еще дальше и приводит мотив, побудивший-де Сталина, направить свой гнев против немцев и украинцев: «Если мы зададим себе вопрос, кого можно с определенностью назвать наибольшей помехой на пути создания СССР этого нового типа – административно-централизованного, русоцентричного, вооруженного идеологией русского национализма, мы можем с определенностью ответить следующим образом: это украинцы, которые упорно боролись за свою независимость и которые настояли на создании относительно автономного территориального образования даже в рамках СССР; казаки Северного Кавказа, которые вначале сформировали собственное правительство, а позднее послужили основой вооруженного движения против большевиков во время гражданской войны; а также немцы, которые в 1918 г. приветствовали германскую оккупацию Украины с распростертыми объятиями. И именно эти народы с их территориями стали жертвами искусственно вызванного голода». Мейс считает свою аргументацию настолько убедительной, что не затрудняет себя приведением каких-либо доказательств.

Можно было бы ожидать, что результатом исследований Конквеста и Мейса станет вывод о наличии геноцида не только в отношении украинцев, но и немцев. Но они не делают этого, предоставляя читателю догадываться о причинах умолчания. Возможно, в рамках кампании, в ходе которой геноцид в отношении украинцев ставится на одну доску с еврейским холокостом, кажется неудобным упоминать о геноциде против немцев? К тому же негативная роль украинских эмигрантов в этом втором холокосте уже достаточно выявлена. Или причина умолчания о немцах содержится в следующем утверждении Конквеста: «В письмах иногда отмечается прибытие посылок с Запада. По этой, а, возможно, и по другим причинам, смертность там не была столь велика, как на Кубани». Служит ли для Конквеста количество жертв достаточным критерием того, что мы имеем дело с геноцидом?

Аргументация Конквеста в этом вопросе уязвима и с другой стороны. Свою гипотезу о том, что голод в Поволжье затронул в первую очередь немцев, он обосновывает тем, что имеется больше фактических данных именно о республике поволжских немцев. Однако это легко объяснимо. На Западе наряду с систематическими подборками сообщений очевидцев, составленными в начале 1950-х гг. по инициативе организаций украинских эмигрантов, прямыми свидетельствами голода являются только письма поволжских немцев, отправленные родственникам в Германию и Северную Америку. Описаний голода в других регионах не сохранилось. Запрет на исследование этой темы в Советском Союзе способствовал тому, что обширному материалу об украинцах можно противопоставить только единичные свидетельства о голоде на Северном Кавказе и в Поволжье. До сих пор нет работ о голоде в Центральном Черноземном районе и на Урале. У русских на Волге и в других голодающих регионах не было родственников на Западе, которым они могли бы написать, они не эмигрировали в таком масштабе, как украинцы, в годы Второй мировой войны. Однако дают ли имеющиеся в распоряжении Конквеста источники основание полагать, что населенные русскими области были незначительно или вовсе не затронуты голодом? Простой объем информации для стремящегося к установлению истины историка не является достаточным критерием.

В действительности, за исключением эмигрантской украинской литературы, в исследованиях историков нет значительных расхождений по поводу границ зоны массовой смертности от голода. Так, Д. Дэлримпл отмечает: «Голод был наиболее жесток, с чем, по-видимому, согласны все, на Украине и Северном Кавказе, Средней и Нижней Волге, а также в Казахстане. В целом голод в наибольшей степени свирепствовал в зернопроизводящих регионах. Именно там коллективизацию провели наиболее полно». С.В. Кульчицкий пишет о следующих пострадавших от голода областях: «Неоспорим тот факт, что зимой и весной 1933 г. голод, унесший множество жизней, свирепствовал не только на Украине, но также и в сельских местностях Западной Сибири, Южного Урала, Северного Казахстана, Северного Кавказа, Кубани и Поволжья, а также в Ростовской, Тамбовской и частично в Курской областях Российской Федерации».

В этой связи особый интерес представляют подсчеты одного недавно эмигрировавшего украинского демографа, публикующегося под псевдонимом «Максудов». Исходя из убедительной посылки, что в период голода малолетние дети имеют минимальные шансы выжить, и используя метод реконструкции региональной возрастной структуры населения по Переписи 1939 г., он смог установить, насколько различные области пережили массовую гибель людей от голода: «Спроецировав этот показатель на карту, мы увидим, что на территории Украины количественный разрыв между поколениями – и демографические потери

возрастают с северо-запада на юго-восток, усиливаясь в центральных областях по вектору, проходящему через Киев, Черкассы, Кировоград, Днепропетровск, Харьков и Ворошиловград. Все примыкающие к Украине с севера русские области – Курская, Белгородская и Воронежская, а также Западная Белоруссия и Западная Украина, аннексированные Советским Союзом в 1939 г., сохраняют нормальные возрастно-групповые соотношения. За пределами Украины зона демографических потерь расширяется, захватывая Кубань, где ситуация заметно ухудшается, распространяясь на Волгоградскую и Саратовскую области, покрывает часть Южного Урала и по убывающей на территорию Казахстана».

Выводы Максудова имеют важное значение для дискуссии о геноциде. Его наблюдения свидетельствуют, что сама Украина в неравной степени была охвачена голодом, поскольку в ряде ее областей обнаруживается лишь слабая потеря населения. Впрочем, этот факт можно истолковать и в рамках концепции Конквеста о различной квоте жертв голода. Примечательно, что в сильнейшей степени пострадали области к востоку от Украины. Данный вывод подтверждается советской статистикой того времени о составе семей. Голод, без сомнения, опустошил и многие населенные в основном русскими зернопроизводящие районы. Зона распространения голода явно не совпадает с границами расселения отдельных национальностей.

Максудов, правда, подчеркивает, что две граничащие с Украиной с севера области – Белоруссия и Центральный Черноземный район, очевидно, не попали в зону голодной смерти. Для Белоруссии объяснение достаточно просто: она принадлежала к зоне завоза хлебов наряду с Северо-Западным и Центральным районами страны, которые традиционно не могли обеспечить себя собственным зерном и дополнительно снабжались за счет зернопроизводящих регионов. В 1930-е гг. здесь и относительно слабее была развита система госпоставок зерна, и репрессивные меры соответственно проводились не столь ожесточенно, как в зерновых районах. Это не относится к Центральному Черноземному району, который считался зерно производящим и в начале 1930-х гг. должен был обеспечивать по разверстке около 10% всего поставляемого государству хлеба. Почему же данный район в отличие от остальных русских зерновых областей в известной степени обошла стороной голодная волна? Конквест, равно как и Мейс, пытается поддержать тезис о геноциде, приводя сведения о чрезвычайных мерах на этом участке российско-украинской границы: «Существенным представляется, что фактически имели место распоряжения, направленные на недопущение украинских крестьян в Россию, где продовольствие было доступнее. Когда же им удавалось миновать кордоны, предписывалось конфисковывать продукты, которые они несли с собой, перехватывая их по возвращении. Явно был отдан приказ у самого верха, и мотив у него мог быть только один». В качестве доказательства существования этих «приказов» и «декретов» Конквест приводит слова одного украинского эмигранта о конфискации зерна и недопущении украинских крестьян через границу с русскими областями. Те же источники содержат, тем не менее, сведения, что какая-то часть зерна все же попадала таким путем в голодающие районы.

Нет сомнения, что приводимые украинскими эмигрантами факты соответствуют действительности. Однако делаемый Конквестом вывод о том, что их следует рассматривать в связи с осуществлением национальной политики, представляется неубедительным. Конквест обходит при этом некоторые само собой напрашивающиеся вопросы: украинские крестьяне подвергались гонениям потому, что они были украинцами, или поскольку они являлись крестьянами? Почему умирали от голода русские крестьяне в Поволжье и в восточных зернопроизводящих районах? И почему, в противоположность тому, голод до какой-то степени пощадил северо-западную часть Украины? Многое говорит за то, что осуществляемые правительством меры касались всего советского крестьянства, а ни в коем случае не одних украинцев. Так, пишет сам Конквест, украинские рабочие могли брать с собой хлеб для собственного пропитания, когда отправлялись на работу в пораженные голодом области. Согласно произвольной интерпретации американского историка, представителями украинского народа должны в таком случае считаться только украинские крестьяне, против которых якобы было направлено острие правительственной политики. Конквест утверждает даже, что в украинских городах, населенных преимущественно русскими, не было голодных смертей. Наблюдение это не выдерживает критики, хотя, безусловно, среди городских рабочих и служащих жертв голода было немного. В нашем распоряжении есть данные о родившихся и умерших в Киеве, из которых следует, что в 1932–1933 гг. в городе сверх среднестатистической величины умерло 60 тыс. человек, или почти 10% населения, скончавшихся главным образом, как можно предположить, вследствие эпидемий, вызванных прогрессирующим недоеданием. Массовая гибель от голода наблюдалась лишь в сельской местности зерновых районов, однако симптомы постоянного недоедания зимой 1932/33 г. были отмечены в большинстве областей, включая и города.

Чтобы придать правдоподобие тезису о геноциде, ввиду отмеченных случаев голодной смерти в русских зернопроизводящих регионах, Конквесту следовало бы доказать, что на границах между российскими административными округами не применялись меры, аналогичные тем, что были введены на границе Украины с Россией. Однако сделать это очень трудно. Приведенные наблюдения отчасти связаны с применением общего паспортного режима, в соответствии с которым и внутри Украины искавшие убежища в городах крестьяне силами милиции высылались обратно в деревню. Ограничение всех советских колхозников в гражданских правах, санкционированное законом о паспортах, оставалось в силе вплоть до 1974 г.

Применение заградотрядов для пресечения провоза хлеба через административные границы также нельзя отнести к украинской специфике. Они использовались впервые зимой 1928 г. в комплексе чрезвычайных мер по заготовке зерна. Поскольку руководители местных партийных и советских органов несли персональную ответственность за выполнение плана поставок зерна, они всеми средствами пытались воспрепятствовать неконтролируемому вывозу зерна из своих районов. Контроль на границах, очевидно, был связан с введением первоначально с октября 1932 г. на Северном Кавказе, а позднее действовавшим также на Украине «бойкотом» тех районов, которые являлись наиболее отстающими в выполнении обязательств по госпоставкам. Такие административные округа заносились на «черную доску» и полностью лишались подвоза товаров, в том числе и зерна. В то же время тем областям, которые рассчитались с государством по поставкам, предоставлялись льготы; как было объявлено в мае 1932 г., здесь допускалась свободная торговля зерном на базарах. В районах же, попавших на «черную доску», положение было отчаянное. Карательные санкции, такие, как отставка и арест местных руководителей и председателей колхозов, не могли, конечно, улучшить ситуацию с поставками. Весьма вероятно поэтому, что заградительные меры принимались и на границах между населенными русскими областями, подобно тому, как это было на Украине между сельскими районами.

И все же почему Центральный Черноземный район оказался в какой-то мере обойден голодом? Нельзя сколько-нибудь правдоподобно объяснить это, исходя из соображений национальной политики.

Могу привести здесь лишь некоторые возможные причины. К ним относится конкретный объем намеченного к вывозу из региона зерна по плану госпоставок. Местные задания по вывозу, утвержденные уже в мае 1932 г., ориентировались на уровень госпоставок прежних лет. Объем их для областей, где ожидался худший, чем обычно, урожай, в том числе для Украины, был снижен незначительно. План госпоставок 1932–1933 гг., таким образом, в наибольшей степени отяготил те районы, где урожай оказался самым низким по сравнению со среднегодовыми данными. Климатические факторы способствовали тому, что сильнее, чем центральная часть страны, пострадали юго-восточные области. Сказалась и голодная зима 1932 г., которая ослабила сельское население и привела к сокращению поголовья тяглового скота. В пострадавших от голода регионах, а ими стали значительная часть Нижнего Поволжья, Северный Кавказ и Украина, полевые работы не были проведены своевременно, в результате чего, даже независимо от климатических условий, значительная часть урожая была потеряна. Но в любом случае «центральный сельскохозяйственный район» не может быть назван особенно «богатым» хлебом регионом, как это считает Конквест. Уже с последних десятилетий XIX в. вследствие аграрного перенаселения этот район относился к областям, находящимся в состоянии непрерывного кризиса. Возможно, не столь сильное воздействие голода здесь по сравнению с Украиной объясняется и традиционным массовым участием местного сельского населения в неземледельческой сфере, т.е. наличием побочного источника средств существования.

Конквест грешит против истины, когда утверждает, что Украина и Северный Кавказ были обложены в 1932 г. произвольно завышенным обязательством госпоставок. Такие завышенные планы введены были не с 1932, а еще с 1929 г. И затрагивали они не только Украину и Северный Кавказ, но практически все зернопроизводящие районы. Достаточно указать на падение поголовья тяглового скота и все более расширявшуюся зону голодания сельского населения. Когда и где именно постоянное недоедание крестьян выльется в голодный мор, было лишь делом времени и случая. Дилемма заключалась в том, что Украина и Северный Кавказ, которые не без оснований считались житницей Советского Союза, в 1929–1931 гг. обеспечили 44–46% всего поставленного государству зерна. Так как приходившаяся на остальные области квота уже превосходила их реальную производительность, у государства не было возможности перераспределить обложение между регионами. Благодаря ставшим сегодня доступными источникам известно, какое решение летом 1932 г. приняла партийная верхушка для предотвращения голода среди крестьян: признавая крушение своей прежней концепции индустриализации, она вынуждена была вдвое сократить план госпоставок и импортировать миллионы тонн зерна. Несмотря на применявшийся террор, план поставок 1932–1933 гг. фактически и не мог быть выполнен. Из деревни выжали 4, 3 млн. т зерна. Доля Украины и Северного Кавказа в госпоставках упала до 33%.

В опубликованном под редакцией Дж. Мейса докладе конгрессу, в отступление от основного тезиса, впервые допускается, что причины непомерного изъятия зерна были прежде всего экономические. Явно противореча позиции Конквеста, доклад утверждает при этом, что решение о геноциде украинцев было принято в конце 1932 г.: «Но если Сталин пришел к выводу, что кто-то должен голодать, чтобы государство получило зерно, требовавшееся для реализации его планов, разве не резонно было предположить, что он мог решить, что количество жертв должно стать по возможности максимальным именно в трех регионах, в которых Сталин видел препятствие своей политике централизации и русификации? Его действия начиная с декабря 1932 г. указывают на то, что он с огромным желанием был готов на любые меры с тем, чтобы устранить такое препятствие в лице Украины». И вновь, как и ранее, систему доказательств заменяет наводящий вопрос. Но в конце декабря 1932 г. уже было изъято 94% собранного на Украине зерна, и голодный мор уже начался. Он, разумеется, не мог стать следствием только начатой в конце 1932 г. политики. Аргументация Мейса неубедительна и потому, что не учитывает того факта, что в декабре были введены репрессивные санкции и в отношении украинских районов, не включенных в «черные списки». Какой смысл был в этом, если Сталин хотел нанести удар по украинцам, исходя из соображений национальной политики?

Слепые карательные меры захватывали равным образом занесенные на «черную доску» округа в Нижнем Поволжье, населенные как русскими, так и немцами. На Северном Кавказе дело дошло до расстрелов и депортации целых казачьих станиц и колхозов. Повсюду у стоявших на пороге голодной смерти людей изымались последние запасы – будь то остатки зерна от урожаев прошлых лет, выданного за успешную работу в колхозе, или «украденный» с колхозных полей хлеб Смертность от голода росла параллельно с обысками и конфискациями. На Украине изъятие зерна производилось, как правило, местными активистами украинской национальности. И этот факт, с сожалением констатируемый в докладе конгрессу, трудно совместить с тезисом о геноциде. Конквест постоянно отмечает, что отдельные мероприятия проводились на Украине с особым ожесточением, и сопротивление населения здесь также было сильнее. Он не поясняет, на основании каких данных приходит к такому выводу. Состояние известных на сегодня источников, в которых зафиксированы отдельные события и отсутствуют сравнительные данные по регионам, не позволяет считать это наблюдение достаточно обоснованным. Впрочем, нетрудно установить источники позиции Конквеста, рассмотрев использованные им материалы. Исследователь опирается в данном случае на высказывания украинских эмигрантов. Однако эти свидетельства представляются сомнительными, коль скоро речь идет о соотношении с другими зернопроизводящими районами. Насколько позволяют судить статистические данные, положения Конквеста пригодны, например, в отношении ликвидированных кулацких хозяйств и для характеристики хода коллективизации, причем Украина занимает здесь положение в середине общего списка зернопроизводящих районов страны.

В совершенно произвольной манере в докладе конгрессу внушается мысль об особом обращении с Украиной, хотя внимательный читатель найдет в тексте самого доклада явно противоречащие этому положению факты. Так, в пункте 5 доклада утверждается: «В 1931–1932 гг. реакцией со стороны советского руководства на вызванную засухой нехватку зерна за пределами Украины стала отправка помощи областям, пораженным засухой, а также серия уступок крестьянству». В отношении Украины принимались иные меры по сравнению с другими регионами. Но почему авторы умалчивают о том, что весной 1932 г. Украина также получила значительную семенную ссуду? Равным образом и «концессии», предоставленные крестьянам в соответствии с «майской реформой» 1932 г., распространялись и на Украину. То же самое относится и к разрешению возобновить крестьянские базары в форме «колхозных рынков» и к сокращению плана госпоставок зерна на 1932 г. В докладе и прочие правительственные распоряжения 1932–1933 гг. изображаются как особые меры в отношении Украины и Кубани, тогда как в подлинных документах оговаривается их действие и для остальных областей.

Несмотря на выраженную заданность положений доклада, он тем не менее заслуживает внимания. Иначе, чем в книге Конквеста, представлен здесь новый материал, который излагается без связи с заявленными ранее постулатами. Местами текст доклада оказывается настоящим источником аргументов против самого тезиса о геноциде. Особо примечательны две главы, в которых приводятся обширные цитаты из опубликованных до 1988 г. произведений советской беллетристики и историографии, касающиеся проблемы голода. Поучительны также сведения о публичных слушаниях по проекту «Устная история».

Как обстоит теперь дело с аргументами в пользу преднамеренности голода? Уже приводимая Конквестом и Мейсом причина для начала мнимого геноцида заставляет в этом усомниться. Опасность украинского национального движения они выводят просто из самого факта голода.

Основное свое положение, что голод был организован по приказу партийной верхушки, Конквест «доказывает» с помощью цитаты из принадлежащего Василию Гроссману произведения советской «самиздатовской» литературы: «Декрет предписывал, чтобы крестьяне Украины, Дона и Кубани предавались голодной смерти вместе с детьми». Открытым остается вопрос, кто издал этот декрет. По всей очевидности, Гроссман домысливает существование такого декрета, исходя из описания всего произошедшего. Это право литератора. Но историку следует подходить к проблеме с точки зрения критики источника.

Конквест и Мейс концентрируют свои усилия прежде всего на доказательстве того, что Сталин знал о голоде. Однако это еще не является аргументом в пользу того, что он сознательно организовывал голод. Обоснование же именно этого тезиса дается авторам с трудом. Сталина, без сомнения, неоднократно предупреждали о надвигающемся голоде. Однако, судя по данным источников, он с недоверием воспринимал сообщения о голодных смертях и отвергал их как «троцкистские сплетни». Например, он дал следующую отповедь секретарю Харьковского обкома партии: «Нам сказали, что Вы, товарищ Терехов, – хороший оратор; кажется, что Вы – хороший рассказчик: Вы сочинили такую побасенку о голоде, думая нас напугать, но дело не вышло. Не лучше ли было бы Вам уйти с должности секретаря обкома и из украинского ЦК и вступить в Союз писателей? Тогда бы Вы могли писать басни, а дураки стали бы их читать». Конквест не воспринимает всерьез реакцию Сталина: «Ответ Сталина нельзя ни признать искренним, ни приписать его подлинной, пусть и безумной уверенности, что голода в действительности не было». Но поведение Сталина в схожих ситуациях, когда проводимая дотоле линия оказывалась ошибочной, заставляет усомниться в этой оценке. Аналогичным образом не реагировал Сталин весной 1941 г. на многочисленные, исходящие из достоверных источников предупреждения о нападении Германии на Советский Союз, и тем самым оказался повинен в смерти огромного числа своих сограждан.

Итак, под сомнением остается вопрос, предвидел ли Сталин голод, хотя его, безусловно, можно было предусмотреть. В любом случае реакция партийного руководства на разразившийся в конце 1932 г. смертельный голод свидетельствует не в пользу точки зрения, что мы имеем дело с проводимой в рамках национальной политики линией на развязывание голодного бедствия. Именно в конце 1932 г. произошла решительная смена курса в аграрной политике. Она означала, что партийная верхушка усматривала непосредственную связь между голодным мором и беспощадным изъятием зерна у крестьянства в интересах индустриализации. Поскольку в распоряжении исследователей нет архивных материалов для вынесения окончательного вердикта, факт радикального разрыва с прежними принципами позволяет лишь предполагать, насколько драматичной должна была быть оценка создавшегося положения. Так, на рубеже 1932–1933 гг. произвольные реквизиции сельхозпродуктов, которые производились в 1929 г. и нанесли огромный ущерб производственному потенциалу российской деревни, были заменены региональными твердыми нормами поставок в зависимости от количества гектаров пашни и поголовья скота. В действительности речь шла о разновидности натурального налога, так как платежи государства за приобретаемую продукцию земледелия составляли только часть фактических издержек. Тем самым поставки сельхозпродукции колхозами и совхозами государству вновь стали поддаваться цифровому исчислению. С организацией политотделов при МТС и совхозах на селе наряду с партаппаратом были созданы специальные штабы, призванные организационно укрепить сельскохозяйственные предприятия и осуществить наконец в колхозах принципы труда и распределения на обязательных началах.

Для будущего колхозников самым важным было то, что государство перешло к сознательной поддержке подсобных хозяйств, тогда как прежде оно лишь вынужденно терпело их. В феврале 1933 г., в разгар голода, Сталин выдвинул лозунг

– сделать колхозника «зажиточным». Хотя уже по Уставу колхозов 1930 г. колхозникам разрешалось иметь небольшое подсобное хозяйство, непрекращавшееся самоуправство местной администрации привело к тому, что размер дворового хозяйства крестьян постоянно сужался. Теперь же произошла радикальная коррекция курса, и государство побуждало колхозников расширять свое личное приусадебное хозяйство. Для покупки молодняка скота даже предоставлялся кредит. Колхозники впредь обязывались по государственным планам засаживать часть приусадебного участка картофелем. Около 20% выращенного на этих участках картофеля они сдавали по обязательным поставкам государству. Остальные 80% оставались у крестьян для собственного пропитания, откорма скота или продажи на колхозных рынках. Импульс к расширению личного хозяйства имел глубокий смысл, так как обеспечивался максимальный выход продукции с ограниченной земельной площади. Конечно, поддержка личного хозяйства после голодного бедствия была небескорыстной. В будущем эта мера позволила государству распоряжаться всей колхозной продукцией, не обрекая на смерть колхозников, поскольку те могли теперь сами позаботиться о необходимом пропитании, обрабатывая собственный участок после трудового дня в колхозе. Мерами же налоговой политики государство вынуждало к продаже немалой части личного урожая, что улучшало продовольственное снабжение городского населения.

В то же время с 1933 г. гарантированный объем продовольствия крестьяне получали и в колхозах. По большей части речь шла о зерне, в определенных областях выдавался также картофель. В 1933 г. в практику введено было также, что после выполнения плана поставок определенная часть зерна могла – и должна была – распределяться между колхозниками. 10–15% обработанного зерна выдавались колхозникам в период молотьбы в качестве предварительной оплаты по числу трудодней. Однако окончательной выплаты в конце года чаще всего не производилось, так как у колхоза уже не было излишка зерна. Таким образом, занятые в колхозе крестьяне с 1933 г. в любом случае получали какой-то заработок.

Конквест и Мейс умалчивают об этом изменении курса, хотя при изложении конкретных сюжетов некоторые из названных мер упоминаются в книге Конквеста, но, правда, не в связи с голодом. Итак, в конце 1932 г. партийная верхушка явно знала о наступившем смертельном голоде. Почему же не была оказана помощь голодающим и, более того, продолжался вывоз зерна из пострадавших районов? Этому не может быть оправдания. В.П. Данилов прямо называет голод «тягчайшим преступлением Сталина». Тем не менее, нельзя согласиться с мнением Конквеста, что «Сталин мог в любое время отдать приказ о выдаче зерна, чтобы продержаться до конца весны, зная наверняка, что голод теперь достиг своего апогея». Беглый взгляд на государственные базовые запасы зерна обнаруживает, что без импорта многих миллионов тонн хлеба помощь и не могла быть предоставлена. Немецкий эксперт по аграрным вопросам Отто Шиллер, наиболее компетентный из иностранных наблюдателей, совершенно справедливо писал в 1933 г.: «Советское правительство многолетней пропагандой пятилетнего плана, основанной на явно преувеличенных известиях о победах, завело себя в такой тупик, что признание катастрофы, каковой являлся голод, было бы равносильно объявлению абсолютного банкротства со всеми связанными с этим опасностями». Чтобы спасти собственную шкуру, партийное руководство, по всей вероятности, и отказало в помощи голодающим крестьянам, распорядившись хранить официальное молчание по поводу голода. Даже если представляется сомнительным, что партийная верхушка намеренно обостряла ситуацию, в современных условиях нужно признать бесспорным тот факт, что, отказав в помощи голодающим, правительство сознательно обрекло на смерть миллионы крестьян и при посредстве закона о паспортах пыталось обеспечить скудный паек рабочим и служащим.

Стоит отметить свидетельство Дугласа Тоттла, что и Конквест, и Мейс используют в качестве иллюстраций «украинского» голода 1932–1933 гг. фотографии, которые были сняты в начале 1920-х гг. или еще ранее, и к началу «кампании геноцида голодом» умышленно запущены в обращение как фото голодающих 1932–1933 гг. Тоттл установил, что в памфлетах середины 1930-х гг. назывались различные авторы одних и тех же фотографий. Издательским концерном Херста в ходе кампании против президента Рузвельта были опубликованы корреспонденция и фото журналиста Томаса Уолкера, которые он якобы сам снял на Украине весной 1934 г. В действительности Уолкер на Украине никогда не был, в Советском Союзе впервые побывал в качестве туриста осенью 1934 г. Другие источники приписывают авторство тех же снимков германскому советнику по аграрным вопросам Дитлоффу, который будто бы сделал снимки «летом 1933 г.», по другим данным, – весной 1933 г.» Тоттл обратил внимание на явные несообразности: на ряде этих фотографий люди запечатлены в зимней одежде, заметен также глубокий снег. Сопоставив снимки, исследователь смог доказать, что фото эти заимствованы из материалов о голоде 1921–1922 гг. и были впервые опубликованы в Женеве. К ним относится использованный Конквестом снимок «ребенка-лягушки», причем автор приводит биографические сведения об этом ребенке, воспроизводя вымышленный рассказ Уолкера. Обратив внимание на изображение людей в форменной одежде царского времени, Тоттл установил, что отдельные снимки, и прежде всего те, что впервые были опубликованы в немецкой газете «Фёлькишер беобахтер» от 18 августа 1933 г., относятся еще ко времени Первой мировой войны.

Можно, таким образом, считать твердо установленным, что Конквест и Мейс используют фальсифицированные фотографии для иллюстрации «украинского» голода. И хотя не они совершили этот подлог, исследователей должны были смутить сомнительные фото при том критическом отношении к источнику, которое требуется от историка. Учтя аргументы Тоттла, можно было бы и не приводить те фото, в отношении которых возникли сомнения, действительно ли они были сделаны в Советском Союзе в 1932–1933 гг. Подобные казусы подтверждаются свидетельствами множества очевидцев.

Подведем итог. Конквест и Мейс не представляют убедительных доказательств в пользу выдвинутого ими тезиса о геноциде. Досадно, что они даже и не пытались серьезно его обосновать. То, что эти авторы представили на суд читателя, является смесью бездоказательных утверждений, наводящих вопросов и разрозненных фактов. Проблемы, которые возникают из представленного ими материала о голоде как результате национальной политики, остаются нераскрытыми. Собственно, более широкий подход Конквеста, чья книга преследует цель описать борьбу большевиков не только против «украинства», но и против крестьянства в целом, оставляет читателя в недоумении, почему автор говорит о голоде применительно лишь к украинцам. Голод демагогически подается в облачении геноцида, как будто бы мученическая смерть миллионов людей сама по себе не является достаточным преступлением. Объяснить это можно только тем, что для возбуждения американской общественности необходимо прямое сравнение с холокостом в отношении евреев.

В заключение я хотел бы привести цитируемые в докладе конгрессу слова советского историка С.В. Кульчицкого: «Едва ли можно утверждать, что в национальной политике в СССР не было ошибок или отклонений. Имели место серьезнейшие, широкомасштабные и трагические ошибки. Однако, несмотря на это, все попытки выделить страдания украинского народа путем затушевывания или преуменьшения тягот, выпавших на долю других наций, несут на себе отпечаток недостатка сознательности со стороны исследователей, а также их очевидной склонности к фальсификации».

Литература

Conquest R. The Harvest of Sorrow: Soviet Collectivization and the Terror-Famine. L., 1986.

Investigation of the Ukrainian Famine 1932–1933. Report to Congress. Washington D. C: Comission on the Ukrainean Famine, 1988.

Распоряжение ЦК ВКП по Нижне-Чирскому и Котельническому районам Нижне-Волжского края от 30 декабря 1932 г. // Правда. 1932. 31 декабря.

Schimotomai N. A Note on «The Kuban Affair». The Crisis of kolkhoz agriculture in the North Caucasus //Acta Slavica Japonica. T. 1. 1983. P. 39–56.

Der ukrainische Hunger-Holocaust. S. 262. Ibid. S. 95 f Report. P. 20.

Merl St. Bauern unter Stalin. Die Formierung des sowjetischen Kolchossystems. 1930–1941. Berlin, 1990. S. 351 f

Собрание законов и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства СССР. 1932. №12. Ст. 63; Report. Р. 41.

Merl St. Wie viele Opfer forderte die «Liquidierung der Kulaken als Klasse»? Anmerkungen zu einem Buch von Robert Conquest //Geschichte und Gesellschaft. 14. 1988. S. 536.

Собрание законов и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства СССР. 1932. №84. Ст. 516–517; 1933. №3. Ст. 22.

Коллективизация: истоки, сущность, последствия. Беседа за «круглым столом» // История СССР. 1989. №3. С. 46; Данилов В.П. Коллективизация сельского хозяйства в СССР // История СССР. 1990. №4. С. 27.

Geschichte und Gesellschaft. 14. 1988. Seite 534–540.

Mace J. The Man-Made Famine of 1933 in Soviet Ukraine //Famine in Ukraine 1932–1933/Ed. by R. SerbynandB. Krawchenko. Edmonton, 1986. P. 10–11.

Осокина Е.А. Жертвы голода 1933 года: сколько их; ShimotomaiN. Op. cit P. 39–56.