Автор: admin

Общая концепция истории и современность

Бывает, что совершенно конкретный вопрос, на который -стремишься ответить, становится отправным пунктом кристаллизации концепции, когда исходный ответ вынуждает отвечать на новые вопросы, выстраивая все во что-то единое, внутренне непротиворечивое, охватывающее своим связным объяснением существенную часть действительности.

В проблеме, вынесенной в заголовок, было много конкретных вопросов, требовавших ответа, причем излагаемые здесь ответы на далеко не простые вопросы не пришли в один день: их рождение отделено друг от друга иногда даже не годами, а десятилетиями, но был вопрос — а скорее повод — который вдруг подтолкнул к тому, чтобы увязать все имевшиеся ответы в одну концепцию, соединяя, казалось бы, несовместимое. Более того, обращение к упомянутому вопросу или поводу и стремление ответить на него доказательно оказались столь сильными кристаллизаторами концепции, что захотелось еще до того, как будет осмыслена вся концепция и ар-гументированно соединены ее отдельные части, набросать эскиз самой концепции, чтобы определить: есть ли надежда разработать собственную (или совместную с предшественниками) философию истории, убедиться в том, что предпринимаемые в этом направлении усилия вовсе не пустая затея.

Приступая к выполнению задуманного, хочу констатировать, что общим фоном, создававшим соответствующее умонастроение, послужило то, что крушение сталинской «формационной пятичленки» было отождествлено многими с крушением Марксовой философии истории, обострился кризис методологии истории, развернулись непрекращающиеся дискуссии о сути и преимуществах формаци-онного и цивилизационного подходов к истории. Однако непосредственным поводом для первоначальной формулировки концепции и написания этой статьи стали два совпавшие по времени обстоятельства: защита в начале 1997 г. кандидатской диссертации Л. Е. Гринина «Периодизация исторического процесса» и предзащитная дискуссия по кандидатской диссертации моего аспиранта О. А. Вусатюка «Истоки и смысл отечественной истории XX столетия (опыт философского анализа)». Оба обстоятельства вынуждали меня не только определить свою позицию, но и связно изложить ее перед коллегами на философском факультете МГУ. Состоявшиеся обсуждения и острые споры по сути дела заставили уточнить и развить занимаемую позицию, и одновременно были важными ускорителями задуманной работы.

Общая концепция истории

Результатом моих размышлений над общей концепцией (философией) истории стало осознание того, что у человечества уже есть такая концепция, незаслуженно отодвинутая и забытая. Речь идет о том, что общественная мысль XVIII и XIX вв., опиравшаяся на идею прогресса эпохи Возрождения, выработала свой взгляд на историю, позволяющий справиться не только с теми тупиками и неудачами, о непреодолимости которых заявляют многие историки, но и понять как грубые просчеты уже сошедшего со сцены «реального социализма», так и нынешние несуразицы поборников рыночной экономики, воспринимающих ее в качестве вечной, внеисторической, хотя уже по обе стороны Атлантического океана все громче голоса тех, кто все глубже осознает, что у ры-, ночной экономики свой срок жизни, который подббно шагреневой коже непрерывно сокращается.

Согласно общей концепции истории самым глубоким основанием периодизации истории, или единым основанием разделения ее на качественно отличающиеся полосы, является размер имеющегося общественного богатства и то, ГДЕ и КАК оно создается. Именно это вызывало споры, разделяло разные экономические школы, волновало теоретиков и практиков. Разнокачественность весьма отличающихся и длительных полос истории обнаруживается в том, что сначала ПРИРОДА, а затем ТРУД в его непосредственной форме, а значительно позже РАЗУМ в виде НАУКИ как непосредственной производительной силы выступают в роли главных, доминирующих источников созидания общественного богатства, рост которого — основа прогресса. Маркс и Энгельс не только приняли, но и развили эту ФИЛОСОФИЮ ИСТОРИИ. В чем ее суть?

Общая концепция истории рассматривает ход человеческой истории не как случайную смену не связанных друг с другом, качественно различающихся исторических полос, не как калейдоскоп изолированных ступеней и этапов, могущих сочетаться и так и иначе, а как внутренне органически связанный единый процесс, в рамках которого совершается не какой-то круговорот событий и рубежей, а детерминированный переход от простого к сложному, т. е. постоянно — в конечном счете — осуществляемый общественный прогресс, имеющий как общезначимый для всех полос критерий, так и конкретно-исторические критерии каждой из трех качественно отличающихся полос истории. Однако признание поступательного развития человечества, вовсе не отрицающего элементов регресса и деградации, ставит вопрос о первопричинах прогресса. Отдавая себе отчет в том, что общественный прогресс есть равнодействующая самых разнообразных человеческих личностей, первопричины прогресса, как правило, ищут в потребностях, интересах людей, движущих их поступками. Но идя по пути анализа конкретных потребностей человека, индивида, чаще всего утрачивают возможность получить верный ответ, ибо он заключается в анализе самой природы человеческих потребностей. Человек как биологическое и социальное существо принципиально ‘отличается от животных природой своих потребностей, их способностью к безграничному расширению. Именно в этом характере человеческих потребностей, непрерывно расширяющихся по мере своего удовлетворения, а потому толкающих миллионы людей, все человечество к развитию и совершенствованию разнообразных способов и средств удовлетворения безгранично умножающихся потребностей, и заключается реальное обоснование общественного прогресса, его первопричина, его необходимость и неизбежность.

С этим пониманием неизбежности общественного прогресса и его первопричины связано и следующее. Говоря о трех качественно отличающихся длительных полосах истории, было бы ошибочно думать, что ПРИРОДА, ТРУД и РАЗУМ как доминирующие источники общественного богатства в рамках каждой полосы являются единственными источниками общественного богатства, будто ТРУД, сменяя ПРИРОДУ в этой функции, исключает какую бы то ни было роль ПРИРОДЫ в созидании обще-стренного богатства на новой полосе, или РАЗУМ (НАУКА как непосредственная производительная сила), ста-

новясь доминирующим источником созидания общественного богатства на новой исторической полосе, исключает активную роль в этом процессе ПРИРОДЫ и ТРУДА Подчеркиваю: речь идет только о доминирующей, а не единственной роли! А главное — о постоянном усложнении (прогрессе) в результате сложения прежних и новых источников созидания богатства.

Проиллюстрируем сказанное: было бы нелепо отрицать огромную роль неолитической революции и составляющих ее великих изобретений и открытий, т. е. роли РАЗУМА при завершении перехода от первой ко второй полосе истории или роли «научного труда» при переходе от второй к третьей полосе и т. д. Вопрос о том, как в рамках качественно новой исторической полосы выглядит роль предыдущего доминирующего источника богатства (ПРИРОДЫ на этапе доминирования ТРУДА, или ПРИРОДЫ и ТРУДА при доминировании РАЗУМА или НАУКИ как непосредственной производительной силы) требует специального рассмотрения, ибо было бы неверно думать, что, скажем, на последнем из рассматриваемых этапов роль ТРУДА обязательно будет более существенна, чем роль ПРИРОДЫ и т.п.- здесь налицо более сложная и противоречивая трансформация.

Следующее соображение касается того, что присущая каждой из названных длительных полос истории специфика, хотя и связана в первую очередь с сутью доминирующего источника общественного богатства, . отнюдь не ограничивается этим, поскольку всякий раз имеют место и другие характерные черты, связанные с особенными формами хозяйствования, скажем, с наличием рыночной экономики, или с другими новациями — например, возникновением государства.

Наконец, нет и единой схемы перелома, совершающегося при переходе от первой ко второй полосе и от второй к третьей. В каждом случае налицо своя специфика перехода, свои тенденции и проблемы. Вместе с тем было бы неверно отказываться от определения и общезначимых черт подобных переходов, как и общезначимого критерия общественного прогресса.

2. От ПРИРОДЫ к ТРУДУ как главному источнику богатства

Развитие ПРИРОДЫ, геология и биология свидетельствуют о том, что у животных предков человека не ТРУД, а именно ПРИРОДА является не только единственным источником средств существования и ареной жизнедеятельности, но главное — той окружающей СРЕДОЙ, изменение которой изменяет мир живых существ. Именно в рамках этой доисторической полосы биологического развития происходит само становление ЧЕЛОВЕКА и ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА, их выделение из животного мира. Хочу сразу же оговориться, что в данном случае рассматривается только эта гипотеза естественно-исторического возникновения и развития человечества из животного мира. Поскольку еще нет достаточных оснований, здесь не рассматривается ни гипотеза космического происхождения сознательной жизни на Земле, ни связанная с ней гипотеза соединения (на определенном этапе) естественноисторического развития наших предков из животного мира с ускорившими их развитие пришельцами из космоса.

Если исходить из гипотезы естественноисторического возникновения ЧЕЛОВЕКА и ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА из животного мира, то очевидно, что факторами, стимулирующими этот процесс, первоначально были исключительно благоприятные ПРИРОДНЫЕ УСЛОВИЯ, складывавшиеся в тех или иных частях ойкумены. Только значительно позже наступил перелом в переходе к ЧЕЛОВЕКУ и ЧЕЛОВЕЧЕСКОМУ ОБЩЕСТВУ; причиной этого стала НЕОЛИТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ и связанное с ней утверждение ТРУДА в качестве главного источника общественного богатства, а вместе с тем и переход от более связанного с ПРИРОДОЙ ПРИСВАИВАЮЩЕГО ХОЗЯЙСТВА к более независимому от нее ПРОИЗВОДЯЩЕМУ ХОЗЯЙСТВУ.

Отечественный исследователь этой исторической полосы Л. С. Васильев называет ее ПРЕДЫСТОРИЕЙ и включает в качестве ее сторон или элементов антропогенез, социогенез и неолитическую революцию. Если попытаться дать набросок этой весьма сложной полосы, то можно выделить следующее. Это была полоса первобытнообщинного развития сапиентных людей, являвшихся охотниками и собирателями. «Локальные группы охотников и собирателей, — пишет Л. С. Васильев, — были характерны для эпохи так называемого верхнего палеолита. Они абсолютно преобладали сорок — десять тысячелетий тому назад, а кое-где дошли в своей остаточной форме до наших дней» {Васильев Л. С. Глобальные очертания исторического процесса (эскиз теоретической реконструкции)//Философия и общество. 1997. № 1.С. 106).

Какова общественная форма их жизни? «Собственно это и была та первобытная община сапиентных людей, о которых столь часто и обычно бездумно говорится в истматовских схемах, как правило, не утруждающих себя точным определением того, что имеется в виду под понятием «первобытная». Не злоупотребляя в дальнейшем атим термином, будем, однако, исходить из того, что первобытность, которая имеется при этом в виду — эгалитарный примитивизм бытия тех, кого современные антропологи именуют локальными группами охотников и собирателей. Иными словами, это бытие бродячих дозем-ледельческих коллективов». Но развитие отдельных общин не одинаково: «Жизнь некоторых локальных групп подчас выпадает из средней нормы, что объяснялось теми исключительно благоприятными условиями, в которых обитали такие группы и которые способствовали ускоренным темпам их эволюции». Ведь «интерес рода человек совпадает всегда с интересом особых индивидов, в чем и состоит сила этих последних, их преимущество» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26, Ч. II. С. 123). Это обстоятельство имело огромное значение для общего прогресса, ибо «в основном именно их усилиями были созданы и реализованы те великие революционные предпосылки, которые обусловили переворот в образе жизни все тех же первобытных людей. Речь идет о так называемой неолитической революции» (Васильев Л. С. Указ. статья//Философия и общество. 1997. № 1. С. 107).

Сегодня, как и раньше, в трактовке сути и смысла неолитической революции налицо разные, а порой и прямо противоположные подходы. Хотя Л. С. Васильев стремится всеми способами дискредитировать материалистическое истолкование неолитической революции, ее смысла и роли в утверждении ТРУДА как главного источника создания общественного богатства, тем не менее он признает, что «феномен неолитической революции вплотную подводит к проблеме великих изобретений, фундаментальных открытий в истории человечества. Речь идет о таких великих достижениях, как умение пользоваться огнем, изобретение лука и стрел, знакомство с колесом, изготовление керамики, строительство крупных сооружений, а также о металлургии, земледелии, домашнем скотоводстве, плуге, прядении, ткачестве и т. п. Если не считать огня и лука со стрелами, то все другие достижения как раз входят в комплекс революционных нововведений эпохи неолита. Более того, именно они и создали материальную базу неолитической революции и предопределили возникновение урбанистической цивилизации, т. е. культуры городского типа (еще резче отделившей человека от ПРИРОДЫ. — А. 5.)».

Завершалась не просто эпоха, а длительнейшая полоса развития, когда для ЧЕЛОВЕКА, как и для его ЖИВОТНОГО ПРЕДКА, именно ПРИРОДА была и главным источником средств существования и двигателем биологического прогресса наших предков. Но особенно важно следующее: «Неолитическая революция положила четкую и почти непреодолимую грань между локальными группами охотников и собирателей и пришедшими им на смену земледельцами и скотоводами. Следует напомнить, что главным достижением революции была вовсе не новая техника обработки каменных орудий, хотя именно она дала название эпохе неолита, а переход от ПРИСВАИВАЮЩЕГО хозяйства (охота, рыболовство, собирательство) к ПРОИЗВОДЯЩЕМУ, т. е. земледелию и домашнему скотоводству с оседлым образом жизни» (там же). Эта неолитическая революция — важнейший рубеж в становлении человека, человеческого общества и его трудовой деятельности. Принципиально изменялось асе. ТРУД уже в своей первой непосредственной форме, где сам человек выступает как главный агент производства, окончательно выделил человека из мира животнрх: ТРУД «очеловечил» обмен веществ между ЧЕЛОВЕКОМ И ПРИРОДОЙ, наделил человека СОЗНАНИЕМ, положил в основу прогресса рода человека не изменение ПРИРОДЫ. окружающей СРЕДЫ, как это и сегодня имеет ме-Ъто в мире животных, а развитие осуществляемого самим человеком ПРОИЗВОДСТВА и ВОСПРОИЗВОДСТВА НЕПОСРЕДСТВЕННОЙ ЖИЗНИ, т. е. создание и совершенствование орудий труда, умножение средств жизни, воспроизводство самого человека. Медленный рост производительных сил человека, связанный с совершенствованием орудий и средств труда, с разделением труда и его специализацией, ускоренный скачком неолитической революции и совершенствованием трудовых навыков и обменом результатами производственной деятельности, с запрещением кровосмешения-инцеста шаг за шагом привел к глубокому перелому:

Теперь уже не ПРИРОДА, бывшая ареной и средой жизни, источником орудий и кладовой средств существования, а ТРУД в его непосредственной форме, утверждаясь рядом с ПРИРОДОЙ, превращается в главный источник общественного богатства, становится основой человеческого прогресса. Первопричиной и двигателем этих качественных перемен является то, что человек — единственное живое существо, каждая удовлетворенная потребность которого, в отличие от других животных, порождает новые потребности.

Так совершается вступление в качественно новую и длительную историческую полосу, основа которой — ТРУД в непосредственной форме, т. е. расходование физиологически-физических и умственных сил человека в процессе создания необходимых средств жизни. Естественно. что и сам рассматриваемый ТРУД, сохраняя свою непосредственную форму, не оставался одним и тем же. Если первоначально физические и умственные силы сопряжены воедино, то позже обнаруживается, что физические действия рук, пальцев, ног, туловища, обретая определенные навыки, становятся все более ловкими, результативными. Развиваются и умственные силы: человек придумывает определенные приспособления, облегчающие труд, обретает опыт, а вместе с ним знания, которые оказываются новой мощной силой производства.

Здесь же совершается еще один качественный перелом — возникновение рынка и рыночной экономики, смена натурального хозяйства рыночным. Конечно же, рыночная экономика не появилась сразу в готовом виде, как Афина из головы Зевса, и не в один день заменила натуральное хозяйство: ей предшествовал обязательный обмен дарами (см.: Мосс М. Опыт о даре. Форма обмена в архаических обществах. Париж, 1925). Элементы рыночной экономики формировались по мере того, как ТРУД, используя ПРИРОДУ, ее естественногеографичес-кие и климатические особенности и все больше становясь главным источником богатства, изменялся сам. Разделение ТРУДА, его специализация и обмен результатами ТРУДОВОЙ деятельности становились все более необходимыми для общества, продукты ТРУДА превращались в товары, а сам рынок — в необходимую форму обмена продуктами ТРУДА.

Не будет преувеличением сказать, что в наше время не только в России, но и во всех государствах, возникших на территории бывшего СССР, широко распространено следующее ошибочное мнение — рыночная экономика, товарное производство существуют там и тогда, где есть хотя бы: а) две формы собственности: б) обособленные предприятия; в) частная собственность и индивидуальные производители. Однако на деле товарное производство, рыночная экономика как таковые имеют место там и тогда, где и когда существует возможность и необходимость учитывать соответствие между количеством затрачиваемого общественно необходимого абстрактного ТРУДА (живого и мертвого) и количеством создаваемого этим ТРУДОМ общественного богатства. Такая возможность и необходимость налицо только при определенном уровне производительных сил и конкретном характере связанного с ними ТРУДА, т. е. при возобладании в обществе ТРУДА в его непосредственной форме, где производитель является главным агентом производства, а богатство страны и граждан зависит от качества и количества такого ТРУДА граждан. Из-за этого, во-первых, ТРУД в его непосредственной форме — мерило стоимости товаров и накопленных богатств. Во-вторых, ограниченный размер получаемых таким путем общественных благ требует строгого учета не только количества, но и качества труда каждого, требует на этой основе материального стимулирования ТРУДА, что и обеспечивается законами рынка. Рыночная экономика — собирательное понятие, охватывающее разные способы производства и обмена, причем везде у нее свое место.

Является ли рыночная экономика вечной? Вопреки апологии либералов и нигилизму сталинистов уже в XIX в. было доказано, что рыночная экономика — одна из исторических форм хозяйствования, существующая там и тогда, где и когда для этого есть указанные выше необходимые условия, форма, сходящая с исторической сцены, когда исчезают эти условия, что особенно заметно уже при капитализме. Обобщая эти условия, английский экономист, профессор университета Глазго X. Тик-тин пишет: «Рынок может быть действительным только тогда, когда производительные силы достигают определенного уровня развития и перестает быть таковым, когда развитие производительных сил далеко превосходит этот уровень» (Тиктин X. Возможен ли рыночный соци-ализм?//Альтернативы. 1997. № 1. С. 10).

На мой взгляд, представленный обзор становления ЧЕЛОВЕКА и ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА достаточен для уяснения общих понятий, связанных со становлением и развитием ТРУДА как главного созидателя общественного богатства. Думаю, что применить предлагаемую общую концепцию истории к уже затронутым и последующим фазам человеческой истории не трудно: это делалось многократно.

3. Смена ТРУДА НАУКОЙ и проблемы современности

Развитие ЧЕЛОВЕКА И ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА на фундаменте ТРУДА как главного источника общественного богатства охватывает ДВА ГЛАВНЫХ ПЕРИОДА (ДВЕ ЧАСТИ ПЕРВОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОЛОСЫ): во-первых, развитие в рамках естественноисторической необходимости, но без частной собственности и эксплуатации человека человеком, без антагонизмов; и, во-вторых, развитие в рамках естественноисторической необходимости, но при частной собственности и эксплуатации, при наличии социальных антагонизмов. Для обществоведов XIX столетия, изучавших тогдашний капитализм, чем дальше, тем становилось яснее, что назревает глубочайший перелом как в производстве, так и в самых различных сферах общественной жизни. В чем состояла суть этого приближавшегося перелома? Сохранявшийся на протяжении всей предшествующей истории относительно невысокий уровень производительных сил делал человечество, столь зависимым от материального производства, от его способности удовлетворить элементарные естественные и исторические потребности ЧЕЛОВЕКА, что всякий раз конечной целью прогресса (в каких бы общественных формах он ни совершался) оставалось совершенствование самого материального производства, умножение его овеществленных производительных сил. Однако мощный .скачок в развитии производства, достигнутый капитализмом в результате ПРОМЫШЛЕННОЙ РЕВОЛЮЦИИ, изменял ситуацию, делал возможным переход человека к качественно новой полосе истории.

Теперь человечество могло обрести большую «свободу» от своих биологических потребностей, уже удовлетворяемых существующим уровнем производства, т. е. большую «свободу» от естественной необходимости при компенсации этого сдвига ростом его подчиненности «очеловеченным» историческим потребностям и исторической необходимости, что и означало переход к такой полосе истории,- где общество, уже не испытывая прежней зависимости от материального производства, может сделать целью прогресса не развитие материального производства для умножения капитала, т. е. овеществленного мертвого ТРУДА, а «производство основного капитала, причем этим основным капиталом является сам человек» {Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. II. С. 221), развитие его собственных физических и духовных сил. Иначе говоря, при достижении .этого рубежа в результате описанного перелома менялась суть и общий характер общественного прогресса.

Рассматриваемый исторический перелом мог произойти и обязательно должен был наступить не в силу чьего-то субъективного желания, а из-за естественноисторичес-кого развития капитализма, из-за назревшего СКАЧКА в материальном производстве, в самой сути созидания общественного богатства и его размеров. Смысл этого необходимого и назревавшего с неизбежностью перелома — в развитии НАУКИ и ТЕХНИКИ, подстегнутых ПРОМЫШЛЕННОЙ РЕВОЛЮЦИЕЙ и особенно уже зарождавшейся НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИЕЙ. Именно она должна была составить основу перехода от ТРУДА к РАЗУМУ (НАУКЕ) как главному доминирующему источнику общественных богатств. Уже в XIX в. понимали: приближаются и другие качественные перемены.

Во-первых, как только ТРУД в своей непосредственной форме станет утрачивать роль главного источника общественных богатств, уступая эту роль НАУКЕ, начнут исчезать главные условия рыночной экономики, со всей силой проявится тормозящая роль частной собственности, толкая к ее «снятию» и устранению связанных с ней эксплуатации и гнета, а также общественных катаклизмов и взрывов. «Как только меновая стоимость перестает составлять предел для материального производства и его предел будет определяться его отношением к целостному развитию индивида, то отпадет вся эта история с ее судорогами и страданиями» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. II. С. 123). Здесь, как и в других высказываниях, видно: Маркс предполагал, что исчерпание возможностей рыночной экономики и конец капитализма в силу его внутренних антагонизмов совпадут по времени, а потому на смену рыночной экономике капитализма придет нерыночный социализм, а позже бестоварный коммунизм.

Уловив эту суть изменения хода истории, Маркс и Энгельс сразу же постарались, с одной стороны, перевести освоенное на политический язык, а с другой — углубить теоретическое осмысление грядущего перелома. в своих широко известных работах «Манифест Коммунистической партии», «Критика Готской программы», «Капитал» и «Анти-Дюринг» они наметили пути использования складывавшейся ситуации в интересах рабочего класса, трудящегося большинства. Что же касается более глубокого обоснования уже сделанных политических прогнозов и социально-экономических выводов, то основные аргументы были наиболее полно изложены К. Марксом в «Экономических рукописях», которые не были известны революционным лидерам и широкой общественности.

Во-вторых, как только РАЗУМ (НАУКА как непосредственная производительная сила) выдвигается на передний план в качестве главного источника богатств в главной материальной сфере человеческой жизнедеятельности, неизбежны глубокие перемены во всех аспектах общественной роли СОЗНАНИЯ, РАЗУМА, НАУКИ. Чем дальше, тем становилось очевиднее (особенно ясно это проявилось в XX в.), что в ходе общественной эволюции не только в далеком прошлом, rio и в наше время та или иная страна (пусть в силу своих причин) может оказаться на обочине развития человечества, т. е. в стороне от общей линии, общей оси общественного прогресса и пойти по пути создания невиданной и непредсказанной общественно-экономической и социально-политической системы, выпадающей из общей логики развития, ломающей эту логику, ставящей ее под сомнение.

Более того, по мере развития общественных противоречий и коллизий обнаруживалось, что именно огромная и все возрастающая роль СОЗНАНИЯ, ОБЩЕСТВЕННЫХ ИДЕЙ, а вместе с тем сознательно-организующих действий политических властей и спонтанных действий масс при переходе от вторичной к третичной формации (от классового к послеклассовому обществу) приводит к тому, что люди, как отмечал Карл Маркс, обретают способность быть не только актерами, но и настоящими авторами собственной драмы — человеческой истории. И дело здесь не только в том, что люди наконец-то выступают как сознательные творцы своего прогрессивного развития. Гораздо важнее другое: возникает зловещая опасность того, что в результате манипуляций и заблуждений, общественных психозов, а также непредвиденных по своим роковым последствиям организованных действий может быть прямо погублена вся человеческая цивилизация (в случае ракетно-ядерного конфликта, взрыва ряда атомных электростанций и т. п.) или могут быть постепенно разрушены сами основы существования человеческой цивилизации (гибель естественных условий обитания, разрушение озонового защитного слоя, уничтожение механизмов естественноисторического прогресса), в силу чего человечество или его определенная часть, страна, нация, народ может оказаться на исторической обочине, в социально-экономическом тупике или даже в исторической нише, выйти из которых и вернуться на путь прогресса будет или очень трудно или даже невозможно.

Как же развивалась история в XX столетии? Уже в начале века стало ясно, что Марксово предположение об одновременном исчерпании возможностей рыночной экономики и крушении капитализма не подтверждается жизнью: капитализм стал рушиться раньше, чем исчерпала себя рыночная экономика. (Именно с этого несовпадения начались беды России.) Обнаружилось, что развитие материального производства в разных странах и целых регионах — неодинаково и совершается неравномерно, причем близость капитализма к рассматриваемому перелому везде своя и совсем не совпадает с остротой социальных антагонизмов, делающих сохранение эксплуататорского общества уже невозможным. В начале века Россия, капиталистически не высокоразвитая евразийская страна, оказалась средоточием конфликтов, страной революционных взрывов. С победой в Октябре 1917 г. рабоче-крестьянской революции перед властью встал вопрос реализации обещанного. И тут резко разошлось то, чему учил марксизм — устранять частную собственность, рынок и деньги, создавать бестоварный социализм — с тем, что диктовала ситуация: увязать социалистический идеал с еще длительным сохранением рыночной экономики.

Есть все основания считать, что Маркс не исключал возможности подобного развития событий. Будучи сторонником одновременной и повсеместной коммунистической революции, он, видимо, не исключал того, что ко времени такого всемирного революционного переворота ряд государств или даже регионов окажется не готовым для непосредственного перехода к коммунистическим принципам общественной организации, а потому здесь придется на какое-то время сохранить рыночную экономику («зряшное отрицание» неизжитого отвергалось). Скорее всего для такой ситуации и учитывая важность стоимостных измерений для составления планов пропорционального развития экономики и в этих странах, К. Маркс считал, что «при сохранении общественного производства определение стоимости остается господствующим в том смысле, что регулирование рабочего времени и распределение труда между различными группами производств, наконец, охватывающая все это бухгалтерия становится важнее, чем когда бы то ни было было» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. II. С. 421).

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: положение, согласно которому после уничтожения капитализма «определение стоимости остается господствующим», противоречит выводу, рассматривающему капитализм как «последнюю ступень развития стоимостного отношения и основанного на стоимости производства». Автором обоих положений является К. Маркс. Думаю, что для объяснения этого противоречия нужно учитывать следующее: эти, казалось бы, взаимоисключающие положения совместимы, если признать, что тезис о капитализме как последней ступени -развития стоимостного отношения и вытекающая отсюда концепция нерыночного социализма выражают генеральную линию исторического развития капитализма до своих высших ступеней, исчерпывающих рыночную экономику, и его преобразования в нерыночный социализм, а тезис об общественном производстве, сменяющем капитализм, но где определение стоимости остается господствующим, относится к формам обобществленного производства, где еще не исчерпаны возможности рыночной экономики и нужен рыночный социализм.

Эти мысли о рыночном социализме оказались провидческими: независимо от К. Маркса В. Ленин после Кронштадтских событий 1921 г. провозглашает переход к нэпу, пишет, что суть социализма в товарообмене с крестьянством, т. е. признает рыночность социализма, что быстро выводит страну из кризиса, обеспечивает быстрый рост производства. Но И. Сталин свернул нэп и тем, как предвидел К. Маркс, вывел страну на бездорожье, сделал ее пленницей «казарменного коммунизма». Поскольку созданная Сталиным мобилизационная экономика оставляла производителям материальных благ меньше стоимости их рабочей силы, то это сделало невозможным настоящую рыночную экономику при социализме и, подорвав стимулы ТРУДА, привело к тому, что теперь «никто так не умеет работать, как не умеем мы». Это предопределило фиаско «реального социализма».

Поэтому, если говорить о судьбах Отечества в широкой исторической ретроспективе, то основные беды нашего социализма не в его утопизме, а прежде всего в историческом забегании. Очевидно, что наше общество ни в 1917 г., ни в 30-е гг., да и сейчас еще не дошло до указанной Марксом разделительной грани — перехода от ТРУДА к НАУКЕ как непосредственной производительной силе, главному созидателю общественного богатства, а значит, социалистические эксперименты были преждевременными, возможности же рыночной экономики у нас все еще не исчерпаны. Что из этого следует? То, что мы должны возвратиться к рыночной экономике, а не к дикому капитализму. Этого не поняли ни горбачевские перестройщики, ни либеральные реформаторы! Как те, так и другие, обещая вывести общество из кризиса, так и не поняли, куда идти, и завели страну в тупик. Ведь «никто не заходит так далеко, как те, кто не знает, куда идет».

Вовсе не утопизм социализма, как это утверждают его враги, а историческое забегание в продвижении к нему сначала в России, потом в Китае и Вьетнаме и других странах, где не созрело ни объективные, ни субъективные предпосылки для «введения социализма» (о чем по отношению к России на протяжении всего 1917 г. говорил и писал В. Ленин), стало первопричиной драматического послеоктябрьского развития России и других стран, оказавшихся в подобном положении в XX в. Их беды не опровергли, а подтвердили мысли Маркса и Энгельса о том, что любая страна, где частная собственность и рынок не изживают себя, а насильственно и преждевременно упраздняются, вовсе не становится на путь к социализму, а уходит от него, становится пленницей «казарменного коммунизма», где внешние атрибуты социализма лишь прикрывают повсеместное отрицание личности человека. Казарменный псевдосоциализм — устройство, возникающее вне общей логики истории, но с необходимостью и даже неизбежностью там, где желание социализма расходится с его возможностью, но предпринимаются попытки его введения средствами насилия и принуждения. В результате возникает административно организованное устройство, несущее «новые» — государственно-бюрократические формы — формы эксплуатации и гнета, низводящие личность до выдрессированной рабочей силы, «винтика» бюрократической машины. Подобный псевдосоциализм обречен! Он должен был пасть и он пал во всех странах, не сумевших вовремя восстановить еще не изжитую рыночную экономику, ее принципы хозяйствования и весьма необходимые здесь механизмы устойчивого экономического роста и соответствующие политические структуры.

Естественно, что приверженцы капитализма, как зарубежные, так и отечественные, стали изображать происшедшее в качестве свидетельства неосуществимости социализма, как доказательство того, что капитализм — единственная историческая перспектива, единственный выбор современной человеческой цивилизации.

Пожалуй, самым радикальным выводом из событий конца XX в., событий, связанных с крушением двухполюсного мира, исчезновением СССР как одной из двух супердержав столетия и разрушением «реального социализма» (казарменного псевдосоциализма или левого тоталитаризма) в СССР и других европейских странах, стал вывод о наступающем КОНЦЕ ИСТОРИИ. Ошеломляющим этот вывод стал потому, что он был сделан уже в 1989 г., т. е. тогда, когда только разворачивалось крушение двухполюсного мира и контуры будущего еще даже не проступали, но особенно потому, что этот вывод сделал не падкий на сенсации журналист, а серьезный исследователь Ф. Фукуяма, заместитель директора отдела политического планирования госдепартамента США, являвшийся в прошлом исследователем всемирно известной Рэнд Корпорейшн.

Смысл вывода таков: «То, чему мы, вероятно, являемся свидетелями, не означает просто конец холодной войны или завершение конкретного периода послевоенной истории: но конец истории как таковой, т.е. конечную точку идеологической эволюции человечества и универсализации западной либеральной демократии как последней формы управления в человеческом обществе. Это не означает, что в дальнейшем не будет событий, попадающих на страницы ежегодных обзоров «Форин Аф-ферз» по международным отношениям, так как победа либерализма была одержана, в первую очередь, в сфере идей или сознания и до сих пор не окончательна в реальном или материальном мире. Тем не менее существуют серьезные причины считать, что это идеал, который в перспективе будет править материальным миром.

Видя «конец истории» в «универсализации западной либеральной демократии» как последней формы управления в человеческом обществе», думая, что «это идеал, который в перспективе будет править материальным миром», Ф. Фукуяма не считает себя оригинальным в признании такой философии истории и ее исхода. «Представление о конце истории, — отмечает он, — не является оригинальным. Наиболее известным его пропагандистом был Карл Маркс, который полагал, что ход исторического развития является целенаправленным, определяется взаимодействием материальных сил и завершится лишь с достижением коммунистической утопии, что окончательно разрешит все существующие противоречия. Однако концепция истории как диалектического процесса с началом, серединой и концом была заимствована Марксом у его великого немецкого предшественника Георга Вильгельма Фридриха Гегеля». Далее. Ф. Фукуяма пишет о том, что Маркс заслонил своими взглядами правильные взгляды Гегеля, которые уже в 30-х гг. восстанавливал в своих парижских семинарах А. Кожев, блестящий русский эмигрант, который «стремился воскресить Гегеля» — автора «Феноменологии духа». И далее. «В поражении Прусской монархии, которое ей нанес Наполеон при Йене, Гегель видел победу идеалов Французской революции, неминуемую универсализацию государства, основывающегося на принципах свободы и равенства. Кожев, далекий от отрицания Гегеля (как это сделал Г. Маркузе) в свете бурных событий последующих полутора веков настаивал на его принципиальной правоте».

Оставим оценку взглядов Гегеля до другого случая Если же говорить о Марксе, то нетрудно видеть, что и Ф. Фукуяма знает их не по первоисточникам, а через призму фальсификаторов, через очки «сталинской пяти-членки», позволяющей изображать Маркса и сторонником телеологического «целенаправленного» развития истории и приверженцем завершения истории коммунизмом. Однако в действительности Маркс никогда не стоял на позициях «йонца истории», хотя и считал, что коммунизм — последняя общественно-экономическая формация. Как же так? А так: до тех пор, пока ТРУД 6 его непосредственной форме является главным источником общественного богатства, до тех пор перевороты в ТРУДЕ, в СПОСОБЕ ПРОИЗВОДСТВА, а соответственно — смена общественно-экономических формаций — основной показатель прогресса, основа периодизации истории. Но как только ТРУД уступает эту свою доминирующую роль НАУКЕ как непосредственной производительной силе, история вовсе не заканчивается, отнюдь не наступает «конец истории», как утверждает Ф. Фукуяма. Нет! История продолжает развиваться уже качественно иначе: ее прогресс и ее периодизация уже связаны не с переворотами в ТРУДЕ, в СПОСОБЕ ПРОИЗВОДСТВА, а с рубежами развития НАУКИ. Кстати, этот перелом и есть перелом в переходе от индустриального общества к постиндустриальному (технотронному, информационному и т, п.) обществу, рубеж перехода к концу рыночной экономики со всеми его общественными последствиями.

История до сих пор развивалась так, что человечество XX в. оказалось разделенным на ряд «исторических рукавов» общественного прогресса: один — это «западный мир», представленный в первую очередь современным капитализмом’, второй — социалистический (Китай, Вьетнам и др.) и третий — посткоммунистическкий (Россия, страны СНГ, государства Восточной Европы), пытающиеся поставить себе на службу рынок, рыночную экономику, взирая на «западный мир» — мир успешно развивающейся рыночной экономики и плюралистической демократии. Будет правильно рассмотреть современный ход истории, его перспективы с учетом этих «исторических рукавов» и под углом зрения перехода к НАУКЕ как непосредственной производительной силе, доминирующей в создании общественных богатств. Естественно, что первым столкнулся с комплексом возникающих здесь проблем более развитый, более «продвинутый» по пути умножения и-качественного изменения производительных сил «западный мир», представленный нынешним капитализмом.

Капитализм перед закатом рыночной экономики. Жизнь свидетельствует: возникающие проблемы не сразу осознаются обществом. И все же после Второй мировой войны философы, историки и экономисты дружно стали говорить о вступлении в новую, постиндустриальную эпоху. Сорок лет назад книга Алви Тоффлера «Столкновение с будущим» поразила читателей потому, что она точно выразила тревоживший всех приход чего-то нового. Как грибы после дождя стали множиться школы постиндустриализма, так как «мало кто верил, что дальнейший прогресс означает продолжение промышленного развития» (Кипаг К. Progress und Industrialism. Berlin, 1959). Общественная мысль обогатилась новыми наименованиями грядущего общества как общества «информационного» (А. Тоффлер), «технотронного» (3. Бжезинский), «научно-рационалистического» (Ю. Хабермас), «технико-информационного» (Дж. Мартин, Т. Сувер) и т. д.

Однако за этим многообразием наименований чаще всего скрывалось отсутствие научной характеристики новой эры, ее существа. Скорее всего, творцы этих названий просто не понимали того, что основная причина, обусловившая наступление новой полосы истории — изменение главного источника созидания общественного богатства: переход этой роли от ТРУДА в непосредственной форме к РАЗУМУ, к НАУКЕ как непосредственной производительной силе. В тогдашнем мире было только два ученых, разобравшихся в сути происходящего. Это был А. Тойнби, назвавший происходящее «эфиреализа-цией» — производится все больше и все с меньшими затратами. А вторым был советский ученый венгерского происхождения — Е. Варга, выдвинувший свой знаменитый парадокс («парадокс Варги»), согласно которому сумма цен фактически становится выше суммы стоимостей, даже если сохраняется золотая валюта (см.: Варга Е. Очерки по проблемам политэкономии социализма. М., 1965. С. 190). По моему мнению, этот парадокс поддается разумному объяснению только в том случае, если принять в расчет тот перелом, который вносит в развитие общественного производства смена ТРУДА РАЗУМОМ (НАУКОЙ как непосредственной производительной силой) в качестве главного созидателя общественного богатства. Именно этот начавшийся перелом существенно активизировал практиков и теоретиков. Не менее важно и другое: этот перелом стимулировал поиск замены трудовой теории стоимости, чем и стала теория предельной полезности Л. Канторовича и В. Новожилова.

Хочется подчеркнуть, что отмеченные принципиальные сдвиги в теории и практике обнаружили себя уже тогда, когда рассматриваемый перелом только начинался и еще далеко не достиг своей кульминации, которая, бесспорно, изменит все стороны общественной жизни и приведет к тому, что действительно наступит «конец истории», но более «скромно», чем у Ф. Фукуямы, ибо это будет конец либерализма и благословляемой им рыночной экономики.

Первый удар колокола, звонящего по рыночной экономике, связанный с книгой А. Тоффлера «Столкновение с будущим», отметил конец индустриализма — наиболее адекватного фундамента рыночной экономики, но и второй удар колокола не заставил себя ждать. Это случилось тогда, когда мир, называвший себя «социалистическим», в своих наиболее развитых странах тоже подошел к исчерпанию индустриализма. Книга называлась: «Цивилизация на распутье. Взаимосвязи научно-технической революции с обществом и человеком» (1969). Написанная коллективом чехословацких ученых, руководимых Р. Рихтой, монография так оценивала начинавшийся перелом: «Научно-техническая революция, имеющая характер объективного, всемирного и универсального процесса, исторически закономерно приводит к утверждению на Земле коммунистического общества. Переход этот совершается не стихийно, не механически, а диалектически. Нет силы в мире, которая могла бы остановить неумолимый ход научно-технической революции со всеми обусловленными ею социальными и политическими последствиями. Роковой вопрос, однако, состоит в том, сумеет ли человечество найти мирные пути разрешения катастрофически опасных противоречий своего нынешнего развития или оно погибнет, упустив момент, когда еще можно направить урегулирование конфликтов по разумному руслу».

Прошло совсем немного времени, и снова зазвонил колокол: появилась книга Э. Фромма «Иметь или быть?», поставившая под вопрос главное достижение развитого •индустриализма — «общество массового потребления». Само это общество — свидетельство не утопизма, а реальности будущего, где «общественные богатства польются полным потоком». Но в условиях рыночной экономики, соединенной с частной собственностью, т. е. при капитализме, оно — колыбель новых разочарований и катаклизмов. «С началом промышленного прогресса, — говорится в книге, — замены энергии животного и человека механической, а затем ядерной энергией вплоть до замены человеческого разума электронной машиной мы чувствовали, что находимся на пути к неограниченному производству, и, следовательно, к неограниченному потреблению; что техника сделала нас всемогущими, а наука — всезнающими. Предполагалось, что богатство и комфорт в итоге принесут всем безграничное счастье… Нужно наглядно представить себе всю грандиозность Больших Надежд, поразительные материальные и духовные достижения индустриального века, чтобы понять, какую травму наносит людям в наши дни сознание того, что эти Большие Надежды не оправдались.., что

— Неограниченное удовлетворение всех желаний не способствует благоденствию, оно не может быть путем к счастью или даже получению максимума удовольствия.

— Мечте о том, чтобы быть независимыми хозяевами собственных жизней, пришел конец, когда мы стали сознавать, что стали винтиками бюрократической машины и нашими мыслями, чувствами и вкусами манипулируют правительство, индустрия и находящиеся под ее контролем средства массовой информации.

— Экономический прогресс коснулся лишь ограниченного числа богатых наций, пропасть между богатыми и бедными нациями все увеличивается.

— Сам технический прогресс создал опасность для окружающей среды и угрозу ядерной войны, каждая из которых в отдельности — или обе вместе — способны уничтожить всю цивилизацию и, возможно, вообще жизнь на Земле» (Фромм Э. Иметь или быть? М., 1990. С. 9-10).

Но жизнь безостановочно шла вперед: НАУКА все больше и больше становилась непосредственной производительной силой, обостряя самые разные социальные проблемы, и они не остались вне внимания.

В 1995 г. раздался еще один удар колокола, ‘возвещающего о закате рыночной экономики. В США появился бестселлер И. Ставинского «Капитализм сегодня и капитализм завтра». Президент Клинтон поблагодарил автора за труд, рекомендующий усиливать социальную политику. Но смысл книги в другом. Называя капитализм «самой передовой экономической системой», автор пишет, что в ее недрах зреет самоотрицание: уже сегодня из-за роботизации и автоматизации эта «передовая система» все больше погружается в неразрешимые противоречия, единственный выход из которых, по мнению автора, в замене частного капитала общественным и государствен-йым управлением, ибо «невидимая рука» рынка уже сегодня не справляется со своими регулирующими задачами, а завтра будет совсем плохо*.

Заглядывая в завтрашний день, И. Ставинский пишет, что дальнейшее внедрение в производство НАУКИ как непосредственной производительной силы приведет к тому, что из-за быстрой роботизации и автоматизации производительность ТРУДА возрастет в 30-40 раз, а когда материальные блага «польются столь обильным пото-ком», их избыток выбросит на улицы новые миллионы трудящихся, что резко сократит емкость внутреннего рынка. Это требует от общества уже не «невидимой руки» рынка, не рыночной экономики, а общественно-сознательного управления обобществляемым капиталом.

Э. Чепоров, корреспондент «Литературной газеты», задал экономисту вопрос: как же это получается — мы идем к капитализму, а вы, Запад, — к социализму? На что экономист ответил в том духе, что дуракам закон не пмсан. Обиженный корреспондент спросил в отместку: не добивается ли И. Ставинский создания в США Госплана? Собеседник ответил: «Госплан пытался планировать все производство через денежные фонды, отпускаемые каждому предприятию. Госплан приветствовал стоимостное перевыполнение плана, которое нередко выливалось в производство товаров, не удовлетворявших запросы общества или попросту ему ненужных. Общественный капитал (который, по мнению И. Ставинского, должен заменить частный капитал) планирует производство предметов потребления и средств труда не в стоимостной, а в натуральной форме». Почему? В чем суть дела?

На переживаемой ныне фазе уже постиндустриального развития капитализма, на сегодняшнем этапе научно-технической революции, внедрения ее достижений в машинное производство ситуация в сфере производства и обмена такова. Благодаря дальнейшему развитию средств труда, характеризующему этап роботизации и автоматизации производства, когда не только определен-•ный способ ТРУДА оказывается перенесенным с рабочего на капитал в форме машины, но когда уже и часть исконных функций человека как регулировщика и контролера роботизирОванного производства тоже оказывается перенесенной на кибернетические устройства, процесс созидания общественного богатства складывается так, что он оказывается еще менее зависимым и от рабочего времени и от количества затрачиваемого человеком ТРУДА и в еще большей мере. чем раньше оказывается определяемым: во-первых, мощью тех агентов, которые приводятся в движение на автоматизированном производстве, т. е. сложностью роботов и эффективностью системы автоматов; во-вторых, качеством кибернетических устройств, их способностью не только управлять процессом производства, контролировать его, но и перестраивать его гибкие системы о соответствии с изменениями условий производства и реализации, а также способностью совершенствовать свои программы.

Вот здесь и оказывается: чем могущественнее агенты автоматизированного и кибернизированного, роботизиро-ванного производства, вовлеченные в созидание общественного богатства, чем большая часть контроля и управления подобным производством обслуживается не человеком, а кибернетическими машинами, неуклонно сокращая время насыщения рынка и общества данным видом товара, продукции, тем более дорогими и сложными оказываются используемые ОРУДИЯ и СРЕДСТВА ПРОИЗВОДСТВА (средства ТРУДА, управления и контролирующие механизмы, обеспечивающие то, что продукция «льется все более полным потоком»). Но вместе с усложнением и резким УДОРОЖАНИЕМ каждой новой коренной модернизации требуется и все более длительное функционирование такого производственного комплекса, чтобы окупиться и принести нужную прибыль.

Здесь-то и обнаруживается неразрешимое для рынка противоречие: возрастающая закономерно необходиглость длительного функционирования каждого нового производственного комплекса, диктуемая во имя того, чтобы «невидимая рука» рынка могла обеспечить воспроизводстаен-ный цикл — окупить расходы и создать прибыль — упирается во все более короткое время, требующееся для того, чтобы автоматизация и роботизированное производство полностью насытили рынок своей продукцией и началось ее перепроизводство. В результате с каждым рывком научно-технической революции ситуация все более настойчиво требует, считает И. Ставинский, замены частного капитала общественным, а рыночного управления государственно-плановым.

По ходу изложения своего понимания надвигающегося заката рыночной экономики автор описывает ход им вымышленного совета предпринимателей, собравшихся в условиях, когда кризис перепроизводства стал перманентным. На совете выступает предприниматель, в уста которого И. Ставинский вложил свою концепцию. Он призывает приостановить производство тех видов предметов потребления, которыми рынок уже насыщен, и разделить ежегодную прибыль между всеми владельцами капиталов, независимо от того, функционируют они в этом году или нет. Капиталисты получат прибыль согласно размерам их капиталов. А это — своеобразное обобществление капиталов, свидетельствующее: рыночная экономика уже сходит со сцены.

Судьбы других «исторических рукавов» прогресса. Как говорилось выше, бывшим странам «реального социализма» история предписала восстановление не уже изжитого капитализма, а еще не исчерпанной рыночной экономики. Именно таким путем — наиболее безболезненным и эффективным, как показывает успешный опыт Китая и Вьетнама, — удачно исчерпывается роль ТРУДА и приближается время НАУКИ как главного созидателя общественных богатств (см. об этом: Бутенко А. П. Рыночная экономика и рыночный социализм в свете опыта СССР, России и Китая. М., 1996).

Что же касается тех стран «реального социализма» (в том числе и России), которые вместо возобновления рыночной экономики .пошли вспять — к капитализму, то им предстоит пережить все трагические последствия своего ошибочного выбора. Враги трудящихся еще раз порадуются своей негаданной удаче. «И в желтых окнах засмеются, что этих нищих провели» {А. Блок). Еще бы: разве не смешно брать за образец тот прототип экономического развития, который уже изжил себя, разве не нелепо затянувшуюся агонию принимать за всплеск бодрости?

Список литературы

А. П. БУТЕНКО, доктор философских наук, профессор. Общая концепция истории и современность.

РОССИЯ, СНГ И ЗАПАД

ЧАСТЬ 1. ИДЕОЛОГИЯ И ИСТОРИЯ КАК ФАКТОРЫ ГЕОГРАФИИ

Немногие осмеливаются открыто признать, что распад СССР породил конгломерат не всегда дружественных, нередко соперничающих и даже враждующих квазигосударств, ни одно из которых не имело ни бесспорных территории и границ, ни однородного и единодушного населения, ни стабильных государственных институтов, гарантировавших бы права всех групп и от экстремизма вовне и внутри расколотых обществ. Ни одна республика не являлась продуктом самостоятельного исторического развития в основополагающих государственных категориях: территория, нация, государство. Практически все субъекты социалистической федерации никогда не имели бы ни той территории, ни тех границ, а некоторые вообще прекратили бы свое национальное существование, если бы странствовали по мировой истории самостоятельно.

Когда в декабре 1991 года был упразднен СССР и на его обломках было провозглашено Содружество Независимых Государств, лишь З.Бжезинский с присущей ему откровенностью заявил, что произошло крушение исторической Российской государственности.

Сегодня очевидно, что процессы на ее геополитическом пространстве, соединяющем многие цивилизации, очевидное соперничество ведущих сил мира вокруг ее обломков, как в капле воды отражают глубинные противоречия мировой истории, глобальные геополитические и идеологические сотрясения двадцатого столетия и катаклизмы своих наций. Это не только плачевный для коммунизма итог соперничества двух рационалистических проектов земного рая — марксистского и либерального, отразившийся в глубоком кризисе и расколе элит и национального сознания посткоммунистических стран и обществ.

Это и очевидная борьба вокруг поствизантийского пространства, России и ее бывших сфер влияния после распада исторического государства российского. Это соперничество воплотилось как в новом всплеске «Дранг нах Остен» со стороны латинского Запада, далеко не исчерпывающегося лишь геополитическими и военно-стратегическими задачами, так и в процессах общественного сознания, отразивших вновь духовную и религиозно-философскую дилемму «Россия и Европа». Можно без преувеличения сказать, что от исхода этого соперничества зависит будущий вектор мировой истории.

Цивилизационный подход к истории и международным отношениям особенно на основе изучения религиозно-философских основ истории, не является доминирующим в современной науке, основывающейся в целом на позитивистской философии, которая на Западе все больше проявляет черты знакомого исторического материализма. Но в последнее время все больше авторов в России и за рубежом обращают внимание на необходимость расширить контекст осмысления современных политических катаклизмов.*

Анализ уже имеющегося опыта СНГ, вскрытие глубинных причин его неадекватности вызовам позволяет определить те реальные международно-политические и духовные условия, в которых приходится осуществлять главную геостратегическую задачу нынешнего Российского государства: сохранить геополитический облик ареала исторического государства российского, воспрепятствовать кардинальной опасной переориентации новых государств на иных недружественных партнеров, устранить соблазн для третьих стран превратить территории исторического государства российского в исключительно свои сферы влияния, противоречащие интересам России.

Очевидно, что параметры нынешнего состояния СНГ и направление его динамики есть следствие как внутренних, так и внешних факторов и неотделимы как от обстоятельств ликвидации СССР и его «трансформации», так и от общего течения мировой политики, начиная с середины 80-х годов. Потенциал и будущее СНГ, как и его отдельных членов и перспективы взаимоотношений между ними, можно анализировать реалистически лишь в самом широком контексте. Трезвый и беспощадный анализ должен заменить бесплодные для науки и политики декларации о «большом пройденном пути», об «успехах демократии» и «новом уровне взаимоотношений», слишком напоминающие малой связью с реальностью псевдонаучные разработки о нерушимом СССР. Такой панорамный взгляд на насыщенный событиями и идеями период мировой истории на пороге Третьего Тысячелетия может расширить парадигму оценки будущего.

Исторический и внешний контекст провозглашения СНГ на месте геополитического пространства исторической России, существовавшего в ХХ веке в форме СССР, во многом определил его аморфное будущее. Создание СНГ обявлялось и многими воспринималось гарантией от конфликтов и хаоса, а также представлялось, по меньшей мере, в качестве действенного, соответствующего духу эпохи инструмента сохранения существовавших «многовековых» связей между народами.

Немногие осмеливались открыто признавать, что распад СССР порождал конгломерат не всегда дружественных, нередко соперничающих и даже враждующих квазигосударств, ни одно из которых не имело ни бесспорных территории и границ, ни однородного и единодушного населения, ни стабильных государственных институтов, гарантировавших бы права всех групп и от экстремизма вовне и внутри расколотых обществ. Ни одна республика не являлась продуктом самостоятельного исторического развития в основополагающих государственных категориях: территория, нация, государство. Практически все субъекты социалистической федерации никогда не имели бы ни той территории, ни тех границ, а некоторые вообще прекратили бы свое национальное существование, если бы странствовали по мировой истории самостоятельно.

Принято считать, что распад СССР был неизбежен, и такой точки зрения придерживаются не только те, кто считали его «тюрьмой народов», или «последним из вымирающих видов — реликтом» — «многонациональной империей»,  как выразился эксперт по проблемам межнациональных отношений в СССР М. Мандельбаум в предисловии к альманаху статей, выпущенного американским Советом по внешним сношениям в преддверии распада СССР.* Однако к происшедшему более корректно применять термин «расчленение», хотя он несет в себе некий заряд эмоциональной оценки. Распадом, то есть естественным отделением от не ставшего единым сросшимся организмом тела можно было бы назвать процесс, когда государство теряло бы именно те этно-территориальные единицы, те существовавшие до вхождения в Россию государственности, которые и собирались в течение российской истории. Однако разделение произошло в подавляющем большинстве случаев совсем не по тем историческим швам, которые почти везде почти рассосались, а по совсем другим линиям. Вряд ли можно отрицать, что при всем обилии проблем был нанесен определенный удар по тем линиям, что были уже надрезаны произвольным решением на теле государства и многих его народов в сооответствии с исторической идеологией и политическими задачами создателей социалистической федерации. Уместно привести суждение А.Мотыля, что «вопреки широко распространенному убеждению, народы Советского Союза вовсе не столько сами пробуждаются, как их пробуждают. Они самоутверждаются вплоть до требования независимости потому, что к этому их принудила перестройка. По иронии, ни кто иной, как Михаил Сергеевич Горбачев, доморощенный пролетарский интернационалист par exellence, должен считаться отцом национализма в СССР».

В 1991 году главным аргументом признания существовавших внутренних границ между союзными республиками в качестве международных и неприкосновенных стал тезис о необходимости мирного и бесконфликтного демонтажа, а также доктрина о праве самоопределяющихся наций на отделение. Однако в реальных условиях многовекового единого государства и политических амбиций элит эти инструменты оказались негодными для последовательного легитимного и бесконфликтного решения.

Так, война в Нагорном Карабахе, кровь в Бендерах и категорическое нежелание Приднестровья подчиниться диктату Кишинева, война между абхазами и грузинами, стойкое нежелание русского населения Крыма превратиться в украинцев показали, что именно принятый подход имманентно содержал потенциал конфликтности и столкновения интересов, который продолжает характеризовать геополитическую ситуацию на территории исторического государства Российского. Каждая из союзных республик, по сути, представляла редуцированную копию Союза — тоже многонациональное образование. Причем в отличие от страны в целом, складывавшейся веками, некоторые республики были скроены зачастую отнюдь не по границам этнического или исторического единства населения. Титульные нации этих республик, провозгласив свое право на самоопределение, проявили полную неготовность предоставить такое же право, какого они добились для себя, нациям, попадающим в положение национальных меньшинств в составе ранее не существовавших государств.

Объяснение этому, как правило, сводились к невозможности идти по пути бесконечного дробления страны, хотя в реальности такая перспектива не коснулась бы всех республик. Но было очевидным, что демонтаж СССР путем выхода из него через конституционную процедуру объективно в большей степени способствовала бы интересам России, русских и тяготеющих к ним народов. При этом сама РФ даже не была бы затронута. Вопреки распространенной иллюзии РФ не заявляла о выходе из СССР, и, даже, если бы все остальные заявили о выходе, она оставалась бы его юридическим продолжателем, и ее автономии не имели по конституции права выхода, а проблема выбора юридически встала бы лишь перед народами отделявшихся республик.

СНГ с самого начала не внушало надежд на то, что его институты будут реализовывать механизм с признаками субъекта мировой политики, в новой форме сохраняющий геостратегический облик исторического государства Российского или СССР. Причины и в неслучайной аморфности первоначальных юридических инструментов, и в ставших очевидным глубинным центробежным тенденциям. Тем не менее потенциал центростремительных побуждений входящих в него народов, вопреки тиражируемому мнению, также очевиден. Однако специфика оформления новых субъектов международных отношений в 1991 году была такова, что именно интеграционный потенциал оказался скован, если не парализован юридически, так как народы, тяготеющие к России (кроме Белоруссии) оказались лишены правосубъектности. Эта отнюдь не случайная реальность не только затруднила сохранение Россией своего геополитического ареала, который немедленно стал объектом внешней политики окружающих интересов, но также сделала новые государства внутренне нестабильными, породило вооруженные конфликты, противоречивость правительств.

Сейчас достаточно очевидно, что одной из глубоких и уже вряд ли устранимых причин, как трагических столкновений, так и противоречивых интеграционных и дезинтеграционных тенденций в СНГ, является двойная (в 1917 и 1991 гг.) перекройка исторической российской государственности, осуществленная по доктрине права наций на самоопределение, взятой на вооружение как большевизмом, так и воинствующим либерализмом, двумя учениями, которые стремятся в историческом итоге к уничтожению наций и границ. «Со времен Вудро Вильсона и Владимира Ленина в течение всего столетия идея,  что этничность дает право претендовать на культурные и политические права и территорию, возымела широкий резонанс» — признает американский автор Р.Г.Сьюни.

Национальный принцип организации советского государства путем выделения на произвольно определенной территории титульной нации и наделения ее особыми правами (государственный язык, приоритет в развитии культуры, формирования органов управления, распоряжения ресурсами и капиталами, налоговыми поступлениями) есть закономерный плод как учения Локка и исторического материализма как философии, а также конкретной политической доктрины строительства «первого в мире государства рабочих и крестьян», осуществляемой российскими большевиками и либералами на обломках исторической России, объявленной для успеха революции «тюрьмой народов».

В теории и практическом плане содержались антиномии и взаимоисключающие задачи. С одной стороны политическим лозунгом было обеспечение самобытности, сохранения и «равных условий» для государственного развития всех больших и малых народов, хотя равное представительство малого и большого народа означало возможность крошечным народам диктовать свою волю многомиллионным народам. Однако, как с точки зрения малых, так и с позиций интересов крупных народов выделение титульных наций не снимало, а лишь обостряло проблему, так как ни один этнос не локализован внутри одного автономного образования, а иногда специально разделен по политическим соображениям.

«Социалистические нации» и «социалистические народы» конструировались на основе реальных или воображаемых этнокультурных различий и «прикреплялись к определенной территории» — пишет М.Стрежнева, а «члены этнической нации, которая давала название соответствующей республике…, принадлежали к титульному населению если они жили в «своей» республике, и к национальным меньшинствам, если они постоянно жили где-либо еще в пределах Союза. При этом этнические русские по существу были транснациональным советским этносом и категория нетитульного населения в Советском Союзе состояла прежде всего из русских».* На территориях этих образований во второй сорт попадали не только русские, но и многие другие народы, Во многих образованиях русские составляли большинство, а в некоторых титульная нация находилась даже на третьем месте (в Башкирии, например, башкиров меньше, чем русских и татар).

Однако эта проблема мало занимала архитекторов, ибо исторический материализм не считает нацию субъектом истории и отводит ей лишь временное значение, исходя из движения к единому коммунистическому образцу вплоть до слияния и исчезновения всех наций. Поэтому создание квазигосударственных автономных и республиканских образований по произвольным границам с марксистской целью всеобщей нивелировки духа с сохранением лишь национальной формы (лозунг культуры — социалистическое содержание — национальная форма), в сочетании с никогда не отменявшимся лозунгом «о праве наций на самоопределение вплоть до отделения», в начале ХХ века заложило заряд огромной разрушительной силы в самый фундамент российской государственности.

Нужно иметь в виду, что количество народов и народностей, некогда объединенных в Российскую империю, было гораздо больше, чем число произвольно начертанных «социалистических» автономий и квазигосударственных образований. При многократных переделах республиканских границ и русский народ, и некоторые другие наpоды либо полностью, либо частями оказались произвольно включенными в состав создаваемых субъектов федерации в нарушение некогда самостоятельно заключенных ими договоров с Россией. Таковы случаи Абхазии и Осетии, которые самостоятельно вошли в Россию, а затем были сделаны частью социалистической Грузии, pасчленение лезгинского наpода, положение Нагорного Карабаха, а также очевидная ситуация Крыма и Приднестровья. Такое произвольное деление не имело определяющего значения для жизни в СССР, но обернулось драмой отрыва от России или расчленения нации надвое при его крушении. Это необходимо учитывать при суждении о причинах конфликтов, о перспективах всего геополитического пространства СНГ, взаимоотношений между его участниками, так и о роли внешних сил, весьма заинтересованных во втягивании в свою орбиту новых субъектов и использующих конфликты между ними для своих целей.

Относясь к расчленению СССР как к свершившемуся факту истории, нельзя не осознавать при рассмотрении процессов на его пространстве, что обстоятельства его ликвидации во многом заложили многие из сегодняшних конфликтов и тенденций, а также запрограммировали самое заинтересованное участие внешнего мира в процессах. Строго по юридическим нормам, отделяющиеся союзные республики можно было считать конституированными в качестве государств только при консенсусе всех входящих в них народов и после процедур, обеспечивавших на территории союзной республики, заявившей о желании независимости, каждому народу и территории возможность свободного выбора своей государственной принадлежности.

В некоторых республиках положение в целом удовлетворяло этим критериям, но в ряде из них с самого начала ситуация была далека от таковой. Тем не менее эти новообразования были немедленно признаны международным сообществом, а конфликты, возникшие именно по вопросу выхода из СССР и конституирования в независимое государства, возникшие до факта признания и оформления независимости были объявлены «сепаратистскими», как если бы возникли на территории давно сформировавшихся и легитимно признанных государств.

Непредоставление конституционной процедуры выхода из Союза позволяет и сегодня сторонам в конфликтах оспаривать навязанную им историческую судьбу. Именно по этим причинам процесс национально-государственного переустройства постсоветского пространства в самих этих государствах не всеми считается законченным, а территориальный и правовой статус его бывших республик — окончательным. Но так или иначе, и это также данность, Москва в соответствии с внутриполитическими обстоятельствами избранного ею самой способа ликвидации СССР, а также в связи с внешним давлением признала существовавшие административные границы в качестве международных.

Таким образом потенциал конфликтности был имманентно присущ начатому процессу дезинтеграции единого государства по неисторическим границам. Он не преодолен, лишь меняя свои формы и динамику в зависимости от ориентации новых государств на мировой арене. Здесь мы подходим к весьма важному и определяющему аспекту проблем СНГ и всего геополитического ареала исторического государства Российского.

Хотя на поверхности все противоречия в начале процесса трактовались в русле борьбы коммунизма и демократии, на деле за этими формулировками скрывалось гораздо более сложное и глубокое содержание. По мере того, как такая идеологическая парадигма устаревала, а маска изнашивалась в связи с более или менее окончательным оформлением общественных идеологий, государственные доктрины стали уже очевидно отражать тот или иной геополитический выбор, пророссийскую или иную ориентацию в мировой истории. Именно это и было причиной, почему США и Запад, чья роль в формулировании идеологии, концепции и направлении расчленения очевидно высока, категорично потребовали немедленно признать распад СССР именно по республиканским границам.

Достойно внимания, что ни одно западное государство не позволило применить к себе пресловутое «право наций на самоопределение», которое «нарушает суверенитет каждого окончательно образовавшегося государства» (Etat definitivement constitue) и «поэтому не принадлежит ни части, ни какому-либо другому государству.»

На Западе уже к периоду Лиги Наций разработали разные стандарты к его применению.* В отношении западных государств «право на самоопределение» противоречит «самой идее государства как единицы территориальной и политической» и праву остального народа и государства на единство, что как компромисс рождает лишь культурно-национальную автономию. Но исключение было сделано для «стран, охваченных революцией».

Когда в России грянула большевистская революция, и страна временно распалась, загадочный alter ego президента В. Вильсона полковник Хауз посоветовал ему «заверить Россию в нашей симпатии к ее попыткам установить прочную демократию и оказать ей всеми возможными способами финансовую, промышленную и моральную поддержку». Именно США провозгласили на фоне первого распада России первый универсалистский проект перестройки мира на основах «демократии и общечеловеческих ценностей» — Программу из XIV пунктов. Г.Киссинджер отметил, что с этого момента США отвергли «концепцию равновесия сил» и «Realpolitik» как аморальные, введя новые критерии международного порядка — демократию, коллективную безопасность и самоопределение».*

Однако вильсонианство имело совершенно реальные цели — устранить Россию как главного гигантского субъекта международных отношений через ее расчленение и распределение ее частей в новых сферах влияния, что доказывает расшифровка пункта о России в «Архиве» полковника Хауза.

Бессмысленно отрицать, что революция 1917 г. и крушение СССР 1991 г. имели внутренние предпосылки. Однако, также бесспорно, что внешний контекст в 1991 г. играл во внутриполитической жизни России бoльшую роль, чем когда-либо в истории. К тому же, в ХХ в. «Realpolitik» в отличие от времен «тиранов» прячется под идеологические клише, что демонстрировал коммунистический универсализм, а теперь повторяет философия «единого мира».

Параллели с революцией очевидны в политике Запада, прежде всего англосаксонских интересов. Любопытно, что США откликнулись на драматические события 1991 года в духе своей стратегии 1917-го и приветствовали разрушение державы коммунистической теми же словами, что в начале века крах державы Российской. Политика вездесущих американских интересов в середине 90-х проявила отчетливо черты «неовильсонианства». Когда протагонист «свободы и демократии» в Москве, Киеве и Тбилиси президент Буш, пообещав признание Украине, благословил Беловежские соглашения, когда США признали Грузию, не дожидаясь легитимизации тбилисского режима, невольно вспомнились времена Брестского мира, Хауз и В.Вильсон с их Программой из XIV пунктов, план Ллойд-Джорджа по расчленению России, попытка признать сразу все «де-факто» существующие правительства на территории «бывшей» Российской империи и т.д. Но за всем этим схема Х. Маккиндера — пояс мелких и слабых государств от Балтики до Черного моря, подтвержденная заключением американского Совета по внешним сношениям от августа 1941 года о необходимости «буферной зоны между славянами и тевтонами», подконтрольной англосаксам через многосторонние структуры и наднациональные механизмы.

В 1990-е годы политика уже вездесущих США сразу обрела отчетливые черты «неовильсонианства». Разрубленное национальное тело русского народа предлагается признать как окончательный результат его тысячелетней истории. Немедленно признано расчленение страны со всеми международно-правовыми атрибутами нынешнего времени — прием в международные организации и структуры, установка на вывод из них «иностранной» армии. Как и Программе Вильсона рассматривались переориентация Средней Азии на нового «опекуна» и «Кавказ как часть проблем Турции».

Вильсонианцы предполагали в Версале «начертать границы для новых государств»*. Вполне в соответствии с этими планами границы были начертаны большевиками. Неовильсонианцы открыто требовали необратимого закрепления этого раздела и нового баланса сил.

Для Запада был категорически неприемлем демонтаж СССР через выход из него республик в соответствии с правовой процедурой, которая явно лишила бы Грузию, Молдову, Украину тех стратегических преимуществ, что они получили в ходе коммунистических экспериментов. Очевидно, что именно эти территории, сделавшие в свое время Россию державой, без которой ни одна пушка в Европе не стреляла, придавали в глазах Запада ценность новым субъектам международных отношений в планируемом полном пересмотре мирового равновесия, которое с агрессией против суверенной Югославии, приобрело уже характер откровенного передела мира.

Борьба за этот передел отражается и в процессах на самом пространстве исторической России, где члены Содружества Независимых Государств, за восемь лет проявили свою историческую ориентацию. Действующие вокруг СНГ внешние факторы и силы оказывают по-прежнему серьезнейшее влияние на его перспективы, которые нельзя рассматривать вне глубокого соперничества не столько геополитических, но и духовных сил мировой истории.

Очевидно, что политика Украины, Молдовы, Грузии, Азербайджана — государств, расположенных на линии беспрецедентного давления Запада на исторические рубежи России является кардинальным фактором будущего геополитического расклада в Евразии. Очевидно также и то, что общества этих государств демонстрируют противоречивые тенденции в своем видении будущего, а правительства последовательно удаляются от России. На их фоне отношения с среднеазиатскими странами, казалось бы более далекими как цивилизациями, представляются гораздо лояльнее даже при дистанцировании (Узбекистан), во всяком случае не сулящими драматических перемен кроме как из-за сугубо внешнего вторжения (Таджикистан).

Сколько бы не говорили в русле позитивистского мышления о примате экономики, общей заинтересованности в сохранении существовавших связей и общего рынка товаров, о всесилии идеальных общественных институтов, которые сделают народы дружескими и добрососедскими, СНГ демонстрирует примат идеологии, философии истории, порождающие политику, которая порой вторгается в экономику и рушит ее.

На начальном периоде распад СССР и новоиспеченные государства на обломках исторического государства российского еще не воспринимались Западом и самими участниками передела как навсегда решенная форма и как «окончательно сложившиеся государства» — «Etats definitivement constitues». Пока будущее постсоветского пространства не казалось столь определенным и ре-интеграционные явления еще рассматривались как возможные, симптоматично было периодическое вбрасывание различных моделей для СНГ, призванных направить тенденции к реинтеграции, если таковые вдруг бы возобладали в «нужное» русло, исключающее восстановление единства русского народа. Запад даже однажды намекнул устами президента США Клинтона, что не будет возpажать пpотив реинтеграции «на основе демокpатических пpинципов» и общечеловеческих ценностей». Но санкционируемое мировым правительством «восстановление Союза», имело свои совершенно определенные параметры и ограничения — путь ССГ — «союза «суверенных» государств» М.Горбачева, причем с азиатскими республиками, а не с Белоруссией и Приднестровьем, уже «противоречащим» демократии. Очевидна и четкая цель Запада препятствовать всеми силами любым потенциальным реинтеграционным процессам с Украиной. В различных непрямых комментариях, всегда делался акцент на том, что Россия должна избегать военно-политического союза с западными соседями даже, если с такой идеей выступят сами эти страны.

Образцом некоего проекта реструктуризации геополитического пространства исторической России была фактически реанимированная сахаровская идея Евpазийского Союза, с которой выступил казахский президент Н.Назарбаев. В основе пpоекта ЕАС и сходных моделей интегpации, идеи номенклатурного «евразийства» усиленно рассматриваемых одно время институциями типа Гоpбачев-фонда, «Клуба реалистов» был тезис о «новом добровольном объединении «совершенно независимых» наций, что означало новое упразднение истории — теперь до 1991 года, и новый разрыв исторической преемственности. Принятие идеи Евразийского союза имело бы серьезные юридические последствия.

Предлагавшееся «восстановление единства» на деле означало не преодоление Беловежских соглашений, а, наоборот, их узаконивание, дополнительное юридическое признание расчленения в качестве легитимной исходной позиции, а также в косвенной форме юридическим отказом от права выбора своего будущего разделенным русским народом, который обладает неделимым национальным, то есть экстерриториальным суверенитетом, и в силу неправового характера раздела страны имеет право на воссоединение в едином государственном теле через мирное изменение границ. Проект ЕАС, как и модели «нового обновленного Союза» означал очередное подтверждение законности двух предыдущих разделов (в 1917 и 1991 году) единого российского государства на произвольно выкроенные «национальные» территории, расчленения русской нации и отторжения многих тяготеющих к ней народов.

Проект ЕАС спекулировал на ностальгии по единому государству, однако в век исторических подмен сама идея союза становилась, как это уже было в 20-ые годы, оpудием окончательного pастворения исторической государственности русского народа, и при этом нового перенапряжения его уже истощенного демогpафического и экономического потенциала для очередного «pазвития окpаин» и получения тюркскими элитами, постсоветскими олигаpхиями и номенклатуpами места в мировом концерте. Сугубо материалистическое и натуралистическое мышление заслоняло тот непреложный факт, что с исчезновением русских как субъекта мировой истории прекращает свое бытие не только Россия, но и Евразия. Ибо как политическое понятие Евразия была рождена только становлением России, соединившей в себе через веротерпимое православное ядро Европу и Азию, и преодолевшей их историческую борьбу уникальным взаимодействием народов и цивилизаций. До нее никакой политической и культурной единицы «Евразия» не было, а шла жестокая борьба между «европейским и азиатским духом».

Разрушение исторической России и превращение православного русского народа с его национальным самосознанием в «народонаселение евразийского пространства» или, как поговаривали даже в недрах «Славянской академии наук»*, в некий «славяно-евразийский суперэтнос» лишь возвращают эру противоборства Европы и Азии, уже приступивших к переделу русского наследства между собой. Однако, конечные устремления этого передела и его результаты — устранение России — позволяют подозревать, что у этого проекта имеется почтенная история. Конкретные авторы, вернее глашатаи евразийского союза и подобных проектов в 1990-1994 гг. врядли преследовали столь всемирно-исторические цели, будучи лишь фанатичным рупором либеральных клише (академик А.Сахаров), либо, преследуя собственные частные геополитические цели, связанные с претензиями Казахстана и пантюркизма в новом геополитическом пасьянсе. Эти устремления естественны, и сильная Россия вполне могла бы их уравновесить. Однако нельзя соглашаться на смену имени Россия на «евразийский союз»: утрата этого имени уже слишком дорого стоила русскому народу. Если экономический «евразийский союз» — поле для полезной экономической игры, то политический ЕАС служил и устранению России и русских как главного геополитического субъекта на евразийском пространстве, которым она была в течение веков и одного из ведущих субъектов мировой истории и культуры.

США, проявлявшие заботу о «порабощенных нациях», не смутились тем, что «эксперимент над исторической российской государственностью, проводимый с начала ХХ века в русле теории о «праве наций на самоопределение», привел в его конце к утрате этого права одним из крупнейших народов мира — русским.»* Случившееся с русскими не имеет ни юридических, ни исторических прецедентов в мире. Речь идет не о рассеянии в чужих странах (как после революции), не о вхождении в состав уже давно сложившихся иных государств на условиях, признаваемых юридическими нормами своей эпохи (тогда превращение в национальные меньшинства естественно и правомерно), а о «произвольном разделении единого русского народа на территории его собственной исторической государственности.

В начале 90-х годов «русская проблематика» была исключительно темой так называемого «русского патриотического движения», в котором, как и во всех других секторах общественного сознания, можно было найти самый широкий спектр взглядов и способов выражения — от экзальтированных и примитивных радикалов, вообще отказывающихся признавать реалии и обсуждать осуществимые методы разрешения проблем, до респектабельных и глубоко осмысливающих тему. Впервые на серьезном уровне русский народ был объявлен «разделенной нацией»  в документах Второго Всемирного русского собора, созванного под эгидой русской Православной Церкви и принятых в Свято-Даниловском монастыре в присутствии иерархов РПЦ с участием многих общественных организаций.* Однако, беспощадные, хотя и безупречно аргументированные юридически и исторически оценки и формулировки II-го ВРС, сделанные в академическом тоне, все же шокирующе опережали динамику общественного сознания, и так и не стали конкретной платформой даже многих из тех, кто их принимал.

На рубеже 2000 года эта тема уже стала звучать в серьезных политологических работах авторов, не связанных с политикой. Так, М. Стрежнева в работе, посвященной сравнительному анализу интеграционных идей и механизмов ЕЭС и СНГ, отмечает, что «этнических русских и тех, кто считает себя русскими по признаку принадлежности к русскому языку и русской культуре можно считать разделенной нацией».

Автор далее полагает естественным, что более 20млн. этих «не по своей воле «иностранных» русских», ставших формальными гражданами других постсоветских республик, в которых им случилось проживать на момент дезинтеграции СССР», «вряд ли такая ситуация вполне устраивает».*

В течение ХХ столетия два произвольных разрушения Государства Российского, а не свободный выбор, лишили 25 млн. русских роли субъекта национально-государственной воли. Налицо попытки во что бы то ни стало закрепить итоги разрушения исторической российской государственности под предлогом «заслуженного» краха «тоталитарного СССР». Но «обновленный Союз», «Евроазиатский Союз», любые иные «интеграционные» модели на осколках русской исторической государственности лишь означают признание и косвенное закрепление двух незаконных разделов. Разделенный и безгосударственный статус русского народа «можно преодолеть лишь прямым и недвусмысленным провозглашением исторической преемственности не от 1991-го или 1922-го, а от 1917 года,» что отнюдь не означает отказ признать многие сегодняшние реальности.

Наконец, ограничения, геополитические клещи, сжимающиеся вокруг постоянно сужающегося ареала (Московия XVI века?), и строгие предписания внутренней жизни уже некоммунистической России обнажают истинную суть «антибольшевистского» похода Запада и его российского авангарда, который в начале ХХ века выступал в обличьи марксизма, а в его конце в тоге либерализма. По признанию А.Козырева бывшего министра иностранных дел, «вопрос в том, какой тип посткоммунистического общества будет избран».

Бильдербергский клуб и Трехсторонняя комиссия, американский Совет по внешним сношениям (членство в этих мондиалистских неинституционализированных специфических обществах часто совпадает) прекрасно осознавали в течение десятилетий стратегическую задачу — вовлечь потенциал России в собственные цели мировой истории. Ибо для так называемого «устойчивого развития» в XXI веке необходимо уже невозможное для Запада сочетание факторов: собственные ресурсы полного обеспечения; военная мощь, исключающая посягательство других на эти ресурсы; экономика, максимально независимая от поставок извне; высокий образовательный уровень населения и полный цикл научных исследований; неперенаселенность и внушительная территория, относительно невысокий текущий уровень потребления и потребностей, позитивный потенциал в свете не подвластных человеку изменений на планете (потепление).

В мире существует только одна такая страна — Россия даже после чудовищных экспериментов ХХ века имеет возможность продолжать самостоятельное развитие в мировой истории как равновеликая Западу духовная, культурная, геополитическая сила. Увы, оправдываются самые горькие суждения И.Ильина о том, что именно такая Россия Западу не нужна, как и его прогнозы в отношении «зложелателей закулисных», которым «нужна Россия с убывающим населением», для чего они будут соблазнять русских всем, что приносит хаос и разрушение, и немедленно обвинять их в «мнимом империализме», «фашизме», «реакционности и варварстве» при любом сопротивлении.* Вымирание русских уже стало реальностью (это явление свидетельствует всегда не сто лько об оскудении условий жизни, как о разочаровании в ее смысле для народа, вытесняемого на обочину истории). Нынешняя демографическая катастрофа русских влечет сокращение их численности вдвое через 25 лет. Но Россия «с убывающим населением», не управляющая своим будущим, провоцирует грядущий геополитический передел огромной части мира.

ЧАСТЬ 2. СТАРЫЕ ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРОЕКТЫ В НОВОМ ОБЛИЧЬИ

Наибольшее напряжение идеологического и геополитического, а также военно-стратегического характера наблюдается как и триста лет назад по Балтийско-Черноморской дуге, где части исторического государства Российского, теперь независимые государства Белоруссия, Украина, Молдавия, Грузия, становятся объектом колоссальных политических усилий Запада, стремящегося путем различных геополитических комбинаций вовлечь их в свою орбиту, не допустить приход к власти в этих государствах пророссийских элит и не позволить России с помощью существующих (СНГ) или новых механизмов связать геополитическое пространство прежде всего в военно-стратегической области.

Одним из главных инструментов сохранения геополитического облика исторического пространства является военно-стратегическое единство. Его формулируют договоры о совместной обороне и союзе, которые свидетельствуют об общих стратегических интересах, определяют взаимные обязательства к третьим странам. Таким элементом был по замыслу Договор о коллективной безопасности, подписанный в Ташкенте 15 мая 1992г. десятью участниками — Россией, Белоруссией, Арменией, Азербайджаном, Казахстаном, Киргизией. Молдавией, Таджикистаном, Туркменистаном и Узбекистаном. Украина уже тогда стала лишь наблюдателем, символизируя свой дрейф от России. В соответствии со ст.1 Договора стороны обязывались «не вступать в военные союзы или принимать участие в группировках государств, а также действиях, направленных против другого государства-участника». Это означало невступление в НАТО. В остальном Договор недостаточно соответствовал уровню совместной обороны, не предполагал автоматическую совместную защиту членов, хотя утверждал, что агрессия против одного из них, «будет рассматриваться как агрессия против всех государств-участников», которые «предоставят» жертве «необходимую помощь, включая военную» и тому подобное. К 2000 г. расширение НАТО — реальность, как и вступление в нее Восточной Европы, а в будущем и Прибалтики. На этом фоне Протокол о продлении Договора о коллективной безопасности 2 ап.1999г. подписали только шесть государств — Россия, Белоруссия, Казахстан, Киргизия, Армения, Таджикистан.

Если в первые пять лет страны, заинтересованные в дистанцировании от России просто тормозили проекты его развития, то в течение последних двух лет уже проявились попытки пустить в обход основные направления региональной политики. Этой цели служат различные форумы и конфигурации, создаваемые под разными предлогами с формально декларированными целями частного характера, с обретением впоследствии гораздо более серьезного смысла. Так, 10 окт. 1997 в Страсбурге, во время сессии Совета Европы была оформлена конфигурация ГУАМ, получившая название по первым буквам названий создавших ее государств: Грузия, Украина, Азербайджан и Молдавия. Официально объявлено было, что ГУАМ — это «неформальная консультативная структура» для координации разработки и транспортировки каспийских углеводородов по создаваемому Евразийскому Транскавказскому транспортному коридору, а также для помощи и консультаций в области урегулирования конфликтов в Абхазии, Нагорном Карабахе и Приднестровье. Но уже в 1998-1999 годах ГУАМ показал активность в политических областях, что проявилось в согласованных выступлениях представителей в ОБСЕ и других форумах.

Очевидно, что для будущего СНГ подобная деятельность конкурирующей организации без России носит однозначно деструктивный характер, так как дискредитируют Содружество как главную организацию по политической координации внешней политики членов. Подтверждением этому явились и новые линии контактов. В феврале 1999 года в Баку состоялась встреча министров обороны ГУАМ, в ходе которой обсуждались планы создания совместного миротворческого батальона под предлогом необходимости обеспечения безопасной транспортировки нефти. Позиция членов практически откровенно пронатовская, о готовности вступить в НАТО в косвенной форме заявляли Азербайджан, Грузия и Украина. Киев и Баку выражал готовность предоставить базы.

В апреле 1999 года в ГУАМ официально вступил Узбекистан, что изменило название организации на ГУУАМ. В совместном заявлении 24 сентября 1999года президенты высказали намерение развивать взаимодействие в Совете Евро-Атлантического партнерства (СЕАП) и в Программе Партнерство во имя мира. Все это на фоне того, что Азербайджан, Грузия и Узбекистан вышли из Договора о коллективной безопасности, мотивируя этот шаг якобы «неудавшимся» сотрудничеством в Договоре и его неспособностью служить разрешению конфликтов. Очевидно, что истинная причина — дистанцирование от России, стремление сыграть на интересах Запада, получая за это определенные политические и финансовые поощрения.

В дополнение к появившейся военно-стратегической составляющей в деятельности ГУУАМ наблюдается устойчивая тенденция к организационному оформлению. ГУААМ уже периодически называют «региональной организацией». Симптоматично, что З.Бжезинский прямо поощрил создание этой структуры, не охватывающей России, указав, что «ГУУАМ это хорошая инициатива», которая «может со временем стать системой безопасности». Примечательно, что по его мнению в это объединение необходимо также включить Армению, то есть единственную страну Закавказья, которая развивает военно-стратегичекое сотрудничество с Россией. По его словам в ГУУАМ могли бы войти не только бывшие республики СССР, но также Румыния, Польша и Турция. На карте такая конфигурация вместе с зоной предполагаемого расширения НАТО — это полное отсечение России от Европы, Балтийского, а также Черного и Каспийского морей с Турцией как региональной супердержавой. Что же, ради того, чтобы не дать исторического шанса православному славянству, как писал Н.Данилевский в книге «Россия и Европа», «можно и турка взять в союзники и вручить ему знамя цивилизации».

Эти последовательные политические инициативы названных государств развиваются на фоне не менее последовательных высказываний их лидеров о неудаче СНГ, о необходимости перейти к развитию в большей степени двусторонних отношений, а не консолидировать Содружество, что показывает устойчивую тенденцию в политике этих государств к постепенному выхолащиванию СНГ и нежеланию оставаться в вопросах внешней политики в орбите Москвы, что вполне соответствует стремлениям Запада, а также делает регион Средиземного Моря и Проливов, Крыма и Кавказа объектом устремлений Турции и некоторых отрядов мирового ислама. Такая тенденция находится в полном соответствии с курсом на оформление подконтрольного НАТО санитарного кордона от Балтики до Черного моря, отделяющего Россию от Балкан и запирающего ее в геополитическом мешке. Для этого необходимо задушить Приднестровье — единственную после ухода русских кораблей из Измаила точку опоры России на дунайско-балканском направлении и отрезать Россию от Европы и от Причерноморья, сталкивая ее в евразийский капкан.

Во взаимоотношениях внутри СНГ отражается современный этап многовековой борьбы за поствизантийское пространство и цель вытеснения России с морей в Азию. Наибольшее напряжение наблюдается на той геополитической линии, где в свое время экспансия Габсбургов, Ватикана и Речи Посполитой была остановлена ростом России, которая укрепившись на Черном море, смогла укротить аппетиты Турции. Перспективы будущего можно осознать лишь в самом широком историческом и даже религиозно-философском контексте.

Частью нового мирового проекта является полная реорганизация Черноморо-каспийского региона с удалением от России Грузии и Азербайджана, а также изоляция от России Армении. В этом регионе как нигде проявляется активность в сугубо новой сфере — так называемой «геоэкономике». разумеется геоэкономика имеет и свои автономные задачи, поскольку стирание национальных границ в экономической детельности, либерализация потоков капиталов, товаров, информации, людей и идей рождают новые формы мировой экономической конкуренции. Однако в черноморо-каспийском регионе геоэкономика явно выступает как инструментарий геополитики. Реализация предлагаемых проектов добычи и транспортировки нефти в Каспийском бассейне даже не предполагает сколько-нибудь существенного изменения мирового или даже европейского нефтетопливного баланса и в ближайшие 10-15 лет не сможет значительно повлиять на ценовые параметры мировой и европейской нефтяной торговли. Создание с помощью мощных государственных усилий крупных экономических проектов призвано в первую очередь обеспечить военно-стратегическую переориентацию многовековых геополитически устойчивых ареалов.

Именно поэтому борьба вокруг выбора пути нефтепровода из Баку носила и носит весьма жесткий характер, имея за собой очевидную геополитическую подоплеку. Проект Баку — Джейхан пользуется поддержкой Азербайджана и Грузии, стремящихся к максимальной экономической независимости от России, а также США, желающих укрепления позиций своего союзника по НАТО — Турции. Роль Стамбула на южном фланге после овладения Восточной Европой и вторжения на Балканы становится подобной тому столпу, к которому необходимо привязать подтягиваемые новые элементы, а один из ключей к Евразии лежит на дне Черного моря.

Любые новые региональные построения в сегодняшнем тесном мире как никогда увязаны в некий общий геополитический пасьянс. Пояс мелких государств от Балтики до Черного моря, не подконтрольный ни Германии, ни России, но англосаксам был предложен Маккиндером прямо в момент конструирования Версаля в 1919 году. Гитлеровские планы завоевания восточного «жизненного пространства» ломали этот план, однако англосаксы всемерно подталкивали Гитлера именно на Восток. Самое страшное для англосаксов случилось бы, если бы Германия удовлетворилась бы Мюнхеном и аншлюсом Австрии, признанными «мировым демократическим сообществом».

Это была бы ревизия Версаля, причем такая, против которой потом трудно было бы возражать — эти территории не были завоеваниями 1914-1918 годов, но входили в Германию и Австро-Венгрию до Первой мировой войны. Это было бы соединением общенемецкого потенциала — кошмар Британии со времен Тройственного союза, толкнувший Лондон на союзнические отношения с Россией и Францией в Антанте. Такое объединение всех немцев потом в ХХ веке будет уже навсегда заказано германцам, совершившим грехопадение. Недальновидность нацистской Германии можно объяснить лишь дурманом национал-социалистической идеологии. Так что англосаксонский расчет на необузданность амбиций был хотя и рискованным, но точным. Агрессия на Восток давала повод вмешаться и при удачном стечении обстоятельств довершить геополитические проекты.

Сам факт агрессии, умело направленной на Восток, позволял вмешаться и при удачном стечении обстоятельств довершить то, что еще не было реализовано. Можно проследить, как и для чего пункт о самоопределении использовался англосаксами для закладки послевоенного мира. Этот тезис немедленно появился в декларации Ф.Рузвельта и У.Черчилля от 14 августа 1941 года, известной как «Атлантическая хартия». До того, как видны были какие-либо итоги войны, хартия провозгласила «право всех народов избрать себе форму правления, при которой они хотят жить». Ясно, что народы никогда не испрашивали у англосаксов или кого-либо разрешения, следовательно, смысл такого заявления в другом — в провозглашении права англосаксов судить, являются ли существующие суверенные государства «угнетающими права своих народов» или нет, и права англосаксов оказывать давление и нарушать чужой суверенитет.

США и Великобритания объявили также о своем решении содействовать «восстановлению суверенных прав и самоуправления тех народов, которые были лишены этого насильственным путем». При этом никакой ссылки на гитлеровскую агрессию не было сделано, что означало вовсе не возвращение к границам и миру ante bellum — к состоянию до войны, но нечто другое. Это было провозглашением права с момента войны признавать или не признавать довоенные реалии. Фактически это эвфемизм для объявления карты мира «чистой доской» и своего права «начертать судьбу населяющих ее народов». Этот механизм, состоящий из идеологической и реальной программ, сыграет свою роль в начале 90-х годов.

Через два месяца после нападения на Советский Союз и через неделю после объявления Атлантической хартии, приглашавшей СССР к союзничеству, загадочный американский Совет по внешним сношениям на своем закрытом заседании 22 августа 1941 года обсуждал «Вопросы американской политики, касающейся нацистско-большевистской войны» и различные варианты своего поведения при разных исходах такой войны — от «интервенции на Дальний Восток» и способов «контроля над Транссибирской магистралью» до «санкционирования массового переселения народов для создания буферной зоны между Германией и Россией». Итоговый меморандум возвестил о судьбоносном моменте, когда «»военный результат этой войны решит судьбу не только большевистского режима; он может обусловить огромный процесс перегруппировки сил от Богемии до Гималаев и Персидского залива. Страницы истории открываются вновь, краски снова льются на карту. Ключ к этому лежит в реорганизации Восточной Европы, в создании буферной зоны между тевтонами и славянами. В интересах Америки направить свои усилия на конструктивное решение этой проблемы».

Можно только представить, какой удар по этим планам нанесло победное шествие Красной армии по Восточной Европе и вынужденный Ялтинско-Потсдамский мир, против которого, судя по рассекреченным архивам внешней политики борьба велась параллельно с громом фанфар союзнических отношений, равно в годы «холодной войны» и «перестройки».

Сегодняшний геополитический проект вобрал в себя англосаксонские планы с конца прошлого века. Новые конфигурации вызывают в памяти карты, начертанные на рубеже XIX-XX вв. то ли прусскими, то ли английскими масонами, скрывающимися за кулисами мировой политики. На одной из карт из лондонского еженедельника «Truth» 1890 года вместо монархий — секулярные республики, включая Британию (где недавно изгнали из большой политики лордов — последний символ культурно-исторической преемственности власти). Что касается последних христианских империй — то их сюзерены, венчанные на царство (царь Александр III, кайзер Вильгельм, а также царь Болгарии и король Италии) под конвоем идут в работный дом, причем над ними ярко сияет якобинский красный колпак.

Более всего потрясает геополитический пасьянс, в котором трудно не узнать приблизительных очертаний карты современной Европы 90- годов ХХ-го столетия. Австрийская империя разложена на части: Богемия — сегодняшняя Чехия, Германия сведена к сегодняшним границам и разделена на мелкие земли с республиканским правлением, между ними даже польский коридор, Силезия стала Польшей, французы на Рейне. На месте России — либо «конфедерация славян» или даже «пустыня».- стоит слово «Desert» — «пустыня», под которой авторы, надо полагать, имели в виду исчезновение великой державы. Эксперименты и федерализация, сначала коммунистические, затем либеральные, не менее сокрушительные в совокупном итоге к концу столетия привели к устранению России как одного из главных геополитических субъектов Евразии.

Сегодня одной из частей глобальной перестройки мира стало конструирование некоего нового Версаля и превращение Восточной Европы в Центральную, а западных территорий исторического государства Российского в Восточную Европу. Однако это — лишь звено в системной геополитической цепи, как и планировал Совет по внешним сношениям — от ставшей членом НАТО «Богемии» — до уничтожения Ирака — нарождающейся региональной супердержавы — в «Персидском заливе» до «Гималаев», куда рвутся талибы. Она призвана сжимать Россию по некоему кругу — от Балтики к Югу, затем, отсекая ее от Черного и Каспийского бассейнов, поворачивая на Восток и теряясь в глубинах Центральной Азии, где идет борьба за ориентацию новообразованных государств — Казахстана, Киргизии, Таджикистана. Ее структурные отрезки, к счастью еще не ставшие сплошной линией, уже достаточно очевидны. Это объясняет глубокую взаимосвязь всех инструментов ее конструирования — от пронатовского лобби в Прибалтике, антирусских фронтов в Белоруссии и на Украине, до прямого вторжения военной машины НАТО на Балканы и взращивания воинствующих исламских квазиобразований в Европе — Босния и Косово, связанных в дугу с движением Талибан, простирающим свои амбиции до Памира.

Фрагментированные и оккупированные (прямо или косвенно) атлантическими войсками Балканы являются необходимым выравниванием фронта, которое сможет быть окончательно достигнуто лишь входом атлантических кораблей в югославские воды Средиземного моря — Боку Которску. Так что можно не сомневаться, что перспектива отделения Черногории от Югославии при демократе В.Коштунице не только не сойдет с атлантической повестки дня, а наоборот выдвинется вперед в качестве приоритета по сравнению со временем намеренно и беспардонно демонизированного С.Милошевича, уход которого, якобы, был нужен ради сохранения единства страны. Неслучайным элементом является и Чечня, а также давно подспудно выращиваемый метастаз в Дагестане — отсюда несоразмерная яростная кампания против любых успехов России по подавлению и искоренению чеченского уголовного мятежа.

Один из наиболее ярких авторов, пишущий на тему западной стратегии глобализации и ее геополитических воплощений, и не сводящий процессы крупнейшей перестройки мира к борьбе «тоталитаризма и демократии», В. Цымбурский обратил внимание в ряде статей на формирование некоего глобального «Великого Лимитрофа» вокруг России, объединяющего не только традиционных оппонентов и геополитических соперников России, но и новообразованные государства из бывших частей исторического государства российского.*

Важность этого Лимитрофа заключается в том, что при определенном развитии он может стать для России как изолирующей зоной на всем протяжении ее соприкосновения с другими цивилизационными и геополитическими комплексами, — как с Западом, так с арабским миром, так и с Центральной Азией и дальневосточным центром, так и главным театром международных отношений со всеми провокациями. Поэтому и идет борьба за эту новую геополитическую дугу — Восточная Европа, Кавказ, Центральная Азия, за соединение ее отрезков в обход России, направление мимо России политических проектов вроде ГУУАМ, ресурсных потоков. Поэтому следует в неразрывной связи системно рассматривать разворачивающиеся на всем театре международные процессы — от военно-стратегического продвижения НАТО до проектов геоэкономики и тех вариантов, которыми Китай собирается осуществить объявленную им цель «развития западных районов», прилегающих к Казахстану.

Неудивительно, что во взаимоотношениях России с государствами СНГ, что расположены в стратегическом регионе Черноморских проливов и путей транспортировки нефти, особенно отражается беспрецедентное давление Запада на исторические рубежи России. Это побуждает лишний раз осознать общемировое величие всей двухсотлетней работы России на Юге, которая сейчас под угрозой. Не будучи сформулирована в какую-либо доктрину, она, тем не менее, обладала такой интуитивной системной целостностью, которая успешно преодолевала еще разрозненные и не всегда увязанные в единый проект устремления окружающих ее интересов и цивилизаций. Именно такая целостность тем более России необходима сейчас, когда осознание ее положения объекта, а не субъекта истории начало проявляться в российской внешней политике, мучительно освобождающейся от игрушечных замков инфантильного мышления сахаровско-горбачевской школы.

Сегодня «Россия столкнулась с системным вызовом государственному суверенитету и территориальной целостности, оказалась лицом к лицу с силами, стремящимися к геополитической перекройке мира»* — эти выверенные слова нуждаются в подкреплении системной стратегией, адекватной «системному вызову».

На поверхности такие очевидные истины: невозможно удержать Кавказ, уйдя с Черного моря и оставив Измаил и Тирасполь — дунайско-балканское направление. Однако самый глубокий уровень — это мировоззрение. Осознать свое положение, захотеть его изменить, наконец, противостоять и предложить конструктивную альтернативу всечеловеческого содержания геополитическим, экономическим и культуртрегерским устремлениям тоталитарного атлантического глобализма может только нация, имеющая внутренний импульс к историческому бытию. В таком русском пробуждении заинтересована и Россия, и Мiр. Ибо без русских не будет России, а без России не будет ни Евразии, ни мира между Европой и Азией.

Список литературы

Наталия Нарочницкая, кандидат исторических наук. Россия, СНГ и запад