Автор: admin

Австрийская школа и ее представители

Автономов В.С.

Начало 70-х годов XIX в. в истории мировой экономической мысли ознаменовалось так называемой маржиналистской революцией. В такой датировке есть большая доля условности; к примеру, основные положения теории предельной полезности были сформулированы еще Г. Г. Госсеном в надолго всеми забытой работе 1844 г., а начало массированного проникновения маржиналистских идей в экономическую литературу следует отнести только к середине 1880-х годов. По-разному протекала маржиналистская революция в разных странах. Но факт остается фактом: публикации в 1871. г. «Теории политической экономии» У. Ст. Джевонса и «Оснований политической экономии» К. Менгера, а в 1874 г. «Элементов чистой политической экономии» Л. Вальраса заложили новые основы западной экономической теории, на которых она с тех пор и развивается. Ни одно из произведений основоположников маржинализма (Л. Вальраса, У. Ст. Джевонса, К. Менгера) в СССР издано не было, издавались лишь «Основы теории ценности хозяйственных благ» Е. Бём-Баверка (1929 г.)

В рамках данной статьи мы попытаемся рассмотреть характерные черты, отличающие австрийскую школу в целом от других направлений маржинализма: лозаннской школы (Л. Вальрас, В. Парето), работ У. Ст. Джевонса и А. Маршалла, а также дать индивидуальную характеристику каждому из трех ее основоположников, представленных своими работами в этой книге. Но сначала, видимо, надо сказать несколько слов о маржиналистской революции в целом. То, что три человека (Джевонс, Менгер и Вальрас), работая независимо друг от друга н опираясь на совершенно различные национальные научные традиции, — а в XIX в. национальные особенности английской, немецкой и французской политической экономии выступали очень ярко [Блюмин И. Г. Субъективная школа в политической экономии. Т. I. М.: Изд-во Ком. Академии, 1931], — пришли к очень близким выводам, никак не могло быть случайным совпадением. Революцию, как мы знаем, порождает революционная ситуация. Какова же была предмаржиналистская ситуация в западной экономической теории, а точнее в теории стоимости (ценности), раз революция произошла именно здесь?

Господствовавшая в этой области парадигма опиралась на достижения английской классической школы в интерпретации Дж. С. Милля, который в 1848 г. неосторожно заявил, что «к счастью, в законах стоимости нет ничего, что осталось бы выяснить современному или любому будущему автору; теория этого предмета является завершенной» [Милль Дж. С. Основы политической экономии. Т. 2. М.: Прогресс, 1986. С. 172].

Эти незыблемые «законы стоимости» сводились к следующему:

1) стоимость вещи бывает временная (рыночная) и постоянная (естественная). Последняя является центром, вокруг которого колеблется и к которому стремится первая;

2) рыночная стоимость определяется спросом и предложением. При этом спрос в свою очередь зависит от рыночной стоимости;

3) естественная стоимость по-разному определяется для невоспроизводимых и свободно воспроизводимых товаров. В первом случае (сюда же относятся и монопольные ситуации) она зависит от редкости вещи, во втором (преобладающем) — от величины издержек производства товара и его доставки на рынок;

4) издержки производства состоят из заработной платы и прибыли на капитал и определяются в конечном счете количеством затраченного труда [Милль Дж. С, Указ. соч. Т. 2. С. 222—224].

Таким образом, в классической модели средний уровень цен (естественная стоимость) определяется в сфере производства и задается издержками. Предложение же товара определяется спросом, складывающимся при данной цене.

Такова объективная производственная теория стоимости в самом сжатом виде. Следует отметить, что на европейском континенте эта теория существовала в несколько ином виде. С одной стороны, там сильна была традиция, восходящая к Галиани и Кондильяку и связывающая ценность вещи с ее полезностью. С другой стороны, немецкая экономическая литература, испытывающая влияние мощной немецкой философии того времени, уделяла много внимания значению самого слова «ценность» (Wert), соотносила его с прочими человеческими ценностями и т. д. Однако теория ценности на континенте обычно включала и описанные Дж. С. Миллем «законы», хотя это, как правило, вело к противоречиям [Примером может служить знаменитый «Учебник политической экономии» А. Вагнера (Wagner A., Nasse A. Lehrbuch der Politischen Okonomie. 2. Aufl. Leipzig, 1875)]. Но от недостатков не была свободна и сама классическая теория в ее миллевском варианте. Во-первых, для любого, даже самого высокоразвитого и богатого, общества (а для него в особенности) возможность безграничного увеличения производства, из которой исходит «теория издержек», является скорее исключением, чем правилом. Во-вторых, объективная теория трактовала спрос на товар как «черный ящик». То немногое, что говорилось об определяющих его факторах, сводилось к банальному логическому кругу: спрос влияет на цены, а цены влияют на спрос. В-третьих, дуализм классической теории стоимости (совершенно разные объяснения для свободно воспроизводимых и невоспроизводимых благ) не давал покоя ученым, стремящимся создать стройную и всеобъемлющую теорию, раскрывающую сущность ценности (стоимости). (А именно такие цели ставились перед любой наукой в те допозитивистские времена.) [«Нам нужна именно такая теория, которая все явления ценности выводила бы из одного и того же начала, и притом давала бы им исчерпывающее объяснение», — писал Бём-Баверк].

Все эти слабости вызвали критику классической теории с самых различных позиций. Если немецкая историческая школа критиковала ее за излишне абстрактный, неисторический характер, то К. Маркс, напротив, решительно очистил гипотезу трудовой стоимости от колебаний и оговорок, возникавших у А. Смита, Д. Рикардо и Дж. С. Милля, поскольку они хотели согласовать эту абстракцию с реалиями жизни.

Третий путь выбрали маржиналисты. Они попытались создать монистическую общую теорию ценности исходя из предпосылок, совершенно противоположных предпосылкам классической школы.

В качестве исходного простейшего явления экономической жизни они выбрали отношение человека к вещи, проявляющееся в области личного потребления [классическая школа не включала личное потребление в предмет политической экономии, поскольку влияние привычек, традиций, предрассудков и других проявлений иррациональности преобладает здесь над воздействием конкуренции и экономического расчета и делает человеческое поведение в данной области непредсказуемым. Следовательно, чтобы создать теорию ценности, основанную на отношении человека к вещи, маржиналистам потребовалось сделать это отношение рациональным. Человек в теории предельной полезности знает иерархию своих потребностей и, удовлетворяя их, стремится к тому, чтобы добиться наибольшего благосостояния]. Как писал К. Менгер, «человек со своими потребностями и своей властью над средствами удовлетворения последних составляет исходный и конечный пункт всякого человеческого хозяйства». Из этого соотношения между потребностями и средствами удовлетворения, или, говоря более привычным языком, между полезностью и редкостью, маржиналисты как раз и выводят феномен ценности хозяйственных благ.

Вооруженные знанием субъективной ценности благ, экономические субъекты затевают, если им это выгодно, обмен или даже производство. Причем если для классической школы сущность обмена следует искать в сфере производства, то для маржиналистов, наоборот, само производство — это своеобразный косвенный вид обмена [Arrow К., Starrett D. Cost — and Demand-theoretical Approaches to the theory of Price Determination. In: Carl Menger and the Austrian School of Economics. Oxford, 1973. P. 133]. Целью же производства и обмена для каждого из их участников является лучшее удовлетворение своих потребностей — прямое или опосредованное.

Таким образом, маржиналисты радикально переформировали проблему стоимости: содержание «черного ящика» (потребительские оценки и потребительский выбор) стало основным предметом анализа, а причинно-следственные связи между производством, обменом и потреблением поменяли свое направление на противоположное — основой ценности стали не прошлые затраты, а будущая полезность и т. д.

Разумеется, предполагаемая маржиналистами мотивация всякой экономической деятельности — максимальное удовлетворение индивидуальных потребностей — выглядит крайним анахронизмом в условиях развитого капитализма конца XIX в. Однако, с нашей точки зрения, эта предпосылка, взятая сама по себе, не более искусственна, чем постулат классической (и марксистской) теории стоимости о безграничных возможностях расширения производства. Как справедливо подчеркивает Ю. Б. Кочеврин, «плодотворность абстракции следует определять, исходя не из отсутствия в ней тех или иных реалий, не по тем или иным психологическим или поведенческим допущениям, а из объяснения реального экономического процесса или его существенной стороны» [Кочеврин Ю. Б. Неоклассическая теория производства и распределения//Мировая экономика и международные отношения. 1987. ¦ 10. С. 45]. Вопрос же о применимости классической и маржиналистской абстракций к различным областям современного ценообразования, безусловно, заслуживает отдельного разговора и выходит за рамки данного введения.

Долгое время австрийская школа рассматривалась в западной экономической литературе лишь как одна из движущих сил маржиналистской революции, которая достигла меньших успехов, чем остальные, поскольку не владела математическим аппаратом. Такая оценка сложилась в середине 30-х годов XX в., когда различные направления маржинализма, казалось, навсегда слились в едином неоклассическом потоке и к тому же были отодвинуты на второй план в результате следующей революции в экономической науке — кейнсианской. Но в начале 70-х годов в ходе ослабления кейнсианства и возрождения острого интереса к микроэкономическому анализу выяснилось, что могикане австрийской школы Л. Мизес и Ф. Хайек (последний получил в 1974 г. Нобелевскую премию) пронесли через все эти годы некоторые важнейшие особенности австрийской школы, не давшие ей слиться полностью с неоклассической парадигмой.

Таким образом, по сравнению с лозаннской и кембриджской (англо-американской) школами маржинализма австрийская школа оказалась наиболее четко очерченной и долговечной. Можно с большой степенью уверенности назвать известных экономистов, принадлежащих к разным поколениям австрийской школы, включая наших современников. Это ее основоположник К. Менгер, его ученики Е. Бём-Баверк и Ф. Визер (хотя слушать лекции К. Менгера в Венском университете им не довелось, оба окончили его незадолго до того, как автор «Оснований политэкономии» получил там профессорскую кафедру), ученики Е. Бём-Баверка Л. Мизес и Й. Шумпетер, ученик Л. Мизеса Ф. Хайек и его ровесники Г. Хаберлер, Ф. Махлуп, О. Моргенштерн (один из основателей теории игр), последователи Л. Мизеса и Ф. Хайека И. Кирцнер, Л. Лахманн, Э. Штрайслер и др.

Сильное влияние различные идеи австрийской школы оказали на англичан Л. Роббинса, Дж. Хикса и Дж. Шэкла, шведа К. Викселля, голландца Пирсона, итальянца М. Панталеони, американцев Р. Эли, С. Паттена и др. Разумеется, австрийская исследовательская традиция у различных ее представителей проявлялась в разных формах и в разной степени, но во всех случаях проследить ее влияние можно.

Каковы же характерные особенности австрийской школы политэкономии? Прежде всего это последовательный монистический субъективизм: все категории экономической науки австрийцы стремятся вывести только из отношения к вещи экономического субъекта, его предпочтений, ожиданий, познаний. Как настойчиво подчеркивает Менгер, любые блага сами по себе, с точки зрения экономиста, лишены каких-либо объективных свойств, и прежде всего ценности. Эти свойства придает им лишь соответствующее отношение того или иного субъекта.

Так, сущность процента состоит у них в разной оценке субъектом настоящих и будущих благ, издержки производства — в упущенной пользе, которую, как ожидается, производительные блага могли бы принести, если бы были употреблены не так, как на самом деле, а иначе, и т. д. При этом субъект у австрийцев не гарантирован от ошибок (он может, к примеру, неверно оценить свои будущие потребности и средства их удовлетворения), и эти его ошибки не будут «отброшены» рынком, а сыграют свою роль, участвуя наравне с более правильными оценками, в определении цены данного блага.

Особый акцент, который австрийцы делают на неопределенности будущего и возможности ошибок, огромное значение, придаваемое ими, особенно Менгером, знаниям экономического субъекта, имеющейся в его распоряжении информации, резко выделяют их на фоне других маржиналистов и делают их теории особенно важными в наши дни, когда проблема поиска и обработки информации находится на переднем плане экономических исследований.

Можно смело утверждать, что степень рациональности, требуемая от хозяйственного субъекта, находится в теориях австрийцев на порядок ниже, чем в моделях Джевонса и Вальраса. Это проявляется, в частности, в другой особенности австрийской школы, а именно в том, что австрийцы не употребляют не только математические методы исследования, но даже геометрические иллюстрации своих теоретических положений (как Джевонс и Маршалл). Эта черта австрийской школы бросается в глаза каждому, кто перелистает эту книгу, — вы не найдете в ней не только дифференциальных уравнений, но и привычных диаграмм с кривыми спроса и предложения. Конечно, это можно объяснить и тем, что основоположники австрийской школы, получившие юридическое образование, просто не владели техникой математического анализа [хотя тот же К. Менгер при желании вполне мог бы приобрести нужные навыки у своего брата — выдающегося математика]. Однако главная причина совершенно иная. Дело в том, что применение в теории ценности дифференциального исчисления требует, чтобы исследователь принял некоторые дополнительные допущения. Во-первых, оцениваемое благо должно быть бесконечно делимым, или, что то же самое, функция полезности должна быть непрерывной, а не дискретной. Эта функция должна быть, во-вторых, дифференцируемой, т. е. иметь касательную в каждой точке, и, в-третьих, выпуклой, для того чтобы производная в каждой точке была конечной [См. интересную статью сына Менгера — Карла Менгера младшего, математика по профессии: Menger К. Austrian marginalism and mathematical economics. In: Carl Menger and the Austrian School… P. 38—44].

Все три дополнительных условия вводятся для удобства вычисления и сужают круг явлений, объясняемых маржиналистской теорией. Что же касается бесконечной делимости, то это свойство настолько нехарактерно для большинства благ, что Джевонсу и Маршаллу приходится делать оговорку, что функция полезности относится скорее ко всей их совокупности, а не к одному субъекту (например, к жителям Ливерпуля или Манчестера). Но ведь для совокупности потребителей теряют смысл субъективные оценки и предпочтения! Кроме того, математическая версия теории предельной полезности предполагает, что хозяйственный субъект безошибочно находит оптимальный для себя вариант, что противоречит упомянутым выше положениям австрийцев (прежде всего Менгера) о неопределенности и ошибках. Поскольку австрийцы избегают употребления математического анализа, это позволяет им не только охватить своей теорией более широкий круг явлений, но и сохранить ее непротиворечивость и остаться в рамках несколько более реалистичной модели человеческого поведения [по точному замечанию Э. Штрайслера, для австрийской школы (в отличие от математической) в словосочетании «предельная полезность» важнее существительное, чем прилагательное (Streissler Е. То what Extent was the Austrian School marginalist? History of Political Economy. Vol.. 4. N 2. P. 426—461)].

Здесь мы подходим к следующей отличительной черте австрийской школы — методологическому индивидуализму. Все экономические проблемы австрийцы рассматривают и решают на микроуровне, на уровне индивида. Они не учитывают, что целое, т. е. общество, всегда больше суммы своих частей, не признают специфических макроэкономических явлений, несводимых к простой равнодействующей индивидуальных предпочтений и решений. С нашей точки зрения, это объясняется стремлением австрийцев к вскрытию сущности явлений, причинно-следственных связей и их недоверию к функциональным зависимостям [ср. первую же фразу, которой Менгер начинает свои «Основания…» . К этому следует добавить, что немецкий термин «Grenznutzen» точнее можно перевести как «граничная» полезность, т. е. оценка ценности вещи покупателем, находящимся на «границе» между теми, кому удастся приобрести вещь, и теми, кто будет вытеснен с рынка; никакого намека на «предел» в математическом смысле слова здесь нет]. В этом смысле австрийцы ближе к К. Марксу, чем к большинству экономистов-математиков, которые придерживались позитивистских взглядов.

В связи с методологическим индивидуализмом находится и примечательное отсутствие в произведениях австрийских маржиналистов развитых идей равновесия. Понятно, что вальрасовская концепция общего равновесия была для австрийцев слишком надындивидуальной, требующей чрезмерной рациональности и оптимальности решений. Гораздо интереснее то, что в теорию Менгера не встроились и концепции частичного равновесия, единственной равновесной цены.

Важную роль в австрийской теории занимает фактор времени. Меньше всех других маржиналистов австрийцы заслужили упрек в чисто статической точке зрения. Они не забывали подчеркивать, что ценностные суждения людей непосредственно зависят от того, на какой период времени они могут рассчитать удовлетворение своих потребностей («период предусмотрительности»). Именно фактор времени и связанная с ним неопределенность приводят к ошибкам участников обмена и не дают установиться общему равновесию, присущему вневременной системе Вальраса, где все цены и количества благ определяются одновременно.

Теперь нам предстоит дать групповой портрет трех основателей австрийской школы, труды которых представлены в этой книге. В их биографии очень много общего: все трое происходят из дворянских семей, учились на юридическом факультете Венского университета, поступили на государственную службу, затем чередовали преподавание в университете с занятием важных постов в Австрийском государстве (Бём-Баверк трижды был министром финансов, председателем Верховного апелляционного суда и президентом Академии наук, Визер — министром коммерции), являлись пожизненными членами верхней палаты парламента. Их связывали дружеские, а Бём-Баверка и Визера — даже родственные отношения.

В области экономической теории все тоже, безусловно, были близкими идейными соратниками. Однако история предназначила каждому из них свою роль, и именно этой «специализации», на наш взгляд, австрийская школа обязана ранним расцветом и заметным влиянием.

Группа австрийских теоретиков предельной полезности заслуживает названия школы прежде всего потому, что у нее был учитель с непререкаемым научным авторитетом — Карл Менгер (1840—1921). Когда, будучи малоизвестным молодым (31 год) государственным служащим и журналистом, он решил стать приват-доцентом Венского университета и в качестве рекомендации представил только что изданную книгу «Основания политической экономии», никто, конечно, не мог подумать, что эта работа в течение более чем ста лет будет основным источником идей экономистов австрийской школы. У Менгера практически не было учителей, хотя были предшественники: опираясь в основном на немецкую литературу, он не был тем не менее знаком с сочинениями Госсена и Тюнена, в которых идеи предельной полезности и предельной производительности нашли свое наиболее раннее воплощение. В то же время почти невозможно найти какую-либо идею или концепцию Бём-Баверка, Визера и их последователей, которую не предвосхищали бы отдельные положения и даже сноски из «Оснований политической экономии». Собственно говоря, все, что говорилось выше о характерных особенностях австрийской школы в целом, в первую очередь и в наибольшей степени относится к шедевру Менгера. Тем более удивительно, что у этой книги была очень нелегкая судьба. Первое издание прошло практически незамеченным [если, конечно, не считать таких внимательных читателей, как Бём-Баверк, Визер и Маршалл!]. Второе издание «Оснований…» вышло лишь в 1923г., после смерти автора, когда основные идеи австрийской школы уже стали широко известны в более доступной интерпретации Бём-Баверка и Визера. На международный язык экономистов — английский — книга была переведена лишь спустя 80 лет после написания.

В результате в течение почти века после опубликования «Оснований…» Менгер оставался скорее почитаемым, чем читаемым автором. Возрождением широкого интереса экономистов начиная с 70-х годов XX в. к идеям Менгера мы обязаны Ф. Хайеку, который не только дал многим из них дальнейшее развитие, но и сделал чрезвычайно много для их пропаганды и увековечения памяти основателя австрийской школы.

Евгений (правильно Ойген) фон Бём-Баверк (1851—1914) сыграл в истории австрийской школы иную роль. В отличие от Менгера он был в первую очередь государственным деятелем высшего ранга (список его должностей приведен выше), отдавая остающееся свободное время преподаванию. Что же касается глубокой и неспешной исследовательской работы, то на нее времени практически не оставалось. Не случайно все значительные произведения Бём-Баверка были написаны им за первые, относительно спокойные десять лет его карьеры (1880—1889), когда он преподавал в Инсбрукском университете: в 1881 г. вышла его диссертация «Права и отношения с точки зрения учения о народнохозяйственных благах»; в 1884 г. — первая часть основного труда «Капитал и прибыль», содержавшая критику предшествовавших теорий капитала и процента; в 1886 г. — работа в 1889 г. — вторая часть «Капитала и прибыли» — «Позитивная теория капитала»; в 1890 г. — книга «К завершению марксистской системы», в которой Бём-Баверк одним из первых подверг критике теорию стоимости Маркса, ссылаясь на противоречие между I и III томами «Капитала». Темп, взятый Бём-Баверком в эти годы, впечатляет, но он, несомненно, должен был плохо сказаться на глубине, продуманности и законченности его произведений. Не случайно именно Бём-Баверк, а не Менгер являлся (и по сей день является) главной мишенью критики австрийской школы в целом. Но недостаточная отделка собственных теоретических изысканий (особенно ощутимая в «Капитале и прибыли») не помешала Бём-Баверку выполнить другую важную функцию: красноречивого пропагандиста идей австрийской школы (в первую очередь Менгера), а также умелого и темпераментного полемиста, отстаивающего их в борьбе с конкурирующими теориями. Именно в этом качестве Бём-Баверк приобрел широкую известность в научном мире (не случайно, что в нашей литературе, начиная с «Политической экономии рантье» Н. И. Бухарина, именно он провозглашался главой австрийской школы [см. также: Экономическая энциклопедия. Политическая экономия. Т. 1. М.: Советская энциклопедия, 1972. С. 152]). Работа «Основы теории ценности хозяйственных благ» позволяет читателю составить наиболее полное представление о Бём-Баверке как популяризаторе и полемисте [наиболее значительные изыскания Бём-Баверка в области теории («Капитал и прибыль») готовятся в настоящее время к выпуску в одном из издательств]. Бём-Баверк был адвокатом не только по образованию, но и по складу мышления и стилю изложения. Он стремился к четкости, убедительности и доходчивости аргументации и не был склонен к тщательному и всестороннему обдумыванию каждого определения в духе Менгера, который приносил лаконизм и изящество стиля в жертву точности смысла. Это различие хорошо передается и в русском переводе. Читатель, который хочет составить первоначальное представление об основных идеях австрийской школы, может в принципе начать именно с работы Бём-Баверка.

Третьим видным деятелем австрийской школы является барон Фридрих фон Визер (1851—1926). Он более двух своих коллег способствовал оформлению австрийской школы именно в школу — будучи из них наиболее способным преподавателем, он посвятил 42 года жизни изложению австрийской теории с профессорской кафедры (вначале в Праге в 1884—1902 гг., а затем в Вене, где он унаследовал кафедру Менгера), а также написал первый систематизированный трактат-учебник австрийской школы — «Теорию общественного хозяйства» (1914). Вклад Визера в австрийскую теорию очень своеобразен. Во-первых, он прославился тем, что дал яркие имена и запоминающиеся формулировки многим идеям маржинализма. Именно он впервые употребил термины «предельная полезность» (Grenznutzen), «вменение» (Zurechnung), «законы Госсена».

Во-вторых, именно Визеру первому удалось [в работах «О происхождении и основных законах экономической ценности» (1884) и «Естественная ценность» (1889)] сформулировать принцип упущенной выгоды, дающей чисто субъективное объяснение издержек, а также наиболее подробно разработать теорию вменения, выводящую ценность производительных благ из ценности их годного для потребления продукта, и впервые сформулировать центральный принцип равенства предельных продуктов, производимых данным производительным благом во всех его применениях [как пишет Б. Селигмен, задачей Визера было распространение идей Менгера на сферы производства и распределения. (Селигмен Б. Основные течения современной экономической мысли. М.: Прогресс, 1968. С. 168)].

В-третьих, из ранних представителей австрийской школы только Визер пытался соединить идеи предельной полезности с возможностями наиболее целесообразной организации общества в целом. Визера можно назвать наименее «аналитичным» и наиболее склонным к синтезу, описательному и социологическому подходу представителем австрийской школы. В этом смысле он наиболее близок к немецкой исторической школе. В отличие от Менгера и Бём-Баверка, бывших убежденными либералами, Визер пытался обосновать необходимость государственного вмешательства и централизованного планирования (термин «планирование» он опять-таки употребил впервые в западной экономической теории) для того, чтобы воплотить принципы предельной полезности в жизнь и обеспечить оптимальное функционирование экономики (его юношескую приверженность идеям социализма, как и увлечение фашизмом в преклонном возрасте, очевидно, нельзя считать случайностью) .

Перейдем к более подробной характеристике публикуемых в сборнике произведений.

К. Менгер. Основания политической экономии (Grundsatze der Volkswirtschaftslehre) [это заглавие, как нам представляется, действительно более точно передает содержание книги, чем буквальный перевод: «Основы учения о народном хозяйстве»].

Упомянутый выше парадокс «почитаемости-нечитаемости» этой книги, на наш взгляд, не случаен, его причины коренятся в некоторых особенностях менгеровской работы, на которые хочется обратить внимание читателя.

Прежде всего, следует отметить, что книга имеет подзаголовок: «Общая часть». Это означает, что мы имеем дело с вводной частью к гораздо более обширному труду, Менгер, так же как и Маркс, был в сущности человеком одной книги, которая должна была содержать стройную и всеобъемлющую систему категорий экономики. Работе над этим (так и не написанным) трактатом он посвятил большую часть жизни (с 1903 г. он даже оставил ради этого свою профессорскую кафедру в университете). Менгер не давал согласия на переиздание и перевод «Оснований…» до тех пор, пока они, тщательно переработанные и дополненные, не займут своего места в его общей теоретической системе.

Кроме того, столкнувшись с непониманием и враждебной реакцией немецких экономистов, которые в тот период находились под сильным влиянием антитеоретической новоисторической школы и ее главы Шмоллера, Менгер был вынужден вступить с ним в единоборство на методологическом фронте. Вторая его большая работа «Исследование о методе общественных наук и политической экономии в особенности» (1833) не только содержала полемику с индуктивной методологией исторической школы, но и раскрывала основные методологические принципы самого Менгера [главный среди них заключается в том, что экономическая наука должна выявлять простейшие, типичные элементы реальности и восходить от них к более сложным явлениям, где действие точных законов теории трудно распознать из-за влияния неэкономических мотивов]. Развернувшейся вслед за тем ожесточенной полемике со Шмоллером, вошедшей в историю экономической науки как «спор о методе» [см. об этом споре и различных его оценках: Bostaph S. The Methodological Debate Between Carl Menger and the German Historicists (Atlantic Economic Journal. 1978. V. VI. N 3. P. 3—16)], Менгер отдал достаточно много сил, предназначенных для написания предполагаемого трактата.

Все сказанное выше не позволяет предъявлять к «Основаниям…» Менгера требования, которым должна удовлетворять законченная теоретическая система, например критиковать их за весьма узкий круг поднятых проблем: ценности, цены, происхождения и сущности денег. Кроме того, важное значение имеет сам стиль, в котором написаны «Основания…». Стараясь изложить наиболее общие основы своей теории, Менгер старательно избегает излишней детализации и категоричности, оставляя разъяснение многих конкретных вопросов на потом [судя по подготовительным материалам, Менгер собирался посвятить вторую часть своего трактата исследованию процента, заработной платы, ренты, кредита и бумажных денег; третью часть — «прикладной» теории промышленного производства и торговли; четвертую — критике современной ему экономической системы и предложениям по ее реформе. (Hayek F. von Carl Menger. In: Menger C. Principles of Economics. N. Y.-L., 1981. P. 16)]. При этом создается впечатление, что он предвидел те противоречия, в которых может запутаться его теория в более огрубленном, популярном истолковании. Это где-то глубоко продуманное, а где-то, может быть, и интуитивное предвидение в сочетании с впечатляющей внутренней логикой и последовательностью изложения привело к тому, что против «Оснований…» Менгера невозможно выдвинуть большинство критических аргументов, которые обычно высказываются против его «непоследовательных последователей» — Бём-Баверка и Визера. Не случайно здание новой австрийской теории Мизес, Хайек и другие строили главным образом на менгеровском фундаменте, отказываясь от многих концепций его учеников. Сейчас мы совершим краткое путешествие по «Основаниям политической экономии», останавливаясь лишь на тех моментах, которые отличают Менгера от его предшественников или современников либо оказали значительное влияние на его последователей. Что касается самой логической связи аргументов, то она изложена автором настолько четко и ясно, что не нуждается, на наш взгляд, в особых комментариях.

«Основания…» состоят из трех больших разделов. Первый из них (главы первая — третья) посвящен краеугольному камню австрийской теории — учению о субъективной ценности. Но интересно, что третьей главе, где, собственно, и содержится теория ценности, автор предпосылает две подготовительные главы (примерно 1/4 всей книги!), посвященные учению о благах вообще, и экономических благах в частности. В определении первых Менгер подчеркивает важность познания человеком их полезных свойств. Особенностью последних является их редкость, но любопытно, что Менгер избегает произносить этот термин, поскольку экономическим благо делает не абсолютная редкость, а превышение планируемой надобности в благе или «нужного количества» (специфически менгеровская категория, обозначающая количественно определенную потребность индивида на некоторый обозримый период) над количеством этого блага, которое, как ожидает индивид, будет ему доступным. Так, уже в первых определениях просматривается общий стиль исследования Менгера: отказ от употребления кратких, но многозначных терминов, стремление дать как можно более адекватное, хотя и многословное, изложение мысли. Одни из наиболее знаменитых идей первого раздела касаются деления всех благ на блага высших и низших порядков, а также принципа комплементарности (дополнительности) производительных благ. Последовательно поднимаясь вверх по реке времени от своего исходного пункта — удовлетворения потребностей, Менгер впервые объяснил ценность производительных благ ценностью произведенных с их помощью потребительских благ, а не наоборот, как это было у авторов, объяснявших ценность издержками производства. У Менгера затраты ценны лишь в том случае, если с их помощью будет произведен обладающий ценностью продукт. Напомним, кстати, что ту же проблему потребительской оценки произведенных затрат через стоимость продукта — общественно необходимые затраты — видел и пытался решить К. Маркс в III томе «Капитала», в главе о рыночной цене и рыночной стоимости. (Интересный пример того, как авторы, исходящие из совершенно разных предпосылок, часто приходят к весьма похожим выводам!) Принцип комплементарности обогащает картину новыми красками: оказывается, что производительные блага могут обесцениться и даже перестать быть благами, если отсутствует хотя бы один необходимый «комплектующий» элемент из того набора производительных благ, который необходим для определенного производственного процесса (вывод, немыслимый для теории издержек). Разработка Менгером проблемы комплементарности, а также (позднее) меняющихся пропорций, в которых могут соединяться производственные блага, свидетельствует о том, что основоположник австрийской школы гораздо глубже Джевонса и Вальраса отразил в своей теории сферу производства и, следовательно, его теория никак не заслужила титула «политической экономии рантье», для которой «производство, труд, затраченный на получение материальных благ, лежит вне поля зрения» [Бухарин Н. И. Политическая экономия рантье. М.: Орбита, 1988. С. 19-20].

Обращает на себя внимание 4 первой главы, целиком посвященный значению фактора времени и вызываемой им неопределенности для хозяйственной деятельности людей. Сосредоточенные в этом параграфе, а также рассеянные в книге высказывания не оставляют сомнений в том, что подход Менгера к экономике нельзя назвать статическим и вневременным (в отличие от подхода Джевонса или Вальраса). Если бы задуманный трактат Менгера был написан, мы скорее всего получили бы не статическую модель равновесия, а теорию экономической деятельности как процесса, протекающего во времени и в пространстве.

Во второй главе мы хотим обратить внимание читателя на яркий пример менгеровского методологического монизма: из относительной редкости благ (см. пояснение выше) Менгер выводил человеческий эгоизм, а также феномен собственности! Интересен и анализ перехода благ из экономических в неэкономические, и наоборот. Здесь, как и в некоторых последующих местах, заметна склонность Менгера к историческому исследованию экономических институтов. Действительно, бескомпромиссная борьба с «пороками историзма», абсолютизацией описательных и индуктивных методов не исключала ни у Менгера, ни у его последователей уважительного отношения к экономической истории (об этом может, в частности, свидетельствовать посвящение «Оснований…» В. Рошеру — главе немецкой исторической школы). Это также отличает австрийскую школу от других направлений маржинализма (за исключением Маршалла).

Глава третья — центральная во всей книге, она содержит теорию субъективной ценности. В отличие от других маржиналистов Менгер определял ценность благ не по количеству приносимой ими пользы, а по важности удовлетворяемых ими потребностей. Это, казалось бы, незначительное различие на самом деле играет важную роль. Оно свидетельствует о том, что Менгер: 1) разрабатывает теорию, которая позднее получила название ординалистской версии маржинализма: нужность каждого блага не имеет абсолютной величины, а выражается лишь в сравнении с полезностью другого блага (цифры в его таблицах носят условный характер и выражают не величину, а иерархию потребностей); 2) не связывает в отличие от Джевонса свою теорию ценности с гедонистическим толкованием природы человека, восходящим к Бентаму (за это маржиналистам, претендовавшим на объяснение «психологии» хозяйствующего субъекта, сильно досталось от современников-психологов [См. подробнее: Автономов В. С. Поиски новых путей//Истоки. 1990. ¦ 2. С. 187-188]). Надо сказать, что Менгер вообще не использовал при построении своей теории термина «полезность».

Попутно Менгер решает с давних пор существовавший в экономической теории парадокс: самые полезные для человеческой жизни блага далеко не всегда оказываются самыми ценными. Он делает это, отмечая, что ценность придается людьми лишь экономическим, т. е. относительно редким, благам.

Обращает на себя внимание категоричность, с которой Менгер отстаивает чисто субъективную природу ценности, не существующей вне людей (напомним, что для сторонников объективных теорий, в том числе и Маркса, «ценности» или «стоимости» часто употребляются как синоним товаров независимо от наличия нуждающегося в них субъекта).

Излагая свою формулировку принципов убывающей важности удовлетворяемых полезностей и равной важности всех удовлетворенных потребностей (соответствуют I и II законам Госсена), Менгер помещает второй из них в сноску как частный случай первого. Для всех теоретиков общего равновесия этот принцип, напротив, является определяющим.

Наиболее натянутой выглядит аргументация Менгера, последовательно идущая от удовлетворения потребностей, там, где этот мотив, очевидно, не играет преобладающей роли. Показателен в этом смысле параграф «О продуктивности капитала», где Менгеру проходится абстрагироваться как от мотива накопления капитала, так и от специфически предпринимательских мотивов, исследованных позднее И. Шумпетером в «Теории экономического развития» [Шумпетер Й. Теория экономического развития. М.: Прогресс, 1982. С. 193].

В этой главе Менгер впервые в экономической литературе принимает предположение о том, что определенное количество продукта может быть произведено с помощью различных сочетаний производительных благ. Эта идея субституции производительных благ (от которой отказались преемники Менгера Бём-Баверк и Визер) позднее получила в западной экономической мысли значительное развитие [Stigler G. Production and Distribution. Chicago, 1940. P. 149-150], и в частности лежит в основе теории производственных функций.

В своей теории ценности производительных благ Менгер делает еще один смелый шаг — отказывается от разграничения трех основных факторов производства: земли, труда и капитала. Эту давнюю традицию он нарушает на том основании, что ценность всех видов благ, включая землю и труд, определяется на основе одного и того же сформулированного им принципа — ценности их продуктов. При этом Менгер вновь проявляет свою антигедонистическую ориентацию и критикует распространенную теорию (например, Джевонса), согласно которой человек, затрачивающий труд, получает возмещение за связанные с ним неприятные ощущения.

Но, пожалуй, самым важным с точки зрения дальнейшего развития западной экономической теории был следующий вклад Менгера. Говоря о факторах, определяющих ценность благ высших порядков, Менгер излагает идею, которую позднее наиболее основательно развил Визер. Это принцип «упущенной выгоды» («opportunity cost»), который вошел в арсенал наиболее важных инструментов современной микроэкономической теории. Согласно Менгеру ценность производительного блага определяется разницей между ценностью продукта, который с его помощью планируется произвести, и ценностью других, удовлетворяющих менее важные потребности благ, которые можно было произвести при альтернативном употреблении данного производительного блага.

Второй раздел «Оснований…» включает главы четвертую и пятую. Его содержание — переход от субъективной ценности к цене, т. е. к меновой пропорции благ. Отношение между вторым и первым разделами — это отношение явления к сущности [«Цены — единственные чувственно воспринимаемые элементы всего процесса…» ]. Менгер последовательно выводит цены из индивидуальных, субъективных ценностей, но учитывает при этом объективное влияние среды — различных типов обмена. Первый шаг, которого требует от Менгера его субъективистский подход, — отказ от предпосылки эквивалентного обмена. Ведь эта предпосылка предполагает равенство благ по какому-то, объективно присущему им самим показателю. Менгер делает этот шаг, заявляя, что обмен не может быть эквивалентным, потому что он всегда выгоден обоим его участникам: после него их потребности бывают удовлетворены лучше, чем до него. Заметим, что этот вывод совершенно неизбежно следует из выбранных автором исходных предпосылок: удовлетворения потребностей как единственного мотива всякой экономической деятельности. (В «Капитале» Маркса в анализ обмена имплицитно заложена предпосылка существования капитала и главенствующей роли мотива накопления капитала, которая прорывается наружу в главе 4 I тома. Единый для всех капиталистов мотив накопления по самой своей сути предполагает соизмеримость товаров. У Менгера же блага объективно несоизмеримы: сколько людей, столько и ценностей у данного количества благ.)

Действие этой предпосылки проявляется и в определении границ обмена: если дальнейший обмен перестанет улучшать удовлетворение потребностей его участников, он прекратится. (Для сравнения: у Маркса границей обмена являются границы производства, а не наоборот, а последние в свою очередь установлены лишь возможностью продолжения и ускорения процесса накопления, сам же мотив накопления по природе своей безграничен. Что же касается возможностей накопления, то они заданы платежеспособным спросом, причем единственным фактором, влияющим на последний, является доход.) Нетрудно заметить, что подход «от потребностей» полностью реабилитирует такую важную сферу экономической деятельности, как торговля. Классики и марксисты, как известно, отрицали производительный характер труда в данной отрасли, оставляя за ним лишь перераспределение произведенного. Некоторые положения читаются сегодня как злободневный аргумент в защиту торговых посредников, уместный в наших нынешних парламентских дебатах.

Хочется также отметить два скромных по объему, но не по значению, фрагмента. Первый — об «экономических жертвах, которых требуют меновые операции». Здесь при желании можно увидеть зачатки концепции «транзакционных издержек», играющей в современной западной неоинституционалистской литературе выдающуюся роль [Капелюшников Р. И. Экономическая теория прав собственности. М.: ИМЭМО, 1990. С. 28-37]. Другой — первое в теоретической экономической литературе разграничение между ценами спроса и ценами предложения (за 20 лет до Маршалла), которое, несомненно, было подсказано Менгеру его практикой биржевого обозревателя.

Основная часть главы пятой посвящена образованию цен в различных условиях — при изолированном обмене, монополии продавца и конкуренции покупателей и, наконец, при двусторонней конкуренции. Обращает на себя внимание порядок анализа, при котором логический переход идет не от свободной конкуренции к монополии (как во всех современных западных учебниках), а наоборот. Это, разумеется, не означало, что Менгер исходил из существования реальных капиталистических монополий-гигантов конца XIX — начала XX в. Данную последовательность диктуют автору: 1) избранная им методология исследования — от простейших случаев ко все более сложным; 2) склонность к историческим параллелям (а исторически относительно свободная конкуренция, безусловно, является продуктом поздней стадии развития товарного обмена) и 3) тот же всепроникающий субъективизм: простейшим для Менгера является случай, когда мы имеем дело с ценностными суждениями одного покупателя и одного продавца; сложнее, если в обмене участвуют несколько покупателей; еще сложнее, если и продавцов тоже несколько, потому что теоретику необходимо «залезть в душу» каждому из участников обмена и выведать его субъективные предпочтения. Интересно, что цену определяют по Менгеру и в монопольной, и в конкурентной ситуации одни и те же законы субъективной ценности, но эти законы проявляются при монополии и при конкуренции в совершенно различной политике продавца: при конкуренции ему невыгодно придерживать товар и прибегать к ценовой дискриминации покупателей. Менгеровскую теорию цены от всех прочих вариантов маржинализма отличает отсутствие в ней понятия однозначно определяемой равновесной цены: рыночная цена у Менгера может колебаться между оценками единицы блага наименее сильным из вступивших в обмен конкурентов и наиболее сильным из тех, кто так и не смог этого сделать. Чем больше конкурентов, тем уже пространство для колебания цен, но все равно какая-то часть цены в каждом случае объясняется не фактором субъективной ценности, а умением торговаться.

Важным опосредующим звеном при переходе от исходной абстракции индивидуального хозяйства, нацеленного на непосредственное потребление, к развитому меновому хозяйству, характерному для капиталистической экономики, является у Менгера учение о потребительной и меновой ценности блага. И та, и другая для него чисто субъективные величины (меновая ценность блага — это ценность других благ, которые можно получить взамен его). Если меновая стоимость имеющегося у человека блага больше потребительной, обмен может произойти, если наоборот — нет. Соотношение же потребительной и меновой ценности определяется количеством блага, находящегося в распоряжении данного лица. Таким образом, для крупных собственников, например фабрикантов, преобладающей, или «экономической», по выражению Менгера, неизменно должна оказываться меновая, а не потребительная ценность производимых им товаров. Так, Менгер корректирует принятый им за преобладающий потребительский мотив хозяйственной деятельности, не нарушая в то же время своих исходных предпосылок.

Наконец, последний раздел книги (главы седьмая и восьмая) посвящен сущности денег и их происхождению. Эти вопросы всегда волновали Менгера как в теории (в число его немногочисленных сочинений вошли две статьи (1892 и 1900 гг.) о деньгах для «Справочника по государственным наукам», причем для второго издания справочника статья была совершенно переработана), так и на практике (в том же 1892 г. Менгер входил в Императорскую комиссию по денежной реформе и играл в ней главную роль). Подход Менгера к сущности денег также своеобразен — он выводит ее из различной «способности товаров к сбыту» (Absatzfahigkeit). Здесь мы имеем дело с чисто менгеровской категорией, которую можно было бы с наибольшей точностью перевести на современный язык как «ликвидность». Менгер имеет в виду способность товара всегда найти сбыт в любом количестве, в крайнем случае с небольшой потерей в цене. Наиболее ликвидный товар и становится деньгами.

Фактор способности к сбыту имеет такое большое значение, что обмен может затеваться не ради лучшего удовлетворения потребностей, а ради получения более обмениваемого блага. Легко заметить, что здесь Менгер поднимается на следующий уровень конкретизации мотивов экономической деятельности, учитывая реалии денежного хозяйства.

Работа Е. Бём-Баверка «Основы теории ценности хозяйственных благ» впервые была опубликована в 1886 г. в немецком журнале «Conrads Jahrbucher fur Nationalokonomie und Statistik». Это первое обращение представителя австрийской школы непосредственно к немецким читателям (вспомним, что именно в это время бушевал «спор о методе», который кончился «оргвыводами» — сторонникам австрийской школы было запрещено занимать профессорские кафедры в Германии). В этой работе, как отмечал советский исследователь И. Г. Блюмин, «Бём-Баверк дал доведенное до предельной ясности изложение теории ценности австрийцев… С полным основанием «австрийцы» могли бы сказать: «Умри, но лучше Бём-Баверка не скажешь о теории предельной полезности»» [Бём-Баверк Е. Основы теории ценности хозяйственных благ. М.-Л. 1929. С. IV].

Чтобы избежать повторов, мы остановимся здесь лишь на тех моментах, где Бём-Баверк вносит что-то новое по сравнению с теорией Менгера.

С первых же страниц хорошо заметно стремление Бём-Баверка навести более прочные мосты между теорией субъективной ценности Менгера-Визера и объективными ценовыми пропорциями, складывающимися на рынке. Для этого Бём-Баверк называет меновую ценность объективной ценностью, присущей самим материальным благам. Напомним, что Менгер не считал меновую ценность объективным свойством самих благ: в его трактовке меновая ценность — это субъективная ценность благ, которые можно получить взамен имеющегося. Жесткое разделение субъективной и объективной ценностей будет сказываться у Бём-Баверка и позднее. Достаточно указать на структуру книги, в которой автор выделяет две части: теорию субъективной ценности и теорию объективной меновой ценности.

В первой части новшества, внесенные Бём-Баверком, таковы. Рассуждая об иерархической шкале потребностей, он усиливает ее реалистичность тем, что делает в таблице пропуски, поскольку некоторые потребности могут удовлетворяться только целиком, а не частями (это следующий за Менгером шаг, удаляющий австрийскую теорию ценности от математической версии маржинализма). Бём-Баверк дает четкое определение субъективной ценности благ через ее предельную пользу. Следует отметить, что этот перевод точнее, чем общепринятый, передает смысл учения австрийской школы. Полезностью (Nutzlichkeit) австрийцы называют характеристику данного рода благ в целом, пользой (Nutzen) — характеристику определенного количества данного блага.

Собственным вкладом Бём-Баверка является и его попытка найти количественное соотношение между общей ценностью данных благ и предельной полезностью. Бём-Баверк считает, что предельные полезности отдельных единиц данного блага обладают свойством аддитивности, но не мультипликативности. Предельная полезность единиц данного запаса (одинаковых по качеству) в случае суммирования будет неодинаковой, так как они предназначены для удовлетворения разных по важности потребностей. (Случай, когда блага изначально предназначены для продажи, Бём-Баверк рассматривает отдельно и мультипликативность там допускается.) Следует отметить, что предусмотрительный Менгер вообще обошел эту проблему стороной. Понятия богатства и имущества он разбирает до определения ценности благ и не возвращается к ним впоследствии. При этом Менгер настаивал на относительном, а не на абсолютном характере ценности и не предполагал возможности ее измерения в каких-либо единицах. Бём-Баверк же, пытаясь дать количественную оценку общей ценности, вынужден без должных оснований исходить из измеримости ценности, т. е. переходить к более уязвимой для критики кардиналистской версии маржинализма [глубокую критику учения Бём-Баверка об измеримости стоимости дал выдающийся русский экономист Е. Е. Слуцкий (Slutsky Е. Zur Kritik des Bohm-Baverkschen Wertbegriffs und seiner Lehre von der Messbarkeit des Wertes//Schmollers Jahrbuch. V. LI. N 4. S. 37-52)].

Наиболее ясно это сформулировано в главе третьей, где Бём-Баверк задает себе вопрос: «Можем ли мы определить величину этой разницы (между ощущениями) точнее, можем ли выразить ее в цифрах?» и дает на него утвердительный ответ.

При этом он ссылается на то, что нам приходится бесчисленное множество раз выбирать между одним крупным и многими мелкими наслаждениями, хотя это, очевидно, вовсе не доказывает измеримости ценности в абсолютных величинах. Постулируя таким образом «цифровое определение величины наслаждений и лишений», Бём-Баверк оказывается гораздо ближе к Джевонсу и даже Бентаму с его «арифметикой счастья», чем к Менгеру [Автономов В. С. Модель человека в буржуазной политической экономии от Смита до Маршалла//Истоки. 1989. ¦ 1. С. 204-219. Об этом свидетельствует и употребление Бём-Баверком гедонистической терминолологии, которой избегал Менгер].

Стараясь приблизить теорию субъективной ценности к условиям «развитых меновых отношений», Бём-Баверк привлекает для объяснения отдельных трудных случаев понятие субституционной предельной пользы. Автор приходит к выводу, что ценность для человека потерянного зимнего пальто в большинстве случаев измеряется не его предельной полезностью, а предельной полезностью других благ, которые придется не покупать или продавать, чтобы купить пальто взамен потерянного. Она же в свою очередь зависит от цены пальто на рынке (чем оно дороже, тем больше потери других благ). Таким образом, в конечном счете субъективная ценность данного товара определяется его же ценой. Этот логический круг с давних пор представлял собой основную мишень для марксистских критиков австрийской теории (начиная с Гильфердинга и Бухарина). К Менгеру же подобная критика неприменима, так как у него ценность благ определяется только интенсивностью потребности и наличием блага и никак не зависит от цены.

То же самое можно сказать и о зависимости у Бём-Баверка ценности от «отношения между спросом и предложением», богатства или бедности человека.

Главный вклад Бём-Баверка в мировую науку — идея о том, что постоянно существующая разность между ценностью продукта и определяемых ее величиной полных издержек производства (т. е. прибыль) зависит от продолжительности производственного периода. На этом тезисе построена Бём-Баверком теория капитала, прибыли и процента в его работе «Капитал и прибыль» (ч. II).

Большой интерес представляет также попытка Бём-Баверка объединить закон субъективной ценности с законом издержек производства. Автор признает за законом издержек статус правила, с помощью которого в частном случае неограниченных возможностей увеличения производства действительно можно измерить ценность «высокополезного» продукта, хотя сами издержки в конечном счете определяются ценностью наименее полезного (предельного) продукта.

Большое значение для обоснования не только бём-баверковской, но и всей маржиналистской теории ценности имеет маленькая глава седьмая. Здесь Бём-Баверк отвечает на упреки в нереалистичности маржиналистской модели человека, проделывающего огромное количество громоздких вычислений для того, чтобы определить ценность благ (в особенности «отдаленного порядка»). Контраргументы автора (которые с небольшими вариациями повторяются сторонниками маржиналистской — неоклассической теории и по сей день) таковы:

1) благодаря привычке и навыку большинство вычислений такого рода делается почти мгновенно, хотя и приблизительно. Чрезмерная же расчетливость даже невыгодна — она требует излишней затраты времени и сил [в этом пункте ярко проявляется превосходство австрийской школы, не требующей абсолютной рациональности и оптимального выбора, над математической версией маржинализма. Представители последней смогли встроить этот вывод в свою теорию только через 70 с лишним лет после этой работы Бём-Баверка (Stigler G. The economics of information//Journal of Political Economy. 1961. V. 69. P. 213—245)];

2) в большинстве случаев нового расчета вовсе не приходится делать, поскольку информация о ценности данной вещи бывает уже заложена в нашей памяти [любопытно, что точно такими же соображениями Маркс в III томе «Капитала» объяснял определение производителями цен с учетом компенсации за условия производства, отличающиеся от средних (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 25. Ч. I. С. 221—236)];

3) наконец, развитая система разделения труда позволяет производителю или владельцу благ отдаленного порядка учитывать лишь меновую ценность своего блага, оставляя все остальные стадии производства и оценки на долю следующих предпринимателей.

Вторая часть книги — «Теория объективной меновой стоимости» отличается от изложения тех же вопросов Менгером следующим образом. Прежде всего Бём-Баверк с самого начала приближает теоретический анализ к современной реальности и выражает субъективные ценности товаров в деньгах (он имеет на это право, поскольку ранее объявил об измеримости ценности). Проблемы монополии и несовершенной конкуренции у учителя изложены намного глубже, чем у ученика: покупатели, по Менгеру, могут купить себе не одну лошадь, а несколько: исследуется воздействие изменений предложения не только на цену, но и на количество купивших (у Бём-Баверка последнее фиксировано) и т. д.

В то же время случай двусторонней конкуренции у Бём-Баверка разобран значительно основательнее (глава четвертая второй части).

Прежде всего следует отметить, что поскольку Бём-Баверк в отличие от Менгера рассматривает ситуацию развитого товарного обмена, опосредуемого деньгами, он включает в рассмотрение субъективную ценность денег для покупателей, различающихся по уровню состоятельности (относительно имеющихся у них потребностей). Интересно, что с помощью этого аргумента он пытается опровергнуть оптимальность конкурентного равновесия с точки зрения всего общества (эта идея занимает центральное место в теории общего равновесия начиная с Вальраса). Таким образом, мы имеем полное право назвать Бём-Баверка борцом с «буржуазной апологетикой»!

Наибольший теоретический интерес, с нашей точки зрения, представляет анализ логического круга, возникающего при объяснении цены субъективной ценностью, тогда как последняя «при существовании открытого рынка» определяется рыночной ценой. Здесь мы убеждаемся, что Бём-Баверк отдавал себе отчет в существовании этой проблемы и пытался ее разрешить. Он считал, что рыночная цена — это цена, за которую покупатель лишь надеется приобрести товар в будущем, но поскольку это будущее достаточно неопределенно, оценка блага еще может быть пересмотрена. При этом во всех случаях границей его цены будет все же «непосредственная предельная польза данной вещи». Нельзя сказать, чтобы решение Бём-Баверка действительно развязывало этот гордиев узел. Ведь рыночная цена превращается в «надежду» только на весьма специфических рынках. Например, на товарных или фондовых биржах, где существуют постоянные колебания цен, или на рынке производительных благ, ценность которых действительно зависит от того, насколько большим спросом будет пользоваться производимый с их помощью продукт. (Мы рассуждаем здесь с позиций самой австрийской теории ценности.) На тех же потребительских «открытых» рынках, где цена в каждый данный момент может быть вполне устойчивым ориентиром для потребителя, теория предельной полезности действительно «пробуксовывает», с этим ничего не поделаешь.

Две заключительные главы работы Бём-Баверка посвящены весьма изобретательным попыткам встроить в австрийскую теорию субъективной ценности другие, альтернативные объяснения этого же феномена: «закон предложения и спроса» и «закон издержек производства». С нашей точки зрения, Бём-Баверк вносит полезные уточнения в понятия спроса и предложения: классическая теория понимала их как простые количества товаров, он же считает необходимым корректировать эти количества, учитывая интенсивность желания купить товар даже за высокую цену и желания его продать даже по низкой цене.

Советуем читателю обратить также внимание на то, что теория субъективной ценности в отличие от «объективных» теорий объясняет такие феномены, как уценка товаров, дешевые распродажи и т. д., при которых товары распродаются ниже издержек производства.

«Теория общественного хозяйства» Ф. фон Визера (1914) занимает в истории австрийской школы примерно такое же место, как «Основы политической экономии» Дж. С. Милля в истории английской классической политэкономии. Это «завершение системы», упорядочивание различных идей разных авторов, эклектическое стремление к компромиссам, максимальное расширение объекта исследования, иногда за счет меньшей глубины исследования (особенно по сравнению с менгеровскими «Основаниями»).

На сайте находятся два фрагмента из объемистого трактата Визера. Первый из них продолжает и развивает теорию ценности Менгера-Бём-Баверка и позволяет читателю составить законченное представление об австрийской теории ценности в целом. Второй фрагмент, напротив, не находит никаких параллелей у Менгера и Бём-Баверка и представляет нам Визера как мыслителя, наиболее интенсивно занимавшегося институционными и социологическими вопросами.

В первом опубликованном нами фрагменте ( 16—25) содержатся все основные усовершенствования, которые Визер внес в австрийскую теорию ценности. При этом обращает на себя внимание то, что все достижения Визера идут по линии приближения абстрактного менгеровского анализа к хозяйственной практике. Так, именно из этих соображений Визер решительно отвергает аддитивный способ определения суммарной полезности данного запаса благ, когда каждая единица его имеет различную предельную полезность, и отстаивает мультипликативный способ, когда предельная полезность просто умножается на количество однородных благ. Далее, обращает на себя внимание детальная проработка соотношения между собственной предельной полезностью продукта и издержками по его производству (понимаемые как наибольшая полезность других благ, которые могли быть произведены с помощью данных средств производства). Визер доказывает, что в большинстве случаев эти величины достаточно близки и взаимозаменяемы, однако бывают случаи, когда резкое изменение наличного запаса благ или потребности в них может привести к их резкому расхождению. В этих случаях ценность определяется не издержками, а cобственной предельной полезностью блага.

Следующим, и, пожалуй, наиболее существенным вкладом Визера в экономическую теорию австрийской школы является его решение проблемы распределения доходов. Для того чтобы разрешить эту проблему, Визер создает теорию вменения, изложенную в 20—23. Менгер пытается определить вклад каждого из средств производства в конечный доход с помощью мысленного эксперимента: он оценивал, как уменьшится доход вследствие утраты данного производительного блага, когда другим комплементарным благам будет найдено иное применение. Визер считает данный прием искусственным и нe соответствующим экономической практике (к тому же в этом случае суммарный доход, приходящийся на все факторы производства, будет меньше ценности продукта). Его решение, пожалуй, ближе к вальрасовскому: мы должны найти несколько родственных продуктов (т. е. производимых с помощью одних и тех же производительных благ), оцениваемых на рынке по предельной полезности, и построить систему уравнений ценности, в которой количество уравнений (продуктов) будет равняться количеству неизвестных факторов производства. Решая эту систему, наблюдатель теоретически (а производитель — практически) сможет определить сравнительную предельную производительность факторов производства.

Большое внимание Визер уделяет также разделению производительных благ на общие и специфические и различным правилам вменения в каждом из этих случаев: специфическому производительному благу доход вменяется по остаточному принципу.

Эта идея Визера получила дальнейшее развитие в современных теориях прав собственности, в которых понятие собственности на предприятие и, соответственно, права на остаточный доход связывается именно с правом распоряжаться специфическим средством производства.

На странице, посвященной Визеру стоит последний фрагмент ( 75, 76). У нас вошло в привычку обвинять маржиналистов в излишней абстрактности анализа, отвлеченности его от таких важнейших общественных институтов, как собственность, власть и т. д. Между тем представители австрийской школы безусловно проявляли большой интерес к историческим и социологическим проблемам. Традиция вновь восходит к Менгеру и его анализу истории денег, но и здесь наибольший вклад внес именно Визер. Его идеи о возникновении, эволюции и противоречиях частнохозяйственного и экономического порядка, пожалуй, особенно интересны на современной стадии развития нашего общества.

Визер далек как от оптимизма английских классиков, и прежде всего Смита, предполагавшего гармоническое согласование частных и общественных интересов с помощью «невидимой руки» свободной конкуренции, так и от безоговорочного осуждения частнособственнического эгоизма в социалистической и коммунистической литературе. Он подчеркивает, что частная собственность неразрывно связана с экономической деятельностью. Но частная собственность немыслима и без властных отношений, господства и подчинения. Собственность и власть концентрируются в руках хозяйственных лидеров, в которых легко можно узнать прообраз фигуры «предпринимателя» — основного персонажа знаменитой теории экономического развития И. Шумпетера, ученика Визера [см. Шумпетер Й. А. Теория экономического развития. М.: Прогресс, 1982].

Но экспансия частного капитала, естественно, выводит капиталистическое господство за пределы экономической целесообразности и влечет за собой нежелательные общественные противоречия.

Даже по столь небольшому отрывку читатель может получить представление о взвешенности и глубине визеровского анализа не только экономических, но и социальных явлений.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru/

Количественные и качественные характеристики положения безработных: теоретический и социологический анализ

РубаникА.Н. к.и.н., доцент, зав. кафедрой социальных технологий РГУПС.

Рамазанов В.М. к.ф.н., доцент кафедры социальных технологий РГУПС.

Тельных Н.В. к.ф.н., доцент кафедры социальных технологий РГУПС.

Безработица все в возрастающей мере становится критическим фактором, исключающим людей не только ив мира работ и доходов, но и нарушающим их социальную идентичность. Безработные являются самыми незащищенными, наиболее нуждающимися в поддержке государства. Они не защищены трудовым законодательством, утратили социальные связи с институтом труда, не подлежат социальной защите, «выпали» из системы социального контроля. Статус индивида в обществе находится в зависимости от трудовой деятельности. Поэтому безработица лишает человека не только трудового, но и социального статуса (точно так же, как переход в положение пенсионера лишает человека сразу многих его статусных позиций в обществе) [9]. Естественно ожидать, что многие безработные пережи-вают свое положение. Как показывают социологические опросы, женщин сильнее, чем мужчин беспокоит утрата прежних социально-трудовых позиций. Одна из гипотез, объясняющих такую особенность, может быть та, что мужчины больше уверены в возможности своего трудоустройства. а женщины, в силу большого уровня безработицы среди них, меньше надеются на то, что сумеют быстро получить работу.

За период с января 1994 г. по январь 1997 г. число официально зарегистрированных неработающих увеличилось втрое (1994 г. — 1.1 % всего экономически активного населения, 1996 г. — 3.3 % ). Примерно во столько же раз выросло и количество семей безработных с несовершеннолетними детьми (только в течение 1995 г. с 700 тысяч до 1 миллиона 29 тысяч). К тому же среди них — 9.8% неполные семьи, и это. как правило, «женские» семьи, 10.4% — многодетные родители. То есть, каждая пятая подобная семья пребывает в зоне повышенного риска и особенно нуждается в заботе государства. Весьма тревожным яв-ляется то, что каждый шестой родитель в рассматриваемых семьях не достиг 30 лет. Учитывая, что обычно у молодых небольшой трудовой опыт, для них безработица чревата деструкцией трудового потенциала, утратой трудовой мотивации.[3]. Потеря одним ив родителей, а тем более двумя, работы порождает две очень сложные для семьи проблемы. Первая — это ощутимое для семьи падение жизненного уровня и вторая — ухудшение социального тонуса и внутрисемейных отношений. Известно, что первые три месяца безработный получает в качестве пособия 75% от предшествующей заработной платы, затем в течении четырех месяцев — 60%, далее еще пять месяцев — 45%. Правда, государством выплачивается также пособие на каждого несовершеннолетнего ребенка из расчета 10% от денежной суммы, получаемой по безработице. При этом общий размер дотации ограничен сверху средней заработной платой в регионе [4].

Снижение доходного статуса в семье, где есть безработный, очевидно. Данные опроса москвичей, проведенного в сентябре 1995 г. позволяют качественно охарактеризовать динамику их материального благосостояния. По самооценкам 59% граждан, охваченных социологическими опросами, они находятся ва чертой бедности либо испытывают ущемление в различных сферах деятельности. Эти ущемления можно рассматривать в качестве признаков социальной депривации [5]. Острой формой депривации является потеря социального статуса. Из числа специалистов 40% до получения статуса безработного уже испытали социальную деградацию: они вынуждены были сменить специальности техника, инженера, экономиста на должности диспетчера, кассира. оператора, реализатора продовольственных или промышленных товаров [6].

Материальные условия существования семей безработных, в кото-рых имеются несовершеннолетние дети, на фоне подорванных систем дошкольного и внешкольного воспитания, оздоровительного отдыха, коммерциализации образования, ослабления социальной инфраструктуры ведут к дезаптации жизнедеятельности и определяют стратегию поведения большинства из них, как стремление к выживанию.

Утрата работы взрослыми членами семьи со всей остротой ставит проблему психологической приспособляемости к новой ситуации. По материалам проведенных исследований, для каждого третьего, потерявшего работу, это означает крушение всех надежд, еще почти для половины — временное затруднение, которое они надеются преодолеть.

Опрос свидетельствует об ухудшении социального самочувствия, роста ощущения беспокойства, тревоги, неуверенности в будущем, ущемленности в социальных и гражданских правах, снижении толерантности и удовлетворенности семей данного типа их жизнью. Проблемы в супружеских отношениях и в воспитании детей после утраты работы, по признанию самих опрошенных, возникли в каждой второй семье. При этом внутрисхемные связи стали более натянутыми (20%), между супругами и детьми порой прорывается раздражение (16%), семейная атмосфера обрела резкую конфликтность (11%)

Как представляется, выявленные качественные и количественные хаоактеристики исследования положения безработных говорят о том, что безработица обернулась фактором сокращения возможностей адаптации части общества к новым условиям. Она затрудняет воплощение всех функций семьи и: прежде всего детскую социализацию, поддержание должного материального благополучия, здоровья, удовлетворение культурно-духовных потребностей, блокирует широкую социальную мобильность. Низкие доходы родителей в течение продолжительного времени могут предопределить слабый образовательный уровень подрастающего поколения, плохое состояние профессиональной подготовки, и в результате оставить ему минимальные шансы для продвижения по социальной лестнице.

Конечно, эти семьи попадают в поле влияния семейной государственной портики, направленной на создание необходимых условий для успешной реализации семьей ее функционального назначения. В настоящее время эта политика представляет собой четыре вида государственной поддержки.

а) денежные выплаты семье в связи с рождением, содержанием и воспитанием ребенка (пособия и пенсии);

б) льготы родителям и детям (трудовые, налоговые, жилищные, кредитные, медицинские);

в) бесплатные натуральные выдачи семьям с детьми (детское питание, лекарства, одежда, обувь, питание беременным женщинам и т.п.); г) социальное обслуживание семей [7].

Все меры семейной политики в России обусловлены федеральным законодательством. В то же время субъектам Федерации и предприяти-ям, учреждениям, организациям, любым общественным фондам и частным лицам не возбраняется устанавливать любые дополнительные выплаты и льготы, содействующие ее целям, матери имеют право на получение по-собий по беременности и родам, на оплачиваемый отпуск по материнству до достижения ребенком полутора лет, на содержание ребенка (выплачивается до шестнадцатилетия или окончания общеобравовательной школы). Однако следует отметить, что величина этого пособия символическая. Она составляет 70% от минимального размера оплаты труда — на детей в возрасте до 6 лет и 60% — на детей с 6 до 16 лет и равна, примерно, 10-12% прожиточного минимума [8].

В трудовом и жилищном законодательствах, а также в области кредитования определены льготы одиноким матерям, семьям военнослужащих, многодетным, при рождении двух и более детей. Довольно надежно сегодня выполняется такая льгота, как освобождения от налогообложения совокупного годового дохода за каждый месяц в сумме минимальной заработной платы на каждого ребенка до исполнения 18 лет (студентов и учащихся дневной формы обучения — до 24 лет). Кроме того, предусмотрено снижение сумм подоходного налога для многодетных родителей, одиноких матерей. Налогообложению не подлежат пенсии и пособия на детей.

Важны для семей безработных преимущества, связанные с оплатой детских дошкольных учреждений и интернатов. Системный кризис российского общества, к сожалению, отрицательно сказался на положении в дошкольном образовании и внешкольной работе с подростками. Инфляция ведет к постоянному росту расходов на учреждения, занимающиеся этой деятельностью, а следовательно, и возрастанию родительской платы; местные власти, в своем большинстве, не располагают возмож-ностью предоставления дополнительных льгот даже самым нуждающимся семьям. Таким образом, ставится под угрозу выполнение статьи Конституции Р$ о гарантии обеспечения общедоступности и бесплатности дошкольного образования [7,2]. Надо отметить, что в отсутствие должного государственного контроля, специальных санкций против нарушителей законодательства, при ослаблении механизмов реализации вышеуказанных правовых установлении, семьи зачастую не получают льготы, а специальные пособия выплачиваются нерегулярно. Проведенный анализ показал, что лишь около 11% безработных пользовались дотациями по квартплате, 10.8% правовыми денежными пособиями, гуманитарной помощью, выплатами на школьные завтраки, вместе с тем очень низкий норматив исчисления пособия по безработице и невозможность ежемесячно оказывать материальную помощь семьям, чей среднедушевой доход ниже прожиточного минимума, делают социальную поддержку весьма неэффективной. Поэтому подавляющая доля нуждающихся в такой поддержке (72%) считают ее недостаточной, полагая, что она должна быть увеличена за счет сокращения расходов на оборонные нужды и возрастания размера налогов [8].

Определенное внимание в наши дни уделяется социальному обслуживанию семей. Оно представляет собой индивидуальное содействие в решении юридических, медикосоциальных, социально-психологических. жилищных и других проблем. Сейчас социальные службы, как правило. многопрофильны по своему характеру, имеют разную ведомственную подчиненность и создаются органами социальной защиты, здравоохранения, народного образования, внутренних дел, общественными организациями. Несмотря на то, что эта система пока формируется, процесс этот сдерживается недостатком материальных, финансовых и кадровых резервов. Серьезная причина малой эффективности современной семейной политики заключается в ее недифференцированности. Ныне, когда российское общество объято глубоким экономическим кризисом, ресурсный фактор играет определяющую роль, эта политика в основном непродуктивна. Возникает необходимость выбора приоритетов с учетом конкретных семейных обязанностей, специфических нужд и проблем. Подобный подход позволит в первую очередь поддержать семьи, оказавшиеся в бедственном состоянии.

Список литературы

1. Конституция М., 1996.

2. Закон «О занятости населения РФ.» М., 1995.

3. Катувский Е. Основные направления государственной политики на российском рынке труда — Человек и труд, 1998. N1.

4. Предотвращение критических ситуаций на рынке труда: цели и итоги деятельности Правительственной комиссии» — Человек и труд, 1995. N9.

5. Харламов А. Активная политика на рынке труда: итоги и перспективы — Человек и труд, 1996. N1.

6. Занятость и безработица в России — Человек и труд, 1995. N9.

7. Федеральная Программа содействия занятости населения на 1996-1997 ГГ. М., 1995.

8. Социально-экономический урон реализации политики занятости — Человек и труд, 1995. N2.

9. Основы социальной работы. М., 1997.

Демографическое будущее развитых обществ: между детерминизмом и свободой выбора

Романюк А. И.

Нынешняя социально-демографическая ситуация развитых стран приобретает новые черты, отличающиеся от предшествующих. В то время как продолжительность жизни теперь приближается к своему биологическому пределу, о чем раньше не смели и думать, репродуктивная функция общества снизилась до точки, не обеспечивающей воспроизводства населения. Практически во всех развитых странах коэффициент рождаемости упал ниже порога простого замещения поколений, и низкая рождаемость является уже хронической для них. Это сопровождается глубокими изменениями, касающимися семьи: миграцией юг-север и растущим этнокультурным плюрализмом.

В связи с этим говорят о «втором демографическом переходе». Это понятие кажется мне мало пригодным для характеристики происходящего, поскольку сегодня нет прерывания эволюции, как в случае демографического перехода от равновесия высокой рождаемости и смертности к их дисбалансу. Наступил, скорее, новый и, возможно, финальный этап демографического перехода, который я предпочитаю называть «демографической зрелостью».

Речь идет о настоящей социальной трансформации, о состоянии, которое не может оставить безразличным. Оно вызывает часто противоположные чувства: одни ему радуются, другие бьют тревогу. Для кого-то в замедлении демографического роста — небесное благословение, конец «перенаселенности» и «экологической деградации». Напротив, те, кого беспокоят современные явления, видят в них признаки упадка цивилизации, культурного распада общества, потерю единства и национальной идентичности из-за массового непрерывного вливания чуждых элементов, которые ассимилируются и интегрируются с большим трудом. Даже не заходя далеко в своих апокалиптических предсказаниях, они все же говорят о маргинализации Запада, теряющего многое в геополитическом плане по мере того, как экономический и демографический вес перемещается в другие части мира (Индия, Китай).

Среди тех, кто таким образом воспринимает историю, одни призывают к социальным и институциональным реформам, способным обратить вспять демографические тенденции, другие относятся к негативным тенденциям фаталистически, опускают руки, говоря, что ничего нельзя сделать. Самые большие оптимисты ссылаются на мудрость природы, которая сама все урегулирует. Но есть и те, кто ищет возможность как-то приспособиться к ходу истории, на который нельзя, как они считают, повлиять.

Я привожу здесь некоторые из мрачных и оптимистических сценариев, безусловно, возможных, но вряд ли неизбежных, для того, чтобы подчеркнуть позиции. Цель данной статьи — очертить рамки предметных размышлений о политике населения в контексте трех интеллектуальных перспектив демографической динамики, прежде всего, динамики ключевой переменной — рождаемости. Первая перспектива, именуемая эволюционистской, постулирует наступление демографической «зрелости» в качестве итога социальной эволюции, на которую невозможно повлиять. Самое большое, на что можно рассчитывать, — это приспособиться путем социальной и институциональной трансформации к режиму стагнации и демографического старения. Вторая перспектива возникла под влиянием либеральной философии. Ее основная идея заключается в авторегуляции (саморавновесии) социального процесса без вмешательства государства. Это доктрина «laisser faire». Наконец, третья перспектива представляет собой ориентированную на действия социальную программу, целью которой является утверждение общественного выбора в интересах социума. Если две первые перспективы можно назвать «детерминистскими», последняя будет «волеизъявительной», направленной на выбор действий.

Эволюционистская перспектива

Понять эволюционистскую перспективу означает понять силы, которые продолжают поддерживать столетний спад рождаемости. Рационализм, утилитаризм и индивидуализм в контексте научно-технической революции дали человеку растущую власть над природой, в том числе над своим собственным воспроизводством, глубоко изменив психологию и институциональные рамки рождения потомства. Наступление эпохи потребления и феминизации занятости привели к новой экономической системе, радикально отличающейся от семейной экономики домопроизводства.

Обвал рождаемости, начавшийся в 1960 г., связан с развитием общества потребления. Достаточно представить невиданный выбор товаров, услуг и удовольствий, который был предложен даже не очень состоятельному потребителю на основе эффективной системы кредитов и хорошо организованной рекламной кампании. Вслед за Дж. Гелбрайтом можно сказать, что чем больше потребностей мы удовлетворяем, тем больше новых потребностей появляется1. Разгорается соревнование между производством благ, с одной стороны, и созданием потребностей, с другой. Такова адская спираль, в которую непреодолимо вовлечены люди различного достатка.

Стремление ко все более высокому уровню жизни стало характерно для нашей культуры. Усилия государственной власти в этом направлении имели следствием расширение женской занятости и перераспределение ресурсов в пользу потребительского образа жизни в ущерб формированию семьи. Долги по кредитам «подталкивают» все большее число матерей к необходимости работать вне семьи, что ведет к пересмотру планов относительно рождения детей. Как ни парадоксально, государство только усиливает этот процесс. Под давлением реальных (или искусственно созданных) потребностей населения происходит эскалация социальных услуг, которую страна может вынести лишь за счет растущего бюджетного дефицита и/или все более тяжкого налогообложения. Налоговое бремя является фактором относительного обеднения молодежи, достигающей возраста формирования семьи, той причиной, которая заставляет молодых людей принести в жертву создание полнокровного семейного очага.

С другой стороны, воздействие государства имеет своим результатом ослабление репродуктивной функции общества. Тот факт, что забота о пожилых перешла в значительной мере от семьи к обществу, привел к тому, что уменьшился экономический интерес родителей к обзаведению детьми. По мере того, как «социальное родство» заменяет «семейное родство» и уменьшает родительский контроль, дети теряют свое значение источника психологического удовлетворения для родителей. Со своей стороны, дети также чувствуют уменьшение значения психологических связей. Те же самые факторы, которые у взрослых ведут к желанию иметь все меньше детей, провоцируют последних на безразличие к семейной идентичности и преемственности, ослабляя стремление стать самим родителями. Все это происходит на фоне снижения в общественном мнении ценности материнства как высшего призвания женщины.

Исчезновение традиционного разделения труда и «семейной зарплаты» ознаменовалось появлением «двухкарьерных» супружеских пар с двойным заработком — это исторически фундаментальный факт. Распространение женской занятости вызвано не только материальными затруднениями семей, но также и стремлением к финансовой безопасности, поскольку хрупкий институт брака перестает быть залогом благополучия личности. В статье под выразительным названием «Семья, которая не самовоспроизводится» Н. Кейфиц сравнивает ставшее малопривлекательным материнство с притягательностью профессий, к которым женщины получили доступ в современном обществе2.

Естественная связь, казалось бы, существовавшая между браком, сексуальностью и деторождением, из-за краха семейных ценностей и норм ослабла, если не разорвалась вовсе. Этому способствует появление технологий, имеющих целью предупреждение зачатия (контрацепция), а также искусственно генерирующих жизнь. Имеются в виду искусственное оплодотворение, развитие эмбриона в лабораторных условиях, трансферт вне организма спермы и материнской яйцеклетки, институт суррогатных матерей. Передача деторождения в репродуктивные лаборатории и пересмотр взглядов на материнство и отцовство подтачивают остатки моральной поддержки биологического родительства и моногамного брака как социального института. Возможность иметь ребенка без сексуальных отношений не меньше ослабляет семью и родственные узы, чем возможность вступать в сексуальные отношения без риска зачатия и родов.

Вышесказанное подтверждает, что семья оказалась точкой пересечения сил, подтолкнувших столетнее снижение рождаемости. Поэтому сегодня положение семьи в обществе требует пристального внимания. С одной стороны, сужение сети родства как следствие низкой рождаемости затрудняет передачу семейных ценностей и ознакомление детей с родительскими функциями. Разводящиеся и заново созданные семьи приводят к перерывам в ходе социализации ребенка. С другой стороны, уменьшение родственных контактов ребенка и его усечения, сегментарная социализация при достижении взрослости не вызывают приобщения к родительским ролям, стремления стать отцом-матерью. Таким образом замыкается причинный круг низкой рождаемости.

В эволюционной перспективе низкая рождаемость оказывается результатом возникающей вместе с индустриализацией идеологии индивидуализма. Дальнейшее снижение рождаемости поддерживается ее собственной динамикой, на которую влияет большое число факторов, усиливающих друг друга в воздействии на ограничение числа детей. Существуют ли границы снижению рождаемости? Ничто не предвещает его остановки. Пришла пора расстаться со спасительной идеей о том, что порог простого замещения поколений является тем магическим барьером, ниже которого уровень рождаемости не спустится, а коэффициенты рождаемости лишь будут колебаться вокруг этой «оси надежды». Со скоростью эпидемии низкая рождаемость завоевала все развитые общества и предстает теперь как их эндемическое состояние.

Возникает вопрос — что можно сделать? Если речь идет о повороте тенденций вспять, то немногое. Эволюционистская перспектива несет в себе пессимизм, граничащий с фатализмом. При этом остается надежда только лишь на смягчение отрицательных воздействий стагнации и старения путем социальной и институциональной адаптации.

Литература пессимистического оттенка в наши дни быстро распространяется, в ней много написано об эрозии фундаментальных ценностей, создавших величие капитализма. Отказ от пуританизма и протестантской этики оставил капитализм без морального фундамента. Соревновательный и производительный индивидуализм, который был характерен для пионеров капитализма, выродился в гонку за счастьем, которая заводит в тупик нарциссовых забот о себе самом. Можно лишь сожалеть о распаде социального единства и социального капитала, при котором поиск источников обновления и жизненных сил оборачивается обнаружением саморазрушительных элементов, объявляемых внутренними противоречиями капитализма3.

С другой стороны, поиски равенства в социальной сфере (в ущерб свободе) и путей принудительного распределения в экономической сфере (в ущерб производительности) значатся среди парадоксов нашего общества4. В кризисе современного капитализма сегодня видят отражение общего кризиса западной цивилизации, и этим все сказано.

Покинем теперь дарвиновский мир, управляемый неотвратимыми законами эволюции, ведущими к социальной энтропии, чтобы войти в ньютоновский мир законов, способных привести к равновесию социальных сил.

Перспектива саморегуляции

Можно нарисовать более радужную картину мира, чем неумолимость эволюционного процесса. Достаточно обратиться к экономической доктрине и либеральной политике «laisser faire», которая со времен Адама Смита главенствовала в гражданском мышлении Запада. Это мир, в котором «невидимая рука» природы через созидательные силы рынка берет на себя продвижение к экономическому (и социальному) равновесию множества частных интересов без вмешательства государственной власти. Вот пример — «мальтузианский демон» был спонтанно укрощен сокращением рождаемости, и таким образом была предотвращена угроза перенаселения Западной Европы. Может быть, та же невидимая рука установит некое демографическое равновесие путем возрождения необходимого уровня рождаемости без какого-либо вмешательства Государства, просто давая каждому возможность преследовать свои личные интересы? Каким образом повышение рождаемости в таком случае может произойти спонтанно?

В рамках мышления Homo economicus возможен следующий ответ. Уподобляя ребенка экономическому благу — «товару длительного пользования» и предполагая, что потребитель способен выбрать среди предложенных ему благ те, которые максимизируют степень его удовлетворенности, следует предположить, что сама «редкость» детей способствует «спросу». Вот источник роста рождаемости, с точки зрения «новой экономики домохозяйства», которая распространяет экономический анализ на социальную область (Г. Беккер является выдающимся представителем этого направления). Однако возникают сомнения, что эти экономические механизмы способны повысить рождаемость. Во-первых, недостаточно аргументов, по мнению Д. Блейк, чтобы ребенок мог быть уподоблен «товару длительного пользования», который якобы «приобретается» (а не производится) родителями5. Во-вторых, если даже принять логику Беккера, то равновесие спроса на детей и их предложения реализуется лишь при условии, что рыночные отношения не ограничиваются никоим образом и не «испорчены» вмешательством государственной власти, — таким, к примеру, как социальное обеспечение пожилых, которое, как отмечалось, снижает интерес родителей к рождению детей.

При социологическом подходе также можно найти надежду на само собой образующееся повышение рождаемости. Достаточно предположить, что в социальном мире действуют циклические процессы, «приливы и отливы», которые, вызвав период низкой рождаемости и ослабления семейных ценностей, сменяются затем периодом семейного обновления. При этом предполагается, что изменения в культуре, ценностях и нормах предшествуют изменениям в системе социального действия. В действительности же целый ряд социокультурных инноваций, как бы предрекавших перелом тенденций рождаемости, сопровождал, если не предвосхищал падение (а не подъем) рождаемости в шестидесятые годы. Это была эпоха «контр-культуры», сексуальной революции, радикального феминизма, воинствующего экологизма, политического радикализма и разного рода идеологий протеста. В последнее время заявляет о себе реакция на идеологические преувеличения этой эпохи. На первый план в политических дебатах выходят другие ценности, но среди них пока не удается различить даже скромные признаки семейного обновления — возвращения к более стабильному браку, к подъему брачной рождаемости.

Наконец, с точки зрения экологической можно доказать, что демографический упадок остановится рано или поздно, уступив место равновесию между населением и окружающей средой. После того, как «новый» технологический прогресс внесет изменения в соотношение «население — окружающая среда», демографическая стагнация может смениться ростом. Однако и здесь реальность бросает вызов очередной теоретической модели. Об этом свидетельствуют негативные последствия головокружительного роста крупных метрополий.

Вообще говоря, снижение численности населения плохо приспосабливается к требованиям муниципального управления. К сожалению, тревожные голоса по поводу тенденций населения начинают раздаваться лишь после того, как из-за недостатка учеников закрываются школы, или из-за отсутствия поступлений от налогов прекращается социальное обеспечение.

В противовес эволюционной перспективе, подход саморегулирования пронизан оптимизмом; долгосрочные изменения ведут к прогрессу, несмотря на трудности переходного характера, свойственные любому адаптационному процессу. Насколько реалистично такое видение будущего? Если механизмы свободного рынка посредством смены циклов конъюнктуры действительно способны к спонтанному приспособлению (сочетающемуся с экономическим равновесием) несмотря на сопутствующие этому процессу отклонения6, то можно ли эти механизмы перенести в социальную и демографическую сферы? Специалисты в этом сомневаются7, особенно в том, что «невидимая рука» может разрешить противоречия между индивидуальными и коллективными интересами. В самой природе индивидуалистического общества, на котором основано понятие равновесия рынка, заложен тот факт, что индивидам не удается принять потребности общества. Индивидуализм как необходимое условие рыночного равновесия является в то же время условием, затрудняющим демографическое равновесие. По-видимому, отсутствие равновесия присуще современным обществам, которые одновременно динамичны в социальном и экономическом плане и отличаются стагнацией в демографической сфере. В подобной ситуации нужны определенные действия общества для достижения равновесия или, по крайней мере, сокращения разрыва между индивидуальными и коллективными интересами.

Перспектива свободы выбора

Она исходит из способности общества изменять свою судьбу: самосохранение не может быть оставлено на волю случая или так называемого естественного закона. Эта интеллектуальная ориентация вдохновлена социальной доктриной, которая подразумевает главенство воли и действия в формировании будущего и проповедует усиление роли государства в воздействии на социальную сферу.

Такая позиция вызывает дискуссии. По словам одних, история, независимо от того, линейна она или циклична, следует своим путем согласно некоторой диалектической логике, детерминированной взаимодействием различных сил: материальных, подобно способу производства (Маркс), или духовных (Гегель), при этом исторические личности оказываются всего лишь марионетками этих сил. Не является ли технический и материальный прогресс в основе своей процессом отбора по типу дарвиновского, результатом которого может быть прогрессивное улучшение, либо эволюция по бергсоновскому типу? По мнению других, история, если она не лишена определенного порядка, проявляющегося в долгосрочной перспективе, несет на себе отпечаток действий великих личностей. «История есть квинтэссенция огромного числа биографий», — говорил Т. Карлейл.

Задаться целью разрешить этот старый спор — означает потерпеть поражение в тупике метафизических дискуссий. Что касается меня, я предпочитаю промежуточную позицию, которую американский социолог Р. Мертон называет «социологическими теориями среднего уровня»8. В рамках прагматического подхода становится ясной роль многочисленных воздействий власти на социальную сферу как в тоталитарном, так и в либеральном обществах, даже если особенности такого вмешательства различаются. Они могут в некоторых случаях быть бесспорно удачными, в других -заканчиваться достойным сожаления провалом. Они могут вестись с согласия народа или против его воли, под влиянием утопических идей или с реалистическими целями. Безусловно, эти воздействия представляют собой часть политического пейзажа современных государств. Политика единственного ребенка в Китае, например, даже если учесть жесткость принимаемых мер, тем не менее есть своего рода успех государственного вмешательства в демографическую сферу в стране с очень сильными семейными традициями. С другой стороны, государство всеобщего благоденствия, несмотря на некоторые внутренние противоречия, о которых говорилось выше, остается восхитительной конструкцией социальной инженерии либерального толка. В особенности это относится к национальным системам здравоохранения и государственного образования, где правомерность государственного воздействия вначале вызывала протест, но, в конце концов, снискала одобрение граждан.

Что касается семейной пронаталистской политики, ведущейся некоторыми демократическими (и не демократическими) государствами, то оценка ее эффективности, хотя и включает отдельные позитивные элементы, в совокупности будет скорее отрицательной. Нельзя говорить о разрозненных мерах как целостной семейной политике, рассчитанной на долгосрочную перспективу, и тем более нельзя оценить эффективность использования финансовых ресурсов, т.к. нет каких-нибудь значимых результатов.

Попытка обобщения

Мне хотелось бы в этой части статьи сблизить три изложенные выше перспективы, показать, что они противоречат друг другу только в том случае, если их логика доведена до крайности, и что реальная жизнь полна того, что мы можем назвать «компромиссами». Часто вопрос заключается в пропорциях, в дозировании.

Имея в виду эволюционную перспективу, выделю две возможные «меры» для противодействия сложившимся тенденциям демографического старения и его темпов и для минимизации их последствий. Одна касается управления и мобилизации национальных человеческих ресурсов, другая — иммиграции.

Что касается первой, то по сути мы должны научиться мудро и бережливо управлять хотя и постаревшими, но дефицитными человеческими ресурсами. Для этого существует множество рецептов, тем не менее не следует восхвалять либо идеализировать наше стареющее общество. В старении трудно найти экономическое спасение, и еще менее — средство для выживания цивилизации.

Это приводит нас к рассмотрению иммиграции в качестве механизма, могущего восполнить состарившуюся и дефицитную демографическую структуру развитых обществ. Именно этот механизм был заимствован volens nolens западными странами и их заморскими территориями. Спрос на рабочую силу в течение экономического бума 60-х гг. создал армию не вернувшихся домой гастарбайтеров. После того, как экспансия сменилась экономическим спадом, они увеличили ряды безработных (или находящихся на государственном обеспечении — часто без прав гражданства, несмотря на долгие годы проживания в данной стране). С тех пор иммиграционные волны не прекратились и даже интенсифицировались, тогда как экономика не могла более поглощать вновь прибывающих. Система социальной защиты работала на пределе сил, и в ряде стран правительства под давлением общественного мнения борются, но, увы, безрезультатно, за контроль над иммиграцией, ставшей практически «дикой». Вследствие этого национализм как реальный, так и воображаемый, поддерживаемый искусственно, начинает играть главную роль в спектакле, который ежедневно с неистовством разыгрывается средствами массовой информации.

Нет другого вопроса, кроме иммиграции, который возбуждал бы столько страстей и провоцировал поляризацию общественного мнения. Миграция, без сомнения, внесла свой вклад в генетическое «скрещивание» и культурное «оплодотворение» населения, ее экономический вклад оценивается в общем благоприятно. Тем не менее, в последнее время наблюдается ужесточение общественного мнения по отношению к иммиграции, и не только к подпольной. Ф. Фукуяма, автор знаменитой книги «Конец истории и последний человек»9, опасается, что массовая иммиграция из бедных стран в богатые, которой практически невозможно сопротивляться, может стать для богатых стран источником внутреннего и внешнего напряжения10. Американец Соуэлл в своей последней работе «Миграция и культура», оценивая достоинства и недостатки мировой иммиграции в исторической перспективе, считает, что отныне экономические преимущества иммиграции уменьшаются, а ее социальные издержки растут. В эпоху электронной коммуникации know how может передаваться быстро и с небольшими затратами, без каких-либо перемещений на большие расстояния человеческих масс — носителей знаний. Эти знания к тому же уменьшаются по причине изменения самих иммигрантов в наши дни. В то же время сочетание мер, легализирующих иммиграцию, со льготами для иностранцев, желающих оставаться в статусе иностранцев, таит в себе потенциально взрывоопасные конфликты».

С моей точки зрения, при определении последствий иммиграции внимание должно быть обращено на два вопроса. Первый касается демографического и экологического равновесия, второй — этнической структуры, или, в конечном счете, национальной идентичности страны. Скажем откровенно: прекращение всякой миграции невозможно и нежелательно в любом открытом обществе. Легитимные беженцы должны найти приют, хотя бы временный. Проблема заключается скорее в политической воле государства, направленной на реализацию своих законных и суверенных прав в области международной иммиграции. Речь идет о контроле за размахом и ритмом иммиграции и, по возможности, о создании условий для демографического и экологического равновесия, постулируемого в теории саморегуляции.

Что касается влияния иммиграции на национальный состав страны, то от этого вопроса часто стараются уклониться из-за политической стыдливости, которую можно было бы, видимо, простить, если бы ее последствия не были такими тяжелыми. Совершенно очевидно, что если миграция продолжается в больших масштабах в стране, где коренное население не воспроизводится, то это приведет к глубокой модификации этнической структуры, а также в отдаленной перспективе может поставить под угрозу национальную идентичность страны. Расчеты, сделанные для Канады12 и некоторых западных стран, показывают, с какой быстротой осуществляется этнокультурная реструктуризация страны под тройным воздействием числа иммигрантов, их повышенной рождаемости и убыли коренного населения из-за хронически низкой рождаемости. «Будущее того общества, которое обрекает себя на низкую рождаемость, неминуемо начинает определяться иммигрантами», — заключает М. Термот в исследовании, посвященном демографическим тенденциям в Канаде13.

Любое демографическое обновление происходит через семью. Семья, в особенности моногамная, остается единственным институтом, способным обеспечить наилучшим образом рождение и социализацию детей, т.е. гармонию между воспроизводством населения и общества. «Человечество еще не нашло в этом достойной замены семье. Потрясенная до фундаментальных основ, обесцененная и раздробленная на части, она как социальный институт оказалась в кризисе. Семью нельзя укрепить ни административными мерами (запретами абортов и разводов), ни предвыборными лозунгами и пронаталистскими призывами. Усилия по обновлению семьи должны предприниматься одновременно на разных фронтах — законодательном, социальном и экономическом. Семейный кодекс, представляющий до сих пор смесь из разрозненных законодательных инициатив, требует полной переделки вместе со всей системой налогообложения.

Семья стремится к признанию своих прав, но ей в этом часто отказывают во имя всеобщих прав человека и ради уравнивания с семьей всех типов брака, в том числе псевдосупружеских. Чтобы институциональная и материальная поддержка семьи стала эффективной, она должна быть многообразной по формам. Необходимы инвестиции в то, что экономисты называют «человеческим капиталом», — в здоровье и образование детей. Они должны облегчить совмещение семейно-родственных и профессиональных ролей, что, в свою очередь, станет средством для выравнивания доходов мужчин и женщин. Причем, законодательно женщины должны получать компенсации за невозможность зарабатывать или за демографические «издержки» в связи с материнством. Другими словами, чтобы семейная политика была принята общественным мнением и имела шанс на удачу, она должна осуществляться одновременно во имя социального равенства (полов), экономической рациональности (человеческий капитал), демографической эффективности (воспроизводство населения). Таким образом, речь идет о возвращении семье ее главной социальной функции возобновления поколений и социализации потомства.

В настоящее время женщины имеют возможность добиться социального успеха вне материнства, поэтому общество должно взять на себя задачу превращения материнства в притягательную для женщин профессию. Функции матери должны быть одновременно весьма уважаемыми и щедро вознаграждаемыми. «Ее статус должен быть таким же важным, как статус, к примеру, профессора, мэра или летчика, и включать соответствующую заработную плату»14.

Я вижу, что эти предложения способны растрогать одних и вызвать иронические улыбки у других, в частности — у экономистов. Не является ли эта позиция возвратом к прошлому, к «рабству материнства» и домострою? Способна ли экономика, утомленная огромным бюджетным дефицитом, хроническим и структурным, выдержать дорогостоящий проект материнства? В ответ на первый вопрос можно было бы возразить: не предлагает ли подобный проект, напротив, многим женщинам (и, может быть, некоторым мужчинам) подлинный выбор, которого они сегодня лишены из-за экономических ограничений? Что касается второго вопроса, то здесь необходимо рассматривать ситуацию в перспективе. Менее чем сто лет назад общество было не в состоянии оплатить себе «люкс» народного образования и в еще меньшей степени — всеобщей медицины. Сегодня эти две статьи общественных расходов составляют львиную долю национального бюджета. В будущем мы бы могли рассчитывать на потенциал доходов, предлагаемых технологическим прогрессом, — доходов от трансфертов «ноу-хау» и свободных коммерческих обменов в мировом масштабе. В этих расчетах можно также учесть потенциальное сокращение военных расходов, не подвергающее риску национальную безопасность. К этому следует добавить экономию на статьях огромных расходов, связанных с репрессивным и пенитенциарным аппаратом. Эти расходы обусловлены ростом всякого рода социальных отклонений, вызванных в свою очередь дезинтеграцией семьи и ослаблением ее роли в социализации детей.

В конечном счете, финансирование этого проекта предполагает фундаментальную переоценку критериев распределения национального продукта, а также пересмотр приоритетов национального бюджета. Это произойдет, когда общество осознает кризис своего демографического положения и требования, предъявляемые тем состоянием, которое выше было названо демографической зрелостью15.

Самая большая трудность, связанная с проектом материнства, лежит не в области финансирования, а в сфере ценностных ориентации. Действия и мысли, индивидуальные и коллективные, испытывают влияние не только действительных ограничений, но в еще большей степени находятся под воздействием определенного видения мира или того, что хотелось бы назвать рамками менталитета, доминирующего в данную эпоху. В науке оперируют обычно в границах, которые Т. Кун называет научной парадигмой. То же самое относится к политическим акциям и взглядам. Они также подчиняются определенным правилам, этническим предписаниям, верованиям, мифам, — короче, тому, что можно назвать «духом» времени. Если конкистадор Э. Кортес с легкостью подчинил себе империю ацтеков, то это удалось ему не благодаря геройству четырех сотен его спутников, вооруженных карабинами и сопровождаемых собаками. Причина — в замешательстве, параличе действия, к которому стиль мышления приговорил ацтеков перед лицом удивительного для них события — появления странных всадников. Вместо того, чтобы мобилизовать силы на отпор завоевателям, ацтеки стали умножать число человеческих жертвоприношений, веря, что это принесет им победу. Современный человек, не меньше, чем в прошлом, имеет свои мифы и табу. Для ученого, как и для политика, также необходимы особое усилие, большая смелость, революционное действие, чтобы выйти за пределы установившихся правил познания.

Современное демографическое мышление находится во власти фундаментальных противоречий, связанных соответственно с однонаправленным или плюралистическим видением мира. Одни считают, что мир эволюционирует в сторону единого и однородного общества, следовательно, «озападнивание» является только вопросом времени. У других мир наполнен различными культурами и традициями, сформировавшимися под влиянием истории каждого народа. Если где-то к середине XXI века будет достигнута определенная конвергенция в связи с повсеместным снижением рождаемости в мире, то было бы политически опрометчиво сейчас игнорировать разнообразие в демографической картине мира, которое может иметь длительные геополитические последствия в региональном или мировом масштабе.

Другое противоречие касается того, чему отдается предпочтение — индивидуальному или общественному. Тенденции к индивидуализации практически доминируют в западной цивилизации и принимают крайние формы. Восточная цивилизация сопротивляется индивидуализму, и пока еще рано говорить о развязке в противостоянии двух концепций. У этой «игры», тем не менее, есть последствия. Безмерное усиление индивидуализма ведет к атомизированному обществу, состоящему из индивидов, лишенных общественных привязанностей и ведомых эфемерными материальными интересами, что связано с отступлением социального на второй план и с таким обострением социальных проблем, которое может толкнуть к тоталитаризму. Поскольку множество злоупотреблений было совершенно во имя «политики населения», само использование этого понятия стало плохим тоном в либеральном обществе. Но тем не менее для стадии демографической зрелости в наибольшей степени характерно требование проведения политики населения, которая вдохновляется в равной мере как национальным, так и общемировым интересом, а также индивидуальными ориентациями и ценностями сообщества, с которым индивид мог бы себя идентифицировать.

Неминуемым следствием старения населений, достигших демографической зрелости, является убыль их численности. Катастрофа ли это? Не всегда. Сокращение числа жителей страны может, как известно, в определенных обстоятельствах оправдываться экологическими доводами, например, охраной равновесия экосистемы. Однако эта ситуация превращается в катастрофу, если кривая снижения численности населения постоянно будет иметь форму экспоненты. Реальность такой тенденции обнаруживает сама общественная логика развитых стран. Не обращая внимания на тенденцию к убыли населения, можно обострить положение дел, что и было показано выше при рассмотрении эволюционной перспективы. Массовая иммиграция как возможный паллиатив, конечно, не является лекарством в этой ситуации. Если она не связана с притоком молодых возрастов, то вряд ли будет способствовать омоложению населения, — в чем убеждают имитационные модели16.

Таким образом, вместе с сильной политикой поощрения «третьего возраста» должна идти не менее сильная политика укрепления семьи. Она должна обеспечить приток детей, необходимый для поддержания численного равновесия между поколениями, выступить в качестве «клапана оживления» демографической зрелости. С учетом негативных тенденций воспроизводства населения в развитых обществах число детей даже в условиях оказания поддержки семье окажется существенно ниже необходимого. Важная составляющая семейной политики в связи с этим будет заключаться в том, чтобы обеспечить «качество» новых поколений путем адекватных инвестиций в профессиональную подготовку. Молодежь должна овладеть точными технологиями для обеспечения высокой производительности, которая позволит выдержать двойную нагрузку, обусловленную высокой долей стариков и реализацией семейных программ. Социальное волеизъявление соединяется здесь с социальным детерминизмом. Судьба западных обществ на их прометеевом пути к новым горизонтам поставлена на карту прежде всего в демографическом плане.

Примечания

1 Galbrailhs J.K. The Affluent Society. Boston, Houghton Mifflin, 1976.

2 Keyfitz Nathan. The Family that Does Not Reproduce Itself // Population and Development Review. 1986. A Supplement to’12. P. 139-154.

3 Perrin Robert G. The Dynamics and Dialectics of Capitalism // The Journal of Libertarian Studies. 1981. Vol. V. № 2. P. 211-236.

4 Hirsh Fred. Social Limits to Growth. Cambridge Harvard University Press, 1977.

5 Blake Judith. Are Babies Consumer Durables? A critique of the Economic Theory of Reproductive Motivation // Population Studies. 1968. Vol. 22. P. 5-25.

6 Dupriez H. Leon. Philosophic des conjonctures economiques. Institut de recherches economiques et sociales de 1’Universite de Louvain, Paris, 1959.

7 Demeny Paul. Population and Invisible Hand // Demography. 1986. Vol. 23. № 4. P. 473- 87.

8 Merton K. Robert. On Theoretical Sociology. London: The Macmillan Co., 1967.

9 Fukuyama Francis. La fin de I’histoire et le dernier homme. Flammation, 1992.

10 Вполне вероятно, что иммиграция во всем мире упростится. Но ничто не позволяет надеяться, что экономическое неравенство между Севером и Югом исчезнет в обозримом будущем или что демократизация быстро завоюет оставшуюся часть мира. Политические потрясения, которые производят массовые волны беженцев по направлению к богатым странам, всегда возможны. Гонконг, Восточная Европа, страны Магриба, Мексика, Южная Африка — потенциальные очаги экономической и политической нестабильности. И что же можно сказать, если Китай откроет двери для эмиграции?

11 Sowell Thomas. Migration and Cultures, A Word View. N.Y.: Basic Books, 1996.

12 Недавний прогноз, представленный в «Statistics Canada, 1996», предрекает в будущем очень быстрый рост так называемых «видимых» меньшинств. Их численность возрастет от 2,7 млн. в 1991 г. до 7- 7,5 млн., в 2016 г., т.е. до той численности, которой достиг Квебек за 4 столетия. Через два десятилетия эти «меньшинства» могут оказаться большинством в таких городах, как Торонто, Ванкувер, Монреаль. Насколько мне известно, Канада является единственной страной, политика которой направлена на использование иммиграции для восполнения демографического дефицита, а также для обеспечения роста численности населения на уровне 1% в год. Ясно, что с такой скоростью, с какой пошли дела, характер страны (который можно определить как «две нации — основатели единства коренных жителей») останется только в истории. Совсем другое общество возникает на наших глазах.

13 Termote Marc. Tendances demolinguistiques au Canada et implications politiques, vers le XXI siecle. Ottawa, 1995. P. 161- 172.

14 Toyn bee Arnold et Daesaku Ikeda. Choisir la vie. Paris, Albert Michel. 1981.

15 Вопрос о домашней работе, к примеру, будет включен в перепись населения Канады в 2001 г. Таким образом, вполне возможно, что домашняя работа станет предметом национальных счетов. Италияуже сегодня создает систему пенсионного обеспечения для домохозяек.

16 Ledent J. L’impaet de I’immigration internationale sur 1’evolution demographique du Quebec. Montreal. INRS-Urbanisation, Collection Studes et Recherches, 1993. № 8.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru/

Гражданское общество в России как сособственничество граждан

Бурганов Агдас Хусаинович — доктор исторических наук, профессор Российского государственного гуманитарного университета.

Постановка проблемы

Положение России неприглядно, беспросветно. Причины тому, правда, вторичные — в войнах (мировых, локальных) и революциях. Главная причина — несформированность гражданского общества, внутреннее неустройство, ведущее к социальной неустойчивости. Источник социального неустройства — вековые отношения собственности: издавна она сосредоточена у незначительной части народа. Разрушение в 1917—1920 гг. устоев российской жизни, обоснованное идеологией отрицания частной собственности, произошло потому, что собственников в начале XX в. среди населения было мало: помещиков — 1,2%, духовенства — 0,9%, немногим более одного процента буржуазии. Более 80% населения составляло крестьянство, — на две трети беднота. Лишь треть населения — крестьяне-середняки и мещане в городах — были собственниками, еле-еле сводившими концы с концами. Терявших в революции было мало, а их поддерживающих и того меньше.

Октябрьская революция, в отличие от буржуазных революций, утвердила у власти не новый восходящий класс, развившийся на основе отношений собственности, возникших в прежнем общественно-экономическом укладе, а новую бюрократию (испокон века господствующий класс в России). Постперестроечная «реформа» также ограничилась сменой одного клана бюрократии другим. Сначала сменили феодально-буржуазную бюрократию на коммунистическую номенклатуру, во второй раз — геронтократов на более молодых, не чуждых времени.

Известно: в России две беды, одна из которых — дураки. Дураки и есть чиновники. Бюрократия глупа по определению. Она оторвана от народной жизни — той единственной, что стимулирует развитие интеллекта. Бюрократия — самозванец в качестве господина, право ее на господство проистекает из узурпации права распоряжаться национальным, ей не принадлежащим, богатством. Господствовать она может там и тогда, где и когда последнее принадлежит государству, не народу. Одно дело управлять своей собственностью, другое — временно чужой, не заработанной. В первом случае интерес собственника и «интерес» собственности (сохраниться, умножиться) совпадают, во втором — такого слияния нет, даже когда управляющий добросовестен и порядочен.

Абсурдность происходившего прежде и происходящего сейчас в России обусловлена тем, что государство взяло на себя функцию творца жизни народа. В лучшем случае оно может обеспечить внутреннюю и внешнюю безопасность, способствовать нормально идущим и препятствовать отклоняющимся от нормы процессам. Организация производства не его функция. Государству можно и нужно поручать контроль над процессами в экономике, за рынком, но при условии, что государство контролируемо обществом. Это возможно, если оно не будет собственником национального богатства, а будет таким, каковым является в демократически организованной части мира.

Россия не может вырваться из порочного круга заданных государством условий. В ней никогда не было многомиллионного «субъекта развития» в лице производительного сред него класса собственников. Ни один народ, как мы, не тратил столько времени и средств на преодоление кризисов. Фашистские и милитаристские государства после поражения или смерти (отставки) диктатора за 3-5 лет обретали цивилизованное развитие, а иные, спустя некоторое время, задавали тон человечеству (Германия, Япония) или региону (Чили). А наш «воз и ныне там». В чем причина наших неуспехов? В том, что коммунизм более последовательно, чем до революции российское государство, ликвидирует «субъектов развития» -собственников. В итоге ситуация в обществе характеризуется «устойчивым безразличием массы населения к политическим, общегосударственным и национальным проблемам» (А. Ракитов ). А фашизм, порождение крупного капитала, не уничтожает основу капиталистического развития — частную собственность, не позволяя крупной буржуазии монополизировать ее до степени устранения мелких и средних собственников. Последние становятся базой развития в условиях демократии.

Изложенное позволяет ответить на извечно русский вопрос: «Кто виноват?». Русское освободительное движение стремилось решить социально-экономическую задачу, изменив тип российской государственности. Наиболее результативно она казалась решенной Октябрьской революцией. Но, наделив государство функцией собственника национального богатства, революция сделала его гиперабсолютистским . Началась история его казавшегося пышным расцвета в процессе индустриализации страны при гнилом нутре, что явилось причиной краха великой державы. Современная общественная мысль (за исключением певцов правящего режима) понимает необходимость лишения государства права на национальное богатство и права его разбазаривать. Но у общества нет сил на демократическое решение задач переходного периода. Нужно выращивать такие силы, вооружившись идеей сособственничества граждан в национальном богатстве страны.

Суть концепции

Смысл истории — в развитии человека свободного. Процесс овладения свободой человеком связан с наращиванием материального богатства, с движением собственности в общественных классах. Класс, сумевший овладеть собственностью и сохранить ее, становился свободным. Люди, его составляющие, были свободными. С этим корреспондируется марксово понимание богатства как самостоятельной силы, стоящей над обществом. Оно состоит в том, что богатство образуется благодаря непосредственному принудительному труду — рабству или опосредованному принудительному труду — наемному труду (рабству). Не здесь ли ключ разгадки принципа подхода марксизма к объяснению прошлого, настоящего и будущего? По логике марксизма, богатство — следствие принудительного труда в обеих его формах, если оно есть достояние немногих собственников и его лишено большинство народа. Значит, чтобы богатство стало над обществом и не формировалось принудительным трудом, чтобы последнего вообще не было, надо богатство сделать достоянием всех, на котором бы все свободно трудились. Но проблема в том, что понимать под «богатством всех»? Коммунистическая (общественная) собственность, возникшая на основе упразднения частной собственности, оказалась несостоятельной. Она, по происхождению результат труда всего народа, оказывается в преимущественном пользовании тех, кто ею распоряжается, то есть бюрократии, превращающей государство и все ему принадлежащее в свою собственность, становящейся господствующим классом, угнетателем народа-наемника, лишенного собственности.

Техническое и технологическое отставание России — вторично. Первичное и главное -отставание в социальном развитии (запоздание с отменой крепостничества; отмена его с ущемлением и разорением крестьян, не затрагивая феодальной собственности; укрепление и развитие государственной собственности на землю и «ВПК», сохранение общинного землепользования и т.д.). Заглавная же причина социального отставания — в несоответствующих развитию экономики отношениях собственности, препятствующих формированию устойчивого среднего класса собственников.

Российское государство — в заколдованном кругу и на чрезвычайно низком уровне социального развития по сравнению с высокоразвитыми демократическими государствами. Ведь согласно синергетике, «… развитие есть рост степени синтеза порядка и хаоса, обусловленный стремлением к максимальной устойчивости» [1]. В российском же социуме не то что «максимальной устойчивости», нет и элементарной устойчивости. И не одно столетие! Потому что во взаимодействии «порядка и хаоса», как общественных явлений, торжествует второй. Не потому ли так происходит, что, как характеризовал русскую нацию Н.А. Бердяев, у нее нет «гения формы»? Возможно, по этой причине государство стало формообразующим фактором в русском народе, в частности, оформляя на свое имя собственность на землю и на военное производство, закрепляя общинное землепользование, а после революции — превратив все в свою собственность. Собственность — категория, «требующая» оформления, введения в определенные юридические рамки. Отсутствие формы (оформленности) — условие, создающее «хаос»; наличие формы ( оформленности ) формирует «порядок». Следовательно, собственность — фактор, принимающий решающее участие в супряге «порядка и хаоса», в их таком взаимодействии, которое дает приоритет первому. Но есть «порядок» и «порядок»: порядок, достигаемый государством, то есть насилием, и порядок, как следствие самоорганизации граждан.

Отмена крепостного права, революции, «перестройка» и постперестроечные «реформы» (в большей мере — лжереформы ) 90-х годов свидетельствуют о том, что Россия в развитии при всех отходах от общемировых закономерностей, с запозданием, идет к формированию гражданского общества с рыночной экономикой, при доминировании частной собственности. Однако определившееся с Петра I стремление европеизировать Россию не может достигнуть цели «европейским» путем. Безнадежно опоздали… Этап первоначального накопления капитала в России, непреодоленный в условиях капитализма конца XIX — начала XX в., тем более непреодолим в конце XX в. с его «капитализмом» — выкидышем посткоммунистического режима. На наших глазах процветают демократический Запад, некоторые демократические государства Востока с капитализмом, мало общего имеющим с его началом. Не забудем исторически сложившуюся и закрепленную Советской властью общинно-«социалистическую » ментальность народа. Запад пребывал в цивилизации, развивая частную собственность, содействуя тому, чтобы частными собственниками становились как можно больше людей. На ранней стадии капитализма, пополняя ряды собственников освобождением граждан от феодальных пут, наделяя их собственностью, затем, преодолев этап стихийной монополизации собственности буржуазным капиталом, на демократическом этапе (вторая половина XX в.) рассредоточивая собственность в массе пролетариев. Нам предстоит проделать то же, что проделано в развитых странах, но преобразуя государственную собственность в частную. Своим, российским методом, отличающимся от гайдаро-чубайсовского , расколовшим народ на кучку богачей и большинство нищенствующих. Имея в виду формирование основы будущего гражданского общества, созидание которого, на мой взгляд, и явится претворением в жизнь национальной идеи России. С моей точки зрения, гражданское общество — такое общество, которому подчинено демократическое правовое государство, в котором разделение властей осуществляется не установлением различных ветвей самой государственной власти, а отделением судебной и законодательной властей от государства как властей самого общества, в котором, следовательно, представительная законодательная власть не бывает государственной (Государственная Дума), а бывает народной (парламентской), непосредственно представляющей общество. Государство при этом подчинено обществу и служит ему, не являясь хозяином национального богатства. Последнее рассредоточено в народе, граждане которого и есть собственники различных рангов, по каковой причине независимы от государства. Оно зависимо от них.

Крах гайдаро-чубайсовской «реформы» поставил задачу форсировать создание социального ядра будущего гражданского общества — среднего класса собственников. В условиях антисобственнической ментальности нашего народа оный «класс» должен собой обнимать если не весь народ, то его абсолютное большинство. Мы скорее примиримся с всеобщим рабством, равенством всех в нищете, нежели с богатством отдельных, будь те хоть выходцы из низов народа. Не любим богатых, и баста! К обогащению наших людей надо идти не в лоб. Вся трудность в определении механизма превращения народа в «субъект развития», дабы не ему кто-то создал условия жизнедеятельности, а, наоборот, чтобы он стал самодостаточным, устанавливающим экономические, политические и правовые опоры его развивающей деятельности.

Я предлагаю социально ориентированное реформирование, в корне меняющее парадигму развития России в соответствии с выдвинутой Римским клубом идеей «нового гуманизма», «новой идеальной социальной организации людей», обеспечивающей всем «равные возможности.., основываясь на универсальных человеческих ценностях» [2]. Смысл «нового гуманизма» для России я трактую как стремление превратить каждого россиянина в самодостаточную фигуру, с тем, чтобы вывести его из недееспособного состояния, всю жизнь шествующего с протянутой рукой, обращенной к государству или к другому (состоятельному) человеку. Мы можем свершить теоретический прорыв, создать новую теорию, в соответствии с которой народ сам бы взялся за устройство своей жизни без революции-контрреволюции сверху. Не растравляя социальные противоречия, не рассчитывая на помощь извне, рано или поздно выливающуюся в обострение противоречий между народами. Никто нам не поможет. Нельзя уповать на благие намерения даже Римского клуба, призывавшего «вывести на соответствующий уровень благосостояния другие регионы мира» с помощью Соединенных Штатов и Европейского Союза. Надо создать экономическую систему, при которой возможно победить недостатки рыночной экономики -определить рамки, в которых рынок может функционировать, покончить с удушающим действием бюрократии. России следует найти источник развития внутри себя. Источник этот — в сособственничестве граждан в национальном богатстве через его индивидуализацию, оформленном в акционерном и кооперативном капиталах.

Инвентаризуется все национальное богатство. Определяется изначальная «стоимость» каждого гражданина — его доля во всем национальном богатстве, включая землю, земные недра, воды, леса и т.п. Самым правильным было бы безвозмездное наделение ваучером (счетом в банке) гражданина в соответствии с его «стоимостью». Но с учетом психологии народа целесообразнее указанную долю продавать по ценам, сравнительно низким, а тем, кто не в состоянии купить — кредитуя под низкие проценты. Эта ценная бумага или счет в банке гарантируется Центральным банком «живыми» деньгами, которые собственник может употребить только на приобретение акций или заведение собственного дела, и ни на что другое. В первом случае собственник ваучера (счета в банке) выступает в качестве инвестора. Акционирование (или кооперирование) государственных предприятий или создание новых осуществляется как бы с нуля, набирая капитал, необходимый для его деятельности, за счет продажи акций на реальные ваучеры. Второй случай — присовокупление к ваучеру (счету в банке) собственных сбережений или кредит в банке.

Что дает предлагаемое мною? Первое и главное (имея в виду нашу ментальность) — равенство без уравнительности, социальную справедливость в распределении национального богатства. «Социальная справедливость» — категория, вбирающая материальные и духовные, правовые и обычные, поведенческие и нравственные и многие другие аспекты бытия.

В соответствии с темой статьи я хотел бы остановиться только на фундаменте механизма ее реализации, что делает человека самодостаточным, вынуждающим общество (социум) быть к нему справедливым, не позволяющим ему унижать гражданина своей несправедливостью. Причем — самодостаточным на изначально равных с другими материальных условиях, обеспечиваемых обществом, ему принадлежащим национальным богатством в первую очередь. Речь идет о справедливости, идущей к человеку от общества в целом, не от господствующего класса и представляющего его государства. Социальная справедливость возможна в обществе, в котором национальное богатство принадлежит народу, а не бюрократии, олигархам. Но принадлежит народу не обезличенно, как декларировала советская Конституция, а индивидуализировано, когда каждый гражданин получит свою долю в нем. Тогда социальная справедливость станет образом жизни — мечта человечества воплотится в повседневности. В этом состоит одно из принципиальных отличий предлагаемой формы организации экономики от предыдущих и нынешних.

Если одной фразой определить непреодоленное препятствие нашему прогрессу, это будет стремление к уравнительности всех и вся, вопреки, казалось бы, упорной борьбе против этого зла. Начиная с нэпа, положившего во главу угла материальный интерес работника, хозрасчет предприятия, государство посредством ударничества, стахановского движения, движения за коммунистический труд вроде бы непрерывно боролось с уравниловкой. Но безрезультатно. Почему? Не говорит ли советский опыт об извечности этого стремления людей?

Социальная справедливость бесстрастна: она требует уравнения всех в потреблении, которое, рано или поздно, ведет к уравнению вклада каждого в производительной деятельности, то есть к задержке роста производительности труда — решающего фактора прогресса. Абсурдно требование равенства людей, абсолютно неравных по способностям, возможностям, усердию, потребностям и т.п. Проблема в том, что в человеке заложено стремление к самореализации, к самоутверждению, а точно определить способности, возможности человека нельзя. К тому же и малые способности могут развиться при надлежащих условиях, а большие способности сойдут на нет, если не будет условий. Это обстоятельство обязывает демократическое социально-справедливое общество предоставлять гражданам стартовое равенство возможностей (не более того), не претендуя на выравнивание последних в процессе их реализации. Рыночное хозяйство не может поддерживать материального равенства всех: отдача людей в труде по природе различна. Для рынка непреложно равенство возможностей реализации способностей каждого. Здесь -первоисточник демократической организации общества. Он обеспечивает социальную справедливость в реальной форме «вознаграждающей справедливости» за максимум усердия, добросовестности, честности, таланта и пр., в конечном счете, — возможности вспомоществования преуспевающих и общества слабым, неудачникам и т.п. Коль скоро экономическое неравенство неизбежно, оно должно быть следствием только различий в трудовом вкладе каждого и — частично — получаемого наследства, нажитого трудом предков. Это стимулировало бы производительность труда, предприимчивость, бережливость и т.д.

Стремление к равенству людей естественно и непреодолимо. Все революции истории свершались не ради утверждения неравенства, а ради его искоренения. Ныне благосостояние гражданина нашего общества формируется из двух источников: 1) фонда личного потребления и 2) фонда общественного (обезличенного) потребления. Если различия в первом источнике проистекают из различий в трудовом вкладе граждан, связаны с личностью, ее характеристиками, то различия во втором навязываются личности государством, его общим неблагополучием. Потому они несправедливы. Так, образование, здравоохранение, экологическое «потребление», благоустройство жилья, коммуникаций и т.д. по количеству потребления и по качеству различны по регионам. За счет общественных фондов поэтому удовлетворение потребностей граждан абсолютно неравномерно. До августовского (1998 г.) краха подушный расход в Москве на здравоохранение составлял 1360 рублей в год, а в Тверской области — 174 рубля. Не забудем и того, что общественное потребление, будучи «бесплатным» (совершенно лишенным конкуренции), доказало практическую несостоятельность. Одна из важнейших причин катастрофического состояния культуры, питаемой общественным фондом, «бесплатность» и бесконкурентность . Поэтому бюрократия, особенно верхних и средних эшелонов, нашла путь удовлетворения потребностей созданием спецсанаториев , спецбольниц, спецшкол и других «спец».

Видимо, фонд общественного потребления должен охватывать лишь то, что неделимо, не персонифицируемо, например, экология, некоторые виды коммуникаций, оборона страны и охрана общественного порядка. Все остальное должно осуществляться через куплю-продажу, систему личного потребления, регулируемого рыночными отношениями, которые доступны всем без исключения, если все станут реальными владельцами своей доли в национальном богатстве страны, будут получать ее на руки. В здравоохранении и просвещении, к примеру, это можно решить соответствующими ваучерами. Медицинские ваучеры выдавались бы каждому гражданину, расходовались по мере надобности, а неизрасходованная сумма шла бы в личный пенсионный фонд для пополнения пенсии, либо выдавалась на руки при выходе на пенсию. Очевидный стимул меньше «болеть»! Образовательные ваучеры выдавались бы каждому при поступлении на учебу, неиспользованная сумма возвращалась бы государству безвозмездно. Очевидный стимул побольше учиться! И главное — возможности расходов каждого на свои нужды, прежде плохо удовлетворявшиеся фондом общественного потребления, выравниваются по стране.

Превращение членов общества в пайщиков всеохватывающего кооператива или акционеров фирм (компаний) позволит соединить со средствами производства буквально всех. Прежде всего в социально-классовом плане. Принцип сособственничества решает проблему соединения со средствами производства людей независимо от возраста. Создается основа экономического равенства членов общества, ибо каждый изначально будет обладать равной долей общественной собственности. Это явится предпосылкой действительной свободы человека, его права выбора трудиться там, где ему хотелось бы в соответствии со способностями. Ибо он — акционер-собственник, пайщик, хозяин-работник!

Благосостояние каждого, таким образом, ставится в прямую связь с его усилиями, в свою очередь зависимыми не только от усердия, но и от возможностей. Последние, однако, индивидуальны, разнятся от других, что является обстоятельством, ориентирующим на развитие производительных сил через стремление каждого самоутвердиться, не быть хуже других. Следовательно, изначальное человеческое стремление к социальной справедливости через уравнительность в распределении национального богатства, принадлежащего обществу и полученного в наследство от предыдущих поколений, получает материальную базу, на основании которой имеет равные стартовые возможности и обретает стимул реализации своих способностей. Возникают условия преодоления уравнительной психологии.

Это достигается сособственничеством каждого в общественной собственности, его подвижками в плюс или минус. Оно документально, осязательно, устанавливает «стоимость» работника, определяет его место в общественном производстве не только и, пожалуй, не столько как «товара» на рынке рабочей силы, сколько как одного из его хозяев. Оно ориентирует высоко оценивать достойных и соответственно других.

Второе, Высокоразвитые демократические государства ныне социально ориентированные. В них возникло противоречие, практически неразрешимое, в связи с возрастанием численно и «влиятельно» государственной бюрократии. Бюрократия распоряжается огромными суммами, предназначенными на социальные цели; у нее большие возможности злоупотреблять своим положением, наращивать влияние на государство в антиобщественном направлении. Есть еще одна беда, особенно нежелательная для россиян, — закрепление без того выраженного в нашей психологии иждивенчества. Вообще, — не вернее ли было бы следовать примеру природы? Как она воспитывает подрастающее поколение, готовит его к жизни? Она исходит из принципа » самостоянья «, «самодостаточности»; опекает, кормит до поры, до времени. А потом: можешь жить — живи, не можешь — помирай. Мы же подчас до выхода на пенсию опекаем своих наследников. Этот же принцип взят государством. Оно превратило народ в иждивенцев (правда, плохо опекаемых). Пестуются инфантильные продолжатели рода человеческого. Удивляемся: откуда у нас несамостоятельные, безответственные люди? Наша задача — воспитывать людей свободными, независимыми, способными к самостоянью , каковыми они могут стать лишь при условии самодостаточности, что бывает при наличии у человека собственности. Сособственническая экономика направлена на благосостояние, достигаемое каждым дееспособным человеком самим. Государственное призрение обеспечено ограниченному кругу людей.

Гражданин с собственностью получает материальное основание самореализации, самоутверждения, становится самодостаточным и самоорганизующимся. Упраздняется категория наемной рабочей силы (наемника), организуемой другим, принудительной формы приобщения людей к труду, поскольку нет иной возможности существования. Факт продажи самим себя работодателю дела не меняет. Устраняется причина смертельной болезни общества — «язва пролетариатства «, питающая преступность вплоть до перехода ее в раковую опухоль революции. Нынешние распорядители государственной собственности -чиновники — уравниваются с гражданами по отношению к средствам производства и произведенной продукции. Исчезает материальная основа извечной противоположности интересов управленцев и управляемых: все становятся хозяевами-работниками. Экономическая бюрократия, на содержании которой находится остальная бюрократия, упраздняется, а нехозяйственная — резко сокращается. Создается искомый «демократический противовес власти бюрократии», которая в этом случае становится, во-первых, непременно выборной или нанимаемой акционерами, следовательно, подотчетной: во-вторых, она становится непосредственно заинтересованной в успехе руководимой ею экономики, куда вложена ее доля собственности. В итоге у управленцев исчезает бюрократический интерес, замыкающийся на угождении вышестоящим и противостоящий интересам производителей. Интерес становится единым для всех.

Третье. В отличие от государственного производства, несовместимого с частнособственническим (бизнес) по причине неизбежной убыточности и потому при коммунистах неизбежно монопольного, частнособственническая экономика может быть представлена всеми формами хозяйствования: акционерной, кооперативной, индивидуальной, семейной и т.п. Поэтому она децентрализована. Преобразование большинства госсобственности в народную (акционерную, кооперативную), не дробя ее по отдельным собственникам, препятствует негативным частнособственническим проявлениям, в частности, в экологии с ее предкатастрофическим положением.

Четвертое. Связь с производством работающих в нематериальной сфере граждан осуществляется через вложения их доли в национальном богатстве в те или иные производства.

Пятое. Ныне в отношениях субъектов Российской Федерации с Центром есть центробежные силы вследствие не только экономического неблагополучия в Центре и на местах, но и существенных различий развития регионов, зависимых от природы и уровня производительных сил. В составе России есть несколько богатых природными ресурсами регионов, имеются обделенные ими. Но освоение и развитие первых — дело рук всех россиян, а благами, в основном, пользуются их жители и центр. Организация экономики на предлагаемых началах выравнивает количество материальных благ — изначальную их долю, получаемую гражданами от единого общероссийского национального богатства независимо от их места проживания и деятельности. Одна страна — одни изначальные возможности. Но остается различие, связанное с трудовым вкладом, культурой производства и т.п., что послужит стимулом усилий по преодолению различий в уровне жизни наших народов, будет побуждать к мобилизации интеллектуальных ресурсов, талантов, мастерства, добросовестности каждого народа и региона. Главным источником народного благополучия, его степени станет труд, умелое хозяйничанье, а не только природные свойства, ни тем более -бюрократические выверты Центра по созданию льгот или дискриминации. Повышение жизненного уровня населения в любом регионе будет зависеть от него самого. В то же время укрепится понимание, что благосостояние населения любого региона связано с национальным богатством. Отсюда — заинтересованность всех в целостности государства.

Шестое. Поскольку и у работающего, и у пенсионера доля собственности находится в непрерывном движении, постольку решается важная проблема: вместе с ростом благосостояния общества повышается жизненный уровень пенсионеров (не косвенно, а непосредственно).

Седьмое. Коль скоро доход каждого регулярно меняется в зависимости не только от степени трудового вклада, но и от доли в национальном богатстве, формируется личный интерес в его наращивании. Этот интерес выходит на формирование группового интереса, быть может, тождественного преуспевающему японскому «групповому сотрудничеству». Сособственник оказывается заинтересованным в развитии, расширении, укреплении своей доли национального богатства, работает на его расширение. Личные, групповые и общественные интересы соединяются проникающим во все поры общества образом. Получается новый вариант адамсмитовской «невидимой руки».

Восьмое. Сособственничество граждан затормозит исход людей, утечку «мозгов» за рубеж. Более того — начнется обратный процесс. У наших людей получит второе дыхание чувство патриотизма. Ведь что такое «патриот»? Изначальный его смысл — «Отечество, как собственность» (П. Струве). Отечество, материальная суть которого — национальное богатство, должно из виртуально общенародного перейти в реально всенародное, принадлежащее каждому гражданину и всем без исключения. Угроза распада России не ограничивается сепаратизмом регионов, она присутствует в государственном отщепенстве граждан. Думается, это применимо ко всем припертым к стене нуждой людям, идущим на революцию или покидающим родину. Марксизм прав: у пролетариев нет отечества. Не может быть отечества там, где у человека нет корней, где его благосостояние не зависит от богатства страны, которым распоряжается стоящий над ним чиновник. Причем благосостояние последнего тем выше, чем ниже оно у рядовых граждан, обираемых государством, его челядью.

Девятое. Собственность — это ответственность. Психология собственника принципиально отлична от психологии несобственника или наемника. Последний озабочен одним: как можно больше потреблять при минимальной отдаче; первый же — стремлением сохранить и умножить собственность усердием в труде и бережливостью в потреблении.

Десятое и последнее по счету, но не по важности. Концепция сособственничества позволит покончить с окаянным круговоротом: обогащение немногих, разорение и моральная деградация большинства, и как следствие — революции-контрреволюции. Изначальная доля собственности гражданина в национальном богатстве исключается из рыночного оборота; в нем участвует лишь наращенная самим гражданином доля, физически неотчуждаемая ни от национального достояния, ни от него самого (в том числе им самим). Эта собственность облегчает формирование массового среднего класса — «субъектов развития». Что и требуется!

Путь недопущения замены одного тоталитаризма другим — превращение посткоммунистического государства в общество собственников (не одних олигархов, формирование которых в рыночной экономике, видимо, неизбежно, а в подавляющем большинстве -мелких и средних). Другого варианта движения к прогрессу, к демократическому правовому государству не дано. Другое — назад к прошлому … со всеми вытекающими бедами, так или иначе крутящимися вокруг передела собственности. Это мы уже «проходили» и «проходим» во всей демонической красе. Не пора ли отдохнуть от разбойных «трудов»?!

Материалы Римского клуба (доклад Б. Гаврилишина ) обращают внимание на японский опыт производства, в котором «преобладают ценности и нормы группового сотрудничества…», они «живут в любом обществе, хотя часто либо дремлют, либо остаются в пренебрежении в атмосфере лихорадочной конкуренции. Если пробудить их, то во всем мире в конце концов установится общественный строй, основанный на этих ценностях…». Другой докладчик клуба — Эд . Пестель — японскую экономическую систему называет «совместным частным предпринимательством» [3]. В сособственнической экономике я обращаю внимание на то, что здесь личный интерес перерастает в групповой, выходящий на всеобщий интерес поступательного развития, расширенного воспроизводства национального богатства.

Человечество сегодня строит новое глобальное сообщество, формируемое наилучшим образом пока в Западной Европе, в тех странах, где утвердился демократический капитализм с социально ориентированной экономикой. Видимо, ответом на эти «человечные» (кооперационные) процессы явилось распространение синергетического подхода (синергетики, как общей теории самоорганизации), рождение науки синергетической социологии (синергия — слово греческого происхождения, означающее совместную деятельность), по-видимому, науки о совместной деятельности людей (в локальном, региональном и глобальном измерениях). Отсюда сособственничество граждан в национальном богатстве есть сердцевина совместной деятельности самоорганизующихся как собственников людей на свое и других членов общества благо.

Список литературы

Брянский В.П. Теоретические основания социальной синергетики // Петербургская социология. 1997. № |. с. 152.

Римский клуб. История создания, избранные доклады и выступления, официальные материалы. М., 1997. С. ИЗ.

Римский клуб. С. 118, 173.

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.i-u.ru/

Шизоанализ в западной социологии эпохи постмодерна

Плахов В.Д.

Эпоха постмодерна в западной социологии ознаменована, в частности, появлением нового исследовательского стиля, не свойственного классической и неклассической социологии. Этот стиль отличается комплексностью и нуждается в обстоятельном анализе. В своем сообщении я коснусь только одной особенности этого стиля, которая уже признана и узаконена в научном мире как деконструктивизм. Если говорить кратко, то деконструкция заключается в ломке и пересмотре мировоззренческих и методологических конструкций, созданных классическими научными представлениями, в частности, в рамках марксистской социологии и фрейдистской социологической школы, в особенности фрейдо-марксистской ориентации. Показательным примером деконструктивизма может служить шизоанализ, представленный в вышедшем в свет в 80-е годы ХХ столетия коллективном труде Ж. Делеза и Р. Гваттари «Капитализм и шизофрения» (русский перевод: М.. 1990).

Здесь авторы проводят мысдь, что проникновение в природу бессознательного предполагает отказ от классического -«эдипизированного»- фрейдизма. Бессознательное есть нечто «производящее желание», или «желающее производство». Именно оно и только оно создает (как начало) социальную среду — по словам авторов, «социальное поле в его экономических, исторических, расовых, культурных и иных феноменах». И только в результате такого бессознательного производства конструируются естественные связи индивида с внешним миром и с другими индивидами.

Сопоставляя «производящее желание» и марксово общественное производство, Гваттари и Делез стремятся убедить читателя, что не последнее играет в общественной жизни определяющую роль, а именно первое. Они создают образ «машины желания», органично соединяющей, во-первых, «субъекта», во-вторых, «машину-орган», означающую саму жизнь и производство, и, в-третьих, «тело без органов», в котором воплощены инстинкт смерти (танатос) и антипроизводство. Взаимодействие «машины-органа» и «тела без органов» может иметь вид: перманентного конфликта (1), взаимного притяжения (2), единства и противостояния взаимного конфликтного отталкивания и взаимопритяжения (3). В общественном производстве «тело без органов» на разных исторических этапах принимает вид: «тела земли» — в эпоху дикости (в клиническом варианте — перверсии), «тела деспотии» — в эпоху варварства (в клиническом варианте — параноидального психоза), «тела капитала»- в эпоху цивилизации (в клиническом варианте — невротического Эдипа). В целом все эти три модуса «тела без органов» означают в клиническом варианте шизофрению. Это такое состояние субъекта, когда «машина желания» работает как бы «вхолостую».

Сама же она на перечисленных исторических этапах воплощается в следующих видах социальной организации: «территориальной» (целостность общества обусловлена целостностью земли и производства, а также концентрацией власти в руках «вождей»), «имперской» (целостность общества обеспечивается государством и бюрократией; получившие на этом этапе развитие правовые системы отнюдь не ограничивают деспотизма — это либо «маниакально-депрессивные системы», накладывающие запрет на всякое познание, либо «параноидально-шизоидные системы», распространяющиеся на нетотализируемые элементы социума, в частности искусство [1]) и «капиталистической» (отрицающей все предыдущие виды социальной организации). И если в пределах «территориальной» организации «потоки желаний» кодировались в «жажде власти варвара», а в пределах имперской организации — в «осознанном системном терроре», то в условиях капитализма, когда противоположность общественного производства и производства желаний достигает пика, ситуация меняется. Шизофреник, как пишут авторы, не только представляет собой «прибавочный продукт» капитализма, но и его «пролетария», т.е.»могильщика». Капитализм отныне вынужден не только кодировать и перекодировать «потоки желаний», но и декодировать их. То есть речь идет об своеобразном освобождении «потока желаний» от всех установленных культурных ограничений, плодящих шизофреников (по Фрейду). И тут Гваттари и Делез рисуют совершенно необычную картину преобразования общества на путях его освобождения, главную роль в котором играет современное «сжигающее либидозную энергию» искусство — театр, живопись и в особенности кинематограф. Прообразами такого искусства служат романы Пруста и Кафки, живопись Ван-Гога и С. Дали, театр А. Арто и К. Бене и др.

Декодированный субъект, согласно интерпретации создателей шизоанализа, — это индивид, сознательно отвергающий каноны (нормы) общества во имя освобождения своего «производящего желания», т.е. во имя своей человеческой природы, во имя своего естества, а его образуют, как утверждают оба автора, «шизомолекулы». Стало быть, «шизоид» в рассматриваемой концепции — это не «клиническое понятие», а человек, ведущий себя в действительности соответственно требованиям «желающего производства» и только в глазах истеблишмента — «ненормальный» («шизофреник»). Таким образом, если в основе человеческого поведения, по Фрейду, лежит либидо, то у Гваттари и Делеза — «шизо» [2], некая «желающая ипостась», бессознательное желание производить, также задавленное репресивной культурой и требующее, как и сексуальное желание, удовлетворения. Такой необычный (терминологически «машинизированный») подход двух авторов к решению проблемы человеческой свободы и характера современной цивилизации вызвал обильную критику. Ее главным предметом стала, как обычно представлялась вся ситуация, героизация Делезом и Гваттари социального маргинализма (в просторечии — «шизиков», а у авторов шизоанализа — «революционеров»).

Маргинализм как общая (тотальная) идея является своеобразным методологическим остовом исследовательского подхода (стиля) деконструктивизма. Более того, маргинализм можно рассматривать как парафраз деконструктивизма, ибо последний и заключается в ревизии классических социологических канонов. Или, иначе говоря, смещении лигитимированных мировоззренческих и методологических центров, т.е. своеобразных «узлов» теоретических конструкций. И если в маркузеанском варианте фрейдо-марксизма революционной силой общества, освободителем от репрессивной капиталистической культуры выступают «фрейдистский пролетариат», «дропаутмены», то в рассмотренном случае движущей силой социального прогресса объявляются маргиналы — «шизо». И в этом заключается парадоксальность («пикантность») всей ситуации, как она представлена в постмодернистской социологии.

Примечания:

1. К примеру, творчество С. Дали в рассматриваемой книге описывается как «критическая паранойя».

2. Исследователи творчества Делеза и Гваттари считают, что прообразом этого типа личности служит модель писателя-шизофреника «Арто-Шизо».

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://polit.mezhdunarodnik.ru/

Был ли Маркс утопистом?

Межуев В.

В критической литературе о Марксе и его теории обвинение в утопизме, пожалуй, наиболее распространенное. Вопреки тому, что Маркс сам думал о себе, желая поставить на место идеологии, исторической метафизики (философии истории), тем более утопии научное знание об истории, названное им материалистическим пониманием истории, его критикуют, как правило, не как ученого, а как именно утописта, подменяющего знание о том, что есть и было, пророчеством о том, чего нет и никогда не будет. В глазах его критиков сделанное им в плане анализа современного ему общества полностью перечеркивается якобы совершенно ненаучной проповедью коммунистической утопии, которую к тому же он выдал за политическую программу рабочего движения. Для тех, кто узурпировал право на звание ученого, коммунистическая вера в отличие от любой другой несовместима, видимо, с принадлежностью к научному сообществу.

Противоположность утопии и науки была осознана еще в прошлом веке, но только в наше время – в рамках социологии знания – утопию стали рассматривать не как личный порок того или иного мыслителя, а как свойство сознания, находящегося к социальной действительности не только в теоретическом, но и практическом отношении, ставящего своей задачей ее изменение и преобразование. Под утопиями, согласно определению Карла Манхейма – автора знаменитой “Идеологии и утопии”, следует понимать такие феномены сознания, которые, будучи трансцендентны бытию, стремятся “преобразовать существующую историческую действительность, приблизив ее к своим представлениям”1 . Являются ли эти представления абсолютно утопичными, т.е. в принципе никогда нереализуемыми, или относительно утопичными, т.е. нереализуемыми в рамках существующего социального порядка, точнее, в глазах его представителей, – вопрос, ставящий под сомнение любую попытку судить об утопичности того или иного воззрения с позиции абстрактного наблюдателя, мыслящего вне какого-либо социального контекста. Ведь то, что представляется ему утопичным, может быть таковым лишь по отношению к порядку, с которым он себя отождествляет. “Здесь все дело в нежелании выходить за пределы данного социального порядка. Это нежелание лежит в основе того, что неосуществимое на данной стадии бытия рассматривается как неосуществимое вообще… Называя без какого-либо различия утопичным все то, что выходит за рамки данного порядка, сторонники этого порядка подавляют беспокойство, вызываемое “относительными утопиями”, которые могли бы быть осуществлены при другом социальном порядке”2 .

То, что кажется утопией сегодня, завтра может стать действительностью. Идея “свободы” для поднимающейся революционной буржуазии была подлинной утопией, которая только после ее победы обрела черты частично осуществленной реальности. Из утопии, взрывающей старый строй, она превратилась в идеологию, оправдывающую новый порядок вещей. Любая форма сознания, выходящая по своим пожеланиям и требованиям за рамки существующего, предстает как утопия. Таких в истории Нового времени, как считает Манхейм, было четыре – “оргиастический хилиазм анабаптистов”, “либерально-гуманистическая идея”, “консервативная идея”, наконец, “социалистическо-коммунистическая утопия”. Каждая из них, уничтожая другую во взаимной борьбе, постепенно сходила с исторической арены. Общественный порядок, родившийся в результате индустриализации и рационального овладения природой, внедрения науки в производство и управление, несовместим ни с утопиями, ни с идеологиями, нуждается в сознании, полностью соответствующем действительности, исключающем из себя все виды трансценденции. Такое сознание может быть только научным. Социализм, по мысли Манхейма, применил впервые в борьбе с враждебными себе утопиями метод научного – социологического – анализа их исторической и социальной обусловленности, вскрыв тем самым их идеологическую предвзятость и классовую ангажированность. Правда, то же самое он забыл сделать по отношению к себе. Когда и он подвергнется такому же анализу, век утопии кончится. “Мы приближаемся к той стадии, когда утопический элемент полностью (во всяком случае в политике) уничтожит себя в ходе борьбы своих различных форм”3 .

Но вот что интересно: мир без утопии не кажется Манхейму слишком привлекательным. Ведь утопия до сих пор делала возможной историю в плане изменения ее духовной структуры, способствовала ее восприятию и пониманию как целостности. Мир без утопии – это антиутопия, где человек лишается воли к созиданию нового и веры в будущее. “…В будущем действительно можно достигнуть абсолютного отсутствия идеологии и утопии в мире, где нет больше развития, где все завершено и происходит лишь репродуцирование, но… полнейшее уничтожение всякой трансцендентности бытия в нашем мире приведет к такому прозаическому утилитаризму, который уничтожит человеческую волю… Исчезновение утопии создаст статичную вещность, в которой человек и сам превратится в вещь”4 . Полностью рационализированный и сциентизированный мир, где нет места фантазии, мифу, утопии и просто человеческой надежде на лучшие времена, где все от начала и до конца просчитано, выверено и предписано наукой, – это самая страшная утопия (точнее, антиутопия) которая может прийти в голову человеку.

В XX в. единственное, что можно поставить в упрек утопии, – это ее претензии быть властью, стоять у власти, подменять собой политическое, основанное на трезвом расчете решение встающих перед обществом проблем. В плане же духовном отказ от утопии, исчезновение всех ее возможных форм, может привести к тому, что человек “утратит волю создавать историю и способность понимать ее”5 .

Элемент утопичности, несомненно, сохраняется и в учении Маркса (как и во всех идейных течениях его времени), но не там, где его обычно ищут. Маркс утопичен в той мере, в какой претендует не только на объяснение действительности, но и на ее изменение и преобразование. Не критика капитализма сама по себе является утопией, а стремление придать этой критике характер революционного действия, ломающего старый порядок и навязывающего всем волю одного класса и одной партии. Одно дело критиковать капитализм, другое – призывать к его насильственному уничтожению. Критика вполне совместима с научностью, желание насильственно переломить ход истории всегда утопично.

Маркс велик там, где доказывает утопичность мечтаний революционной буржуазии о свободе и равенстве в рамках созданной ею цивилизации. Но он сам впадает в утопизм, предполагая, что осуществить эти мечтания способен только революционный пролетариат. Не стремление людей к свободе и равенству является утопическим, а мысль о том, что оно – это стремление – может быть реализовано волевыми усилиями какого-то одного класса общества, пусть на данный момент и самого многочисленного. Пройдет немного времени и станет ясно, что вера в освободительную миссию пролетариата не менее утопична, чем предшествующая ей вера в освободительную миссию буржуазии.

Утопия, как известно, после того, как отвергаемый ею социальный порядок разрушен, склонна превращаться в идеологию. Сходный путь проделал и марксизм, как только он стал официальной догмой большевистской власти. По иронии истории, учение, претендовавшее на преодоление всяческой идеологии, было истолковано его последователями как идеология по преимуществу, хотя иногда и с добавлением эпитета “научная”. Для самого Маркса словосочетание “научная идеология” столь же неприемлемо, как выражения типа “народное государство”, “казарменный коммунизм” и пр. По смыслу его теории, идеология несовместима с наукой, поскольку, будучи классовым сознанием, лишена достоинства “всеобщего знания”. Наука, следовательно, отрицает как утопию, так и идеологию. В отличие от последней, выражающей интересы отдельного класса или группы, наука содержит в себе истину, обязательную для всех. Что же предопределило неудачу главной претензии марксизма – быть не идеологией, а наукой?

Причина, разумеется, заключена в самом марксизме, попытавшемся сочетать несочетаемое – научность и классовость, стремление быть всеобщим знанием и одновременно выражением классовых интересов пролетариата. Своей коммунистической критикой капитализма Маркс претендовал как бы на двойной синтез: с одной стороны, на сочетание этой критики с рабочим движением (пролетарская версия социализма), с другой – на соединение ее с наукой (научный коммунизм). В попытке такого синтеза и заключено исходное противоречие, сыгравшее роковую роль в истории марксизма. Правда, стремясь избежать этого противоречия, Маркс попытался изобразить пролетариат “всеобщим классом”, чьи интересы совпадают с интересами всего общества, в конечном счете – человечества. Поэтому сознание такого класса также является всеобщим, т.е. научным. Однако данное представление как раз и содержало в себе элемент утопии, что стало очевидным на более поздней – индустриальной и постиндустриальной – фазе развития капитализма.

На этой фазе рабочий класс обнаружил тенденцию не только к своему количественному сокращению в общем составе работающего населения, но и качественному преобразованию, обретая черты не столько класса, сколько профессии, уступая место и роль главной производительной силы работникам умственного труда. Потому и представлен он сегодня в западном обществе не столько политическими партиями, сколько профсоюзами. Само рабочее движение в наше время утратило характер политической борьбы за власть, напоминая более экономический торг за более выгодные условия труда. Да и сами партии левого толка на Западе менее всего похожи на политические организации рабочего класса с их духом пролетарской солидарности и интернационализма. По мере того, как представление о всемирно-исторической миссии пролетариата обнаруживало свою утопичность и иллюзорность, становилась очевидной и несостоятельность преодоления марксизмом своей идеологической предвзятости. После Маркса “верные марксисты”, которые никак не хотели расстаться с этой иллюзией, довершили процесс превращения его учения в идеологию, причем даже за счет тех элементов научности, которые в нем содержались.

Похоже, Маркс ошибался (оставался в плену утопии) в определении субъекта современного исторического процесса, выражающего его главные тенденции. Нет смысла перечислять здесь и все остальные ошибки Маркса, естественные для любого мыслителя, ограниченного в своих воззрениях на мир обстоятельствами своего времени. Разумеется, в конце XX века многое выглядит не так, как в середине XIX. Капитализм стал другим, найдя новые источники своего экономического роста, связанные прежде всего с применением научного знания и развитием информационных систем. Не количество затраченного живого труда, а качество продукции, производство которой базируется на принципиально новых технологиях, стало источником получения прибылей, поставив под сомнение всю трудовую теорию стоимости. Само понимание капитализма как общества эксплуатации наемного труда и непримиримой классовой борьбы между трудом и капиталом требует сегодня существенной корректировки. В своем нынешнем виде он оказался способным реализовать многие программные установки социализма, как он мыслился в прошлом веке. Социальный сдвиг в эволюции капитализма ставит под вопрос саму версию “пролетарского социализма” с его революционным пролетарским мессианизмом, лишает эту версию статуса научной теории, обнаруживая ее крайнюю утопичность и идеологичность.

И все же сохраняется главное – капитализм и в нынешнем виде не является тем, каким его хотели видеть идеологи революционной буржуазии, провозгласившие наступление царства свободы и равенства. Он и сейчас остается предметом критики со стороны как марксистских, так и немарксистских учений и движений. Вопрос лишь в том, в какой мере эта критика является научной, обладает статусом научной теории. Может ли критика капитализма, данная Марксом, претендовать на такой статус?

Очевидно, не всякая критика исключает утопию. Любая утопия критична по отношению к наличной действительности, противопоставляет ей иную – пусть и выдуманную – действительность. В XIX в., как известно, не было недостатка в различного рода “опытах” критического осмысления буржуазного общества. Не говоря уже о социалистах-утопистах, критика этого общества ведется со стороны как либерального, просветительского, так и романтического крыла философской и социально-политической мысли того времени. Она составляет неотъемлемый элемент даже таких идейных программ, которые не ставили перед собой далеко идущих целей. Однако в большинстве своем такая критика носила вненаучный, “морализирующий” и даже откровенно “мистический”, по выражению Маркса, характер, отталкивалась от метафизических постулатов и целей “трансцендентального” или “абсолютного разума”, от внеисторически истолкованной “природы человека”. Историю судили и рядили мерой, лежащей вне истории. Капитализм признавался ущербным не в силу своей внутренне противоречивой природы, а в силу своего несоответствия абстрактным требованиям “абсолютного разума”, “духа” (религиозного, морального, эстетического) или иррационально понятой “жизни”. Можно такую критику назвать метафизической, а не научной, но в любом случае она предстает как разновидность утопического сознания, апеллирующего к тому, чего нет ни в каком опыте. Кант со своей идеей “морального порядка” не менее утопичен, чем все социалисты-утописты. И почему нельзя назвать утопистом Ницше с его идеей сверхчеловека и вечного возвращения?

Отсюда легко предположить, что любая критика утопична. Задача науки – не критиковать, а описывать и систематизировать то, что дано в опыте. Такова в общем позиция позитивизма. Маркс даже в философии Гегеля с ее отождествлением разумности и действительности усмотрел элементы “некритического позитивизма”. Между критицизмом (утопизмом) и позитивизмом нет вроде бы никакого иного пространства, на которое мог бы претендовать ученый. В своей критике капитализма и соответствующих ему форм сознания Маркс и попытался избежать обе эти крайности, т.е. сочетать критичность и научность. Тем самым он положил начало совершенно новой научной традиции, названной впоследствии социальной критической теорией. Последняя была продолжена многими течениями современной общественной мысли, в частности знаменитой Франкфуртской школой социальных исследований. Ее можно, конечно, числить по ведомству социальной философии, но в действительности она представляет одно из важнейших направлений современной социологической (т.е. научной) теории.

Несомненная научная заслуга Маркса – создание критической теории, равно исключающей как утопический, так и позитивистский элементы. На чем основана такая теория, что делает ее возможной? Как быть критиком, не впадая в утопизм, и теоретиком-ученым, не впадая в позитивизм? В теоретическом наследии Маркса это, на мой взгляд, главный вопрос, подлежащий обсуждению.

Главное обвинение в адрес Маркса – его приверженность коммунистической идее, которая и всю его критику капитализма превращает в чисто утопическое предприятие. По мнению противников Маркса, не только сочетание этой идеи с рабочим движением, но и ее сочетание с наукой – заведомо бесперспективное и порочное в своей основе дело. Коммунизм и социализм никогда не станут научной теорией хотя бы потому, что апеллируют к обществу, которому ничего не соответствует в реальном опыте, нет места (топоса) ни во времени, ни в пространстве. Они по самой своей сути – утопические идеи.

Разумеется, есть идеи, которые утопичны при любых обстоятельствах, абсолютно утопичны, т.е. никогда не реализуемы: такова, например, идея физического бессмертия человека или воскрешения всех мертвых. Но есть и такие, чья утопичность очевидна лишь для сторонников уже существующего строя и образа жизни. Коммунизм – несомненно, утопия для тех, кто видит в капитализме заключительную фазу истории, а в либерализме – вообще “конец истории”. Относительная утопичность коммунизма в сознании людей, живущих настоящим, не служит, однако, доказательством его абсолютной утопичности. Но и его относительная утопичность может быть поставлена под сомнение, как только мы попытаемся понять, что именно Маркс называл коммунизмом.

Достаточно уяснить себе, что для Маркса нет и не может быть общества, способного исчерпать все возможности исторического процесса, резюмировать собой всю историю, как сразу же обнаружится главная и подспудная мысль его критики капитализма – она апеллирует не к реальности какого-то конечного и заключительного общества, место которому в будущем, а к реальности всей человеческой истории в ее бесконечности. Мы никогда не понимали этого центрального мотива марксовой теории. Маркс не ставил перед собой задачу нарисовать картину идеального общества, в котором люди, наконец, освободятся от истории, прекратят бег времени. Такая задача была бы действительно утопической. Как раз наоборот. Коммунизм, в его представлении, – не общество, которое надо раз и навсегда построить на радость всем, а история в ее бесконечном и непрерывном движении; в отличие, однако, от истории вещей и идей он – история самих людей, в которой человек является главным регулятором развития. Коммунизм – не цель истории, а сама история в ее глубинном содержании и значении, в ее собственном бытии, свободном от всех внешних и превращенных форм ее протекания. А история по своей сути, по своему онтологическому статусу – не просто существование людей в том или ином социально организованном пространстве, а их жизнь во времени, не имеющем конца, не могущем остановиться в каком-то одном и кем-то указанном пределе. Не совершенное общество с совершенными людьми должно прийти на смену истории, а история, наконец, должна покончить со всяким общественным застоем, с попытками задержать ее в той или иной точке развития.

Сознание незавершенности, незаконченности исторического развития, невозможности сведения его к какой-то окончательной фазе – главное в марксизме. Маркс в этом смысле – критик не только капитализма, но любого общества, коль скоро оно хочет быть последним в истории. Свою критику капитализма он ведет с позиции не какого-то другого общества, более совершенного, чем капитализм, а истории, понятой в ее собственном качестве “самопроизводства человека”, т.е. реальности более глубокой, чем только реальность его социального – экономического и политического – бытия. Такую критику можно назвать как исторической, так и коммунистической, понимая под коммунизмом ту же историю в ее собственной логике существования. В любом случае Маркс – теоретик истории, а не общества (даже коммунистического), и потому только критик любого общества. Наукой, интересующей его, он недаром называл историческую науку, “историю людей”, противопоставляя ее всем формам идеологии и утопии, всем видам позитивистского знания об обществе, будь то политическая экономия или социология. Обсуждению подлежит в данном случае не утопизм Маркса, а отстаиваемое им право историка быть теоретиком, а не просто эмпириком, ограничивающим себя сбором, накоплением, описанием и классификацией исторических фактов.

Историческая научная теория может быть только социальной критикой, т.е. критикой любой формы социальной наличности. Такая теория претендует не на открытие вечных и неизменных законов исторического движения, позволяющих предсказывать будущее, пророчествовать о нем, в чем ее обвиняет Карл Поппер в своей “Нищете историцизма”, а на открытие такого пласта исторической реальности, который, присутствуя в настоящем, не покрывается полностью реальностью, описываемой в понятиях экономической, политической и даже социологической науки. Ни одна из этих наук не улавливает, может быть, главного в истории – того, что составляет основу всех ее превращений и изменений. Назовем это главное пространством культуры.

В своей структурной сложности история не исчерпывается сферой социального с ее политической целесообразностью и экономической рациональностью. Существует и духовная сфера, в которой человек руководствуется целями более высокого порядка, главной из которых является его собственное развитие во всей полноте его земного бытия. Как бы не называть ее – сферой свободы, культуры, подлинно человеческой коммуникации – именно она являет собой наиболее фундаментальный, глубинный пласт исторического бытия, обладает, так сказать, наибольшей степенью реальности. К этому пласту и апеллирует историческая теория Маркса, превращая его в основу своей критики любой формы исторической наличности, овеществленной в нормах, принципах и понятиях конкретного общества. Коммунизм в таком контексте и есть история, есть “решение загадки истории” в том смысле, в каком она движима интересами не экономики и политики, а культуры, т.е. собственно человеческими интересами. Вопреки тому, что Карл Поппер писал о Марксе, такое видение истории содержит в себе не пророчество о будущем обществе, а критику настоящего общества с позиции столь же реально существующей в настоящем культуры. Обвиняя Маркса в отсутствии у него социальной – экономической и политической – технологии, которая могла бы быть положена в основу будущего общества, Поппер не учитывает того, что историческое видение Маркса базируется на технологии иного рода – не экономической и политической, а культурной, апеллирующей к практике “всеобщего труда” и культурно-творческой деятельности. Это тоже социальная технология, но не та, что используется в рамках прагматически мыслящей социальной инженерии.

Критическая теория Маркса предлагает не какую-то новую и ни на что не похожую экономическую и политическую теорию общества (всегда было трудно понять, что у нас называется социалистической экономикой и социалистическим государством) – здесь ей нечего противопоставить либеральной теории правового государства и свободного рынка, – а критику самой экономики и политики вместе с соответствующими им формами сознания и объяснительными теориями (вспомним хотя бы подзаголовок “Капитала” – критика политической экономии) в качестве базовых условий исторической жизни. В своей критике Маркс ищет альтернативу (не в будущем, а в настоящем) не капитализму самому по себе, а всей цивилизации, которая на этапе капитализма достигает лишь своего наивысшего расцвета. “Великую цивилизующую роль капитала” в истории Маркс никогда не отвергал. И если мы хотим ограничить человеческую историю лишь историей цивилизации, то лучше капитализма ничего не придумаем.

Но ведь помимо истории цивилизации существует еще и история культуры. В силу причин, которые и пытался выяснить Маркс, обе эти истории до сих пор плохо “стыковались” друг с другом, оказывались во взаимоисключающем отношении. На этапе капитализма такая нестыковка – конфликт между цивилизацией и культурой – становится лишь более очевидной, чем на предыдущих. Капитализм потому и становится для Маркса объектом преимущественной критики. В чем же причина этого конфликта?

Вся история цивилизации, по мысли Маркса, постепенно, но неуклонно утверждала принцип общественного разделения людей, проводя его через все стороны и сферы их общественной жизни – разделение труда, собственности, власти, сознания и пр. История цивилизации есть история победы разделенного, или частного, индивида (частного собственника или частичного работника) над всеми формами первоначальной и непосредственной коллективности людей, где части еще не выделились из целого, сливаются друг с другом в какой-то однородной и неразличимой внутри себя общности. Но частное – отнюдь не синоним индивидуального. В обществе частных (разделенных) интересов индивидуальное скорее есть юридическая (и эстетическая) видимость частного, чем его реальная характеристика. Части на то и части, что могут удерживаться в составе целого по причинам, от них не зависящим, – вне их находящейся и возвышающейся над ними силой государства или механизмами товарного производства и обмена, вплоть до господства денег и капитала. Компенсацией разделения людей на частных индивидов становится концентрация на другом полюсе цивилизации развившихся до всеобщности, но существующих в отрыве, отчуждении от людей их собственных сил и отношений. Вся цивилизация движется в этой противоположности частного и всеобщего, каждая из которых в отрыве от другой тяготеет к чистейшей абстракции. Цивилизация объединяет людей как частных, или абстрактных, индивидов, связывает их узами, не имеющими ничего общего с их личностью, индивидуальностью. В этом смысле они и противостоят культуре, принципом которой является индивидуальное авторство, наличие свободной и неповторимой личности (“свободной индивидуальности”), открытой к всестороннему общению с другими. Человек становится индивидуальностью в качестве лица, равного не части, а целому, как оно представлено в богатстве человеческой культуры.

В терминах социально-исторической теории Маркса различие между цивилизацией (с ее принципом социального разделения людей и их частного существования) и культурой(объединения людей на базе их межличностной, индивидуальной коммуникации) фиксируется как различие между капитализмом – высшим этапом цивилизационного развития – и коммунизмомкак уходящей в историческую бесконечность культурной альтернативой этому развитию. Достаточно заменить термины, чтобы за набившей оскомину терминологией увидеть вполне реальную проблему, актуальную и в наши дни.

По словам Раймона Арона, в критике Марксом нынешнего общества “с надеждой реализации идеала целостного человека в результате простой замены одной формы собственности другой выражены одновременно величие и двусмысленность марксистской социологии”6 . В чем же ее двусмысленность? Здесь, как считает Арон, социологическая (т.е. научная) по своей сути теория становится философией (т.е. опять же разновидностью утопии). У Маркса, как полагает Арон, неясно, какой вид деятельности, труда соответствует этому идеалу. “Если сугубо человеческая деятельность не определена, то остается опасность возврата к понятию целостного человека, отличающемуся крайней неубедительностью”7 . Маркс, утверждает Арон, нарисовал прекрасный идеал общества, но не указал пути его реализации. Данное обвинение не учитывает всего того, что было написано Марксом по поводу “всеобщего труда” и “свободного времени” – реалий не будущего, а уже современного общества, служащих основанием человеческой целостности. Целостный человек, или “свободная индивидуальность”, для Маркса – не отвлеченный философский идеал, а самая что ни на есть реальность, искать которую следует, однако, не в экономической и политической, а культурной действительности.

Но как же быть с общественной собственностью, в которой многие критики Маркса усматривают самую опасную, вредную и, разумеется, тоже утопическую часть его учения? Вот уж поистине идея, не имеющая в реальной истории никакого разумного основания. И мало кто захотел разобраться в том, что данная идея давно является реальностью, правда, реальностью не экономической (на такую она и не претендует), а также чисто культурной.

Приходится лишь удивляться, когда слышишь, что общественная собственность – это когда все общее, равно принадлежит всем. Достаточно объединить любые средства производства в руках многих, чтобы считать такую собственность общественной (или в лучшем случае коллективной). Нет ничего ошибочнее такого мнения.

Коллективным может быть и субъект частной собственности, как то имеет место в различного рода кооперациях, акционерных обществах и пр. Частная собственность характеризуется не числом субъектов (если один, то частник, а много, то уже не частник), а частичностью находящегося в их распоряжении богатства, существующей здесь границей между своим и чужим: то, что принадлежит одному или нескольким лицам, не принадлежит другим лицам. Основу частной собственности – личной или групповой – составляет дележ богатства. Причем пропорция, в которой оно делится, постоянно колеблется в зависимости от рыночной конъюнктуры.

Царство дележа есть подлинное царство частной собственности. Оно и породило мечту о равном дележе в ранних социалистических утопиях. Равенство в достатке – самая возвышенная греза такого социализма. Его можно было бы назвать равенством в сытости, мечтать о котором вполне естественно в странах с хронической нищетой большинства населения. Установление такого равенства – добровольное или принудительное – и есть утопия уравнительного социализма, которую Маркс не без основания считал порождением той же частной собственности.

Решением вопроса является, видимо, не отказ от равенства, а иное его понимание, связанное не с равным дележом материального богатства, не с правом лишь иметь “по труду”, “по потребностям” или по чему-то еще, а с правом быть тем, кем тебя сделал Бог, природа или ты сам себя, т.е. с правом жить “по способностям”. Конечно, если не полное изобилие, то определенный достаток нужен любому человеку, но он сам по себе не гарантирует ни равенства, ни свободы. В погоне за ним люди часто жертвуют тем и другим. Равными они становятся тогда, когда живут по мерке своей индивидуальности, которая, как уже говорилось, равна не части, а целому. Когда каждый равен целому, тогда все равны между собой.

Путь к равенству лежит, действительно, через общественную собственность, понимаемую, однако, не как собственность всех на что-то, а как собственность каждого на все. Равенство не в обладании, а в бытии диктует и иное отношение к собственности. Как частное лицо человек заинтересован в той части богатства, которая принадлежит только ему, как свободная индивидуальность он нуждается во всем богатстве. Это и есть формула общественной собственности, предполагающая не дележ богатства (даже равный), а его присвоение каждым целиком и без остатка. Как свобода каждого есть условие свободы всех, так собственность каждого на все богатство есть условие общественной собственности. Последняя – не та обезличенная собственность, которая принадлежит всем и потому никому в отдельности, а та, которая принадлежит каждому и потому всем вместе. Только богатство, исключающее дележ, равно доступное каждому, делает людей равными друг другу. В отличие от либерализма, провозгласившего равенство людей в их праве на частную собственность (и потому разделившего их по степени реального владения ею), Маркс поставил вопрос об их равенстве в самом обладании собственностью, о праве каждого владеть всем богатством.

Но что это за богатство, которое принадлежит каждому без ущерба для других, не убывает от того, что им распоряжается каждый, а значит, не требует в своем пользовании никакого дележа? Здесь мы подходим к главному. Таким богатством, видимо, могут быть только те средства и условия труда, которые по своей природе являются “всеобщими”. Средства разделенного труда можно, конечно, обобществить с формально-юридической точки зрения, но такое обобществление лишено какого бы то ни было экономического смысла. Мне, например, совершенно безразлично, кому принадлежит завод, на котором я не работаю. Как потребитель я заинтересован в продукции этого завода, но не в нем самом. Кому нужна собственность на орудия и средства чужого труда? Горожанину не обязательно быть собственником орудий сельского труда, равно как и наоборот. И не в этом состоит общественная собственность. Последняя есть собственность на то, без чего невозможен труд каждого. И таким “всеобщим условием труда” в современном производстве является прежде всего наука, научное знание. Наука по самой своей природе является всеобщим достоянием, не ущемляющим при этом права на нее со стороны каждого. Она потому и есть объект реального обобществления.

В более широком смысле под общественной собственностью следует понимать собственность на культуру в целом, на все то, что служит условием производства самого человека как “основного капитала”. Наряду с наукой к ним относятся искусство, образование, источники и средства информации, формы общения, различные виды общественной и интеллектуальной деятельности. Собственность на них делает человека не имущественно, а духовно богатым существом, чье богатство заключено в его индивидуальном развитии. Общественная собственность тем самым – не экономическая, а культурная категория, означающая обобществление “духа”, всей человеческой культуры. В появлении такой собственности дает о себе знать историческая тенденция перехода не к свободной экономике (рыночной или какой-то другой), а к свободе от экономики, от необходимости быть тем, кем индивид является в обществе по своей социальной функции или роли.

Равенство и свобода достижимы, следовательно, не в сфере экономической реальности, базирующейся на разделении труда, частной собственности и рыночной конкуренции, а за ее пределами – “по ту сторону” экономической необходимости. Данное утверждение вызвало в адрес Маркса немало злобных шуток и нареканий. Никто при этом не захотел разобраться, как он мыслил переход в “царство свободы”. Речь шла у него не об отрицании экономики, что действительно является утопией и весьма вредной, а об ином источнике развития общественного производства, чем только непосредственный и разделенный труд рабочих. Капитализм хорошо знает этот источник и широко пользуется им. “Поэтому тенденция капитала заключается в том, чтобы придать производству научный характер, а непосредственный труд низвести до всего лишь момента процесса производства”8 . Производство, в котором наука играет решающую роль, Маркс называл “научным производством”, отличая от фабрично-заводского, а мы сегодня именуем постиндустриальным. Там, где наука, “всеобщий труд” становится определяющим моментом производства, сводя непосредственный труд рабочих “к минимуму”, превращая его “во второстепенный момент по отношению к всеобщему научному труду”, меняется и характер собственности. Ведь соединение человека с знанием в процессе труда (в отличие от его соединения с вещественными орудиями труда) не может осуществляться по принципу частной собственности, поскольку наука не является объектом частного присвоения. Данная версия перехода к общественной собственности, проанализированная Марксом в подготовительных рукописях к “Капиталу”, несколько отличается от той, которую обычно излагают в качестве марксистской – через классовую борьбу, революцию, диктатуру пролетариата и насильственную экспроприацию. В отличие от первой политическая версия перехода к коммунизму представляется архаической и безнадежно устаревшей, хотя сам Маркс и пытался как-то сочетать их. Не революция и экспроприация, а развитие производства до уровня “научного” делает общественную собственность не только культурной, но и социальной реальностью.

И еще одно важное обстоятельство: замена непосредственного труда рабочих “всеобщим трудом” приводит к резкому сокращению рабочего времени и увеличению времени свободного, т.е. “времени для того полного развития индивида, которое само, в свою очередь, как величайшая производительная сила обратно воздействует на производительную силу труда”9 . Это время, которое человек тратит на образование, получение новой информации, на развитие своих способностей, короче, на производство самого себя. С развитием “научного производства” оно обретает значение главного фактора роста общественного богатства, ибо таким богатством становится сам человек. Его нельзя сводить лишь к времени отдыха и досуга; оно – время предельно напряженной творческой деятельности (потому его и не хватает людям свободных профессий). У людей, свободных от любого труда (например, безработных), нет ни рабочего, ни свободного времени: они вообще выключены из общественного времени и живут только во времени физическом.

Жизнь человека в свободное время требует иных технологий, чем только экономическая и политическая. Она предполагает иную культуру труда и общения, иные способы взаимодействия и коммуникации людей. Проблемы новой рациональности, коммуникативного разума, экзистенциального общения, диалога и взаимопонимания, привлекающие к себе внимание современных философов, прямо связаны с задачей поиска такой технологии. Не все здесь ясно, но несомненно то, что вся современная культура работает в этом направлении. Выявленная когда-то Марксом тенденция перехода к научному производству, свободному времени, общественной собственности и пр., возможно, в иных терминах и понятиях фиксируется и современной мыслью, в том числе научной, которую никто не обвиняет в утопизме.

Приведу лишь один пример. У нас переведена книга немецкого христианского философа Петера Козловски “Культура постмодерна”. В ряде существенных моментов содержащийся в ней прогноз общественного развития поразительно схож с тем, о чем писал Маркс. Один из параграфов книги называется “Конец общества труда – начало общества культуры?”. Безосновательно относя Маркса к числу мыслителей, отождествлявших любой труд с отчуждением, т.е. проповедовавших внетрудовой образ жизни, Козловски вполне в духе Марксовых высказываний пишет: “Освобождение человека от принуждения к физическому труду, достигаемое благодаря рационализации производства и организации труда, является новым шансом для самоосуществления человека. Разумеется, этот шанс менее всего связан с избавлением от труда, он состоит в избавлении от принудительного физического труда ради обретения свободы творческого труда”10 . И далее: “С увеличением доли свободного времени и пауз на получение образования искусство, игра, наука и духовность, все богатства культуры займут значительное место в нашей жизни. Это дает особый шанс для философии и религии. Такое развитие могло бы означать конец модерна как общества, которое первоначально определено экономикой, и возврат к обществу, определяемому развитием религиозных, духовных и художественных его параметров. Без труда и экономики такое общество не могло бы жить, но труд в нем обретает духовную и игровую форму. Культура, философия и религия выполняют функции смысловой ориентации человека, насколько он не теряется в мире чистого потребления. Когда ослабевает давление проблем производства, тогда свободное время направлено на становление культуры и духовности. Таким образом, еще предстоит наступление часа культуры, философии и религии”11 . За исключением акцентирования роли религии в обществе постмодерна кажется, что все остальное написано Марксом.

История и для Маркса не завершается тем, что он называл капитализмом, а Козловски – “обществом модерна”. Для человека, мыслящего исторически, критически, а не догматически, в такой констатации нет еще никакого утопизма. Утопией такая констатация может казаться тому, кто находится в плену у настоящего, не видит дальше “собственного носа”. А вот понимание того, куда движется история, зависит от точности анализа сути и смысла происходящего. Такую науку – не описывающую, а объясняющую действительность, не конструирующую абстрактные модели, а выявляющую историческую ограниченность, обусловленность любой из них – и пытался создать Маркс. Она не порывает с эмпирической реальностью, но и не ограничивается ее позитивистской фиксацией, берет ее во всей сложности и полноте, в ее внутренней противоречивости и динамике. Познание настоящего, существующего есть для Маркса познание его как исторически существующего, т.е. заключенного в определенные рамки временного интервала между прошлым и будущим.

Сам Маркс достаточно точно описал особенности своего метода познания, названного им историческим. “…Наш метод, – писал он, – показывает те пункты, где должно быть включено историческое рассмотрение предмета, т.е. те пункты, где буржуазная экономика, являющаяся всего лишь исторической формой процесса производства, содержит выходящие за ее пределы указания на более ранние исторические способы производства… Эти указания наряду с правильным пониманием современности дают в таком случае также и ключ к пониманию прошлого… С другой стороны, это правильное рассмотрение приводит к пунктам, где намечается уничтожение современной формы производственных отношений и в результате этого вырисовываются первые шаги преобразующего движения по направлению к будущему. Если, с одной стороны, добуржуазные фазы являются только лишь историческими, т.е. уже устраненными предпосылками, то современные условия производства выступают как устраняющие самих себя, а потому – как такие условия производства, которые полагают исторические предпосылки для нового общественного строя”12 . В результате такого подхода любая общественная форма перестает мыслиться как естественная, вечная, осознается как исторически особая и преходящая, а значит заключающая в себе ключ к пониманию прошлого и будущего. Вместо того, чтобы превращать Маркса в подобие Гегеля и Конта с их общими законами мировой истории, Карл Поппер лучше бы прокомментировал данное высказывание Маркса, свидетельствующее о прямо противоположном. “Историческое рассмотрение предмета”, на котором настаивает Маркс, в равной мере отвергает и “некритический позитивизм” с его фетишизацией наличной действительности, и вненаучную “морализирующую” критику, апеллирующую к вечным ценностям и законам. Но тем самым оно отвергает и утопию, конструирующую идеальное общество, согласно этим ценностям.

Разве можно оспорить очевидный и вполне эмпирический факт господства денег и капитала в современной экономической действительности? Столь же невозможно оспорить и то, что люди, представляющие в обществе культуру в ее высших образцах, никогда не примирятся с властью над собой не только государства, но и денежного богатства. Но именно такую власть марксизм и сделал предметом своей критики (подобно тому, как либерализм подверг критике всевластие государства). И как либерализм означает не уничтожение государства, что является анархической утопией, а лишь его перевод в правовое пространство, так и марксизм (вопреки его первоначальной – радикальной и революционной – версии), будучи освобожден от всех еще содержавшихся в нем утопических элементов, требует не отмены денег и рыночного хозяйства, а всего лишь максимально возможного на данный момент расширения рамок индивидуальной свободы, находящейся “по ту сторону” экономической необходимости. И никакая это не утопия, а констатация того, что уже давно поставлено на повестку для развитием современной цивилизации.

Список литературы

Манхейм К.Диагноз нашего времени. М., 1994. С. 167.

Там же. С. 168-169.

Там же. С. 209.

Там же. С. 219.

Там же.

Арон Р. Этапы развития социологической мысли. М., 1993. С. 184.

Там же. С. 183.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. 2. С. 206.

Там же. С. 221.

Козловски П. Культура постмодерна. М., 1997. С. 150.

Там же. С. 153.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. 1. С. 449.

Социальная самоорганизация как условие развития местного самоуправления

Чеботарёва В. И., к.ф.н., зав. кафедрой философии и политологии; Загорская О. В., старший преподаватель кафедры философии и политологии

В современной социальной мысли социальная самоорганизация интерпретируется как способность населения к социальному взаимодействию на уровне согласования социальнозначимых целей. Вместе с тем, в диапазоне оценок и влияния социальной самоорганизации можно отметить альтернативы «открытой» и «авторитарной» моделей. Российские исследователи резюмируют особенности европейской самоорганизации в контексте рациональной парадигмы и равенства товарных эквивалентов.

Самоорганизация генерируется разделением экономической и политический сфер, автономностью социального индивида, Бранденбургское право 1583 года даровало вольную городам, исходя из презумпции экономической свободы. «Следы» прагматической свободы видны в современном понимании социальной самоорганизации, описываемой в терминах «способности общества» к коммуникативной рациональности.

Социальная самоорганизация общества — есть результат самовоспроизводства устойчивых структур культурной традиции и коллективной идентичности. Культурная традиция отражает феномен повторяемости, нормативности социального порядка. Европейское сообщество, несмотря на флёр модернизации, ставят смыслоориентиры «отдачи» одобряемых традиций, иными словами, социальный индивид вправе ожидать одинаковой интерпретации социальных действий, языка, слов, жестов. Санкции принуждения референтны в установлении социальных правил. Социальная стабильность производив от самоорганизации, взаимопонимания в рамках конструктивной стандартности. Обладающие властью стремятся, по мнению немецкого социолога Р. Дарендорфа, в сохранении порядка в категориях бюрократической рациональности, норм распределения власти и защиты высокого положения. Индивиды ассимилируются с властью благодаря трансформации индивидов под влиянием адаптивных схем. Самоидентификация о подчиненностью власти создает феномен «асимметричной» самоорганизации, отчуждения качества организации у подавляющего большинства граждан. Социальные взаимозависимости замещаются в контексте бюрократической национальности экономическим, идеологическим, военным принуждением. Социальная самоорганизация основывается на принятии «картин вольностей» в групповом выборе индивидов. Городское самоуправление в средневековой Европе является признаком атрибуции самоответственности. Соревнование различных типов самоуправления — яркий пример самоценности социальной самоорганизации.

В российском обществе социальная самоорганизация формируется под влиянием импульсивной социальной адаптации, допускающей даже «криминальные» методы достижения групповых приоритетов, феномен «коррумпированной власти», о котором так много пишут отечественные журналисты, предсказан правилами «игры в дистрибутивную логику». Стихийность процесса дезинтеграции только на первый взгляд кажется иррациональным: можно считать, что на уровне социальной инфекции приобретаются формы элементарного социального выживания, организация групп людей в коллективности социального «напора».

Отсутствие «экономической» солидарности компенсируется протестно-ритуальными ориентациями, социальная энергия индиви-дов направляется в создание институций деинституциолизированного поведения. Социально-анархистский контекст социальной взаимопомощи не вызывает сомнений: не смотря на зависимость социальной самоорганизации от социального протеста, российское общество все больше оценивает отношения с властью как бесконечно за тянувшуюся игру ирреальных величин. Формы взаимодействия отличаются тем, что в них ритуальность уступает место трансакциям, выражающим интерес стратегии развития. Россияне играют в эти бессознательные игры с властью, получая выигрыш «самозначимости». Социальное беспокойство реально преодолевается в спонтанной готовности к социальной коопераций, сотрудничеству с претворением «малых дел».

В соответствии с этим общественность «маргинализированных» городских общностей получает возможность на примитивном уровне креатировать набор обычаев, позволяющих идентифицировать социальную самооценку и договорную тактику товарных эквивалентов, сходное понимание поведения, координации социальных экспектаций. Можно оценивать шаблонно рамки «приспособления», отказывать им в интерактивности социального действия. Обмен социальными смыслами часто происходит в условиях нарушения коммуникативных стандартов. Но даже смысловая дефиниция «нормы» и «нарушения» участниками социальной самоорганизации способствует укреплению «недирижируемого социального порядка». Социальная самоорганизация может оцениваться как низкая по шкале европейских стандартов: некомпетентность бюрократов делает ее санкцией независимости индивида, исключением силового давления власти.

Со временем вероятна стереотипизация социальной самоорганизации: применительно к социальному поведению возрастает необходимость сохранения в первоначальном состоянии социокультурных норм, что затрудняет динамику социальной организации. Вероятно, изменения связаны с самостоятельностью и несводимостью социальных индивидов к выполнению «предписанных» социальных позиций. Общество уже давно не испытывает тоски по антологическому единству: выявление способов социальной самоорганизации предполагает изменение социальной деятельности, «полиархию» постсоветского социума.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://home.novoch.ru/

Введение в футурологию

Леонид Ашкинази

Странное название для статьи, не правда ли? Оно говорит о том, что автор сознает грандиозность задачи предсказания будущего и понимает, что никакая, даже самая гениальная, статья не может ее закрыть. С другой стороны, автор намекает, что он предполагает в будущем этой задачей заняться, или дает понять, что она может быть решена его коллегами на основе чего-то такого, что он предполагает изложить в данной статье. 

1. О смысле законов

Грандиозность задачи и невозможность ее решения — в частности, невозможность решения в одной статье — интуитивно ясны, несмотря на нечеткость понятий «гениальность» и «предсказание». Вот с понятием «будущее» все кристально — и, как мне кажется, отчасти именно поэтому на его предсказание направлен интеллектуальный меч человечества.

Ясность и высота цели — вот что заставляет людей ежегодно приносить жертвы на алтарь «матери богов земли» Джомолунгмы и на алтари ее свиты. Но в отличие от альпинизма цель футурологии не достигнута, понимания будущего пока нет. Ссылкой на книгу «Фантастика и футурология» Станислава Лема избавим себя от необходимости критики предшественников. После тех помоев, которые вылил на футурологов пан Станислав, нам здесь просто нечего делать. Желающие начать изучение вопроса с критики предшественников могут отложить этот текст и изучить книгу Лема.

Причину неудач футурологов Ст.Лем видит в отсутствии системы в их размышлениях, в отсутствии понимания законов, которым должно подчиняться движение общества. Но что такое законы? Это существенная часть науки, результат ее функционирования. Физика перерабатывает молнию в уравнения Максвелла, биология — корову в цикл Кребса, а в кого перерабатывает any name общества и цивилизации? А ни в кого.

Футурологи беспомощны по одной простой причине — если отказаться от польской вежливости и довести мысль уважаемого пана до логического конца — потому что футурологии как науки пока не существует. А нет ее потому, что они и не пытаются ее создать. Есть только «живое созерцание», но нет даже обобщения — следующего шага. Да и созерцание какое-то странное: объекта изучения никто не видел. Вот когда вернется из будущего первая машина времени и окосевший от увиденного хронопилот отворит потихоньку калитку и вывалится к ногам инспектора ГИБДД… вот тогда бы и создать футурологию. Но как раз тогда она и станет не нужна.

Можно было бы поступить так — проанализировать, что именно неправильно предсказали футурологи эн лет назад про сегодняшний день, на основе этого анализа понять природу, причины, систему ошибок и попытаться построить теорию без них. Но этот подход идет вразрез со всей научной традицией, ибо смешивает науку и метанауку (науковедение). А те, кто занимается конкретными науками, вообще не любят науковедов. Поэтому по данному пути, кажется, не пытался пройти никто. Другой очевидный вариант — предсказать и подождать — выглядит для ученого вообще издевательством.

А пока вместо попыток обобщения есть лишь попытки сопоставления ситуаций: например, в какой-то момент активно разрабатывалась идея о похожести ситуаций в России и в Веймарской республике — с естественными выводами, но похожих ситуаций можно найти, наверное, много, и не все они привязаны к известному результату. Тут можно было бы еще поиздеваться на тему, что футурологии не просто нет, а и не может быть, ибо объект футурологии, само futuro, не наблюдаем. Но не будем казуистами. Конечно, термин неудачен. Этак и закон Ома — футурология: когда я делю 1 вольт на 1 ом и получаю 1 ампер, я предсказываю, что в этих условиях потечет этот ток. Так что, строго говоря, футурология — не наука, а класс вопросов внутри науки об обществе. Однако не будем углубляться в терминологические экзерсисы.

Заметим прежде всего, что уважаемый пан Станислав не вполне прав. Некоторые законы развития обществ нам известны, и оратели футурологической нивы ими — хотя и без рефлексии — пользуются. Как бы они вообще могли что-либо (здесь не важно, верно или не верно) предсказать, если бы не пользовались законами, связями типа «если… то…»? Если синий лазер — то новая технология CD, удобства пользователям, доход фирмам и возможности для культуры, если генномодифицированная пшеница — то на сколько-то больше урожай, если тиран, то цензура, если тиран и дурак в окружении дураков — то отнятие денег у стариков, если тиран, дурак и негодяй в окружении негодяев и зверья — то стрельба из огнеметов по школе с детьми ради того, чтобы поджарить террористов. Какие-то закономерности есть, но вот предсказать с их помощью будущее — на интересный интервал времени и правильно — не удается. Возможности для культуры — но какой? Больше урожай — но на сколько-то миллионов смертей меньше в Индии, или на сколько-то роскошных дворцов больше у царька, — виноват, президента — в Африке? Если тиран и все прочее — то в болото на два поколения или навсегда? Молчит футурология, не дает ответа — прав был Гоголь, сжег футурологический том.

Предположим однако, что мы сумели понять, вывести из многовекового опыта эти локальные «если — то» законы. Что дальше? Открыл, значит, придворный архитектор Аменхотепа такого-то принцип строительства небоскребов, а жрецы ему р-раз — и чашу с цикутой: не святотатствуй, пащенок! Почему с помощью локальных законов не удастся предсказывать будущее? По двум причинам. Первая — очевидная: сложность системы. Действия жрецов зависели от многих причин. От покровительства фараона по отношению к любимцу, члену Президиума Союза Архитекторов Объединенного Верхнего и Нижнего Египта. От дочери архитектора, которая… кхе-кхе… с главным жрецом. От простого и незамысловатого отката — храм бережно крышевал мастера уровня и отвеса. И еще Анубис знает от чего. Чтобы предсказать ход событий, надо либо знать все на каком-то уровне, плюс — иметь модель взаимодействия: как они взвешивают покровительство, дочь и откат? — либо перейти на следующий уровень. Уровень законов, которые сами по себе, по природе, а не по нашим вычислениям, аккумулируют нижележащие, как уравнения Стефана — Больцмана — отдельные кванты, как Менделеева — Клайперона — поведение всех тридцати тысяч миллиардов молекул в каждом твоем, радость моя, глубоком вдохе. Итак, вывод: если нет возможности узнать все законы данного этажа и схему их взаимодействия, то иди вверх. В надежде, что этажом выше найдется что-то, автоматически обобщающее.

Но есть и другая, куда более серьезная причина у непредсказуемости. Сейчас мы о ней поговорим, но сначала подразним читателя. Было бы очень естественно в качестве этой другой причины назвать «нелинейность». Обычное рассуждение в этом русле звучит примерно так: если линейно продолжить имеющуюся сегодня тенденцию, то через эн лет мы получим очевидную глупость — количество ученых станет больше населения Земли, или это население будет таким, что всем придется стоять на одной ноге и т. д. Рассуждения этого типа правильные, но малосодержательные — потому что результат их очевиден. И они не имеют никакого отношения к поставленной задаче — идиоты, которые считают все линейным до бесконечности, нынче занимаются не футурологией, а мани-логией, точнее, ее прикладным аспектом, а еще точнее — перераспределением собственности в свою и своих коллег пользу. И успешно делают это без какой-либо науки.

Другой метод игры в экстраполяцию таков. Берется некий параметр, например — численность населения Земли. На каком-то интервале имеющиеся какие-то данные с какой-то точностью интерполируются какой-то функцией. Занимаются этими играми люди очень ученые, в смысле — с большими научными степенями. Они-то знают, что интерполировать линейно нельзя, потому что глупость получится не скоро — например, через полвека: неинтересно… И они экстраполируют куском гиперболы, да так, чтобы разрыв пришелся на вот-вот. И журналы начинают яростно публиковать этот бред — как же, большой ученый предсказал большой бумс. Если апокалипсис грядет через десять лет, то бронхит еще лечить надо, если хочется на конец света посмотреть, но зубы можно уже не чистить, дачу не строить и о политике не думать. Правда, сами эти шаманы продолжают жить по-прежнему, что вызывает некоторые сомнения в их честности. Ничего нового в этом нет — солипсистов во все века среди философов хватало, но котлетки де-воляй они кушали, урча от удовольствия ровно так же, как Бюхнер и Молешотт.

Фактическое второе ограничение на возможность локального прогнозирования иное. Это — неустойчивость. Которая означает невозможность предсказания времени выхода системы из некоторого положения и направления этого выхода. Возьмите карандаш, остро заточите и поставьте на острие. Компрене ву?

В этой ситуации люди иногда пускаются в рассуждения, что если бы мы могли указать положение карандаша более точно и учесть чих комара в соседней комнате, то… был бы не рот, а огород, или, в более позднем фольклоре, бабушка была бы дедушкой. Отчасти это верно: если, доверившись прогнозу роста народонаселения, сделанному одним большим ученым, перестать в преддверии апокалипсиса чистить зубы, то вскорости огород будет. Однако — уж поверьте физикам — неустойчивость существует. Есть вполне понятные и не слишком сложные чисто физические ситуации, в которых предсказание невозможно. Это понятно даже на интуитивном уровне: если поставить идеально острый карандаш идеально прямо, он все равно упадет, причем влево. Ой, это шутка… Он шлепнется незнамо куда и не очень знамо, когда. 

2. Типы законов

Если говорить серьезно, то для анализа подобных ситуаций возникла целая новая область в физике, со своими поразительными результатами. «Что-то делать» с такими ситуациями физики научились. Но не предсказывать движение конкретного карандаша и конкретной молекулы. Две вещи, впрочем, совершенно очевидны — даже на школьном уровне. В процессе движения после потери устойчивости выполняются все динамические законы, описывающие ситуацию — например, конкретные столкновения молекул или изменение скорости карандаша при перемещении в поле гравитации. Но эти законы не связывают конечное и начальное состояние, они действуют в данный момент и не во всех случаях допускают интегрирование по времени. А вот законы сохранения действуют именно «на протяжении», «от и до», связывая начальное состояние и конечное. Разумеется, они не дают полной информации — иначе только ими бы и пользовались. Например, они могут предсказать скорость молекулы — но только модуль, а не направление. И скорость карандаша — но не во всех случаях и тоже только модуль, а не направление.

Законы сохранения — не единственный тип законов, существующих в физике. Например, есть еще динамические законы, которые связывают причину и следствие. Например, если масса такая-то и сила сякая-то, то ускорение будет вот таким. Или закон Ома — ток равен напряжению, на что-то там деленному. Про каждый такой закон тоже можно спросить, с чем связан, через что действует и как применяется для решения задач. Вполне возможно, что и для общества удастся найти подобные законы. Например, после революции следует реставрация, откат (точнее — колебания: закон Гутера). Механизм здесь понятен — массовая психология. Тот, кто что-то ухватил — затаился, а обиженный громко кричит. И находится политик, который говорит — голосуй за меня, я тебя защищу, отниму неправедно полученное, верну тебе. Врет, конечно, и многажды, но законы психологии срабатывают, и — реставрация, откат. Если этот закон понят, то ясно, как его использовать: затевая революцию, надо позаботиться, чтобы ее результаты закрепить — или законодательно, или международными обязательствами, или — самое надежное — в школьных программах.

Кстати, о школе. «Законом Гутера» я назвал это утверждение потому, что мне его сформулировал Р.С.Гутер, математик, который преподавал в нашей 7-ой школе математику.

Резюме — для предсказания движения общества надо использовать либо достаточно общие динамические законы, либо законы сохранения. При этом знание законов сохранения и пользование ими не отменяет ни динамических законов (что очевидно), ни интереса к ним. Физику всегда любопытно — и как именно действует закон сохранения энергии, какие динамические законы связаны с ним, и на какое фундаментальное свойство мира он опирается. Не факт, что мы всегда сможем все это понять, но физик скажет, что закон сохранения энергии опирается на однородность времени, а импульса — на однородность пространства. И удовлетворенно хмыкнет…

Когда-то я писал о синичной/журавлиной психологии, в смысле склонности не думать/думать о завтрашнем дне. Не является ли пренебрежение законами сохранения и попытка сведения всего к законам динамики следствием преобладания синичной психологии? Оно, в свою очередь, очевидно невыгодно с точки зрения эволюции. Но не является ли синичность реакцией людей на быстрое изменение общества, формой футуршока? Получается, что общественное сознание ведет себя «интровертно» — само приспосабливается к изменениям, — хотя отдельные люди могут вести себя по-разному.

Понимание того, что наука — это законы, и желание найти какие-то законы истории возникли давно. Но попытка нахождения таких законов сводились к заимствованию слов. Приведем один случайный пример, длинную, но зато показательную цитату из Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism. N. Y., 1976, перевод А.К.Оганесяна, www.i-u.ru/biblio/archive/guseinov_etichmysl/05.aspx

«Стремление представить эту траекторию познания руководит всеми нами как современными людьми. Возможно, самой проницательной попыткой реализации такого подхода является попытка историка Генри Адамса, отпрыска одного из замечательных американских семейств и бывшего президента Американской исторической ассоциации. Генри Адамс стремился начертать план «социальной физики», некой энергетической системы описания истории как процесса притяжения и отталкивания, движения и торможения, силовых линий, перехода от единства к многообразию. В своем исследовании единицы измерения он открыл «динамометр истории» — тот факт, что с введением современных источников энергии все явления за счет «удвоения скорости» приобретают экспоненциальный характер. Он считал, что открыл скрытую пружину философии истории — «закон ускорения». Но ему надо было составить схему траектории этого закона. Он считал, что решение этой задачи дается в статье «Равновесие гетерогенных субстанций» Виларда Гиббса — удивительно глубокого ученого, чья не удостоившаяся должного внимания работа заложила основы статистической механики. В своей статье Гиббс поставил вопрос о том, что он назвал «фазой управления» или способом, посредством которого отдельная субстанция (его пример — взаимопревращение льда, воды и пара) в ходе изменения своей фазы теряет равновесие.

Адамса заинтересовал термин «фаза». Тюрго и Конт в своих грандиозных исторических описаниях делили историю на фазы, и Адамс считал, что он теперь располагает точной формулой деления исторического времени и средствами прогнозирования будущего. Историк будущего, по его словам, «должен стремиться соотносить свое образование с миром математической физики. В дальнейшем нам не на что надеяться, если мы и дальше будем опираться на старые подходы. Новое поколение должно усвоить новые методы мышления…»  

В 1909 году Адамс написал очерк «Правило фазы в применении к истории», в котором он стремился применить закон инверсии квадратов величин к характеристике периодов истории. Он полагал, что новая, механическая фаза началась в 1600 году вместе с научным творчеством Галилея, Бэкона и Декарта и что эта фаза продолжалась 300 лет вплоть до последующей — электрической фазы (которую символизировало изобретение динамо-машины). В соответствии с законом инверсии квадратов величин, если механическая фаза длилась 300 лет, электрическая фаза должна была быть равной 300 под корнем, или приблизительно 17 годам. В таком случае приблизительно в 1917 году она должна была перейти в «бесплотную» фазу — фазу чистой математики. И на основании этого же самого закона, дающего постоянный коэффициент ускорения, должен быть вычислен квадратный корень от 17 — приблизительно четыре года, — приводящий мышление к пределу его возможностей в 1921 году. (И даже если мы, учитывая нашу неспособность с полной уверенностью определить исходную точку ускорения, отнесем начало механической фазы к 1500 году, то, применив наш закон инверсии квадратов величин, мы должны будем датировать достижение предела мышления 2025-м годом; следовательно, может быть, мы еще располагаем временем.) Таким образом, в этих уравнениях социальной физики дается всеобъемлющая картина социальной эволюции… Все же за всеми этими построениями нельзя не видеть большую проницательность.»

Хорошенький набор слов, правда? Ладно, сейчас нам очевидно, что это бред, но ведь когда-то это считали наукой. Люди мало что писали такое, люди читали и полагали, что они что-то поняли. Но ведь полная пустота, жонглирование словами и цифрами. А кто-то пишет сегодня подобные тексты, кто-то их издает, кто-то читает и проникается… Какие «законы сохранения» можно на самом деле, как мне кажется, усмотреть в функционировании общества? Начнем с примера. 

3. Закон сохранения разрыва между возможностями и потребностями

В обществе с течением времени возрастают как возможности, так и потребности. На достаточно больших интервалах, если сгладить колебания, возможны три ситуации: возможности могут расти быстрее потребностей, ровно с той же скоростью и медленнее. Устойчива только первая ситуация: совпадение (второй случай) тем менее реально, чем более длинные интервалы времени мы рассматриваем, а третья ситуация влечет непрерывную фрустрацию членов этого несчастного общества. Насколько я помню, меня еще в школьные времена раздражали и отчасти смешили непрерывные разговоры об ухудшении положения трудящихся при капитализме. Не понимая еще, что почти вся пропаганда — вранье, я инстинктивно чувствовал, что именно это — невозможно. Второе близкое по степени идиотизма утверждение, которое тоже меня веселило, — тезис об обострении классовой борьбы по мере приближения к светлому завтра. Куда ж она, бедная и возросшая, денется, — думал я. — Революции вроде бы не предсказывали, а в светлом завтра не будет же ни классов, ни борьбы? Но преподов не спрашивал — «понимать» мы начинаем раньше, чем понимать.

Ситуация с опережением роста возможностей по сравнению с потребностями выглядит странно — как-то интуитивно ощущается, что потребности человека безграничны и они изначально и всегда должны быть больше хоть и возрастающих, но очевидно ограниченных возможностей. Ответ я — и это забавно само по себе — обнаружил в какой-то книге по бизнесу, но прочел и не понял. А вспомнил через год, когда «сам» пришел к той же мысли — впрочем, в более общей формулировке. Прав был Фрейд, есть у человека подсознание! Уважаемый бизнесмен писал, что люди не знают, чего они хотят, это мы создаем товар. Моя, более общая, мысль звучала так: потребности общества создаются его возможностями. Инженеры создают, торговцы предлагают, а люди смотрят и думают — хотят они эту штучку или нет. Именно поэтому потребности отстают от возможностей, и этот разрыв будет всегда. Следствие — поскольку именно на этом разрыве существует культура (свободные возможности влекут игру, культуру, гуманитарное творчество и т. д.), то и она будет всегда.

Какой механизм стоит за этим законом? Очень простой — наличие разброса параметров, наличие распределения людей по изобретательности. Более изобретательные и изобретают новые плееры — сегодня плеер, который в зависимости от настроения хозяина сам формирует программу прослушивания, а завтра — который сам лезет в Сеть и находит там то, что, по его просвещенному мнению, полезно для нормализации давления и пульса у хозяина. А менее изобретательные этими плеерами пользуются.

Причем эффективность труда — любого труда — в обществе растет, поскольку результат труда не с нуля создается гением-изобретателем, а с учетом накопленного обществом интеллектуального и производственного багажа. Поскольку скорость усвоения обществом нового, отставание роста потребностей от роста возможностей определяется психологией, то обществу требуется все меньше создателей новых плееров. Деление общества на создателей и потребителей плееров неизбежно, и доля создателей будет со временем падать. При этом потребитель плееров — это производитель чего-то другого, например, музыки. А поскольку количество разных вещей увеличивается, то вполне возможно, что суммарная доля создателей не будет меняться. Биологи бы сказали, что доля всех «изобретателей» в обществе вообще не должна меняться — она определяется психологией человека.

Поэтому пассажи американских фантастов середины прошлого века о разделении общества, об отчуждении и т. п. были не вполне беспочвенны. Другое дело, что фактически американское общество это пережило. Во-первых, потому, что в Америке вообще не принято заметать проблему под ковер, а принято искать решение. Не всегда умно, не всегда эффективно, но всегда — искать (попутно давая возможность злопыхателям злопыхать). Во-вторых — потому, что умный президент Кеннеди и его умные консультанты придумали «Аполлон». В-третьих, СССР помог: маячил за горизонтом, помахивал ядерной дубиной, пытался ввозить ракеты на Кубу. А когда совок иссяк, на горизонте возник джихад и идиоты, которые продают ракеты Сирии и атомный реактор Ирану. Денежки они, конечно, получат, и дворцов себе понастроят, а следующему поколению — расхлебывать. Так что пока проблема ненужности разработчиков и изготовителей плееров, а также нового оружия не стоит. Но со временем… Если в глобальном масштабе надеяться на лучшее — то есть на худой мир — то суммарная потребность в умных людях если и не будет падать, то будет падать потребность в специалистах в каждой конкретной области.

Советско-российская ситуация (статья не об этом, но для нас это актуально, уделим ей абзац) имела одну важную особенность. Уменьшение степени милитаризации экономики вызвало резкое уменьшение потребности в умных людях. Совершить переход плавнее было можно, но кто же так делает? — терпели, как на морозе — до последнего. Абба Эбан: «Люди, как и государства, начинают действовать умно только тогда, когда остальные возможности исчерпаны». В итоге «эта лошадь кончилась» — социализм имел столь низкую производительность труда, что обязан был исчезнуть. Примерно об этом предупреждал Ленин, когда писал, что победа общественного строя определяется производительностью труда. Советские вожди его не читали, а зря. Произошел сброс умных, физики побежали: кто в челноки, кто в Южную Корею, а кто — увы — и в Иран, самые отчаянные и неприхотливые остались в науке. Но все это — локальное колебание, к общей тенденции оно отношения не имеет.

Следствие закона сохранения разрыва между возможностями и потребностями — наличие культуры в широком смысле, включая самые субъективно дикие ее формы. Потребность каждой конкретной области в умных людях будет падать по мере роста производительности труда. Поэтому всегда будут проблемы с трудоустройством умных, проблемы с интеллектуальной работой, которые будут разрешаться возникновением новых секторов. Поэтому вывод для практики: если вы умный, хотите умной работы и предпочитаете тратить ум не на борьбу за рабочее место, а на работу, — придумайте эту работу сами. Примечание — в Америке «малый бизнес» поощряется посредством налоговых преференций, причем поощряется именно так, что стимулирует вкладывать в этот бизнес деньги. 

4. Закон сохранения адаптирующейся структуры

Общество живет во взаимодействии с окружающим миром, в том числе — с окружающими обществами. Даже если мы бы имели точную модель окружающего мира и могли бы предсказать как его собственные действия, так и его реакции на все наши действия, определить оптимальные действия общества в данный момент было бы невозможно. Во-первых, из-за неустойчивости многих ситуаций, в которые общество вполне может попасть (см. выше). Во-вторых, из-за неточностей собственного прицеливания. Поэтому необходимо иметь, во-первых, органы восприятия окружающего мира (что тривиально), а во-вторых, органы восприятия своего собственного состояния. Общество, которое не имеет таких органов, через какое-то время гибнет или проходит полосу таких потрясений, что непонятно — потрясения это или гибель. При этом важно не только иметь эти органы, но и понимать, что надо реагировать, и делать это. Скажем, в советские времена социология вообще крайне не поощрялась, исследования проводились редко, под неусыпным партийным контролем, и результаты их не использовались — и понятно, почему. Но ситуация не слишком изменилась и со сменой режима. По крайней мере, за первые несколько лет существования «новой России» власти обратились с каким-то вопросом к социологам ноль раз (Т.И.Заславская). Когда коммерсанты уже вовсю занимались маркетинговыми опросами, продвигая в народ сникерс, тампакс и памперс, социологию заметили газеты — и стали публиковать какие-то цифры, причем зачастую публиковать некорректно. То есть не ставя себе цель — дать читателю возможность что-то понять, а ради удовлетворения его поверхностного любопытства. Впрочем, почему пресса должна действовать иначе? Причем это-то еще ерунда, а часто данные используются для обмана и манипуляции.

Манипуляция — это вообще антиадаптационное действие, ибо мы заменяем воздействие природы своим. Государства, которые существенно ослабляют адаптационные возможности — свои или общества — путем уничтожения свободной прессы, затруднением волеизъявления, использованием манипуляции и т. п., должны погибать. Совершенно просто, как дважды два, в соответствии с Дарвином — ибо оказываются неприспособленными. Причем в советском новоязе слово «социодарвинизм» было инвективой — при форменном преклонении перед Дарвином. То есть отрыв общества от природы, внеприродность, рукотворность общества декларировались. Результат этого эксперимента известен. Поэтому закон сохранения адаптирующихся структур продемонстрирован вполне убедительно — нами самими. Подопытная мышь, которая трактует результат эксперимента, — «приснится же такое!» 

5. Закон сохранения качества общества

Качество общества — это доля людей, которым в нем хорошо. Можно было бы сконструировать более научное определение (собственно, оно есть, и даже не одно), но попробуем что-то понять, пользуясь этим интуитивным представлением. Если качество понимать именно так, то оно зависит от многих параметров общества и может быть улучшено только работой общества. В противном случае улучшение одних параметров качества может быть достигнуто только за счет ухудшения других. Например, рассмотрим два параметра — духовность и либеральность. Нам хочется быть духовными, возвышенными, культурными (в этом смысле) и т.д. И нам хочется быть либеральными, терпимыми, культурными (теперь уже в этом смысле) и т. д. То, что работая, можно улучшить эти параметры, ясно. Но без специальной работы одно может улучшаться только за счет другого, если мы захотим быстро и легко повысить среднюю духовность, нам придется отправить в лагеря малодуховных бомжей, ввести цензуру для борьбы с голыми девочками и начать поход против неправильных причесок у молодежи. Если мы захотим поднять степень терпимости и либерализма — ну и будет вам пирсинг во всех местах, где видно и где не видно, а потом такие прикиды, чтобы и на улице все видели пирсинг там, где еще вчера было не видно.

Каков механизм связи, каков механизм действия этого закона? Он прост: либерализм — это либерализм и по отношению к бездуховности, которая, во-первых, своим существованием понижает среднюю духовность, а во-вторых, мешает повышать духовность общества, ибо раздражает некоторых ее носителей. Работа общества разруливает эту ситуацию, создавая механизмы разрядки психического напряжения, вводя в культуру те или иные новые течения и веяния, все эти пирсинги-татуажи.

Пример ситуации, когда вид реакции общества становится особенно важен и заметен — вторжение инокультурных элементов. Сравним Америку и Европу. В Европе происходит исламизация: рост численности мусульман, их небезуспешные попытки внедрения в политику и их успешное внедрение в повседневную жизнь. Причем происходит это так, что напрягает европейцев. Вчера — Сан-Марко и голубки, сегодня — шаурма-шаверма и вонючий дым. Почитайте Фалаччи… Соответственно — рост влияния нацистов, а заодно — и антисемитизма. Примечание — и простого антисемитизма и «ассоциативного антисемитизма» — ибо Арафат железно ассоциируется с Шароном, и простой европеец свое раздражение на шаверму на Сан-Марко перенаправляет на еврея. Направь его на араба, как же, попробуй… он тебе ответит так, что почувствуешь себя оплеванным, и твоя политкорректная полиция тебя не спасет. А еврей пытается изобразить из себя европейца, он не скажет тебе — заткнись, французская свинья! А вот араб скажет, и даже будет отчасти прав — ибо разве ты человек, если у себя дома снес такое?

Америка, будучи изначально страной эмигрантов, с самого начала знала про эту задачу и занималась ею. Не всегда успешно — про негров, антисемитизм и интернирование японцев можете не рассказывать, это известно (хотя американозавистники подают все это с очень существенными искажениями, но сейчас мы не об этом). Но занималась, а не заметала под ковер. Прикиньте: Европе эти проблемы — крови было бы по колено сборной по баскетболу. Впрочем, посмотрим, какой процент встанет под знамена Ле Пэна, когда арабы попросят французов взять свои фамильные круассаны и выметаться из Парижа. Заметим также, что в СССР этой проблемой занимались, не будем обсуждать, как, но тратили на нее силы, и крови в после-сталинские времена почти не было. Что произошло в новой России — сами знаете. Россиянам стоило бы не вздыхать об империи, а радоваться, что большая часть проблемы ушла с туркменбаши и прочими живыми богами.  

То есть как-то совместить либерализм и мультикультурность можно только за счет работы. Особенно в условиях, когда общество поставлено геополитикой и политиками перед проблемой — или оставаться либеральным и потерять свою культуру, или сохранить культуру за счет нелиберального закона о гражданстве, государственном языке, избирательном цензе, ну и т. д. Эта проблема сегодня стоит перед многими странами. 

6. Закон сохранения социального действия

В научной фантастике неоднократно высказывалась идея: ознакомление с достижениями высокоразвитой цивилизации тормозит развитие, потому что исчезает стимул. Идея представляется разумной — если мне могут ответить на любой вопрос, то зачем иметь свою науку? Если я могу импортировать новейшие телевизоры, то зачем мне производить свои, которые хуже? Зачем развивать всю соответствующую технику — да и науку тоже? Это рассуждение легко дополняется разумными соображениями о том, что развитие науки и техники в СССР стимулировалось в основном ВПК, военно-промышленным комплексом, который потреблял такую долю совокупного труда, что ни одному льву не снилось, но зато — поскольку «предполагаемые противники» ракет нам не продавали — побуждал развивать науку и технику. То есть, в итоге, мозги. Ибо советская/российская математика, которой мы гордимся (а также победы школьников на олимпиадах — не только российская, а вообще всемирная показуха) — все это в значительной мере генеральская отрыжка, следствие немереных сил, которые тратились на войну.

Здесь можно порассуждать о том, стоила ли военная игра свеч, с которыми мы жили, — вместо нормальных лампочек. Многие считают, что стоила: как поет Алькор, «но без этих технологий мы б не вышли из пещер». На самом деле вышли бы, но не так быстро. И не заплатив жизнями и здоровьем миллионов, «Маяк»-ом, гептилом, лейкемией, испорченным генофондом — но сейчас речь не об этом. Итак, возникает устойчивое, как вкус чего-то там, впечатление, что для развития науки, техники и мозгов (все это связано) необходим изоляционизм — или собственный, или навязанный извне.

Железный занавес был не абсолютен. Да, в стане «предполагаемого противника» имелись и раздолбаи, и предатели (особенно среди «левых», «борцов за мир» и прочей дряни, кормившейся с руки КПСС/КГБ), да и советская разведка иногда бывала эффективной, но «в масштабе страны» роль этих механизмов не надо переоценивать. Знание того, какая военная база и какой завод построен, уменьшает страх от неопределенности и, как показали работы по человеко-машинному моделированию конфликтов (чл.-корр. Павловский Ю.Н. с соавт.), уменьшает вероятность войны. Знание того, какая ракета и бомба созданы, и отчасти — как именно они созданы, снижает траты на разработку, но не определяет уровня развития науки и техники в целом. (Это к вопросу о советской атомной бомбе и роли разведки). Для влияния «в целом» надо скупать патенты и лицензии большегрузными фурами — как это делала Япония в США в начале второй половины прошлого века, и с японской добросовестностью их внедрять. СССР так не делал и не мог делать — ментальность не позволяла. Частичная изоляция — если рассматривать именно масштаб страны — действительно имела место.

Примечание насчет ментальности: говоруны насчет азиатской ментальности смешивают две совершенно разные вещи: ближневосточную («в тени чинары… на узорные шальвары» и т. д.) и дальневосточную («китайцы, как муравьи, облепили бревно…»), причем россиянин хочет в глубине души ассоциировать себя с экономически успешной второй, а в реальной жизни близок к первой (только шальвары не узорные, но это из-за дифференциальной земельной ренты — читайте Бороду). Так что имеет место простая манипуляция. Вдобавок, прошу гражданина Арафата, товарища Мао и господина Ямато не обижаться, но лютая нормативная жестокость Востока не свойственна россиянину. Он бывает отвратительно, чудовищно жесток, но либо во хмелю, либо в угаре «маленькой победоносной войны». Никакого всенародного восхищения дикой российской жестокостью у россиян нет — в отличие от всего Востока. Хотя современный телевизор и современная российская литература могут эту ситуацию еще и изменить. Буданова большинство считает все-таки насильником и убийцей, а вот Ульмана со товарищи присяжные уже оправдали. Они ведь убили и сожгли не совсем людей, так, урюков, мартышек… Вернемся, однако, к нашим баранам.

Растлевающее влияние Запада не в полуголых девочках на журнальных прилавках, а в самом наличии телевизора, видака и домашнего кинотеатра. Причина проста и понятна каждому — люди хотят хорошо жить, причем хотят сегодня. А если я сцеплю зубы, откажусь от Лексуса и Фуджи, то — по крайней мере, так рассуждают некоторые — отечественный производитель завалит рынок «Москвичами», СПИД-инфой и колбасой «Студенческая» — светлая ей память, даже студенты не ели, не то что собаки. Мыслящий человек скажет, что есть оптимальная точка, когда конкуренция стимулирует рост, и что задача партии и правительства, виноват, Президента и Думы — эту точку найти. Не смешите меня, — возразит скептик. — Президентом рулят «группы влияния» и собственные комплексы, Думой — тот, кто может раздавать хлебные должности и московские квартиры. Отчасти это может быть и так, отчасти — не так, но важен принцип — оптимальная степень впускания в страну научных и технологических достижений остального мира, наверное, существует. И эту оптимальную точку можно найти, тем более, что перед глазами — примеры разумного и эффективного поведения. Япония и США после войны. «Азиатские тигры» и Япония — сейчас. Изделия ввозятся, опыт заимствуется, строится свое и глядишь — чуть ли не обгоняет. Или обгоняет — например, первые три места в «командном первенстве» по количеству патентов по электронике сегодня занимают именно японские фирмы.

Нахождение оптимальной степени открытости — принципиально сложная задача, и дело далеко не только в балансе интересов тех, кто импортирует автомобили, и тех, кто их производит. В любом случае при усилении изоляционизма «нынешнее поколение советских людей» будет жить хуже. Завтрашнее — может быть, и лучше, а может быть, и нет. Власть — механизм, создаваемый обществом для решения двух задач — уравновешивания интересов частей общества, разруливания, и обеспечения разумности действий общества как целого. То есть, например, определения оптимальной степени заботы о завтрашнем дне — отчасти в ущерб сегодняшнему. Вторая задача частично сводится к первой, ибо степень заботы о завтрашнем дне у импортера и производителя разная, и у 20- и 60-летнего — разная, то есть интересы сегодняшнего и завтрашнего дня в обществе представляют разные группы. Но сводится не полностью, в проблеме остается собственная, сущностная часть — уравновешивание интересов сегодняшнего и завтрашнего дня.

И тут возникает ощущение, что действует очередной закон сохранения. Уровень жизни через 100 лет зависит и от того, сколько интеллектуальных и физических сил тратят сегодня. И если мы выбираем высокий уровень жизни сейчас, сразу, начинаем ввозить высокотехнологичную продукцию и перестаем выпускать ее сами, то мы идем на риск понижения уровня жизни следующего поколения. Вот другой возможный пример действия закона сохранения — застоем и разложением, неумением работать, алкоголизмом и падением продолжительности жизни — не за форсированную ли индустриализацию платим мы, начиная с последней трети прошлого века? Не общекультурный ли это дефолт, расплата за сверхнапряжение и сверхжертвы российского народа?

Закон сохранения социального действия — так его будем называть — работает через культуру. Если страна ввозит все, что устроено сложнее шпингалета, то в обществе не возникает культура отношения к труду, к вещи, к работнику, в итоге — к человеку. Человек, который не делает что-то материальное и сложное сам, не уважает того, кто это делает. Поэтому я бы поставил у руля страны — хоть на какое-то время — тех, кто что-то умеет делать. Так что в известном изречении Ленина есть маленькое и неожиданное рациональное зерно. Ибо котлету тоже надо уметь сделать. А то получается, как говорили мои слесаря: «Язык убрал, рот закрыл — рабочее место чистое». Наблюдал я как-то полный зал специалистов по методике школьного обучения, которые живого школьника и студента видели последний раз уж не знаю, сколько десятилетий назад — если видели вообще. Как же упоенно эти деятели с лоснящимися щечками обсуждали проблемы образования… И как же они вызверились, когда я привел им один простенький пример…

Изложенный механизм — быстрый рост уровня жизни сегодня через импорт высокотехнологичной продукции, но замедление роста уровня жизни завтра — это первое приближение. Реальная ситуация всегда сложнее, и «в следующем порядке» можно попытаться что-то отыграть. Например, часто говорят — на базе ввозимого, например, научного оборудования мы будем быстрее развивать науку. А на базе станков — технику. Отчасти это так, но лишь отчасти. Говорят, что облегчение быта освободит людей от «домашнего рабства» и позволит им — но что? Так она час мыла пол, а так десять минут моет, а пятьдесят — обсуждает с подругой, «какую картошечку она сегодня отварила». Так он полдня под машиной лежал, а так он полдня стоит с мутными глазами посреди двора и чего-то ждет. Наверное, наступления вечера — чего еще можно ждать посреди двора днем? Или падения метеорита, о котором вчерась по ящику чевой-то говорили…

Что же до станков и научного оборудования, то на них надо уметь работать. За печальными примерами далеко ходить не надо — что в СССР, что вовне. Как эксплуатировали в Китае советские трактора? Это, кажется, даже в анекдотах было отражено. Но внутри СССР их эксплуатировали немногим лучше. Разумеется, как раз колхозники все, что делали — делали своими руками. Но, во-первых, корова страшно далека от трактора, а во-вторых, трактор был не свой, а колхозный. И даже на более глубоком уровне «не свой» — не колхозный, а городской. А с не своим можно обращаться как не со своим, если нет общего уважения к труду. Сегодняшний откат России в деревенско-сырьевое вчера — это возврат в ее естественное вчера. Из которого СССР вырвался сверхнапряжением и сверхжертвами, нарушив естественный ход событий. Теперь мы, согласно законам сохранения, платим за это.

Вот кое-что о тех законах сохранения, которые показались мне самыми очевидными. Скорее всего, есть и другие. Возможно, что эти — частный случай каких-то других. Все возможно… Тем более надо думать в этом направлении. Поэтому в конце мы вернемся на четыре с половиной абзаца к взаимодействию и обоснованию, а сейчас — небольшое отступление. 

7. Об альтернативном

Особенность футурологии как дисциплины указана выше: по сути, это не отдельная наука, а все науки в момент, когда начинают прогнозировать, то есть рано или поздно — но всегда. Историки до этой стадии не вполне доэволюционировали, поэтому термин «футурология» закрепился именно за «футурологией в истории». У истории есть еще одно «дитя порока» с естественными науками — «альтернативная история». Механизм ее возникновения, как и всякого дитяти, прост до чрезвычайности — электрик не затрудняется в ответе на вопрос, что будет, если «чайник на 220 воткнуть в 380». Историк смотрит на задающего такой вопрос с недоумением и беспокойством… И понятно, почему — эксперимент в истории затруднен (под это даже подведена задним числом моральная база, как и под все), поэтому стоит ли о нем говорить? Но альтернативщики не в обиде! — они радостно пишут свои статьи, собираются на свои веселые тусовки, терпимо граничат, то есть вполне флиртуют, с мистикой. Другое дело, что через полвека они разделятся на то, что станет половиной истории как области и на эктоплазму, истекающую из геопатогенных зон, но до этого, как говорила моя мамаша, «еще надо дожить». Кстати, как мне кажется, западные историки относятся к альтернативной истории много терпимее. Там о ней пишут вполне цивилизованные ученые, признанные научным сообществом.

Стандартный подход альтернативщиков звучит так — если бы некоторое событие, то ли кажущееся, то ли являвшееся случайным, произошло иначе (машина не задела, а задавила, пуля не убила, а оцарапала и т.п.) то что бы изменилось? Если это была машина, задевшая Черчилля, а пуля — убившая главнокомандующего?  

Вот например — на столе лежит ручка. Мы ее берем и что-то пишем. Вопрос — что произошло бы, если б минуту назад на столе лежал карандаш? Можно сказать: это бред (мы-то знаем, что лежала ручка), а можно — что это «альтернативная история». Кто так говорит — не утверждают, что в самом деле был карандаш, а спрашивают, что произошло бы, если б реализовалась ситуация, во всем подобная существующей, за исключением этой детали. В данном случае — надпись была бы сделана карандашом, только и всего. Разумеется, «эта деталь» не должна входить в физическое, химическое, биологическое и любое иное противоречие с остальным миром. Например, если человеку надо расписаться в ведомости, то карандаш на месте ручки недопустим.  

Проблема непротиворечивости на самом деле довольно сложна. Что было бы сейчас, если б секунду назад на месте Луны оказалось Солнце? Дело не только в скорости распространения электромагнитного излучения и гравитации. Прогнозировать развитие невозможной ситуации может оказаться невозможным, потому что все законы науки, весь наш аппарат понимания и прогнозирования (это и есть вторая половина науки, первая — найденные законы) создавался путем исследования возможных ситуаций. Заметим, что не во всех системах это так — например, в шахматных задачах можно анализировать и некоторые позиции, которые не могли получиться в реальной игре. Девять пешек против чего-то там.

Однако получения некорректных позиций мы можем особо не опасаться по причинам психологическим. Люди, задавая себе и друг другу вопрос «что было бы, если б», всегда вносят в реальность небольшие вариации. И понятно почему — если заложить большую вариацию, то ничего нет странного, если и результат «не поместится в ванной». Когда Солнце перенесется на место Луны, то через секунду с третью снимется с повестки дня не только проблема замены ручки на карандаш, но и многие другие. Человек ищет в мире нечто знакомое, именно поэтому альтернативная история занимается придумыванием больших последствий малых вариаций. Лишь в немногих статьях с неприкрытым цинизмом утверждается: на исход мировой войны насморк не влияет. Гораздо чаще авторы придерживаются диаметрально противоположной позиции. В недавно вышедшем сборнике эссе «А что, если бы?.. Альтернативная история» из 34 статей не более двух «невосторженных».

Альтернативная история формально включает в себя все, что было раньше. Однако на практике «альтернативные историки» интересуются событиями батально-политическими. X промахнулся, и пуля просвистела над головой полководца Y, выиграли сражение другие… X умнее вел переговоры с Y, и Европу поделили иначе… Z попал под машину, и Англия проиграла войну… и так далее. Альтернативные наука и техника, когда они возникнут, будут интересоваться наукой и техникой. В то утро у X начался насморк, он не пошел в лабораторию и не сделал открытие — это влечет или не влечет то-то и то-то, а это… и так далее. В этот вечер девушка Y позвонила своему другу Z, сказала, что она его любит, но мама плохо себя чувствует, поэтому встреча откладывается, Z остался в лаборатории и сделал открытие, это влечет то-то и то-то… Если же говорить серьезно, то при построении последовательностей научных и технических результатов надо учитывать не только внутринаучные и внутритехнические следствия и причины (как развивать химию, если не изобретено стекло?), но и связь науки и техники, а также перекачку ресурсов (в том числе и умственных) в перспективные области. Что, возможно, делает ситуацию «неустойчивой в малом».

Другой вариант альтернативной науки — это не иная последовательность получения научных и технических результатов, а иные сами эти результаты, иное устройство мира. Мы имеем в виду не ауру, геопатогенные зоны, астрологию и прочую фэнь-шуй, а вполне серьезную физику. В ней может рассматриваться вопрос: «Что произошло бы, если какая-то из мировых констант была б другой?» (Вопрос изменения самих законов вроде бы пока не рассматривали, хотя чем альтернативные теории «великого объединения» не законы? — грань тонка…) Например, масса электрона или постоянная Больцмана. И оказывается, что сильно изменить константы нельзя — в «искаженном мире» не будут образовываться атомы, молекулы и т. д. Такой мир возможен, и собственно законы физики там будут те же, но в нем не может быть сложных систем, значит, не будет и человека, наблюдателя. Отсюда делается вывод: возможно, последовательных Вселенных было… более одной. Но мы видим именно такую, потому что другие «некому видеть». Впрочем, подобное рассуждение явно лежит на границе области познавательных суждений человека.

Вернемся к альтернативным — в смысле последовательности событий — наукам, техникам и историям. Для самого моделирования можно воспользоваться весьма хорошо показавшими себя человеко-машинными, точнее, экспертно-машинными, системами. В таких системах на компьютерах проигрывается экономическая, алгоритмизуемая часть ситуации, а эксперты принимают человеческие решения. Реализация подобных систем обходится недешево, но они дали весьма интересные результаты — в истории, в политике, в частности, в моделировании военно-экономического противостояния.

Что полезного извлечем мы из этих занятий? Разумеется, потребность читателя в развлечении будет удовлетворяться нормальным цивилизованным рыночным методом: автор-издатель-продавец-читатель-хлеб с маслом и далее по кольцу. Но какая нам польза, как обществу, от этих упражнений? Польза есть, точнее — возможна. Серьезное изучение влияния малых вариаций может показать, что серьезных последствий от них не бывает. Что «эффекта бабочки» (Рэй Брэдбери) в науке и технике нет. Скучно, но зато можно спать более спокойно, и не надо Госдуме рассматривать проект закона о запрещении строительства машины времени (чтобы никто не наступил на указанное насекомое). Второй вариант: окажется, что в некоторых случаях эффект есть. Тогда надо будет смотреть, в каких именно случаях, — возможно, удастся выделить класс «спусковых ситуаций». И в зависимости от того, какие последствия вариаций преобладают, можно будет обратить внимание на эти ситуации. Например, если перенос открытий на более поздний срок статистически достоверно будет иметь положительные отдаленные последствия, то государство (собственно, оно для этого и существует) может с помощью налоговой системы поощрять фирмы, использующие консервативные технологии. В случае предсказания отрицательных последствий — наоборот. Если же открытия в одной науке стимулируют развитие другой науки, или открытия в одной области — развитие другой области той же науки, то можно серьезно подойти к оптимизации распределения финансирования.

Что же касается собственно альтернативной истории, причем той ее части, которая не является наукой, то и в ней возможно подобное рассмотрение. И может, например, оказаться, что от того, кто сидит в кресле большого начальника, на значительных временных интервалах ничего не зависит. Тогда люди могут не тратить так много «цветов своей селезенки» на предвыборные страсти, а заняться чем-то более разумным. Или же, наоборот, окажется, что роль личностей в истории велика. Тогда можно задуматься над вопросом, что это за личности.

Локальные варианты течения событий, разумеется, зависят и от того, кого сбила машина, и от того, пошли ли Иван и Джон в лабораторию. Но на больших временах мировые линии, подчиняясь законам сохранения, должны сливаться. Аналогична ситуация в физике — начала термодинамики действуют только на больших масштабах, ничего не говоря о судьбах конкретной Марьи и Мэри. Более того, если волшебным образом повлиять на какие-то отдельные молекулы, что-то — а именно, их судьба — изменится. «Они поженятся и будут счастливы.» Но судьбы государств и цивилизаций не станут иными. Поэтому — уж позвольте мне быть честным — если вы мыслите категориями веков и континентов, можете сразу брать лопату и отправляться туда, где всего круглей земля и самозакапываться под плетень. Это вы сделать можете, но судьбу человечества вам не изменить, даже если вы положите на алтарь своего безумия и бреда десятки миллионов.

Однако локальные улучшения вполне возможны, количество крови и слез уменьшить можно, и для этого полезно понимать, что вообще можно изменить, а что — нельзя, то есть найти и осознать «законы сохранения». Да и для того, чтобы общество не побоялось извлекать что-то полезное из построений альтернативщиков, им было бы полезно увеличить надежность своих построений. И для этого им полезно учитывать законы сохранения. 

8. В заключение — о фундаменте

Как и было обещано, в заключение мы вернемся на четыре с половиной абзаца к взаимодействию и обоснованию. Выше было сказано, что знание законов сохранения и пользование ими не отменяет ни динамических законов (что очевидно), ни интереса к ним. Физику всегда любопытно — и как именно действует закон сохранения энергии, какие динамические законы связаны с ним, и на какое фундаментальное свойство мира он опирается. Не факт, что мы всегда сможем все это понять, но физик скажет, что закон сохранения энергии опирается на однородность времени, а импульса — на однородность пространства.

Законы сохранения не могут быть выведены из динамических (в школьных учебниках иногда такое делается, но это лишь иллюстрация, пригодная для простейших случаев). Исторически законы сохранения «подсмотрены» в Природе и выведены в основном из факта существования общества в течение длительного времени. Это, очевидно, не исключает ошибок — наши наблюдения всегда расположены на ограниченном (увы) интервале. Такова же ситуация и с обществом. Просматривается смелая аналогия с «антропным принципом»: значения фундаментальных констант таковы, потому что при иных значениях невозможно существование звезд, планет и человека. Или, как иногда говорят физики, не брезгующие афористичностью, «мы наблюдаем такой мир, потому что иной было бы некому наблюдать».

Поэтому мысль физика обращается за подпоркой (как и сказано выше) к динамическим законам и к фундаментальным свойствам мира. Динамические законы жизни общества, как мне кажется, это психологические законы экономического поведения. И ближе всех к их пониманию сегодня те, кто изучает экономическое поведение людей — им приходится перебрасывать мостик от психологии конкретных Джона и Ивана, пришедших в шоп и универсам, к потокам товара и капитала. Самой постановкой своей задачи они вынуждены изучать проблему количественными методами, «доводить до цифры».

Сложнее обстоит дело с фундаментальными свойствами социального мира — аналогами симметрии, однородности, изотропности и т.д. Не исключено, что на этом пути мы откроем нечто принципиально новое, но, может быть, их роль будет выполнять именно выживаемость обществ и постоянство психологии человека.

Выпьем же за выживаемость общества и нашу психологию, повелевающую нам вносить вклад в эту выживаемость!

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.pereplet.ru

Формальная структура элиты

«Статус в элитной структуре определяла формула «должность плюс личность». Сильная личность с могущественными связями приобретала статус, значительно превышающий тот, который подразумевала его должность. Слабая же личность принижала должность, делая ее менее значимой.»

Ольга Викторовна Крыштановская, руководитель отдела исследования элит Института социологии Российской академии наук.

Обычно говорят об элите как о меньшинстве населения в отличие от большинства, называемого массой. Однако не надо воспринимать элиту как малую группу, подобно тем, что становятся объектом изучения социальных психологов. Элита — полноценная социальная группа, которая имеет сложную внутреннюю структуру. В ней можно выделять подгруппы по различным критериям, как формальным, так и неформальным. Формальные субэлитные группы могут быть отраслевыми (политическая, экономическая, военная субэлиты), функциональными (идеологи, силовики, администраторы и пр.), иерархическими (субэлитные слои), рекрутационными (назначенцы, избранники).

Элита, в свою очередь, может быть разделена на группы, соответствующие ветвям власти, — законодательная, исполнительная и судебная, а также по ее местоположению — федеральная (или центральная) и региональная (или локальная). Экономическая субэлита может быть разделена в соответствии с отраслями экономики, которые она курирует: промышленная, аграрная, банковская и проч.

Функционально элита также подразделяется на множество подгрупп. В разные периоды важнейшую роль в обществе играют разные субэлитные группы. Х. Лассуэлл считал, что при становлении режима главенствующую роль играют идеологи, которые должны убедить население следовать за вождями. Вслед за этим наступает период, когда «власть передается от специалистов по убеждению к специалистам по принуждению». В первый период возрастает роль спикеров, писателей, журналистов, групп давления, парламентских дебатов, философии, общественных наук. Во второй период на авансцену выходят «специалисты по принуждению»: возрастает роль вооруженных сил, полиции, спецслужб, их связи с партиями.

Вето-группы

Термин «вето-группы» был введен американским политологом Д. Рисменом в его книге «Одинокая толпа», посвященной анализу современной ему американской элиты. Рисмен полагал, что никакой единой унифицированной элиты нет, а есть «группы интересов», одни из которых могут принимать политические решения, а другие — только влиять. Первый тип «групп интересов» он называл «вето-группами».

В функции которых входит принятие решений по поводу разрешения или запрета какого-либо действия. Понятно, что не вся элита в одинаковой мере задействована в вето-процессе, а только та ее часть, которая имеет право подписи на разрешительных или запретительных документах. Эта функциональная группа элиты постоянно, в силу своих обязанностей, контактирует с акторами внешнего для элиты мира, которые обращаются к элите за разрешениями. Чиновники, входящие в вето-группы, в наибольшей степени подвержены коррупции, так как занимают «доходные места», где аутсайдеры (а иногда и инсайдеры), заинтересованные в положительном решении их вопроса, настойчиво предлагают вознаграждение за разрешительную подпись.

Топ-элита

Особой общностью внутри правящей элиты является небольшая сплоченная группа официалов, стоящих на самом верху властной пирамиды. Эту группу Т. Заславская называет «верхним (субэлитным) слоем», а М. Бёрд использует термин «верхушечная элита» (apex elite). Л. Шевцова говорит о «суперэлите». М. Дюверже, анализируя элитарную верхушку партийных структур, называет «внутренним кругом» ту часть элиты, которая отличается олигархичностью и замкнутостью.

Мы будем называть эту группу топ-элитой, или высшим руководством страны. Эта группа насчитывает, как правило, 20—30 человек в каждой стране и является самой закрытой, сплоченной и труднодоступной для исследований. Находясь на вершине пирамиды, она ограничивает свои связи с внешним миром, чтобы оградить себя от лавинообразных информационных потоков, а также в интересах безопасности. Чем острее угол политической пирамиды, чем больше концентрация власти, тем более закрытой является топ-элита.

К ней вполне применимо понятие карцерной группы — то есть группы, постоянно живущей в изоляции. Закрытый образ жизни вносит свои особенности в менталитет карцерной группы: из-за постоянного взаимного контроля у се членов возникает культ privacy (личной жизни, скрытой от посторонних глаз) и психологическая дистанция между ее членами увеличивается. Из-за ограничения информации, поступающей из внешнего мира, их мировосприятие претерпевает изменения и перестает быть адекватным. В элитных карцерных группах царит атмосфера напряжения, связанная с необходимостью постоянно помнить о мерах безопасности, о потенциальной угрозе их жизни и статусу. Часто это вызывает повышенную тревожность и мнительность, которая тем выше, чем более закрытой является группа. Конечно, топ-элита не так отрезана от внешнего мира, как заключенный в одиночную камеру. Но все же доступ к ее членам жестко ограничен установленным числом обслуживающих ее людей. Общение «на равных» также ограничено соратниками и членами топ-элит других государств. Атмосфера на вершинах, где обитают высшие руководители государств, разряжена, и чем дольше на этой вершине пребывает политик, тем большее воздействие на его личность оказывает власть. Степень инкарцерации является величиной, прямо пропорциональной как времени пребывания в «элитной резервации», так и высоте элитного статуса. Подобно тому, как молодые люди, входящие в жизнь, проходят этап социализации, жители политического Олимпа десоциализуются, утрачивая множественные и стихийные социальные связи с миром «простых людей».

Об инкарцерации советской номенклатуры в свое время метко писал М.Вселенский: «…Начиная с определенного уровня номенклатурные чины живут как бы вовсе не в СССР, а в некоей спецстране. Рядовые советские граждане отгорожены от этой спецстраны так же тщательно, как и от любой другой заграницы… Номенклатурное семейство в СССР может пройти весь жизненный путь — от родильного дома до могилы: работать, развлекаться, учиться и лечиться, не соприкасаясь с советским народом, на службе которого якобы находится номенклатура».

Изоляция высшего руководства усиливается в тоталитарно-бюрократических обществах, подобных советскому, где верховный правитель вынужден ограждать себя не только от рядовых членов политического класса, но и от своих товарищей по Политбюро. Отсутствие легитимного механизма перехода власти в обществах такого типа приводит к тому, что для верховного правителя опасными соперниками становятся все члены топ-элиты как возможные узурпаторы власти, которую генсек желал бы (но не может) длить вечно. Особо опасными для правителя являются такие члены его команды, которые моложе его и пользуются популярностью среди элиты. Если к тому же потенциальный соперник еще и контролирует силовые ведомства, он становится внутренним врагом № 1 правителя. Поскольку подозрения в возможном преемничестве возникают у главы тоталитарного государства попеременно то в отношении одного коллеги, то в отношении другого, создается атмосфера общей подозрительности. Формируется негласная «презумпция виновности» всякого члена высшей иерархии, являющегося потенциальным соперником лидера. Это еще более увеличивает дистанцию между членами топ-элиты, усугубляя царящее на вершине напряжение.

Неформальная структура элиты

Кроме групп, выделенных внутри элиты по формальным критериям, связанным с должностью, можно провести классификацию по неформальным критериям, которые связаны с внутригрупповыми отношениями и ролями. Кланы, клики, стратегические группы и группы давления, внутренние партии, обоймы образуют неформальную структуру элиты.

Вся система неформальных политических связей образует клиентелу. М.Афанасьев определял клиентелу как форму «социальной — персональной или коллективной — зависимости, происходящей из неравномерного распределения ресурсов власти». Клиентелизм изнутри разрушает бюрократический механизм управления, так как вводит дополнительный фактор мотивации для членов элиты.

Тесная связь между одним патроном и множеством его клиентов усиливает асимметрию неравенства, создает мини-пирамиды, не вписанные в геометрию формальной организации. Такие мини-пирамиды в лексиконе советской элиты получили название обойм.

Обоймы

Границы обоймы проходят вне силовых линий бюрократической субординации, и их образование приводит в действие механизм саморазрушения организации, построенной на рациональных правилах. Сосуществуя, обоймы и формальные иерархические группы постоянно борются между собой. Так было с советской властью, в которой патронаж, связи и протекции играли не меньшую роль, чем действующие законы и постановления.

В интервью, которое дал мне бывший кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС 1988-1990 гг. Г.П. Разумовский, он сказал, что статус официала в системе номенклатуры определяла формула «должность плюс личность». Сильная личность с могущественными и обширными связями приобретала подчас статус, значительно превышающий тот, который подразумевала его должность. И наоборот, слабая личность как бы принижала должность, делая ее в глазах других инсайдеров менее значимой.

Кланы

Кланы складываются вокруг влиятельного лидера и способствуют тому, что руководящие посты монополизируются этой неформальной группой элиты. Они совместно участвуют в разработке проектов, накапливают информацию и полезные контакты. Такие клановые группы взаимопомощи создаются вопреки бюрократической разобщенности различных институтов власти и являются, по сути дела, межинституциональными неформальными общностями, существующими параллельно с формальными иерархизированными группами.

В российской политической практике 90-х годов XX века клиентелизм получил мощное развитие в связи с тем, что иерархические оболочки были ослаблены постоянными преобразованиями. Возникшие множественные центры власти раскололи элиту на кланы, которые были устроены по типу слоеного пирога: верхний слой такого «пирога» представлен публичным политиком, являющимся символом клана. Второй слой — группа его политической поддержки. Третий — группа экономической поддержки, представленная финансово-промышленным капиталом. Далее — обслуживающие интересы данной группы средства массовой информации. И, наконец, частные армии и спецслужбы — приватизированные (юридически или фактически) части государственных силовых структур.

В отличие от обойм кланы функционируют вне рамок какой-либо одной властной корпорации, пронизывая многие структуры. Клан формируется вокруг одного или нескольких политических деятелей, вербует сторонников, разрастается, стремясь к покрытию всего политического поля. Чем больше членов клана работает в разных иерархиях, тем больше его капитализация.

В России начала 90-х годов одним из самых могущественных был клан А. Чубайса, политика, занимающего в разные годы высшие государственные должности от вице-премьера правительства до руководителя президентской администрации. Начало «команды Чубайса» положила так называемая санкт-петербургская группа, состоявшая из самого А. Чубайса и его земляков С. Беляева и Д. Васильева. Эта группа начала формироваться в Госкомимуществе (ГКИ) — ключевом ведомстве начала 90-х гг., ведающем приватизацией. После отставки Чубайса с поста руководителя ГКИ началось преобразование петербургской группы в элитный клан, который вбирал в себя новых коллег Чубайса по работе в избирательном штабе Б. Ельцина на выборах 1996 г., в правительстве, где Чубайс занял пост первого вице-премьера, и администрации президента, которую он возглавлял с 1996 по 1997 г. По мере своего карьерного перемещения Чубайс использовал малейшую возможность для того, чтобы перевести в подведомственную ему структуру как можно больше своих людей. Круг «своих» людей расширялся. Нынешний президент В. Путин в тот период также был членом «клана Чубайса», занимая различные посты в администрации президента. Чубайс обзавелся дружескими контактами и среди финансовой олигархии, которая именно ему обязана назначениями на государственные посты В. Потанина и Б. Березовского. Чубайс имел поддержку высших политических кругов США, которые способствовали развитию карьеры членов его команды. Так за несколько лет небольшая группа молодых и образованных реформаторов во главе со своим лидером А. Чубайсом превратилась в наиболее могущественный элитный клан страны.

Стратегические группы

Впервые термин «стратегическая элита» был введен Сьюзанн Келлер, которая предложила так называть профессиональных политиков, «чьи суждения, решения и действия имеют важные и определяющие последствия для многих членов общества». Роберт Патнэм причислял к стратегической элите высших гражданских чиновников; директоров важнейших промышленных предприятий; лидеров массовых организаций; высших военных чинов; ведущих профессионалов. Эта группа является мозговым центром, источником новых идей, принципиальных сценариев развития. Ее, как правило, составляют инсайдеры, занимающие высокие государственные позиции, хотя главным условием вхождения в эту группу является не столько статус, сколько интеллектуальный потенциал и способность генерировать новые подходы. Таких стратегических групп внутри элиты может быть несколько, и каждая специализирована на определенном круге вопросов.

В России 90-х годов стратегическая группа находилась в зоне экономической политики: ее составляли высокопоставленные чиновники — экономисты по образованию, такие как Е. Гайдар, А. Чубайс, Е. Ясин, А. Кох и др. При В.В. Путине стратегический центр перемещается из сферы экономики в сферу безопасности, что непосредственно связано с предыдущим опытом работы президента. Приоритетными сферами политики становятся военная реформа, международное положение России, участие в антитеррористической коалиции и вопросы безопасности. Стратегический центр теперь составляют министры-силовики и бывшие офицеры спецслужб, находящиеся в ближайшем окружении президента Путина.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.elitarium.ru/