Автор: admin

СОДЕРЖАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ 2

ГЛАВА 1 ИЗОБРАЖЕНИЕ ДУШЕВНЫХ ВОЛНЕНИЙ В РОМАНЕ И.С. ТУРГЕНЕВА «ДВОРЯНСКОЕ ГНЕЗДО В КОНТЕКСТЕ СОПОСТАВЛЕНИЯ С РОМАНОМ О ДЕ БАЛЬЗАК «УТРАЧЕННЫЕ ИЛЛЮЗИИ

Понятие волнений в романах 3

Сюжетно-психологическая коллизия душевного беспокойства и потребности (в романе «Дворянское гнездо» и «Утраченные иллюзии») 13

Испытание любовью и преодоление тревожного чувства в романе «Дворянское гнездо» и «Утраченные иллюзии» 19

ГЛАВА 2 ИЗОБРАЖЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ПЕРЕЖИВАНИЙ В РОМАНЕ О ДЕ БАЛЬЗАКА «УТРАЧЕННЫЕ ИЛЛЮЗИИ В КОНТЕКСТЕ С РОМАНОМ И.С. ТУРГЕНЕВА «ДВОРЯНСКОЕ ГНЕЗДО

2.1 Конфликты в мире журналистики и литературы в романах О де Бальзака «Утраченные иллюзии» и И.С.Тургенева «Дворянское гнездо» 27

2.2 Страсти и переживания людей в мире искусства в романах О де Бальзака «Утраченные иллюзии » и И.С. Тургенева «Дворянское гнездо» 37

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК 41

ВВЕДЕНИЕ

Актуальность этой темы обусловлена тем, что творчество И.С.Тургенева (а именно роман «Дворянское гнездо») не достаточно изучено в сопоставительном ключе с творчеством О.де Бальзака.

Целью нашей работы является рассмотрение некоторых значимых аспектов изображения душевных волнений персонажей в романах И.С.Тургенева «Дворянское гнездо» и Бальзака «Утраченные иллюзии».

Задачи нашего исследования:

1. Обобщить и систематизировать научную литературу по теме, рассмотреть особенности изображения душевного волнения в романе Тургенева «Дворянское гнездо» в контексте сопоставления с романом О.де Бальзака «Утраченные иллюзии»;

2. Проанализировать специфику изображения душевных волнений в романе Бальзака «Утраченные иллюзии» в контексте сопоставления с романом И.С.Тургенева «Дворянское гнездо».

Методологическая основа.

Мы опирались на фундаментальные исследования, посвященные творчеству И.С.Тургенева и О.де Бальзака. Это работы Марковича, Банюто, Винниковой, А. Салима, Чичерина, Кучборской, А. Обломлиевского, Елизаровой М..

При проведении исследования и написания дипломной работы нами было использовано определенное количество разнообразных статей, сборники научных трудов, учебные пособия по литературе и истории русской и зарубежной литературы.

При написании дипломной работы нами были использованы критико-аналитический, сравнительно – исторический методы.

Результаты исследования могут быть использованы в школьной практике и вузовском преподавании при изучении данных произведений.

ГЛАВА 1 ИЗОБРАЖЕНИЕ ДУШЕВНЫХ ВОЛНЕНИЙ В РОМАНЕ И.С. ТУРГЕНЕВА В КОНТЕКСТЕ СОПОСТАВЛЕНИЯ С РОМАНОМ О ДЕ БАЛЬЗАКА «УТРАЧЕННЫЕ ИЛЛЮЗИИ»

1.1 Понятие волнений в романах

Анализ романа «Дворянское гнездо»

«Утраченные иллюзии» О. де Бальзака есть идейно-смысловой план «Дворянского гнезда» И.С. Тургенева. Но иллюзии, вполне имеющие право на воплощение в реальность при определенных обстоятельствах. В романе И.С. Тургенева «Дворянское гнездо» решаются проблемы социального характера, душевные волнения героев.

С героиней «Дворянского гнезда» Лизой мы можем сравнить бальзаковскую Еву из «Утраченных иллюзий».

Красота Евы сияет со страниц романа, при всей ее сдержанности и скромности, в самых бедственных обстоятельствах. В этой красоте «великая душа Евы».

«Ева, высокая брюнетка с голубыми глазами, действительно была необычайно хороша собою. Мужественность характера сказывалась у нее во всяком жесте, что впрочем, нисколько не отнимало у ее движений мягкости и грациозности. Ее чистосердечие, простодушие, покорность трудовой жизни, ее скромность, которая не подавала ни малейшего повода к злословию… девушка, получившая хорошее воспитание и обнищавшая, мирилась со своей печальной участью».

Так же как и Лиза Калитина, она не может быть счастлива в мире, где есть несчастные люди, она готова пожертвовать личным счастьем ради счастья других. Так ради счастья своего брата, ради его благополучия она жертвует своим благосостоянием. Она до конца остается верной в любви к Люсьену, хоть и не может верить в него, после того как он обманул их и их надежды. Она до последнего оправдывает его. «… бог простит его, если общество его и осудит!»[2, 64]

Еще одно сходство Евы с героиней тургеневского романа: покорность и смирение, хорошее воспитание.

Но как Лиза любила бога «восторженно, робко, нежно», верила в него, так и Ева любила Люсьена, верила в него, «сотворила себе кумира»[2, 408]. Здесь мы находим различия в образах наших героинь.

Волнение – состояние взволнованного или волнующегося.

Волнение — сильная тревога, душевное беспокойство.[ ]

Долг- категория этики, выражающая нравственную задачу отдельного человека, группы лиц, социальной группы, народа в конкретных социальных условиях и ситуациях и становящаяся для них внутренне принимаемым обязательством. Содержание долга конкретизируется в разнообразных обязанностях человека по отношению к самому себе и по отношению к другим людям.

Чувство — особая форма отражения психикой окружающего мира, отношения личности к окружающему, проявляющиеся в социально-обусловленных переживаниях, активизирующих (стенические) или тормозящих (астенические) деятельность.

Переживание — простейшее субъективное явление, которое определило скачок от физиологической формы отражения, присущей и растениям, к психической, присущей только животным, имеющим кору головного мозга. У человека переживание потребностей, эмоций чувств, волевого усилия и творчества — один из трех атрибутов сознания.[22, ]

Душа — популярное значение — аффективная эмоциональная сфера личности человека, в отличие от аналитических, интеллектуальных аспектов. [6, ]

Душевность- с позицией материализма — индивидуальная выраженность в системе мотивов личности фундаментальной социальной потребности жить и действовать «для других». Это понятие связано с понятием собственно духовности. Душевность характерна добрым отношением человека к окружающим его людям, заботой, вниманием, готовностью прийти на помощь, разделить радость и горе. Это отношение распространяется и на дело, выполняемое внимательно, заинтересованно, с любовью- «с душой».

Действие — произвольная преднамеренная опосредованная на достижение осознаваемой цели. Ее первый этап- активация мозга, происходящая в результате сопоставления внутреннего состояния человека с внешними объектами или ситуациями. Второй- обработка мозгом информации, поступающей от организма и внешнего мира, с целью запустить третий этап — наиболее подходящее поведение с учетом текущих обстоятельств и прошлого опыта.

Переживание- 1. любое испытываемое субъектом эмоционально окрашенное состояние и явление действительности, непосредственно представленное в его сознании и выступающее для него как события его жизни.

1. Наличие стремлений, желаний и хотений, представляющих в индивидуальном сознании процесс выбора субъектом мотивов и целей его деятельности и тем самым способствующих осознанию отношения личности к происходящим в ее жизни событиям.

2. Форма активности, возникающая при невозможности достижения субъектом ведущих мотивов жизни, крушении идеалов и ценностей; проявляется в преобразовании его психологического мира, направленном на переосмысление своего существования.

Это значение термина фиксирует переживания как особую форму активности, позволяющую в критической жизненной ситуации перенести тяжелые события, обрести благодаря переоценки ценностей осмысленность существования.

Переживание вытесненное — удаленные из сознания переживания, которые из области бессознательного разнообразно влияют на жизнедеятельность и поведения. Могут становиться источниками творческих стремлений…

Переживание патогенное — переживание, приносящие страдания.

Чувство — одна из основных форм переживания своего отношения к предметам и явлениям действительности, эмоциональные переживания, в коих отражается устойчивое отношение индивида к определенным предметам или процессам внешнего мира.

Формирование чувств- необходимое условие развития человека как личности.[9, ]

Душа (греч. psyche, лат. anima) — в обычном словоупотреблении совокупность побуждения сознания (вместе с тем основа) живого существа, особенно человека; антитеза понятий тела и материи. Это совокупность тесно связанных с организмом психических явлений, в частности чувств и стремлений (витальная душа).[31, ]

Душа — особая сила, обитающая в теле человека и животного.

Здесь мы можем говорить о тургеневском понимании трагического.[3, ] «Он считал трагическое идеалом едва ли не каждого развитого человека». Отсюда мы можем говорить об обыденности этого понятия для него, трагическое, свойственное повседневной жизни, а отсюда житейское, но в то же время Тургенев не видел «ничего истинно трагического» «в участи тех, которые у нас так бесплодно погибают». Развивая эту мысль, он ссылался на «Антигону» Софокла. «Вот это,- говорил он,- трагическая героиня! Она права, потому что весь народ, точно также, как и она, считает святым делом то дело, которое она совершила (погребла убитого брата). А в то же время, тот же народ и Креона, которому вручил он власть, считает правым, если тот требует точного исполнения своих законов. Значит, и Крен прав, когда казнит Антигону нарушившую закон. Эта коллизия двух идей, двух прав, двух равно законных побуждений и есть то, что мы называем трагическим по И.С. Тургеневу.

Трактовка Белинским трагической коллизии «Антигоны» содействовала более четкому оформлению тургеневской идеи о несовместимости долга и личного счастья, легшей в основание идейно-художественной концепции «Дворянского гнезда», о чем мы будем говорить несколько позже.

Существует множество точек зрения и мнения по поводу связи романа «Дворянского гнезда» с предыдущими повестями И.С. Тургенева. Так, например, Г. Винникова отдает большее предпочтение повести «Ася». «В образе Аси,- считает она, много сближающего ее с Натальей Ласунской и будущей героиней «Дворянского гнезда»- Лизой Калитиной. После создания Фауста и «Поездки в Полесье» наметилось новое отношение писателя к взаимосвязи долга и личного счастья, что выразилось в романе «Дворянское гнездо». «И конечно произошло это не без воздействия на взгляды Тургенева революционных демократов, философски обосновавших нераздельность категорий личного счастья и общественного долга».[7, ] Таково мнение Г. Винниковой.

Н. Богословский говорит о романе «Дворянское гнездо» как о продолжении повестей «Фауст» и «Ася» и в отличие от Г. Винниковой говорит о сходстве судеб Лаврецкого и Лизы с Павлом Александровичем и Верой из «Фауста» и перечисляет сходства «Фауста» и «Дворянского гнезда». (Здесь мы видим склонность писателя к «Фаусту»).

Так же критик говорит об автобиографических нотах, звучащих в романе как «ни в одном из романов Тургенева».

Г. Бялый в своей книге о Тургеневе говорит, что повести «Поездка в Полесье», «Затишье», «Переписка», «Фауст», «Ася» «послужили подготовительными материалами к «Дворянскому гнезду», но сами мысли о неизбежности смирения и терпения, о невозможности взаимосвязи счастья и долга сложились у Тургенева задолго до «Рудина» и «Поездки в Полесье» ».[ ,97]

«Связь «Фауста» и «Аси» с «Дворянским гнездом» очевидна»,- говорит Г. Бялый. Но если Винникова связывает образ Лизы только с Асей, Богословский говорит о схожести судеб героев «Дворянского гнезда» и «Фауста», то Г. Бялый утверждает «героини этих повестей предвещают Лизу строгим отношением к жизни и предчувствием неизбежности возмездия за стремление к личному счастью»[ ,103], то есть автор говорит о слиянии образов «Аси» и «Фауста» в образе Лизы Калитиной. Сквозь все выше означенные повести и роман «Дворянское гнездо» проходит тема «испытания любовью». Также Г.А. говорит и о фактах биографии, присутствующих в образе Лаврецкого. Например.

Тема душевного беспокойства и потребности в деятельности романа отражают слухи о готовящихся в России переменах на тот момент: «о близком освобождении крестьян», что вызывает у Тургенева «стремление вернуться поскорее на родину, заняться бытом своих крестьян, осесть в своем гнезде,- по терминологии Лаврецкого, «пахать землю» ».[ ,103]

«По признанию писателя… в изображении «спартанского» воспитания Лаврецкого и его отношения к отцу он воспроизвел картину собственного воспитания».[ ,103]

Воспитание Лаврецкого- это полная смесь всевозможных методов, где и была заложена основа внутреннего мировоззрения Лаврецкого, его личность, которая как и его воспитание противоречила сама себе.

Воспитание Лаврецкого есть поток постоянного душевного беспокойства, внутреннего дискомфорта. В детстве он многого не понимал, но чувствовал, что так не должно быть и не мог объяснить своей тревоги. «Ему не было восьми лет, когда мать его скончалась; он видел ее не каждый день и полюбил ее страстно: память о ней, об ее тихом и бледном лице, об ее унылых взглядах и робких ласках навеки запечатлелась в его сердце; но он смутно понимал ее положение в доме, он чувствовал, что между ним и ею существовала преграда, которую она не смела и не могла разрушить» (с.336). Повзрослев и отделившись от родных, он ощущал дискомфорт и душевное беспокойство, но уже другого свойства, уже оттого, что не мог влиться в коллектив и быть полноценным членом общества. «Ему было двадцать три года… Жизнь открывалась перед ним… молодой Лаврецкий отправился в Москву, куда влекло его темное, но сильное чувство. Он сознавал недостатки своего воспитания… любой профессор позавидовал бы некоторым его познаниям, но в то же время он не знал многого, что каждому гимназисту давным — давно известно. Лаврецкий сознавал, что он не свободен; он втайне чувствовал себя чудаком… капризное воспитание принесло свои плоды… привычки вкоренились. Он не умел сходиться с людьми… ему бы следовало с ранних лет попасть в жизненный водоворот, а его продержали в искусственном уединении… И вот заколдованный круг расторгся, а он продолжал стоять на месте, замкнутый и сжатый в самом себе…»(336). Его «уродливое воспитание» сковывало его, он комплексовал от того, что просто не приучен был жить в обществе, в свою очередь общество посмеивалось над ним и не воспринимало его; он производил странное впечатление на своих товарищей; они не подозревали того, что в этом суровом муже… таился чуть не ребенок, «он им казался каким-то мудреным педантом, они в нем не нуждались и не искали в нем, он избегал их» (337), но «он не боялся насмешек:- его спартанское воспитание… развило в нем пренебрежение к чужим толкам….»

Лаврицкий стремился «по возможности воротить упущенное», стремился упрочить, усовершенствовать знания, трудился, «приступил даже к изучению английского языка… Каждое утро он проводил за работой… Он читал газеты, слушал лекции в Sorbone и Колледж де Франс, следил за прениями палат, принялся за перевод известного ученого сочинения об ирригациях… думал он… «все это полезно… но к будущей зиме надобно непременно вернуться в Россию и приняться за дело». Трудно сказать, ясно ли он сознавал, в чем, собственно, состояло это дело».[29, 336-344]

Мы можем сделать вывод, что уже на раннем этапе воспитания Лаврецкий выступает как натура двойственная.

Нечто подобное мы можем сказать и о герое французского романа «Утраченные иллюзии» — Люсьене. Так же как и герой романа «Дворянское гнездо», Люсьен имеет двойственное общественное положение, что «значительно усиливает и закрепляет двойственность его натуры»[15, 89]. Но в отличие от Лаврецкого воспитание его не претерпевает столь значительные перепады, напротив даже, его мать, сестра и лучший его друг всячески отгораживают его от волнений жизненных, житейских. И если Лаврецкий в кругу близких его был «букой,… дурачком», никто не любил его и он «не любил никого из окружавших его…», то Люсьена любили слишком сильно. Ева и мать Люсьена «сделали все, чтобы поставить Люсьена выше его положения… льстя его тщеславию…».

Лаврецкого воспитали в спартанских условиях, Шардона в тепличных условиях, но и в том и в другом случае в уединении от общества. Недостаток внимания и ласки в первом случае и переизбыток его во втором плюс уединение от общества – все это послужило причинами отторжения общества от таких людей. И Люсьен и Федор Лаврецкий «выделяются из общества своей увлеченностью «высокими идеями», своей напряженной внутренней жизнью, своим положением в обществе… ».[ ]

Две трагические любви, два испытания присутствуют как в «Дворянском гнезде» так и в «Утраченных иллюзиях». (Варвара Павловна открыла для Лаврецкого новый мир, и он доверился ей как слепой котенок).

У Лаврецкого- Варвара Павловна Коробьина и Лиза Калитина.

У Люсьена- Госпожа де Баржетон и Корали.

В обоих судьбах как Федора Лаврецкого, так и Шардона в формировании их личностей, их дальнейшем «воспитании» принимали участие соответственно Варвара Павловна и госпожа де Баржетон. Их уроки, их образы в чем-то схожи. Но если госпожа де Баржетон все же добилась своего, то Варвара Павловна осталась ни с чем.

В «пренебрежении к труду», в «склонности к праздности», в «презрении к скромной жизни», во «вкусе к роскоши», то есть в аристократизме, и заключается особая тлетворность влияния госпожи де Баржетон на Люсьена и в этом Варвара Павловна похожа на Луизу. Прежде чем выйти замуж за Федора, она поставила следующие условия: «Лаврецкий должен был немедленно оставить университет… что за странная мысль- помещику, богатому, в двадцать шесть лет брать уроки, как школьнику?»[29, 341 ]

Комфорт — вот еще одна схожесть между героинями русского и французского романов. Комфорт без которого «иные люди как бы утрачивают свой облик и значительность, стоит лишь им разлучиться с вещами, со всем тем, что служило для них обрамлением»[2, 131]. Такою была Варвара Павловна, вернувшись к мужу. Хотя все такая же красивая и лощеная, но бледная и отекшая. Такою была и госпожа де Баржетон на фоне пышного Парижа «… в холодной комнате без солнца, с полинялыми занавесями на окнах, с паркетным полом, натертым до блеска, нелепого здесь…допотопной… мебелью дурного вкуса, Люсьен… не узнал своей Луизы».[2, 131]

Обе героини были воспитаны в аристократическом духе, увлекались музыкой, знали толк в моде. Это такой тип женщин, которые любили окружать себя красивыми вещами, красивыми людьми, любили комфорт и быть в центре внимания, в центре событий, расчетливы, умны. Как Варвара Павловна, так и госпожа де Баржетон вышли замуж не по любви, а по выгоде, расчету. Единственная разница между героинями в том, что Луиза жила и воспитывалась в деревне, Варвара Павловна- в городе. «Отсутствие общества- вот отрицательная сторона жизни в деревне. Не имея нужды приносить маленькие жертвы в угоду требованиям хорошего тона, как в одежде, так и в манере держать себя, привыкаешь к распущенности. А это уродует и дух и тело. Вольнодумство девицы де Негрпелис, не стесненное светскими условностями, проявилось и в ее манерах, и в ее наружности: у нее был слишком вольный вид, может быть и привлекательный с первого взгляда, благодаря его своеобразию, но это к лицу лишь искательницам приключений. Таким образом воспитание Наис, шероховатости которого сгладились бы в высшем обществе, в Ангулеме грозило представить ее в смешном виде…».[ ]

(Гордость, восторженность свойственна Варваре Павловне, которая всегда жила в городе и была в курсе всех событий).

Госпожа де Баржетон хотела воплотить в Люсьене то, что не удалось сделать ей, «все блистательные качества ума и нетронутые сокровища сердца».)

«У нее было много практического смысла, много вкуса и очень много любви к комфорту, много уменья доставлять себе тот комфорт. …тотчас после свадьбы, он вдвоем с женой отправился в удобной, ею купленной каретке, в Лаврики. Как все, что окружало его, было обдумано, предугадано, предусмотрено Варварой Павловной! Какие появились в разных уютных уголках прелестные дорожные несессеры, какие восхитительные туалетные ящики и кофейники… веяло прелестью от всего существа его молодой жены, недаром сулила она чувству тайную роскошь неизведанных наслаждений;… если бы она располагала основаться в Лавриках, она бы все в них переделала, начиная разумеется с дома; но мысль остаться в этом степном захолустье ни на миг не приходила ей в голову. Она жила в нем как в палатке кротко перенося все неудобства и забавно подтрунивая над ними». Изначально эта женщина не любит уединения, оторванности от общества.(с.341) Страсти ее, ее энергия должна была находить выход, но не в замкнутом пространстве деревни.)(«Две зимы првела она в Петербурге… в прекрасной, светлой, изящно меблированной квартире; много завели они знакомтсво в средних и даже в высших кругах общества, много выезжали и принимали, давали прелестнейшие музыкальные и танцевальные вечеринки. Варвара Павловна привлекала гостей, как огонь — бабочек. Федору Иванычу не совсем нравилось такая рассеянная жизнь».) Все эти шероховатости проявились в смешном виде уже в Ангулеме, а затем и в Париже, но сгладились благодаря помощи госпожи де Эспар. Таким образом героиня русского романа превосходит в воспитании героиню романа французского, но обе тщеславны, надменны и что-то в них было такое, «что словами передать трудно».[ ] Их не касались тревоги дня насущного. (Вернее сказать все житейские перипетии очень искусно, умело сглаживались, так словно бы между прочим, «не выдаваясь вперед». Так например провела Варвара Павловна свою незаметную и вроде как бесхитростную комбинацию в отношении Глафиры Петровны. «… по- видимому вся погруженная в блаженство медовых месяцев, в деревенскую тихую жизнь, в музыку и чтение, она понемногу довела Глафиру до того, что та в одно утро вбежала, как бешеная, в кабинет Лаврецкого и, швырнув связку ключей на стол, объявила, что не в силах больше заниматься хозяйством и не хочет оставаться в деревне. Надлежащим образом подготовленный, Лаврецкий тотчас согласился на ее отъезд…. В тот же день она удалилась в свою деревеньку, а через неделю прибыл генерал Коробьин и, с приятною меланхолией во взглядах и движениях, принял управление всем имением на свои руки ». (с.342 «Д.Г.»)). Такие женщины созданы для упоения счастьем быть рядом с ним, блаженства и «тайной роскоши неизведанных желаний».[ ] Такие женщины «ведут свою атаку весьма искусно, не выдаваясь вперед», завладевая мыслями мужчины, угадывая его «тайные пороки», внушая «презрение к идеям не стойко держащихся в их голове». В «пренебрежении к труду», в «склонности к праздности» в «презрении к скромной жизни» во вкусе к роскоши, то есть аристократизме и заключается тлетворность влияния Варвары Павловны на Лаврецкого, госпожи де Баржетон на Шардона. Но в первом случае герой остается верен себе, хоть и оступился, во втором, же случае тайные желания Люсьена берут верх над ним. Причина в том, что Федор Лаврецкий любил искренне, к любви же Люсьена «примешивалось честолюбие».

Но при всем этом оба героя переживают разрыв с любимыми женщинами, испытывая при этом сильное душевное беспокойство.

1.2. Сюжетно психологическая коллизия душевного беспокойства и потребности в деятельности (в романе «Дворянское гнездо» и «Утраченные иллюзии»)

В романе И.С. Тургенева «Дворянское гнездо» проводится мысль об определяющем значении для человека сознания им своего общественного долга перед жизнью, перед людьми. Отражено столкновение противоположных сил, стремлений, интересов, взглядов. Постоянно возвращаясь к проблеме столкновения личности и общества, Бальзак наиболее полно и многосторонне осветил ее в романе «Утраченные иллюзии» (1837-1843).[2, 185 ]

«Герой Бальзака- это чаще всего личность, находящаяся в сложных отношениях с внешней средой, теми или иными способами борющаяся с обстоятельствами, преодолевающая «фатальность обстановки»»[15, 91]. «Герой Тургенева- это «извечно существующие типы людей», «две коренные противоположности особенности человеческой природы»- ««Гамлет и Дон Кихот», основополагающая для Тургенева, в которой он попытался разобраться в сущности двух великих общечеловеческих типов мировой литературы, спроецировав их мироотношение на современные ему проблемы русской жизни»[26, 39]. Это два типа общественных деятелей, которые мы можем найти не только в произведениях И.С. Тургенева. (Для нас важно на примере этой статьи доказать двойственность натур наших героев, а отсюда разрыв между словами и делом. Проведем параллель между русской и зарубежной литературой, именно ….)

«Чтобы глубже раскрыть сущность характеров Гамлета и Дон Кихота, Тургенев прибегает к приему контрастного их сопоставления. У одного — «анализ прежде всего и эгоизм, а потому безверье»; у другого- «вера прежде всего, вера… в истину…преданность к идеалу…самую жизнь свою он ценит настолько, насколько она может служить средством к воплощению идеала, к водворению истины, справедливости на земле».[30,173]

Так, например, Федор Лаврецкий, герой романа Тургенева «Дворянское гнездо» является по всем меркам типам более склонный к Дон Кихоту. Для него «проблема долга является важнейшей жизненной проблемой, а вера в истину, высокий идеал- главной душевной потребностью».[ ]Но в это же время это и «Гамлет», который наслушавшись чужих мнений, сомневается в своей вере. Отсюда мы видим противоречивость нашего героя, которую удачно оттеняют с двух сторон Паншин и Михалевич: космополит, мелкий эгоист (Гамлет) и энтузиаст, мечтатель (Дон Кихот). В споре с Паншиным мы видим стремление Лаврецкого «Пахать землю и стараться как можно лучше ее пахать»[29, 393] [в эгоистичности своей погони за счастьем — Лаврецкий -Гамлет]. «Здесь в устах Лаврецкого дело приобретает вполне определенные очертания, ощущается своеобразный максимализм, избрана абсолютно чистая бесспорная, исключающая любые сомнения цель»[17, 139], но подтверждает тип Дон Кихота в спорах Лаврецкого и Михалевича, последний называет его в лицо «байбаком» «… ты злостный байбак, байбак с сознанием, не наивный байбак. Наивные байбаки лежат себе на печи и ничего не делают…, а ты мыслящий человек и лежишь; ты мог бы что-нибудь делать — и ничего не делаешь; лежишь сытым брюхом к верху и говоришь: так оно и следует, лежать-то, потому что все, что люди не делают,- все вздор и ни к чему не ведущая чепуха. … а сверх того вся ваша братия… начитанные байбаки … и вам ваше знание в подспорье идет, лень вашу постыдную, бездействие ваше гнусное оправдывает. … есть у нас такие господа… которые всю жизнь свою проводят в каком-то млении скуки, привыкают к ней, сидят в ней, как… как грыб в сметане….» «Да что ж ты бранишься?- вопил в свою очередь Лаврецкий.- Работать… делать…скажи лучше, что делать, а не бранись, Демосфен полтавский!» «… Помещик, дворянин- и не знает, что делать! Веры нет, а то бы знал; веры нет- и нет откровения.»[29,369]

Байбак- два значения неповоротливый, ленивый[ ] человек. (Ожегов)

Михалевич- Живая совесть Лаврецкого [7,142]

«Лаврецкий слушал его, слушал… дух противоречия зашевелился в нем…»[ ]

«Что же ты… разочарованный…, ну если не разочарованный, то «скептик», это еще хуже…»

Скептик-человек, который относится ко всему скептически, недоверчиво.

Скептицизм — критически- недоверчивое, исполненное сомнения отношение к чему — нибудь. (Ожегов С.И. Словарь русского языка)

В образе Лаврецкого мы видим присутствие двух типов людей по И.С. Тургеневу: Гамлета и Дон Кихота. Отсюда мы можем сделать вывод о двойственности нашего героя, либо, как утверждает Писарев, Лаврецкий «держит середину между тем и другим; он не выходит из границ здравого смысла; он живет всеми сторонами своего существа и стремится к полной примиряющей гармонии»[20, 26], то есть пытается преодолеть разрыв между словом и делом, между теорией и практикой. Писатель делает попытку слить воедино эти человеческие типы, «подводит к мысли о необходимости слияния воедино достоинств одного и другого — интеллекта Гамлета и воли Дон Кихота. (Этот синтез вскоре будет осуществлен им художественно в романе «Отцы и дети» в образе Базарова…)[26,41]»

«Характер- то в, чем обнаруживается направление воли».[ ] Особенный интерес в этой формуле Аристотеля представляет то, что характер, взятый, как «направление воли» заключает в себе определенную логику отношения героя к жизни, что позволяет ему претендовать на типическое значение.[15, 90]

Воля- свобода в проявлении чего — нибудь.[ ]

Направление воли в данном случае это свобода чувств, поступков, желании. Федор Лаврецкий поступает так, как считает нужным сейчас и воля его может приобрести направление, как в сторону Гамлета, так и в сторону Дон Кихота.

Характер, поднятый подобным образом, взятый, как «направление воли», предполагает среду, где реализуются черты личности героя, выявляются его склонности и антипатии и становится ясно, говоря словами Аристотеля, «что кто-либо предпочитает или чего избегает».

«Для дела нужна воля, для дела нужна мысль (слово), но мысль и воля разъединились и с каждым днем разъединяются более…»

Эту формулу можно применить и к герою французской литературы Л. Шардону. Автор, следуя за направлением воли героя, «соприкасается с широкими сферами объективной действительности, через героя раскрывает содержание общественной практики».[15, 91]

Отец Люсьена Шардона- военный лекарь, женившийся на аристократке из рода Рюбемпре. «Он на несчастье воспитал их в надежде на блестящее будущее, которая угасла вместе с ним».[2, 27] Воспитал в надежде на блестящее будущее, то есть с верой, верой в истину, жизнь, а значит воспитал по типу энтузиаста Дон Кихота. Люсьен же в дальнейшем сойдет с пути истинного, достижение для него цели блестящего будущего станет эгоистичной, анализ и просчет действий ничего не дает и итог безверье, утрата веры в самого себя. Эволюция характера Люсьена превращает его в Гамлета. Мы можем сказать, что уже в экспозиции ясно очерчена основа характера Люсьена. Госпожа де Баржетон формирует характер Люсьена в духе утонченного эгоизма, советует «смело отречься» от отца, приняв благородное имя матери, пробуждала в нем «жажду почестей» и так далее. Итак противоречивость Люсьена, его двойственность с одной стороны оттеняет госпожа де Баржетон и в дальнейшем Лусто, с другой стороны это Давид Сешар, Ева и мать Люсьена. Сам Давид ярко выраженный тип Дон Кихота — труженик, творец, который оставался для Люсьена всегда высоким примером.

«Давид воспитан в строгих правилах; он изойдет кровавым потом, но выполнит обязательства…»[2, 30]

«Госпожа Шардон и ее дочь Ева верили в Люсьена, как верила в Магомета его жена…»[2,31]

«Давид превзошел мать и сестру верой в гениальность Люсьена»[ ]

В то время, как сам Люсьен ангулемского периода «не осознавал, что стоит на распутьи между позором каторги и лаврами гения». Это обобщение дает представление о глубочайшей противоречивости Люсьена и придает завершенность экспозиции его характера.

Известная формула Гегеля из «Лекций по эстетике», где роман характеризуется как современная буржуазная эпопея, приложима и к «Утраченным иллюзиям» и к «Дворянскому гнезду». «Здесь с одной стороны снова полностью выступает богатство и многообразие интересов, состояний, характеров, жизненных отношений, широкий фон целостного мира, равно поэтическое изображение событий».[8, 273] И наиболее обычная для романа коллизия, как говорит Гегель,- «Конфликт между поэзией сердца и противостоящей прозой отношений»[8, 273]- это конфликт Лаврецкого, это конфликт Шардона, это конфликт Дон Кихота и Гамлета внутри героев. Важно, как герой, наделенный поэзией сердца, справится с противостоящей прозой отношений и случайностью внешних обстоятельств.

Несмотря на двойственность натуральных образов Лаврецкого и Шардона, первый более склонен к человеческому типу Дон Кихота, который в свою очередь имеет нравственное преимущество, второй к Гамлету, который имеет преимущество интеллектуальне.

Так, например, Лаврецкий только мечтает заняться трудом, в то время как Шардон это делает.

Говоря о статье И.С. Тургенева «Гамлет и Дон Кихот» и сравнивая с ними наших героев, нужно сказать и об отношении масс к Гамлету и Дон Кихоту (что является одним из основных положений статьи). «И.С. Тургенев настаивает на том, что Дон Кихоты, в противовес Гамлетам, способны увлечь и повести за собой массу, хотя по началу она глумится над ними и преследует их. Всемирно- историческое свойство массы… состоит в том, что она способна на бескорыстный энтузиазм, способна «беззаветно веруя», идти за Дон Кихотами».[26, 42] Так в нашем случае Лаврецкий является именно таким человеком. Без таких людей, утверждает И.С. Тургенев,- «не подвигалось бы человечество»,- и вместе с тем Дон Кихоты- безумцы, не способные найти истину, несмотря на весь свой энтузиазм, самоотверженность и благородство помыслов».[26, 42]

«Дон Кихоты находят- Гамлеты разрабатывают». Отсюда Дон Кихот есть слово, Гамлет-дело. Но мы говорим, что как герой русской, так и зарубежной литературы двойственны, находятся между тем и другим, то мы можем говорить о разрыве между словом и делом.

Но в то же время И.С. Тургенев говорит о синтезе двух типов мировой литературы, о гармоничном их слиянии. Пришел ли Лаврецкий к «примеряющей гармонии»? Мы можем сказать, что он пытался преодолеть этот разрыв между словом и делом, между теорией и практикой, он стремился к гармонии в жизни. Это можно почувствовать из главы XX романа, когда Лаврецкий после тяжких испытаний возвращается в родное гнездо. Сидя под окном своего дома, слушает он тишину и на его находит ощущение какой-то могучей силы, которой дышит окружающая его неспешная жизнь. Законы жизни воспринимаются им слитно и порождают раздумья и неизбежности «покоряться», «смирения перед народной правдой».

Он «погрузился в какое-то мирное оцепенение, из которого не выходил целый день… Он сидел под окном, не шевелился и словно прислушивался к течению тихой жизни, которая его окружала, к редким звукам деревенской глуши. … покоряйся: здесь незачем волноваться, нечего мутить; … И какая сила кругом, какое здоровье в этой бездейственной тиши! … тишина обнимает его со всех сторон, солнце катится тихо по спокойному синему небу, и облака тихо плывут по нему; …. И до самого вечера Лаврецкий не мог оторваться от созерцания этой уходящей жизни; …»[29, 356]

Лаврецкий искал новые пути жизни, задавал себе вопрос о том как перейти от «философского осмысления противоречий действительности к преодолению противоречий в действии?» Здесь и есть разрыв между словом и делом.

(Особенно важна здесь еще и такая мысль Тургенева: «вовлеченные люди», занятые мелкими противоречиями собственной жизни, способны с «философским равнодушием» пройти мимо реальных страданий других людей.

Здесь Тургенев осудил так называемых «лишних людей», у которых часто расходилось «слово» и «дело». (А.Салим 23,24)

Так, например, в погоне за своим счастьем, Лаврецкий забывает о своих намерениях, долге перед крестьянами, чей быт намерен был облегчить и упрочить.

Так Л. Шардон забывает в погоне за своим счастьем и славой о своих родных: матери, сестре, друге, которые жили в нищете, в то время как Люсьен жил и здравствовал, вспоминая о них в дни нужды и нестыдясь забирал последние деньги.)

1.3 Сюжетно-психологическая коллизия: испытание любовью и преодоление душевного чувства (В романе «Дворянское гнездо» и «Утраченные иллюзии»).

Коллизия чувства и долга вошла в творчество Тургенева еще до начала работы над «Дворянским гнездом» и первоначально была испытана в рамках иной жанровой структуры: эпистолярный жанр, повесть «Фауст». Это был подготовительный этап, своеобразный этюд к роману «Дворянское гнездо». «Роман явился как бы продолжением рассказа «Фауст» и повести «Ася», написанных на переломе…»

«Эти произведения связаны между собой и общностью настроения и сходством некоторых мотивов. Эпиграф из Гете, взятый для повести «Фауст»». «Отказывай себе, смиряй свои желания» мог быть предпослан и роману «Дворянское гнездо». И начальные строки «Фауста» отчасти перекликается с романом: «Вот я опять в своем старом гнезде». Повесть «Фауст» наиболее близка по своим идеям к «Дворянскому гнезду». Тургенев поднимает проблему чувства и долга, которую решает в трагическом ключе самоотречения: «Жизнь не шутка и не забава, жизнь даже не наслаждение… жизнь тяжелый труд. Отречение -постоянное — вот ее тайный смысл, ее разгадка… исполнения долга, вот о чем следует заботиться человеку… но стыдно тешиться обманом, когда суровое лицо истины глянуло наконец тебе в глаза» (А. Салим, с.86-87). В «Фаусте» «слышится почти отчаяние в образованном русском интеллигенте, который даже в любви оказывается неспособным проявить сильное чувство, которое снесло бы преграды, лежащие на его пути; даже при самых благоприятных обстоятельствах он может принести любящей его женщине только печаль и отчаяние»[26, 90]. В этом примечательном отзыве революционера П.А. Кропоткина «указан еще один аспект, который становится объектом пристального рассмотрения в романе «Дворянское гнездо»: это неспособность героя на сильное чувство и активное действие» [26,90]. Но также нужно отметить, что в романе наблюдается колебание авторского отношения к главным героям, Лизе Калитиной и Федору Лаврецкому, поэтому следует избегать однолинейных суждений по этому поводу.

Обманом тешит себя Лаврецкий, получив известие о ложной смерти жены. Обманом тешит себя Люсьен, надеясь, стать истинным аристократом, присвоив фамилию матери. Но оба героя русской и французской литературы приходят к отречению. Но отречения различны, по сути. В первом случае отречение от любви во имя долга. Во втором случае отречение от любви, семьи во имя «благ самого низменного порядка»[32, 81] При этом Лаврецкий достигает при таком раскладе нравственного совершенства, Люсьен же — нравственного уродства. « «Прекрасный принц»оказывается человеком с самой грязной изнанкой».[32, 81]

Нужно также отметить, что в отличие от «Фауста», в «Дворянском гнезде» автор поднимается на новую ступень в трактовке проблем долга, общественного служения, личного счастья, любви. Автор постепенно развивает эту тему. Тоже мы можем сказать и о Бальзаке, который постоянно из романа в роман возвращается к теме столкновения личности и общества, и наиболее полно и многосторонне осветил ее в романе «Утраченные иллюзии». Также как «Утраченные иллюзии» Бальзака являются продолжением «Человеческой комедии, роман «Дворянское гнездо» И.С. Тургенева явился как бы продолжением рассказа «Фауст» и повести «Ася», написанных на переломе, когда душа писателя… «вспыхнула последним огнем воспоминаний, надежд, молодости…»».[5, 264] Эти три произведения Тургенева связаны между собою и общностью настроения, сходством некоторых мотивов (тогда как у Бальзака сами герои переходят из романа в роман). Эпиграф из Гете, взятый для повести «Фауст»: «Отказывай себе, смиряй свои желания», мог быть предпослан роману «Дворянское гнездо». И само название романа отчасти перекликается с начальными строками рассказа «Фауст»: «Вот я опять в своем старом гнезде, в котором не был страшно вымолвить — целых девять лет».

В судьбе Лаврецкого и Лизы есть общее с участью Павла Александровича и Веры: в «Фаусте» жизненная драма завершается смертью героини, в романе — ее уходом в монастырь, то есть полным отречением от жизни. В романе Бальзака, актриса Корали, которую полюбил Люсьен также умирает. Ни в том, ни в другом, ни в третьем случае наши герои не могли быть счастливы, сковываемые условностями, предрассудками общества. Замужняя Вера полюбила Павла Александровича.

Он «разбудил ее душу». Но мысль о беззаконности этого чувства убивает ее: она заболевает и гибнет. Одно только сознание «преступности» чувства к женатому Лаврецкому заставляет Лизу Калитину покинуть родной дом, уединившись в монастырской келье. Корали ради Люсьена оставила своего богатого покровителя, ее любовь губит Люсьена и ее саму. Люсьен же не сможет быть с Корали, если добьется признания его в высшем обществе под фамилией Рюбампре, Корали, падшая женщина рядом с Люсьеном?

Как Тургенев, так и Бальзак в своей литературной работе отталкивались только от жизни и при создании образов, при описании действующих лиц им необходимо было постоянно «возиться» с людьми, «брать их живьем».

«Мне нужно не только лицо, его прошедшее, вся его обстановка, но и малейшие житейские подробности,- говорил И.С. Тургенев.- Так я всегда писал, и все, что у меня есть порядочного, дано жизнью…»[5, 265] Оноре де Бальзак также наблюдает за нравами людей, едет на места событий, о которых хочет писать, общается с людьми. Так при создании романа «Последний Шуан», Бальзак берет за образец своего любимого писателя В. Скотта. Он едет в Бретань к давнему другу его отца, чтобы увидеть места развертываемых действий романа, познакомиться с людьми.[1, 23]

Сложным общением явился образ Лаврецкого. Собирателен и образ поэта Люсьена Шардона.

Итак, мы нашли некоторые точки соприкосновения двух романов. Но можем ли мы усмотреть в романе «Утраченные иллюзии» проблему чувства и долга?

Любовная тема романа «Дворянское гнездо» возвышена до трагедийного уровня. Перед нами двойственная природа любви. Совершенно разные любовные истории, пережитые героем. Любовь к Варваре Павловне развертывается за пределами действия, в сюжетном прошлом героя. Ей словно бы отдано все темное, стихийно-страстное, катастрофическое значение любви. Госпожа де Баржетон в жизни Люсьена присутствует незримо всегда, но в то же время любовь его к Луизе также в сюжетном прошлом, но все темное, стихийно-страстное остается с Люсьеном. В отличие от тургеневского героя (который плюс ко всему намного старше героя Бальзака), который пытается после неудачи свить себе «покойное гнездо», герой Бальзака, Люсьен-прожигатель жизни, быстрый забывший воспитание детства, отрекшийся от отца и впитавший в себя как губка воспитание Луизы и вкус к светской жизни.

Чувство влечет Федора Лаврецкого к Лизе Калитиной, долг обязывает оставаться с Варварой Павловной. Общественное мнение мешает любимым находиться вместе Лизе и Лаврецкому, госпоже де Баржетон и Люсьену, общественное мнение их разводит. Любовь и счастье оказываются несоизмеримыми с требованиями долга.

Тургенев проводит своего героя через сложнейшие жизненные испытания, и в том числе через «испытание любовью».

Любовь для И.С. Тургенева-это бессознательная сила, перед властью которой человек беззащитен. Отсюда и трагический смысл этой любви. В повестях и рассказах, предшествующих «Дворянскому гнезду» и следующих за ним, Тургенев подвергает своих героев действию внеобщественных сил, стихийных, стоящих над человеком, сил природы и любви. В каждом произведении «звучит, нарастая один и тот же грозный мотив — мотив первобытной, нетронутой стихийной силы, перед лицом которой глубоко и неотразимо проникает в человеческое сердце сознание собственной ничтожности».[96] Тайные законы природной жизни открываются постепенно на протяжении всего повествования. «Старайся забыть, если хочешь покоя, приучайся к смирению последней разлуки, к горьким словам: «прости» и «навсегда» »(«Поездка в Полесье»). «Итак, смирение и терпение вот чему учит природа и жизнь… Невелики по Тургеневу права человека. Природа все время говорит ему о его собственной ничтожности; о тщетности и бессмысленности бурных порывов и страстных движений, о неизбежности смирения и терпения, о необходимости все время склонять голову перед стихийными законами жизни, враждебными человеку».[97]Это философское убеждение Тургенева, «метафизически-созерцательное, пассивное восприятие природы и связанная с этим восприятием идея трагического…», трагического в любви, такого же бессознательного и стихийного, как природа. «Так в «Затишье» (1854) любовь как трагедия безысходной зависимости и добровольного подчинения, безграничной власти человека над человеком, власти смертоносной… Под власть этой силы, стоящей вне человека и враждебной ему, попадает и герой «Переписки»… в тот момент, когда он меньше всего был к этому чувству предрасположен».[98] Такая любовь и нужна И.С. Тургеневу, это и есть испытания. Любовь для него болезнь. А она, как известно, приходит без спроса, против воли. От «Переписки» нити ведут к «Фаусту», где любовь – сила непреоборимая, внезапно возникающая у того человека, который, казалось бы, как нельзя лучше огражден от нее, от ее власти. Из «Фауста» мы узнаем, что искусство — прямой пособник любви. Неосуществимость личного счастья в любви — один из главных мотивов «Фауста», «Аси». Но в чем причина неосуществимости? «В бесхарактерности героя, порожденной социальными условиями жизни»,- утверждает Чернышевский в статье «Русский человек на rendez vous».

Однако, как природа у Тургенева может быть одновременно «и трагически бездушной и обольстительно прекрасной, так и любовь… имеет свою оборотную, радостную и смягчающую чувство трагизма сторону».[ ,100]

В «Дворянском гнезде» Тургенев требователен к своему герою, он не мирится уже со слабостями, которые прощал в Рудине, он выше его, лишен всех его недостатков и наделен многими достоинствами. Лаврецкий принадлежит, по мнению Г. Бялого, к передовым помещикам.

Как отмечает Добролюбов, Тургенев «умел поставить Лаврецкого так, что над ним неловко иронизировать». «При такой характеристике героя особенно значительным становится тот факт, что его душевная катастрофа трактована как законное наказание за пренебрежение своим общественным долгом», понятие которого приобретает тут особенный смысл. Это долг перед крестьянами. И Лаврецкий понимает эту главную цель своей жизни, «свой долг и свою вину». Что же оторвало его от выполнения жизненного долга своего? Жажда счастья, эгоистичный порыв… устройства личного счастья. Любовь к Лизе и явилась тем испытанием, которое покачнуло жизненные принципы Федора Лаврецкого, но это, же испытание вернуло его к тем, же жизненным принципам, от которых он ушел, но он поднялся на более высокую ступень в их понимании.

Сюжетная история Лаврецкого строится на двух противоположно направленных перипетиях, первая из которых означает переход от несчастья к счастью (главы XVII-XXIV), вторая — противоположный переход (главы XXXVI-XLV). Развязка- есть переход от счастья к несчастью. Перипетия каждый раз совмещается с узнаванием и вызвана им. Переход от «незнания к знанию» каждый раз означает у Тургенева глубокий мировоззренческий и духовный перелом. Тоже можно найти и в романе Бальзака «Утраченные иллюзии», но переходов этих значительно больше. Но вместе с тем сохраняется и совершенно элементарная традиционная форма подобного перехода: поступает некое известие (ложное сообщение о смерти жены Лаврецкого; госпожа де Баржетон признается в любви к Люсьену, с которой ему открываются большие возможности), обнаруживается некое обстоятельство (Варвара Павловна оказывается жива; госпожа де Баржетон отрекается от Люсьена, видя все его провинциальное невежество на фоне Парижа). И все сразу меняется. Основная предпосылка сюжетных переходов тоже соответствует классической традиции: перипетиям предшествуют ошибки героя, которые опять таки имеют как глубинный (погоня за ложными или преступными ценностями) так и совершенно элементарный смысл. Законченный цикл «страдания» героя тоже занимает свое каноническое место — в финальной части истории…[17, 136] Тургеневским героям, как и действующим лицам бальзаковских героев приходится выбирать между долгом и чувством и необходимость этого выбора обнаруживает непреодолимые трагические противоречия.

В движении сюжета обе темы: чувства и долга, слова и дела то и дело переплетаются и, в сущности, оказываются нерасторжимыми.

Противоречия Тургенева сказываются в «Дворянском гнезде» и в том, что «светлая поэзия» романа пробивается сквозь пессимистическую его философию. Проповедуя мораль долга и отречения, Тургенев показывает в то же время, каковы ее неизбежные логические последствия.

На протяжении всего романа автор проверяет силу духа Лаврецкого, его волю, его веру, его любовь.

Важное значение имеет и противоположность некоторых представлений Лаврецкого и Лизы. Лиза, например, убеждена в том, что «счастье на земле зависит не от нас».[29, 384] Она видит это во всех проявлениях жизни, видит во всем высшую справедливость. И то, что Варвара Павловна оказалась жива, было для Лизы знаком свыше. Лаврецкий и Лиза не могут быть вместе. «Это все в божьей власти». «Нам обоим остается исполнить наш долг… примиритесь… счастие зависит не от нас, а от бога».[29, 428] Чувства Лизы, основанные на религиозности берут верх над разумом. Чувство долга и сознание ответственности делало невозможным счастье Лизы и Лаврецкого. Чистота нравственных помыслов, неспособность ни на какие компромиссы, искреннее стремление к счастью соединяются в Лизе с твердостью, жертвенностью, чувством вины. «Тургенев в религиозности Лизы ценит прежде всего способность к беззаветной решимости во имя того, в чем видит она свою правду и свой долг,… ценит величие духа,- ту высоту, которая дает ей силу разом порвать с привычной обстановкой и привычной средой».[109] Лаврецкий «воспринимает поначалу «правду» Лизы как заблуждение, но знает, что натурам, подобным Лизе, она дает силу духа, твердость воли и бескомпромиссность действий»[109], считая в свою очередь, что счастье и несчастье людей дело их собственных рук. Меняет он свое мнение под воздействием пережитого, начиная допускать возможность случайности ничем не управляемой: «Ну да: увидел вблизи, в руках почти держал возможность счастия…- оно вдруг исчезло; да ведь и в лотерее — повернись колесо еще немного, и бедняк, пожалуй, стал бы богачом». «Что же изменило его положение?… самая обыкновенная, неизбежная, хотя всегда неожиданная случайность: смерть?…»[29, 385]

В несоединимости счастья и долга очень заметную роль играет случайность. В романе все как будто зависит именно от нее. Тяжело болевшая Варвара Павловна могла бы умереть, и тогда вся ситуация сложилась бы по- другому. Против случайности предостерегает и Гегель в своей «Эстетике», говоря «где исчезают простые случайности непосредственной индивидуальности», там проявляет себя трагическое. Получив известие о смерти жены, Лаврецкий недаром рассуждает о случайности «самой обыкновенной» и «неизбежной».

От подобных случайностей зависит судьба человека, его счастье и несчастье. Это своеобразный мировой закон, от которого зависят судьбы Лизы и Лаврецкого.

Несходство героя и героини очевидно. Это обнаруживает развитие сюжета. Их взгляды, психология, логика духовных исканий — различны. Но, тем не менее «совершенно разные пути сходятся в одной точке, и точкой этой оказывается идея самоотречения». Как уже говорилось выше некоторые жизненные представления Лизы и Лаврецкого различны. Отсюда вопросы бытия становятся в романе дискуссионными, причем Лаврецкий поставлен в такое положение, что его точка зрения наиболее доступна читателю. Лиза же изображена на некоторой дистанции. Таинственность ее образа заключена в недосказанности фраз, что говорит о том, что она живет в своем, понятном лишь ей мире. Она последовательная и строгая сторонница морали долга и отречения. Она не может быть счастлива в мире, где есть несчастные люди, в то время как Лаврецкий готов быть счастливым. Как мы уже говорили выше это такой тип людей, занятые собственными жизненными противоречиями и способные с «философским равнодушием пройти мимо реальных страданий других людей. В Лизе же живет изначально «не рассуждающая вера большинства». Чувство народной правды у каждого свое. В общем и целом оно лишено качеств «соборности»: «Оно делает людей в чем-то одинаковыми, но при всем том не объединяет их».

Сила героев Тургенева и Бальзака в том, что они умеют учиться у жизни. Соответственно законом жизни они перестраивают свой внутренний мир.

Так же как и Лаврецкий на начальном этапе жизненного опыта, Люсьен «живет под игом провинциальных законов», он трудолюбив, наивен в своих мыслях и поступках, наивен как ребенок, как он сам себя называет в дальнейшем.

ГЛАВА 2 ИЗОБРАЖЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ПЕРЕЖИВАНИЙ В РОМАНЕ О ДЕ БАЛЬЗАКА «УТРАЧЕННЫЕ ИЛЛЮЗИИ В КОНТЕКСТЕ СОПОСТАВЛЕНИЯ С РОМАНОМ И.С.ТУРГЕНЕВА «ДВОРЯНСКОЕ ГНЕЗДО

2.1 Конфликты в мире журналистики и литературы в романах О де Бальзака «Утраченные иллюзии» и И.С.Тургенева «Дворянское гнездо»

Бальзаковское видение действительности отличается глубиной и многогранностью. Критическая оценка человеческих волнений, всевозможных проявлений социальной несправедливости, несовершенство общественной организации в целом – это лишь один из аспектов его аналитического подхода к теме современной жизни. Для писателя очевидно присутствие в реальности и лучших проявлений человеческой души – великодушия, честности, бескорыстия, творческих способностей, целеустремленности, высоких порывов духа. … Он … верит в потенциальное совершенство самого человека, которое проявляется если не в каждом индивиде, то в общей перспективе эволюции человечества. При этом в бесконечное совершенствование общества Бальзак не верит. Поэтому в центре внимания писателя – человек не как существо в состоянии непрерывного становления и совершенствования.[13,193]

Уже в текущей действительности писателю удается разглядеть своего рода ростки будущего, то есть проявления самых достойных качеств и удивительных способностей человека. Они воплощаются во многих персонажах, таких как Даниель д ^, Артез, Давид Сешар, Мишель Критьен («Утраченные иллюзии»), Низрон («Крестьяне»), маркиз д ^, Эспар («Дело об опеке»), доктор Бьянтон («Отец Горно»), адвокат Дервиль («Гобсек», «Полковник Шобер», «Отец Горно»). [193-194]

В бурно менявшейся жизни первых десятилетий века, заполненных последствиями великой революции, Бальзаку принадлежит честь литературного открытия многих важнейших явлений. Одна из животрепещущих тем – буржуазная журналистика .[2, 9] Изучение состояния «умственной атмосферы» во Франции эпохи Реставрации и Июльской монархии не могло не привести великого реалиста к книге об «Утраченных иллюзиях»[15, 77].

В «Утраченных иллюзиях» показана судьба человека нового поколения. Подобно Растиньяку из «Отца Горно», Люсьен в «Утраченных иллюзиях» оказывается перед выбором: жить и честно трудиться, оставаясь в безвестности, или преуспеть любыми средствами. Схожая мысль проводится и в «Дворянском гнезде» И.С. Тургенева. Разница между героями в их выборе. Если герой Тургенева выбирает честный труд, то герой Бальзака по второму пути (хотя изначально стоял на первом). В конце романа перед нами предстает герой, развращенный в аристократическом кругу, в кругу «буржуазной журналистики». Целью становится успех сам по себе, а поэзия превращается лишь в одно из возможных средств для достижения этой цели. Метаморфозе, которую претерпевает герой, в решающей степени способствует знакомство с мадам де Баржетон, которая внушает ему преклонение перед людьми, добившимся успеха, и увлекает его из Ангулема в Париж, где и оставляет перед лицом всех соблазнов и опасностей.[13 ,190] У Тургенева в «Дворянском гнезде» подобную роль играет Варвара Павловна – жена Лаврецкого.

В судьбе Люсьена Бальзак видит воплощение тенденций современной ему жизни: «Общество, приглашая ныне всех своих детищ на общий пир, уже на заре их жизни, пробуждает в них честолюбие. Оно лишает юность ее прелести и растлевает ее благие порывы, внося в них расчет». Вместе с тем в трагедии героя повинно не только общество, но и он сам. Он терпит поражение, потому, что оказался слабым перед соблазнами легкого успеха и низменных удовольствий и в то же время безвольным в достижении тех целей, к которым во власти своих иллюзий устремился. Люсьен был одарен от природы, но в силу своей нравственной несостоятельности не реализовал себя как поэт и поэтому заслуживает своей участи.[13,190] В сравнении с Люсьеном, Лаврецкий Тургенева также безволен, но при своей нравственной состоятельности он не способен к действию, активности. Лаврецкий «знает свои обязанности, но по свойственной русским людям обломовщине, долго собирается взяться за дело, мешкает и бесполезно тратит время. Лаврецкий не энергичный человек, хотя в нем много жизненных сил и здорового ума»[20,25]. Что не скажешь о Шардоне. Но и в том и в другом случае герои заслуживают своей участи. При слиянии же качеств героев, получается образ идеального человека: нравственно состоят, деятельный, талантливый. Но и здесь важно гармоническое сочетание этих качеств. В понятии творческой личности в романе «Утраченные иллюзии» акцентируется идея «равновесия» между природной одаренностью и нравственной сущностью человека.[ 13,191] Здесь важно сказать о трех типах литераторов в романе «Утраченные иллюзии»: поэт (Люсьен), журналист (Этьен Лусто, Фино), и настоящий, или, как говорит Бальзак, «большой» писатель (Даниель д ^, Артез).[ 13,189]

Первый тип литератора – поэт, представленный главным героем, Люсьеном Шардоном. Уроки госпожи де Баржетон не прошли для него даром. Успех для него превыше всего, и тот, кто достиг вершины успеха – гений, он выше морали, которой должны следовать обычные люди, «выше законов, ибо призван преобразовать их. » Следуя этим поучениям, Люсьен устремляется к успеху любой ценой. Он меняет свою «мещанскую» фамилию Шардон на фамилию матери – де Рюбампре в расчете на то, что аристократическое имя откроет ему путь в «высший » свет и, может быть, даже ко двору. Он предает своих друзей их кружка Даниэля д^, Артеза и не гнушается пополнить ряды бессовестных и продажных журналистов. Наконец, его парижское «воспитание» завершается Вотреном («Отец Горно»), который после нового побега принимает личину аббата Карлоса Эрреры. В романе «Блеск и нищета куртизанок» (1838-1847) Люсьен, предав и этого своего покровителя, кончает жизнь самоубийством. Итогом его попыток померяться силами с обществом становится крах и в физическом, и в моральном смыслах.[ 13,190] И как уже говорилось выше, «в судьбе Люсьена Бальзак видит воплощение тенденций современной ему жизни…»

«Утраченные иллюзии» — это общество с его высокими и постыдными сторонами, с неразберихой его смешавшихся сословий, с путаницей принципов и зыбкостью нравственных понятий, когда все подвергалось сомнению, не верили больше ни поэтам, ни священникам и «отрекались сегодня от того, что вчера превозносили»[1,466].

«Утраченные иллюзии» — роман о процессе разложения внутри буржуазного общества.

«Дворянское гнездо» — о процессе разложения внутреннего дворянского общества.

Второй тип литератора, представленный в романе – это журналист. «Франция не будет существовать, пока газета не будет объявлена вне закона», — столь категоричное суждение Бальзака основывается на убеждении, что профессиональный литератор – журналист, зарабатывающий пером, абсолютно беспринципен. Таковы в «Утраченных иллюзиях» Финно, Лусто, Натан, Блонде. Они готовы писать, что угодно о ком или о чем угодно, лишь бы платили. Они способны на любую провокацию, шантаж, осмеяние того, что достойно и полезно. Все это делает прессу разрушительной силой и для общества в целом, и для отдельной личности, окунувшиеся в журналистику. В моральной деградации Люсьена де Рюбампре далеко не последняя роль принадлежит журналистской среде, с которой он соприкоснулся, и особенно Этьену Лусто. Лусто – один из самых одиозных персонажей «Человеческой комедии», воплощение типа бесчестного и беспринципного журналиста.[13,191]

Увидев все несовершенство Луизы, Люсьен разочаровывается и в самом себе как внешне так и внутренне. Он начинает замечать смешные стороны своего костюма и поведения, кажется самому себе жалким, несообразительным, стыдится самого себя. Дойдя до полного самоуничтожения, ощущая полную безвыходность своей ситуации, Люсьен находится на грани самоубийства. Но его спасает встреча с д^, Артезом и его кружком. Они верят в его талант, и эта вера спасает Люсьена. Немного позже Люсьен Близко знакомится с Лусто. Д^, Артез и Лусто олицетворяют два пути ведущих к успеху: первый – полон терниев, долг и сложен, второй – связан с «легким трудом», быстрым достижением успеха. Люсьен выбирает второй. «Зачем трудится, терпеть лишения, идти честным путем к осуществлению своих целей, когда кругом него ежеминутно в течение нескольких месяцев, недель, дней совершаются головокружительные карьеры?»[12, ]

«Этьен Лусто – трагическая фигура – человек, побежденный миром торгашества и покорившийся ему, живущий по его законам».[32, 60] В жизни Люсьена Лусто сыграл важную роль в перерождении взглядов Люсьена «к трудному, крутому подъему», Лусто показал Люсьену, «как удобнее расположиться в низине»[32,60]. То, что рассказывает и показывает Лусто для Люсьена вновь. Поэт увидел оборотную сторону жизни. И тут происходит нечто страшное: Люсьен не заметил разницы между благородной и взыскательной дружбой д^, Артеза и легкими приятельскими отношениями Лусто. Вступая в легкий мир журналистов, Люсьен предполагал сохранить свои чистые порывы, надеялся сохранить своих друзей, не предполагая того, что он уже лишился всего этого. Согласившись стать журналистом, он уже продал свой талант. Люсьен хотел быть гением, но в тоже время соглашался бать подлецом. Он пытался оправдать себя в глазах истинных друзей. Это мол, все пустяки, я все тот же. А между тем он становился другим человеком. «Характер побуждал его избрать путь более короткий и внешне более приятный, действовать средствами решительными и быстрыми. Подвижной ум Люсьена усмотрел в газете некое оружие по плечу его силам и таланту и пожелал за него взяться».[2,208] Красота способствует шумному успеху Люсьена, но она приобретает и трагический оттенок. Все более страшным становится несоответствие ее истинной сущности и того, чему она служит. Водоворот парижской жизни все больше захватывает Люсьена. Окружающая обстановка, царящая вокруг него мало-помалу притупляют в Люсьене всякие чувства, усыпляют голос совести. Он привык видеть зло, не обращать на него внимания. Сначала он приемлет это зло, а затем и совершает. Душа Люсьена мельчает, постоянно пятнаясь постыдными и беспрестанными сделками. (Итак) Люсьен Шардон проделывает во второй части романа столь значительную эволюцию, что характер его превращается чуть ли не в свою противоположность. Люсьен «смягчает остроту своих прежних убеждений, ослабляет свое трудолюбие, привыкает работать, походя, между прочим».[19,509] Но все это не означает, что Люсьен свободен от власти над ним окружающих его людей. «Он и теперь остается под началом вне его существующего и не им заведенного порядка». [19,510] Разница в том, что изменяются обстоятельства и Шардон «отражает в своем развитии изменение среды». [19,510]

Мы видим как вначале Люсьен возмущен, как может Лусто жить на средства актрисы и ее любовника, но вот «уже сам он падает в ту же яму, плывет по влечению страсти».[32,67] Он был удивлен, увидев «поэзию в грязи», он был «во власти мечтаний» и не понимал как можно пресмыкаться перед издателями. «У Люсьена сжалось сердце от отвращения», [2,234] «он познал оборотную сторону (жизни), совести, ход машины парижской жизни, весь механизм общества. Два искушения надвигались по двум руслам, подобно двум потокам в половодье…; они пожирали поэта…; он был подвластен очарованию этой жизни, она засверкала как фейерверк, среди… жизни трудовой, безвестной, однообразной». [2,240] Но как ни захвачен был Люсьен влекущим его потоком, кружок с улицы Четырех Ветров продолжал жить в его сердце, а значит живы были в нем еще чистота сердца, невинность ребенка. Но постепенно он начал забывать уроки д ^, Артеза, Люсьен уже не так требователен к себе, он быстро привыкает к атмосфере журналистики, ведет себя пошло и развязано, принимает участие в интригах.

«Бальзак показал какой пропастью отделены возвышенные идеалы Люсьена в начале романа от «трусливой вороватой эпохи», безразличной к духовным богатствам нации, ставящей интеллект ниже тюка товара». [15, ] И как в продолжение романа Люсьен постепенно преодолевает эту пропасть, оказываясь на одной стороне с теми, кого недавно только презирал. Он променял свои совесть, талант, мысли, чувства на технический прогресс. Они стали для Люсьена объектом сделок. «Он разбросал все свои лучшие замыслы, иссушил свой мозг, развратил душу». «Люсьен не смог поставить свой талант выше требований буржуазного мира. Он гибнет как человек и как поэт. Это история превращения одаренного человека в наемного работника буржуазии». [12] Теперь мораль жизни Люсьена такова: «Я буду прославлять и ругать все раз за это хорошо платят». [12]

«Какая же сила разрушает характер Люсьена, заставляет его измениться? – страсть. А всякую страсть в Париже характеризуют два слова: «золото» и наслаждения».[1,276] Причиной разрушения послужили также отсутствие у Люсьена воли, героизма, поэтому он не смог противостоять этому развращающему влиянию в отличие от д ^, Артеза, его друзей.

Вместо того, чтобы работать, Люсьен пользуется чужой работой. Еще одной причиной изменения его характера была нестойкость его идей, его воззрений, то, что он легко поддавался влиянию со стороны, «подчинился аморальным законам собственнического мира». [15] Двойственность его натуры, его суетность, колебания, слабость его характера также сыграли немаловажную роль в изменении его личности. На протяжении всего романа Бальзак показывает, как Люсьен упорно не хочет замечать происходящие с ним изменения, постоянно оправдывает себя и это тоже является причиной эволюции характера Шардона. Виновато и «развратившее Люсьена буржуазное общество. Но это не оправдывает его нисколько. У него был выбор. У него был пример. Он мог идти за д ^, Артезом, за Крестьеном, за Бьяншоном. Он выбрал более легкое, более забавное. Он знал, что это обернется рабством. Слишком долго он закрывал глаза на то, что он совесть свою продает». [32, 75] Деньги, материальные ценности берут верх над его чистосердечными порывами, его высокими чувствами.

И вот, наконец, Люсьен осознает себя подлецом и рабом. «Сознание ценности таланта, которым он обладает, заставляет Люсьена особенно остро чувствовать всю глубину своего падения. Отсюда его слезы раскаяния, желание возродиться, на что у него нет, однако ни решимости, ни воли». [ ] «А больше не принадлежу себе», — говорит Люсьен, когда пишет письмо Еве и матери. Он растерял все свои чувства.

Поэту и журналисту в романе Бальзака противопоставляется «большой» писатель Даниэль д^, Артез. Это не только одаренный, но и высоко нравственный литератор. Его отличают широкие познания, твердые убеждения, собственная жизненная философия, сильный характер, твердые моральные принципы и спокойное трудолюбие – качества, которые помогают ему «сохранить равновесие между своим гением и своим нравственным существом». «Нужно быть гагантом… чтобы не остаться либо без сердца, либо без таланта». Даниэль д^, Артез и есть, по убеждению автора, такой гигант, подлинный гений, великий писатель. Не случайно к этой выдающейся творческой личности тяготеют многие достойные люди. Они принадлежат к разным сословиям, придерживаются разных политических убеждений, по-разному относятся к религии, но все они – честные литераторы, одушевленные высокими целями и идеями всеобщего блага, а не стремлением к личному успеху. Таким образом, критическое изображение поэта и крайне негативная оценка другого типа «человека пера» — журналиста у Бальзака в известной мере уравновешиваются образом положительного героя — Даниэля д^, Артеза и его окружения. [13,191]

Даниэль д^, Артез и Лусто олицетворяют два пути, ведущих к успеху: первый — полон терниев, долг и сложен, второй – связан с «легким трудом», быстрым достижением успеха. Люсьен выбирает второй. «Зачем трудиться, терпеть лишения, идти честным путем к осуществлению своих целей, когда кругом него ежеминутно в течение нескольких месяцев, недель, дней совершаются головокружительные карьеры?» [12,]

Д ^, Артез и Лусто не только олицетворяют два пути, ведущих к успеху, но и представляют конфронтацию двух миров. Шардон оказался между ними и стал участником борьбы аристократов и буржуазных журналистов. [19,490]

О влиянии журналистики, литературы на жизнь людей мы можем говорить и в русской литературе.

Так в романе И.С. Тургенева «Дворянское гнездо» журналистика сыграла роль роковой, трагической случайности в жизни Федора Лаврецкого и Лизы Калитиной. Известие, полученное из газеты о смерти жены, на время открыло завесу счастья для них, но это известие стало для Лизы знаком свыше, когда выяснилось, что оно ложно.

Некий мусье Жюль представляет в романе второй тип литератора по Бальзаку.- это журналист,- беспринципный, наглый хамоватый.

«В те времена (дело происходило в 1836 году) еще не успело развестись племя фельетонистов и хроникеров, которое теперь кишит повсюду, как муравьи в разрытой кочке; но уже тогда появлялся в салоне Варвары Павловны некто m-r Jules, неблаговидной наружности господин, с скандалезной репутацией, наглый и низкий, как все дуэлисты и битые люди. Этот m-r Jules был очень противен Варваре Павловне, но она его принимала, потому что он пописывал в разных газетах и беспрестанно упоминал о ней, называя ее то m-me L…tzki, то m-me de ***, cette grande dame russe si distinguee, qui demeure rue de P***»[29,343] После расставания с женой по средствам газет и журналов Лаврецкий узнавал известия о жене. Но в этом не есть плюс. От этого Лаврецкому становилось только больнее, но он «еще долго не мог заставить себя не следить за женою. Из газет он узнал, что она из Парижа поехала, как располагала в Баден – Баден, имя ее скоро появилось в статейке, сквозь обычную игривость проступало какое-то дружественное соболезнование; очень гадко сделалось на душе Федора Иваныча при чтении этой статейки. Потом он узнал, что у него родилась дочь; месяца через два получил он от бурмистра извещение о том, что Варвара Павловна вытребовала себе первую треть своего жалованья. Потом стали ходить все более и более дурные слухи. Наконец с шумом пронеслась по всем журналам трагикомическая история, в которой жена его играла незавидную роль. Все было кончено: Варвара Павловна стала «известностью»».[29, 347]

Итак, журналист Жюль изначально отзываясь о Варваре Павловне только положительно, не упустил возможности описания ее дальнейшей судьбы не очень завидной и, по-видимому, хорошо приукрашенной. Таким образом этот журналист ничем, никакими благородными качествами не выделялся из общей среды журналистов.

Немного позже, когда уже прошло время после расстования Лаврецкого с женой, в своем имении в Васильевском «ложась спать, Лаврецкий взял с собою на постель целую груду французских журналов… Он принялся равнодушно рвать куверты и пробегать столбцы газет… Он уже хотел бросить их – и вдруг вскочил с постели, как ужаленный. В фельетоне одной из газет известный уже нам мусье Жюль сообщал своим читателям «горестную новость»: прелестная, очаровательная москвитянка, — писал он, — одна из цариц моды, украшение парижских салонов, Madam de Lavretzki скончалась почти внезапно, — и весть эта, к сожалению, слишком верная, только что дошла до него господина Жюля. Он был,- так продолжал он,- можно сказать, другом покойницы… »[29,377]

Тургенев большую часть своей жизни провел во Франции, поютому, так жк как и Бальзак хорошо знал журналистскую среду. Он очень точно обрисовал образ типичного французского журналиста, способного на подлость ради денег, способного живьем похоронить человека ради сенсации. Это, можно сказать двойник Лусто. Тут можно обратить внимание на то как описывает И.С. Тургенев журналиста.

Д ^, Артез и Лусто представляют конфронтацию двух миров, то в «Дворянском гнезде» Тургенева такую конфронтацию представляют Паншин и Михалевич, где первый представляет период истории, уходящий в прошлое, передового человека из среды дворян. Михалевич – это новый тип человека. Лаврецкий же лавирует между тем и другим. Литература присутствует в жизни Лаврецкого. Книга «Символы и эмблемы» была его единственным развлечением в детстве.

«По воскресеньям, после обедни, позволяли ему играть, то есть давали ему книгу, таинственную книгу, сочинение некоего Максимовича- Амбодика, под заглавием «Символы и эмблемы». В этой книге помещалось около тысячи частью весьма загадочных рисунков, с столь же загадочными толкованиями на пяти языках… Федя рассматривал эти рисунки… некоторые, всегда одни и те же, заставляли его задумываться и будили его воображение; других развлечений он не знал». [29, 332]

«Схоронив отца… молодой Лаврецкий отправился в Москву… Он сознавал недостатки своего воспитания… он много прочел и кое-что увидел; много мыслей перебродило в его голове; любой профессор позавидовал бы некоторым его познаниям, но в то же время он не знал многого, что каждому гимназисту давным-давно известно». [29, 336]

Сознавая в этом смысле свою несвободу, он решает заняться своим образованием, поступает «в физико-математическое отделение», стал читать, приступил даже к изучению английского языка. Но постоянно находятся причины, мешающие ему заняться делом, т.е. своим воспитанием (Варвара Павловна отговаривала его учиться; потрясение в связи с изменой жены)

Здесь как Тургеневым, так и Бальзаком поднята тема журналистики, «которая пожирает столько человеческих жизней, столько прекрасных мыслей…». Они объясняют «еще не объясненную судьбу многих литераторов», которые гибнут в Париже, не осуществив своих намерений и не оправдав надежд. [15, 81] Здесь писатели не только изображают жизни индивидов, но и обращаются к самому «явлению». Мысль приравнивается к тюку товара – вот суть «явления».

Литература присутствует в жизни Лизы. Это преимущественно религиозная литература: «житие пречистой девы, житие отшельников, угодников божьих, святых мучениц…», [29, 401] рассказанные ей Агафьей. «Лиза ее слушала – и образ вездесущего бога с какой-то сладкой силой втеснялся в ее душу, наполнял ее чистым благоговейным страхом, а Христос становился ей чем-то близким, знакомым, чуть не родным.» [29, 402]

0. Страсти и переживания людей в мире искусства в романах О де Бальзака «Утраченные иллюзии » и И.С. Тургенева «Дворянское гнездо»

… Мысль Бальзака о растлении талантов, о судьбе духовных ценностей в товарном мире нашла свое развитие.[15, 82]

Но здесь – другая сторона проблемы. В одном из кругов парижского ада, не менее мрачного, чем дантовский, в «мире аристократическом», Бальзак увидел те же нравы, что и в сфере», [15, 82] журналистики. Конкуренция, соперничество» убивает таланты. Одни с отчаяния кидаются в бездну порока; другие умирают молодыми и непризнанными, слишком рано начав жить за счет будущих успехов… Какая же сила их разрушает? – Страсть. А всякую страсть в Париже характеризуют два слова: золото и наслаждение.

Люсьен живет с актрисой – Корали, которая была сражена красотой Шардона. «Ваша красота, подобна самым знаменитым античным изваяниям, — говорит ему лусто,- разрушительно действует за кулисами.[2, ] Эта театральная красота подчеркивает изначальную порочность Люсьена, но в этой красоте – его дар, его сила», [32, 66] но «все более страшным становится несоответствие ее истинной сущности и того, чему она служит» [32, 67]

Корали, ее любовь «стала стимулом для нравственной гибели ее возлюбленного, и каждый ее совет, самая ее близость вели его дальше по этому пути.[32,67] Корали порывистая, бесшабашная. Ее страстная любовь, ее преданность не спасают, а губят.[32,67]

Но если Корали все делала искренне от чистого сердца, то любовь героини Тургенева иная: здесь царит расчет, скрывающийся за маской искренней любви. И если у Бальзака Люсьена губит преданность возлюбленной, то в «Дворянском гнезде» Тургенева, Лаврецкого губит измена жены, ее ложная смерть и возвращение к нему, после долгих блужданий за границей.

Страсть к роскоши, деньгам объединяет героинь Бальзака и Тургенева.

«А, мой милый, было бы у тебя столько этих бумажонок, если бы ты оставался в своей норе на улице Клюни и возился бы со старыми книгами в библиотеке святой Женевьевы… Ну я тебе скажу, эти твои приятели с улицы Четырех Ветров, и простофили же они»[2, ] И слово «простофили», так легко сказанное Корали!.. Великие умы, которыми он так восхищался еще недавно, теперь казались ему жалкими неудачниками. Чрезмерны, нелепы и строги их требования и нравы. Эта «мудрость», исходившая из уст Корали, отравляла его не меньше, чем распущенная и самоуверенная болтовня Лусто. И как уже говорилось выше преданность Корали, ее любовь не спасали, а зарождали в нем страсть к «легкой наживе», «легким деньгам». Благодаря этому он встал на путь «быстрой славы» и отвернулся от «честного самоотверженного труда» и все больше и больше увязал в пучине театрального мира, его роскоши, славы.

Герой И.С. Тургенева, Федор Лаврецкий, напротив отстраняется от роскоши, как бы она ни навязывалась ему Варварой Павловной. Для него важны чувства, то что он испытывает, его внутреннее состояние, а не коньюктура этих отношений, искусственное их создание.

«… все, что окружало его, было обдумано, предугадано, предусмотрено Варварой Павловной! Какие появились в разных уголках прелестные дорожные несессеры, какие восхитительные туалетные ящики и кофейники, и как мило Варвара Павловна сама варила кофе по утрам! Впрочем, Лаврецкому было тогда не до наблюдений: он блаженствовал, упивался счастием, он предавался ему как дитя…» [29, ]

Здесь мы видим подчеркивание автором театральных, искусственных чувств Варвары Павловны (все предметы она расставляла, как реквизиты определенной пьесы на сцене). Чувства же Лаврецкого резко контрастируют с чувствами Варвары Павловны от которых веет расчетом, практическим смыслом, разумом, но никак не искренностью.

Театр на сцене совмещается с театром в жизни как у Бальзака в «Утраченных иллюзиях», так и у Тургенева в «Дворянском гнезде».

Так, например, Люсьен явился действующим лицом в пьесе, созданной госпожой де Баржетон. Варвара Павловна, живя в Париже, окружила себя людьми «с благозвучными фамилиями». Она как режиссер подобрала нужных ей сценарий жизни, где Лаврецкому отводилась второстепенная роль. Она сама подбирала костюмы.

«Квартиру она нашла премиленькую, в одной из таких, но модных улиц Парижа; мужу сшила такой шлафрок, какого он еще и не нашивал, наняла щегольскую служанку, отличную повариху, расторопного лакея; приобрела восхитительную каретку, прелестный пианино… и знакомыми она скоро обзавелась. Сперва к ней ездили одни русские, потом стали появляться французы, везьма любезные, учтивые, холостые, с прекрасными манерами, с благозвучными фамилиями; все они говорили скоро и много, развязно кланялись, приятно щурили глаза; белые зубы сверкали у всех под розовыми губами, — и как они умели улыбаться!» [29, ]

Но театр – это не только искусственные чувства, это еще и обличение человеческих пороков, человеческих недостатков.

Так, например, госпожа де Баржетон и Люсьен увидели свои недостатки, свою убогость на фоне пышного театра и не менее пышной публики. Этот эпизод послужил отправной точкой к их разрыву.

«… в короткое время происходят странные явления: нравственные перевороты совершаются по законам быстрого действия…» [2, 171]

Также как на сцене во время спектакля кипели страсти, кипели страсти и в душах госпожи де Баржетон и Люсьена.

«Госпожа де Баржетон заметила пылкие взгляды Люсьена… пламенный взгляд честолюбца с особой горячностью выразил непреклонность его желания, она поняла, что творится в его сердце, и почувствовала ревность даже не к будущему, а к прошлому… Он никогда на меня так не смотрел,… Она хранила спокойствие, хотя каждый взгляд Люсьена вызывал в ней гнев». [2. 171]

Но не только страсти, но и костюмы здесь играют роль.

В Париже «все оттеняли свои достоинства неким подобием театрального приема… каждый из них выбирал оправу по своему вкусу, желая выгоднее себя осветить». [2, 161]

«Образ Луизы померк в его воспоминаниях, вблизи », «божественно прекрасных женщин».

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

1. Бальзак О. Собрание сочинений в 24 томах, т.24.- М., 1960.

2. Бальзак О. Сцены провинциальной жизни: Утраченные иллюзии; Турский священник; Провославный Годиссар; Провинциальная муза: Перевод с французского./ Вступительная статья Р. Резник; Примечания Я. Лесюка и В. Даниловой.- М.: Художественная литература, 1985.

3. Батюто. Творчество И.С. Тургенева и критико-эстетическая мысль его времени. Л., 1990.

4. Билинкис Я. Русская классика и изучение литературы в школе. -М. ,1986.

5. Богословский Н. Тургенев. М., 1961.

6. Большой толковый психологический словарь. А. Ребер

7. Винникова Г. Тургенев и Россия. М., 1986.

8. Гегель Г. Эстетика. В 2 т. Спб., 1998.

9. Головин С.Ю. Словарь психолога-практика, Минск.-2001.

10. Грифцов Б. Гений Бальзака // Вопросы литературы.- 2002.- май – июнь.

11. Добролюбов Н. Избранные статьи// Когда же придет настоящий день. М., 1980.

12. Елизарова М. Бальзак.- М., 1951.

13. История Западно – европейской литературы. XIX век: Франция, Италия, Испания, Бельгия: Учеб.для вузов/ Т.В. Соколова, А.И. Владимирова, З.И. Плавскин и др.; Под ред. Т.В. Соколовой.- 2-е изд.- Мю: ВШ.; 2003.

14. Курлендская Г. И.С. Тургенев и русская литература.- М., 1980.

15. Кучборская Е. Творчество Бальзака. М.: ВШ., 1970.

16. Литературный энциклопедический словарь/ В.М. Кожевникова и П.А. Николаева.

17. Маркович В. И.С. Тургенев и русский реалистический роман XIX в.(30-50 годы).- Л., 1982.

18. Муравьева Н. Зарубежная литература. М., 1963.

19. Обломшевский А. Бальзак.- М., 1961.

20. Писарев Д. Собрание сочинений в 9-ти томах, т.6.М.-Л., 1962.

21. Поспелов Г. История русской литературы XIX века – М., 1981.

22. Психолого-педагогический словарь. В.А. Мижериков.

23. Пустовойт П. И.С. Тургенев – художник слова. М., 1980.

24. Русская литература XIX –XX веков: в 2-х т., т.1/ Под ред. Бугрова Б., Голубкова М.- М., 2000.

25. Русская литературная критика 1860 годов: Избранные статьи/Сост. Б.Ф. Егорова.- М., 1984.

26. Салим А. Тургенев – художник мыслитель. М.,1983.

27. Словарь русского языка/ Под ред. Н.Ю. Шведовой. М., 1990.

28. Тураев С., Чавчанидзе Д. Изучение зарубежной литературы в школе.- М., 1982.

29. Тургенев И. Отцы и дети. Рудин. Дворянское гнездо.- Минск,1987.

30. Тургенев И. Собрание сочинений.

31. Философский энциклопедический словарь/ Е.Ф. Губский, Г.В. Кораблева, В.А. Лутченко.- М., 1999.

32. Чичерин. Произведения Бальзака.- М.: ВШ, 1970.

Художнє осмислення образу князя Кия

в романі В. Малика “Князь Кий”

Без перебільшення можна твердити, що наше суспільство переживає своєрідний «історичний ренесанс», ознаками якого є підвищений інтерес до історичних сюжетів у засобах масової інформації, кіномистецтві, численних історичних виданнях, науково-популярних, історико-публіцистичних, художніх творах. У цій зливі пересічний громадянин нерідко почуває себе позбавленим найпростіших орієнтирів. До того ж «історичний ренесанс» іноді перетворюється на історичну міфотворчість, надмірну ідеологізацію минулого. У нашому знанні найдавніших етапів слов’янської історії більше здогадок, аніж фактів… Недостатність писемних джерел і намагаються компенсувати письменники, нарощуючи на реконструйований істориками, археологами, мовознавцями та етнографами кістяк м’язи художнього осмислення тієї епохи.

Обмаль документального матеріалу обумовлює специфіку і ускладнює завдання художнього освоєння того історичного минулого, „що віддалене від нас глухою стіною забуття” [1, 456]. Осягнення письменником прадавньої доби уподібнюється „пошукам підземної ріки, існування якої угадується, виявлення конче потрібне, а доступ неможливий” [1, 456].

Таким ось „пошуком підземної ріки” можна вважати і роботу В.Малика над романом „Князь Кий”. Перед письменником стояло нелегке завдання: осмислити всі ті події й відтворити складну історичну епоху засобами художнього слова, визначити найголовніші соціально-політичні проблеми, які тоді вирішувалися, і показати роль князя у суспільному житті того часу. „Писати цей твір, — зізнався письменник, — було дуже важко. Адже вітчизняних історичних документів з часу заснування Києва не збереглося, довелося користуватись відомостями чужоземних авторів, які в своїх хроніках торкалися політичного устрою та побуту східних слов’ян, доповнювати їх даними археології”[2, 57].

В.Малик „не ставив собі за мету написати про Кия роман – хроніку” [3, 268]. Задум прозаїка був, за його словами, „значно скромніший – в сюжетній формі реконструювати лише невеликий відтинок Києвого життя, але відтинок важливий. Тут – напад однієї з гуннських орд, що після розпаду держав Аттіли кочувала в причорноморських степах, зміна династії в полянському союзі племен, заснування Києва” [3, 268].

У реалізації задуму роману „Князь Кий” значно більшу, ніж в інших творах В.Малика, роль відіграв вимисел: „ті, ще долітописні, часи постають на сторінках твору як виплід авторової письменницької уяви” [4], оскільки літописний переказ про Кия, вміщений, до того ж, у недатованій частині „Повісті врем‘яних літ”, аж надто скупий на свідчення про нашого першокнязя. Крім його імені, літописець зафіксував те, що Кий мав братів Щека та Хоріва і сестру Либідь, що вони „заклали городок і назвали його Київ” і що „інші, не знаючи, кажуть, що Кий був перевізником; бо біля Києва був перевіз тоді з того боку Дніпра, тому й говорили: “на перевіз на Київ”, а коли б Кий був перевізником, то не ходив би до царя, якого – не знаю, але тільки знаю те, як переказують, що велику честь мав від царя, якого – не знаю і при якому приходив царі.

Ідучи назад, прийшов [Кий] до Дунаю, і вподобав місце, і поставив городок малий, і хотів сісти з родом своїм, і не дали йому ті, що жили поблизу, ще й донині називають дунайці городище Києвець. Кий же прийшов у свій город Київ, тут скінчив життя своє, і брат його Щек, і Хорив, і сестра їхня Либідь – тут померли.

І після тих братів почав їхній рід держати княжіння в Полях” [4, 19].

Перші століття історії Давньої Русі оповиті серпанком невідомості. Цей, здавалося б, банальний вислів загалом відповідає науковій правді. Як переконуємося, літописний переказ не має конкретно “прописки” у часі і містить тільки найзагальніші свідчення про життєдіяльність Кия. Все інше – від деталей біографії до деталей багатьох важливих подій, таких, скажімо, як закладення Києва, — мала зродити письменницька уява. Набутий неоціненний досвід історичного романіста під час написання тетралогії “Таємний посол” на повну силу спрацював у романі “Князь Кий”, де історико-пригодницьке начало виразно проявилося у “зітканій з пригод-подій напруженій фабулі” [4], у прийомах і засобах зображення образів-персонажів.

Не тільки літописні Кий, Щек, Хорив і Либідь діють у романі, а й ще понад три десятки персонажів, які є представниками різних родів і племен. Їх доля тією чи іншою мірою виявилася дотичною до долі “роду русів, що з племені полян” [5, 5], — того роду, вихідцем із якого був, згідно з версією романіста, князь Кий.

Центральною постаттю у романі є Кий, що й підкреслює назва твору. Читаючи роман, ми розуміємо, що автор “реконструював лише невеликий відтинок Києвого життя”, але незважаючи на це образ головного героя набув такої рельєфності, якої він у нашій літературі до появи твору В.Малика не мав. Більша частина роману присвячена показу передкнязівського етапу біографії Кия, коли відбувалося становлення його як військового і політичного діяча, і тільки на прикінцевих сторінках роману ми бачимо Кия князем. Не тільки батальні епізоди, а й ті, у яких розкриваються його стосунки з найближчими йому людьми – батьком Туром, братами, сестрою – є важливими для розуміння складного процесу становлення Кия як особистості. І недаремно старійшина роду Тур вважає найстаршого сина “надією і гордістю” не тільки своєю, а й “всього роду” [5, 5]. З любов’ю ставився Кий до своїх молодших братів та сестри Либеді. Спостерігаючи, наприклад, за наймолодшим, Кий “усміхнувся, бачачи, як радіє Хорив”: “ – Дитина ще наш Хорив, — промовив замислено Кий. – Будемо берегти його, Щеку, від злого ока, недобрих духів та різної напасті!” [5, 8].

В.Малик приділив велику увагу показу стосунків у сім’ї, у якій виростав Кий, думається, що зовсім не випадково. Відчуття роду, єдності з ним, відповідальності за нього – це те, що стало органічною складовою свідомості Кия, пізніше зумовлювало його діяльність, спрямовану на об’єднання полянських родів, на союз з іншими племенами заради спільного порятунку, спільного майбутнього.

Щоб краще зрозуміти логічність і доцільність трактування В.Маликом взаємин між героями літописного переказу звернемося до роману “Гнів Перуна”, де Раїса Іванченко по-іншому інтерпретує образи братів: “У граді Києвім старшинствував його менший брат Щек. Тихий на вигляд, завжди кусав знишка, яко повзуча гадюка. Від того й прозвали Щеком – тобто шипучий, яко гадина. Старший брат його Кий усім узяв – і розумом, і силою, і виглядом. Вдачею своєю був одкритий до людей – в очі говорив правду, ніби києм рубав. Того й Кий. Як не заздрити такому? І Щек заздрив йому. Щоб не відстати від брата, і собі побудував градок на горі, що височіла навпроти Києвої. Відтоді її називають Щекавицею.

Був у Кия ще один брат, якого люди називали Горивом, або Хоривом. Горив хотів перевершити своїх старших братів, бо також був заздрісним та гордим. І повелів зрубати собі градок на іншій горі, недалеко від Почайни. Того й звали Горив або Горинич” [4, 374].

Подібне трактування не узгоджується з літописним переказом, у якому недвозначно мовиться про інший характер стосунків між братами – саме такий, який відображений у романі В.Малика.

Намагаючись яскраво і всебічно змалювати образ головного героя, В.Малик показав його у хитроплетиві подій, пов’язаних із обома наскрізними сюжетними лініями роману. Перша – це історія боротьби різних родів і племен проти гуннської навали. Еволюція образу Кия простежується в зв’язку з цією боротьбою. Уже на перших сторінках роману знайомимося з Києм, двадцятиоднорічним отроком. Він “високий, ставний, широкоплечий” [5, 5], хоробрий, без вагання приходить на допомогу родині князя уличів Добромира: “Порятуємо тих нещасних! Поспішаймо!” [5, 18]. Однією з характерних рис, що відрізняла Кия від ровесників, була його зацікавленість історією предків його роду, чим і була обумовлена у романі вставна новела “Слово про короля Божа”. Пізнане Києм минуле “стукало в серце” [5, 25], змушувало юнака замислюватися над долею племені. Здобуті знання не тільки підказували відповіді, а й породжували нові питання, які стосувалися взаємовідносин між родами, племенами. Поступово, і це засвідчується цілим рядом епізодів, формувався Кий-політик, Кий-дипломат, Кий-військовий діяч. Участь у перших боях із гуннами, поразки у них змусили Кия глибоко замислитися над тим, як саме треба протистояти завойовникам: “Не раз і не двічі в Києвій уяві з’являлося перегороджене полянськими щитами поле, і на них, на ті округлі щити, мчать, потрясаючи повітря громовими кличами, гуннські вершники. Вишикувані один за одним густо, в сто, а може, й тисячу рядів, вони жахали своєю кількістю, стрімкістю атаки і навальністю. Яка ж стіна, яка сила може зупинити їх?” [5, 146].

Кий запропонував вихід, але до його думки не прислухалися. Треба було зазнати ще однієї поразки у бою з гуннами, щоб смертельно поранений Тур, звертаючись до сина, сказав: “Даремно не послухалися тебе… Все пропало… Рятуй наш рід… І все плем’я…” [5, 159]. Залишки розгромленого війська обрали Кия своїм воєводою. Після перемоги у першому ж бою, де Кий виявив військовий хист, уміння перемагати не тільки завдяки силі, а й завдяки хитрості, його обуло обрано полянським князем.

Важливі грані образу Кия вияскравлюються і в цілому ряді подій, що стосуються другої сюжетної лінії роману – історії кохання Кия і Цвітанки. Ця драматична історія складається з низки ситуацій, у яких випробовувалося на істинність почуття закоханих. Подолавши різні перешкоди, Кий і Цвітанка поєднали свої долі. Доцільність у романі цієї сюжетної лінії не викликає ані найменшого сумніву, адже засвідчено літописцем у легенді про братів, що після них “почав їхній рід держати княження…” [6, 19]. Отже, було продовження роду, була династія Києвичів, історія якої почалася, згідно з романною версією В.Малика, з Кия і Цвітанки.

Таким чином, В.Малик подарував нам перший і поки що единий романний образ нашого першокнязя, людини духовно багатої, високої в своїх устремліннях, покликаної утверджувати ідеали добра, правди, справедливості, краси.

Романіст творить образ Кия обережно і точно, використовуючи цілу систему художніх засобів.

Автор сприймає світ, відбиваючи його у власній свідомості і намагається, щоб читач побачив його таким самим. Звідси пошуки найточнішого слова або словосполучення. Мовнохудожні засоби, що служать для створення образу Кия, досить різнорідні. Значну роль у розкритті художнього задуму письменника відіграє портрет. В.Малик не дає розгорнутої характеристики; з багатьох рис зовнішності персонажа відбирає найхарактерніші. І для того, щоб конкретизувати уявлення про нього, автор використовує зорові епітети (русяве волосся, голубі очі, широкі плечі), добирає ряди прикметників („Високий, ставний, широкоплечий юнак з одвертим поглядом очей; завжди теплих і ласкавих, а в гніві несхитних і твердих, мов кремінь”)[5, 5].

Як бачимо, В.Малик зосереджує нашу увагу не лише на очах як таких, а на тому, що в них і через них виражено. Він передає саму суть образу, намагається звернути увагу на приховані риси характеру. Тут стилістична функція епітетів полягає в тому, що вони дають змогу показати індивідуальність, викликають певне ставлення до зображувального.

У своєму романі В.Малик використовує виразні, емоційно насичені порівняння. І ці порівняння, кожне слово несе емоційне навантаження, передає ставлення автора до головного героя.

Художня мова, звертаючись безпосередньо до уяви читача, здатна відтворити і рухи, і їх пластику, і звуки, і психологію героя, і його філософське світосприймання, тобто всю складність життя і людських почуттів у найрізноманітніших формах їх вияву. Це і метафори та метафоричні порівняння („Та розмова застряла в його голові, як колючка в підошві”)[5, 57], і метонімія (“По обличчю промайнула гримаса болю”)[5, 122], і анафора („Перемога, люди! Перемога!”)[5, 228], і риторичні фігури (“Чорний Вепре! Гнів Перуна на твою голову!”)[5, 134] тощо. Саме в цьому специфіка і сила художнього малювання словом, котре, як матеріал словесного мистецтва, має величезні зображувальні можливості.

Слово у В.Малика в вищому ступені психологічно мотивовано. Душевні переживання, рух думок тонко підкреслені різноманітними засобами мови. Ретельно підібраними словами та влучними словесними штрихами автор передає душевний стан князя („Стискалося серце від важкого передчуття”)[5, 157]. Почуття неспокою та болю за весь полянський рід підкреслюються повторами, які знову й знову загострюють увагу на одній і тій же тривожній думці: „Що ж буде з полянами? Що ж буде з родом русів?”[5, 152].

Паузи, які передаються в тексті за допомогою вставних речень або знака тире, відтіняють важливість повідомлення, а також характеризують емоційно-вольове становище героя (“Головне – вивести братовбивцю на чисту воду”)[5, 143]. А три крапки вказують на емоційно-оціночні паузи (“Для мене немає… Я зрозумів це ще там, у степу, коли врятував тебе від гуннів”)[5, 96].

Аналізуючи типи речень, звертаємо увагу на їх стислість влучність, яка досягнута вдалим добором живих просторічних слів і виразів. Письменник просліджує характер Кия у розвитку. З самого початку знайомства з героєм нас приваблює його простота, скромність. І чим більше ми заглиблюємося в роман, тим більше впевнюємося, що маємо справу з молодою, але розумною, далекоглядною людиною, яка вболіває за долю полянського племені.

У розкритті рис характеру Кия важливою є оцінка його іншими персонажами (“В цьому молодому, дужому воїні щасливо поєдналися і доброта, і Розум, і кмітливість з твердістю серця, без якої неможливо владарювати над плем’ям” [5, 185]), а також зовнішня – через дію, вчинки, рухи (“Кий наказав двом воям піклуватися про нього [Тура], а сам кинувся на поле бою, де руси і вої з інших родів… стримували натиск гуннів” [5, 160]). Показовими в цьому плані є внутрішні монологи князя (“Сила полянська зазнала значних втрат, і… родам… буде нелегко тепер протистояти гуннам. Та й чи зуміють вони взагалі протистояти?… Проти гунського клина треба виставити свій клин…Та як це зробити?” [5, 141]).

Автор показав життя Кия в усій різноманітності, у переплетенні життєво-суттєвих інтересів і прагнень. Це людина великого військового усвідомлення («Треба ж на власні очі побачити, як б’ються гунни. Інакше — як їх переможеш?»)[5, 129], великої державної турботи. У боротьбі розквітає талант сміливого й відважного, спостережливого й кмітливого Кия як організатора й ватажка.

Найяскравіше характер Кия розкривається в оцінці його дій іншими персонажами. Так Межамир збагнув силу духу свого племінника: “В цьому молодому, дужому воїні щасливо поєдналися і доброта, і розум, і кмітливість з твердістю серця, без якої неможливо владарювати над плем’ям”[5, 185].

Письменник вдається до своєрідного художнього дослідження психології Кия – неординарної, сильної особистості, якій притаманні сила і розум. Вимальовуючи колоритний образ князя, автор показав не ідеалізованого героя, а звичайну людину, яка відчуває біль народу, тугу, кохання. Останнє наповнювало його груди, робило його ще більш гарним, дужим. Дуже влучні слова підібрав автор, щоб передати те почуття, яке викликала зустріч Кия і Цвітанки. «Їхні погляди схрестилися на коротку хвилину – та вона була несподівано тривожна й радісна, хвилююче-бентежна і щаслива”[5, 20].

Для підкреслення емоційного стану князя В.Малик подає описи природи, і не в суто пейзажному плані, а в аспекті глибоких зіставлень із життям головного героя.

Багато уваги в романі “Князь Кий” автор приділяє історичному колориту. Історизми та архаїзми письменник використовує для відтворення колориту епохи. Твір історичної тематики з’явився в наш час, тому використану автором застарілу лексику можна розглядати як таку, що відтворює колишні реалії. В.Малик не зловживає, як це іноді трапляється, численними архаїзмами (“Хай наш князь носить це корзно”)[5, 171], а обережно, з почуттям міри насичує ними, а також давньоруською побутовою та військовою лексикою свою оповідь (“Ось о десну стоїть Кий — найстарший»)[5, 5]. Архаїзми є також засобом мовної характеристики головного героя („А від чого ти загинеш – від списа чи від меча, — однаково!”)[5, 165].

Говорячи про особливості художньої мови, як засобу зображення, слід наголосити, що авторська мова є найголовнішою в художньому осмисленні образу Кия. Мова — це той словесний матеріал, за допомогою якого художник слова В.Малик подібно до скульптора ліпить пластичний образ, як живописець передає психологію князя, малює його зовнішність, життя тощо. Влучно знайдене слово надає цілій фразі певної тональності або передає найменший відтінок думки головного героя. Із багатьох схожих слів письменник вибирає саме ті, які найбільш зможуть вплинути на читачеву уяву, найкраще передати ту картину, яку майстер слова бачить своїм внутрішнім зором.

В.Малик, описуючи Кия, його вчинки, виявляє своє ставлення до нього, освітлює його певним забарвленням – позитивного характеру; розкриває перед читачем свою авторську оцінку тих якостей, що індивідуалізовані в даному образі („І ладен був піти на найвідчайдушніший крок і тільки твердий розум утримував його від необачного вчинку”)[5, 120]. Засобами авторської мови письменник створив так званий наскрізний образ князя Кия, тобто образ, що пройшов через увесь твір.

Читаючи художній твір, ми не лише зримо уявляємо героя, а й чуємо його мову з усіма її індивідуальними особливостями, тобто сприймаємо те, що в літературознавстві називають мовною характеристикою героя. Така характеристика є одним із найскладніших і найважливіших прийомів розкриття образу-персонажу. Адже люди в житті говорять по-різному, мають свої, індивідуальні особливості. Відмінність у мові окремої людини зумовлюється і її світоглядом, і віком, і освітою, і талантом, і місцевими мовними впливами, і настроєм, душевним станом в даний момент. Усю сукупність цих особливостей письменник має передати лише одним засобом – через слова та поєднання їх у реченні. І вся ця складна „робота” під силу художньому слову. У мовній характеристиці героя важливим є не лише те, що говорить персонаж, а й те, як він говорить.

Слід визначити особливості мовної індивідуалізації головного героя. Простота, точність. лаконічність і висока образність думки зумовлює відповідні форми її вияву. Таким мовним конструкціям найбільше, звичайно, відповідають прості типи речень, як-от: „Тому юному сміливцеві довго не протриматись! Допоможемо йому братове!”[5, 18]. Інтонаційне забарвлення монологу князя, його емоціональне наснаження досягається системою окличних речень („Ставайте по місцях! Тримайтеся сміливо!”)[5, 167].

Сила переживань Кия підкреслюється уривчастою інтонацією за допомогою незакінчених речень (“Та сила їх не в тому, що їх багато…”)[5, 149]. Він наче розмовляє сам із собою, ставить запитання (“Невже кінець? Невже обірветься і впаде у безвість зоря його життя?”)[5, 145]. Слід звернути увагу на монологічне мовлення у творі. Тут монолог репрезентує спрямоване на читача мовлення автора або стилізоване під усні зразки внутрішнє мовлення персонажа. Ось монолог Кия, звернений до полян: “Родовичі! Русь! Ось тут ми або переможемо, або всі поляжемо!”[5, 166]. Своєрідну синтаксичну конструкцію становить його внутрішній монолог: „Якщо гунн мав зброю, то одне з двох: або хтось йому дав її, коли він тікав з Родня, або ж він уже встиг добратися до своїх і там дістав… Але якщо він побував у гунському стані, то як знову опинився тут?.. Невже гунни так близько?.. Чи каган послав його у розвідку?”[5, 109].

Якимось дуже незначним, ледь помітним стилістичним ходом В.Малик уміє багато сказати про свого героя. Усю глибину цієї неспокійної душі, всю складність внутрішніх переживань князя чи не найглибше розкриває через невласне пряму мову. У ній зберігаються лексичні й синтаксичні особливості чужого висловлювання – автентичні вислови, порядок слів, манера мовлення, емоційне забарвлення, експресивний заряд. Але передається висловлювання не від імені Кия, а від імені В.Малика.

Ось Кий побачив як дружина Чорного Вепра, замість того, щоб ввігнатися в прорив і відтиснути гуннів, зупинилася на пагорбі і спостерігала звіддалік за побоїщем. „Чорний Вепре! Гнів Перуна на твою голову! Якщо залишуся живий, я помщуся тобі – і за Радогаста, і за родовичів, що тут безславно гинуть”[5, 134]. Саме цей стилістичний хід допомагає читачам майже фізично відчути скажену бурю, яка нуртує в душі Кия.

Такий спосіб передачі думок героя дає змогу письменнику глибше розкрити його душу, безпосередньо, без введення додаткових сцен і розмов з іншими персонажами, показати його переживання, краще вмотивовувати його дії. Князь — індивідуальний образ зі своїми, тільки йому властивими почуттями, своїм характером, поведінкою, вчинками. Кожна метафора, кожний епітет, кожне порівняння тощо синтезує й узагальнює факти історичної дійсності і художнього осмислення образу головного героя. З метою більшої типізації явищ автор вживає цілий ряд висловів, приказок та прислів’їв («Забереться вовк у кошару — всіх ягнят виносить!») [5, 21]. Це і є результат переосмислення письменником історичних подій і ролі особистості в суспільстві.

Роман побудований на контрастах, динамічних зіткненнях. Гострі, незвичайні, сповнені драматизму ситуації, майстерні діалоги, виразні мовні засоби — усе це допомагає письменнику досягти найбільшої виразності в художньому осмисленні образу князя Кия.

В історії народу є неординарні постаті. Художнє осмислення таких яскравих індивідуальностей справа нелегка. Але В.Малику це вдавалося.

Літературний та історичний образи князя Кия дуже схожі. І в літописній версії, і в творі В.Малика, і в усній народній творчості князь Кий виступає правителем, об’єднавшим слов’янські племена, який заклав основи могутньої праукраїнської держави, зачав першу українську княжу династію – Києвичів, виступає найголовнішим захисником землі Руської.

Література

Міщенко Д. Від автора // Міщенко Д. Лихі літа ойкумени.- К., 1985. – С.456-458.

Лис В. Слова колос золотий // Література. Діти. Час. – К., 1983. – Вип.8. – С.54 58.

Малик В. Післямова // Малик В Князь Кий. – К., 1982. – С.266-269.

Волинський К. Читач проголосував “за” //Літературна Україна. – 1993. – 18 лютого.

Малик В.К. Князь Кий : Романи. – К.: Дніпро, 1989.

Іванченко Р. Гнів Перуна. – К.: Рад. письменник, 1992. – 503 с.

Повість врем’яних літ. Літопис (за Іпатіївським списком). – К.: Рад. письменник, 1990. – 558с.

Учреждение образования

«Брестский государственный университет имени А.С. Пушкина»

Реферат на тему:

«ПОЭТИКА ИОСИФА БРОДСКОГО»

БРЕСТ 2009

Имя Иосифа Бродского известно всему современному читающему миру. Его творчество – стихи, пьесы, эссе, литературно-критические работы – является общепризнанным и отмечено в 1987 году Нобелевской премией. Его судьбе позавидовали бы многие – обладающий сразу заметным талантом, он был знаком с множеством великих людей второй половины 20 века. Перенесший арест и принудительную эмиграцию, он не переставал писать, хотя теперь, по-прошествие времени, мы видим, как события его жизни изменяли поэтическую концепцию и тематику произведений. Впрочем, таким переменам способствовала в первую очередь сама эпоха, положение в стране – по собственным словам Бродского, это и определило направление его творчества. «… Мы начинали на пустом – точней, на пугающем своей опустошенностью – месте и скорей интуитивно, чем сознательно, мы стремились именно к воссозданию эффекта непрерывности культуры, к восстановлению ее форм и тропов, к наполнению ее немногих уцелевших и часто совершенно скомпрометированных форм нашим собственным, новым или казавшимся нам таковым, современным содержанием». Так поэт отзывался о начале своего пути в Нобелевской лекции.

Слово как опорный образ поэтики Бродского

Бродский доводит значение Слова до безграничности – сравнивает с «психологией бытия в тупике». Язык буквально пронизывает всё состояние общества – «Первой жертвой разговоров об утопии – желаемой или уже обретенной – прежде всего, становится грамматика, ибо язык, не поспевая за такого рода мыслью, задыхается в сослагательном наклонении и начинает тяготеть к вневременным категориям и конструкциям; вследствие чего даже у простых существительных почва уходит из-под ног, и вокруг них возникает ореол условности». Поэт не приемлет тенденции писателей пользоваться языком толпы, улицы, напротив, «народу следует говорить языком литературы». И именно язык оказался основным фактором в определении его позиции – Бродский осознает, что мог бы выбрать в свое время для себя «путь дальнейшей деформации», но отказался, так как «выбор на самом деле был не наш, а выбор культуры – … эстетический, а не нравственный».

Вообще поэт действительно уделял большое внимание эстетическим моментам в творчестве. Его идеал принципиально исключает все чрезмерное, чрезвычайное, не принимает безумия экстатических состояний. Он наполнен специфической «идеальностью» согласия, гармонии, единства, родства как вечного стремления человека к вечно недостижимому высшему началу в самом себе. В этом смысле Бродский ближе к Пастернаку, умевшему понять и принять в свой мир все отсталые ряды жизни, принципиально отвергавшему наличие противников, врагов. Бродский – поэт, «любящий сложенье», его сердцу милее «согласное гуденье насекомых», чем раздоры «слабых мира этого и сильных» (в стихотворении «Письма римскому другу»). И, опять-таки, главным средством для создания образа вечного Мира становится Слово. Бродский не придумывает новых слов, а «вспоминает» старые. Для его чувств язык значит неизмеримо много – с помощью английского он дает свободу родителям, поселяя их историю в другом языке (эссе «Полторы комнаты»), освобождая и себя самого: «Это как мыть ту посуду – полезно для здоровья». С помощью английского же он сближается с человеком, которому едва ли не поклоняется – Уистаном Оденом. Искусство слова порождает стремление жить в заключенном («Писатель в тюрьме»). Родная речь делает одновременно и тяжелее и легче его разрыв с Советским Союзом:

Слушай, дружина, враги и братие!

Все, что творил я, творил не ради я

славы в эпоху кино и радио,

но ради речи родной, словесности.

За каковое раченье-жречество

…

чаши лишившись в пиру Отечества,

ныне стою в незнакомой местности.

(«1972 год»)

Нужно заметить, что расставание с русским языком и страной часто переплетается с образом смерти и в то же время смысла жизни. И именно переводя смерть в мир Слова можно уравнять ее со всем сущим, включить в земной круг существования. Своеобразный конец наступает тогда, когда поэт без страха «списывает с натуры форму своего отсутствия», но для Бродского он не несет отрицательного смысла. Это всего лишь часть дани, выплачиваемой Языку. Поставленные в ряд, все слова и образы одинаково сохраняются во времени, и сохраняет их сам поэт «словами прощенья и любви», заполняя тем самым время. Вообще Время также стоит в ряду важнейших образов лирики Бродского, и оно неразрывно связано с явлением языка. И Время, и Язык попеременно, а то и вместе присутствуют почти в любом его стихотворении, тем самым придавая различным стихам вид единого поэтического полотна. Благодаря этому происходит как бы преодоление самого времени, а для Бродского, невзирая на восприятие Времени скорее как позитивной, нежели негативной, ценности его преодоление и утверждение бессмертия поэзии очень важны и значимы. Отсюда напрашивается вывод о способе победы над Временем – и мы находим его, очевидный и тем не менее непривычный, в эссе «Поклониться тени»: «время боготворит язык». Поэт признается, что эта строка Одена натолкнула его на поток мыслей, продолжающийся до самого зрелого возраста. «Ибо «обожествление» — это отношение меньшего к большему. Если время боготворит язык, это означает, что язык больше, или старше, чем время, которое, в свою очередь, старше и больше пространства.… Так что, если время – которое синонимично, нет, даже вбирает в себя божество, — боготворит язык, откуда тогда происходит язык? Ибо дар всегда меньше дарителя». Возможно, в тот момент у Бродского и зародилась характерная, кстати, для постмодернистов мысль о том, что Слово воистину есть Бог. Несомненно, все это доказывает роль Слова во внутреннем мире лирического героя. Скажем, Время, иногда противопоставляемое Языку, тем самым противопоставляется и герою. У Бродского он практически отождествляется с ним самим, и, руководя судьбой своего героя с помощью языка, поэт осознает, что с помощью языка же подспудно руководит и своей:

… Я слышу Музы лепет.

Я чувствую нутром, как Парка нитку треплет:

мой углекислый вздох пока что в вышних терпят

…

Мне нечего сказать ни греку, ни варягу.

Зане не знаю я, в какую землю лягу.

Скрипи, скрипи, перо! переводи бумагу.

(«Часть речи», 1975-1976)

Но при этом, разумеется, поэт не властвует над языком, а является скорее лишь его инструментом.

Обозначив для себя одним из основных принципов сохранять традиции, Иосиф Бродский не был ни политически, ни социально, ни поэтически активным творцом. Вследствие особого отношения к миру не как к враждебной среде, Бродский невольно сформировал специфический тип лирического героя. Он, так же как и сам поэт, верен одному лишь Слову, не придавая большого значения переменам времени и пространства. Вот лишь один из характерных примеров:

Я родился и вырос в балтийских болотах, подле

серых цинковых волн, всегда набегавших по две,

и отсюда – все рифмы, отсюда тот блеклый голос,

вьющийся между ними, как мокрый волос,

если вьется вообще.

(«Часть речи (1975 – 1976)»)

Здесь видна одна из отличительных черт лирического героя – полное, едва ли не болезненное отсутствие самолюбия и самоуверенности. Это заметно и в его эссе, одно из которых даже называется «Меньше единицы». Все существо героя так или иначе подчинено вечным и абстрактным категориям, будучи в то же время окруженным и подавленным бытовыми проблемами:

Я сижу у окна. Я помыл посуду.

Я был счастлив здесь, и уже не буду.

(«Я всегда твердил, что судьба – игра.(1971)»)

Но именно эту ношу, намеренно или бессознательно, накладывает на него Бродский – справляться со всеми неудачами путем достижений не физических, но духовных:

Гражданин второсортной эпохи, гордо

признаю я товаром второго сорта

свои лучшие мысли, и дням грядущим

я дарю их как опыт борьбы с удушьем.

(«Я всегда твердил, что судьба – игра.(1971)»)

Он выбрал этот путь для своего героя, а стало быть, для самого себя – ведь Бродский как никто был близок своему alter ego, тот служил ему кем-то вроде проводника по миру Слов. Результатом этой связи стало глубокое, но не беспросветное одиночество:

… Увы,

тому, кто не умеет заменить

собой весь мир, обычно остается

крутить щербатый телефонный диск,

как стол на спиритическом сеансе,

покуда призрак не ответит эхом

последним воплям зуммера в ночи.

(«Postscriptum (1967)»)

Моя песня была лишена мотива,

но зато ее хором не спеть. Не диво,

что в награду мне за такие речи

своих ног никто не кладет на плечи.

…

Я сижу в темноте. И она не хуже

в комнате, чем темнота снаружи.

(«Я всегда твердил, что судьба – игра.(1971)»)

Лирический герой смиряется с этим – уж таково свойство его души, — но не от бессилия, а от сознания всей целесообразности такого одиночества, обусловленного ожиданием чуда (чуда искусства – позже Иосиф Бродский четче сформулирует это). Оно являет собой логичный и безболезненный выход, дорогу дальше.

Таким образом, если этот путь является самым желаемым для Бродского, то ответственность провожатых падает на поэтов. Конечно, лишь в самом образе Слова заложена глубина, на которую пока не способен проникнуть человеческий разум, спасительная глубина; но Слово не может остаться без выражения, и здесь творец – «средство языка к продолжению своего существования». Бродский, в отличие от многих других, не делает акцента на том, истинным ли поэтом является считающий себя таковым. Ибо «независимо от соображений, по которым он берется за перо, и независимо от эффекта, производимого тем, что выходит из-под его пера, на его аудиторию, сколь бы велика или мала она ни была, — немедленное последствие этого предприятия – ощущение вступления в прямой контакт с языком, точнее – ощущение немедленного впадания в зависимость от оного, от всего, что на нем уже высказано, написано, осуществлено». Это и имел в виду поэт, говоря о власти Слова над Минутой и Местом. Перед этим таинством слияния с языком меркнет любая угроза. Теперь лирический герой становится современником всех времен, странником всех стран, и ради этого он выносит все страдания и даже смертную долю поэта. В этом он видит настоящую свободу, которая значит для него едва ли не меньше, чем сами явления Жизни и Смерти:

… Она послаще

любви, привязанности, веры

(креста, овала),

поскольку и до нашей эры

существовала.

Ей свойственно к тому ж упрямство.

Покуда Время

не поглупеет, как пространство

(что вряд ли), семя

свободы в злом чертополохе,

в любом пейзаже

даст из удушливой эпохи

побег. И даже

сорвись все звезды с небосвода,

исчезни местность,

все ж не оставлена свобода,

чья дочь – словесность.

Она, пока есть в горле влага,

не без приюта.

Скрипи, перо. Черней, бумага.

Лети минута.

(1987)

В этом стихотворении ясно видно, как в мировоззрении Бродского сплетаются три категории: Время, Пространство, Слово. Вся душа лирического героя подвластна этим стихиям, и именно они держат его на плаву. Вместе с языком свобода тоже предлагает выход из пространства и времени, но только при условии полной самоотдачи словам, являя собой их «вместилище». Таким образом, поэт так же не зависит от «местности», и он так же может избежать забвения. Сама свобода располагается во временной бесконечности, что означает вечную жизнь, и без нее невозможно существование Поэзии, но она и обещает освобождение служителю, почти что части «своей дочери» — словесности.

Опорными образами в его поэтике становятся Слово, Мысль, Время, Память, Дух, как бы стоящие на страже человеческой души.

К ним оказываются привязаны другие слова, понятия, и возникают громадные перечни всего сущего, «парад» слов, как бы передающий должный (идеальный) порядок Мира и человека в нем. И такое «построение» противостоит реальному мироустройству, которое по сути состоит из множества утрат.

Таким образом, через понятие словесности Бродский не просто обозначает выход из перипетий жизни, но и единственный фактор продолжения прогресса, постепенное отрицание какой бы то ни было власти над собой и своим «тяглым тихотворением». Автор заявляет, что пространство Слов преодолевает как временные, так и рамки обычного пространства, и тем самым поэт вместе со своими творениями не заканчивает жизнь «за черной обложкой»:

… Предо мной – пространство в чистом виде.

В нем места нет столпу, фонтану, пирамиде.

В нем, судя по всему, я не нуждаюсь в гиде.

Скрипи, мое перо, мой коготок, мой посох.

Не подгоняй сих строк: забуксовав в отбросах,

эпоха на колесах нас не догонит, босых.

Мне нечего сказать ни греку, ни варягу.

Зане не знаю я, в какую землю лягу.

Скрипи, скрипи, перо! Переводи бумагу.

(«Часть речи», 1975-1976)

В этом заключительном стихотворении из цикла «Часть речи» наконец очень четко прописывается такой простой и логичный тезис: именно перо вместе с творцом способно совершить некую бескровную революцию, обогнав время и пространство, овладев судьбой («На то она судьба, чтоб понимать на всяком наречье»), храня глубоко, сначала недоступно для самого поэта, свою основную силу. «Стихосложение – колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения» — еще одно подтверждение из Нобелевской лекции. И силу эту может дать только Язык.

Отличительная особенность поэтики Бродского — устойчивость, повторяемость как основных мотивов, так и художественных средств их выражения. Несколько утрируя реальную ситуацию, можно сказать, что тот или иной мотив закреплен у Бродского за определенной поэтической формулой. «Формульность» как повторяемость выражений, строк или образов, естественно, отнюдь не является специфическим признаком поэтических текстов автора «Части речи» и «Урании». Достаточно вспомнить — если оставаться в рамках русской словесности — хотя бы о Лермонтове1 или о Мандельштаме2. Однако во всех этих случаях, так же как, по-видимому, и в большинстве прочих, нет жесткой корреляции между «смыслом» и «формой», между двумя планами текста, как в стихах Бродского. Такое устойчивое соответствие «плана содержания» и «плана выражения» можно объяснить по-разному.

1. Демонстративная повторяемость строк выражений, их превращение в поэтические формулы3 создают эффект восприятия различных стихотворений Бродского как единого (или, точнее, одного) поэтического текста. Благодаря этому как бы совершается преодоление Времени, превращение диахронии в панхронию. А для Бродского, невзирая на восприятие Времени как скорее позитивной, нежели негативной, ценности и невзирая на сближение главной ценности — Языка — именно с Временем, преодоление Времени и утверждение бессмертия поэзии очень важны и значимы.

2. При восприятии разных произведений как одного текста создается эффект непосредственного выражения, прямого присутствия личности автора в его создании. Личность автора-человека неизменна в своей основе — при всех переменах в мировидении и характере; соответственно неизменен — опять-таки в главном — и его текст. Согласно поэтической декларации Бродского, подлинным Творцом поэзии является не человек, обычно именуемый автором, а Язык. Акцентирование «авторского присутствия» в поэзии существенно для Бродского как противовес влиянию и правам Языка. Если вспомнить, что его поэзия осознанно «вторична» (в использовании классических жанров, в обращении к подражанию, в высокой доле цитат и т.д.), то напоминание о праве автора окажется особенно уместным и не случайным.

3. Жесткие соответствия между «планом содержания» и «планом выражения» побуждают воспринимать тексты Бродского как высказывания на особенном языке, уровни в котором не совпадают с уровнями в естественном (в данном случае русском) языке. Повторяемость выражений, строк, образов позволяет воспринимать их как слова некоего языка именно в лингвистическом (а не в семиотическом) смысле слова: словосочетание, выражение, стих, образ как семантические единицы эквивалентны словам естественного языка, а стихотворение (или, как минимум, строфа) сходно с предложением. (Можно в этой связи напомнить, что у Бродского предложение действительно стремится заполнить если не границы всего стихотворения, то рамки строфы и даже перейти через них4.) При таком восприятии поэзии Бродского она, действительно, предстает выражением Языка, или Языком как таковым.

4. Жесткая связь между смыслом и средствами его воплощения вызывает ассоциации с иконическими текстами (живописью и т.д.), в которых соответствие между означаемым и означающим является непроизвольным. Так как Бродский усматривает в Языке и в поэзии иконическое начало (текст изоморфен изображаемому в нем), то это представление он воплощает не только в мотивах, в семантике, но и в самой структуре своих стихотворений.

5. И наконец, принцип повторяемости проявляется у Бродского как в воспроизведении или варьировании собственньгх выражений, стихов, образов, так и в цитации других авторов. При этом круг повторяющихся цитат из других поэтов у Бродского ограничен, а реминисценции из их текстов часто соединены с автореминисценциями и/или являются элементами повторяющихся, инвариантных образов Бродского. Поэтому границы между цитатами и автоцитатами, а также между цитатами и повторяющимися поэтическими формулами в поэзии Бродского размыты, «свое» и «чужое» слово четко не отграничены5. Так реализуется не только представление поэта о креативной роли Языка (если воспринимать поэзию как его порождение, то границы между различными произведениями, в том числе и произведениями разных стихотворцев, окажутся несущественными и условными). Так воплощается и установка Бродского на преемственность по отношению к поэтической традиции: поэзия Бродского предстает «зеркалом», сокровищницей и завершением мировой словесности. В этом отношении художественная установка русского поэта — Нобелевского лауреата родственна установке акмеизма, запечатленной в формуле Мандельштама об акмеистской поэзии как о «тоске по мировой культуре». Роднит Бродского с Мандельштамом и пристрастие к «сборным» цитатам — реминисценциям, отсылающим к нескольким исходным текстам одновременно, и поэтика «двойчаток» — парных интертекстуально скрепленных между собой стихотворений — «двойников»6. У Бродского примеры таких двойчаток — «Песня невинности, она же — опыта…» (1972) и «Михаилу Барышникову» (1993; первая редакция «Раньше мы поливали газон из лейки…», 1992); «Строфы» (1968) и «Строфы» (1978); «Посвящается Ялте» (1968) и «Посвящается Чехову» (1993)7; «Одиссей Телемаку» (1972) и «Итака» (1992)8; Литовский дивертисмент» (1971) и «Литовский ноктюрн» (1973)9; «Эклога 4-я (зимняя)» (1980) и «Эклога 5-я (летняя)» (1981); «Венецианские строфы (1)» и «Венецианские строфы (2)» (оба текста — 1982).

Подобно Мандельштаму, Бродский прибегает к приему, когда «шифр» к энигматичному, загадочному тексту скрывается в другом, более позднем10. Так, мотив старения и близкой смерти, перелома жизни в «1972 годе» может показаться странным и неожиданным (стихотворение написано поэтом в возрасте тридцати двух лет). Ключ к «1972 году» — третий сонет из «Двадцати сонетов к Марии Стюарт» (1974), открывающийся строками «Земной свой путь пройдя до середины, / я, заявившись в Люксембургский сад…» (II; 338). Реминисценция из дантовской «Божественной комедии» указывает на мотив прожитой до половины жизни (по счету флорентийца, восходящему к средневековой традиции, это тридцать пять лет). Бродский в 1972-м и тем более в 1974 году приблизился вплотную к сроку, к возрасту, в котором Данте — персонаж «Божественной комедии» — очутился в загробном мире. Соответственно в «1972 годе» подобием потустороннего мира оказывается «незнакомая местность», страна, обретенная в изгнании, а в «Двадцати сонетах к Марии Стюарт» ироническим «синонимом» «сумрачного леса» становится Люксембургский сад. Эти строки Данте превратились у Бродского в собственную поэтическую формулу, соединяющую функции цитаты из «Божественной комедии» и автореминисценции. Она повторена в стихотворении «Келломяки» (1982): «В середине жизни, в густом лесу, / человеку свойственно оглядываться <…>» (III; 61).

Однако, при несомненном сходстве поэтической установки Бродского и акмеистов, есть и существенное отличие: акмеисты как бы проецируют свои произведения на «мировой поэтический текст»11, а Бродский, принимая на себя роль «последнего поэта», словно абсорбирует, вбирает в свои стихотворения мировую поэтическую традицию.

Вторичность по отношению к поэтической традиции проявляется у Бродского в том, что внетекстовая реальность преломляется в высказываниях стихотворца посредством кодов, сформированных этой традицией. Это проявляется и в репрезентации лирического «Я» как персонажа «чужих» текстов («Я» — Одиссей, Овидий, римлянин времен Империи и т.д.), и в самоотстранении «Я» от своих текстов (ограничение высказываний, где в роли субъекта выступает местоимение «Я», большая доля стихотворений, где «Я» как субъект отсутствует или заменено неопределенно-личным «Ты»). Перифрастичность12, архаизация лексики и синтаксиса и высокий процент цитат — также сигнал этой вторичное™. Показательны и освоение и трансформация Бродским таких классических и даже «классицистических» жанров, как ода, сонет, стансы, эклога. Среди изданных русских поэтических произведений Бродского стихотворения, содержащие в заглавии эти жанровые определения, составляют около 10 процентов13. Доля таких текстов несколько возрастет, если учесть вариации жанра эпитафии, в заглавии которых жанр прямо не обозначен («На смерть друга», «На смерть Жукова», «На смерть Роберта Фроста», «На столетие Анны Ахматовой», «Памяти Е. А. Баратынского», «Памяти профессора Браудо», «Памяти Т.Б.», «Памяти Геннадия Шмакова», «Похороны Бобо»), и стихотворения-подражания «Из «Старых английских песен»»14 и «Письма римскому другу»: в этом случае она составит около 13 процентов15. Для творчества современного поэта, и даже просто для поэта XX столетия, это очень высокий процент. Так, среди поэтических произведений Мандельштама стихотворения, соотнесенные с классическими жанрами и содержащими такие жанроуказания в заглавиях, составляют (без учета шуточных стихотворений, в которых комически трансформирована эпиграмма — античный антологический жанр) около 1,5 процента.

Конечно, тексты Бродского, именуемые элегией, эклогой или одой, достаточно далеко отстоят от классических образцов жанра. Но важна сама соотнесенность с традицией, актуальность «жанрового мышления». Традиционные элементы сплавлены в поэзии Бродского с чертами, несвойственными классической поэтике: это и мотив несуществования, «анонимности» «Я», и неожиданная и «причудливая», глубоко индивидуальная образность, и свободное соединение высокой лексики с низкой, и впечатления, нарушающие законы ритма. И все же строки раннего Бродского:

Ну, вот и кончились года, затем и прожитые вами, чтоб наши чувства иногда мы звали вашими словами — могут быть сочтены автометаописанием его поэзии в целом16.

(«Памяти Е. А. Баратынского», 1961 [1; 61])

Мотивная структура

Мотивы одиночества и отчуждения

Эти мотивы относятся к числу поэтических инвариантов Бродского17 .

Лирический герой Бродского отчужден и от людей, и от вещей:

Вещи и люди нас окружают. И те, и зги терзают глаз. Лучше жить в темноте.

<…>

Мне опротивел свет.

<…>

Я не люблю людей. («Натюрморт». 1971 /II; 270-271])

Повторяющийся образ, воплощающий разрыв и одиночество лирического героя, — гибнущий корабль:

Я бы заячьи уши пришил к лицу,

наглотался б в лесах за тебя свинцу,

но и в черном пруду из дурных коряг

я бы всплыл пред тобой, как не смог «Варяг».

Но, видать, не судьба и года не те.

(«Навсегда расстаемся с тобой, дружок», 1980[III; 12])

Кругосветное плаванье, дорогая, лучше кончить, руку согнув в локте и вместе с дредноутом догорая в недрах камина. Забудь Цусиму!

(«Восходящее солнце следит косыми…», 1980[III; 19])’9 Лирический герой Бродского — сирота, отщепенец:

<…> Ты и сам сирота, отщепенец, стервец, вне закона. За душой, как ни шарь, ни черта

(«Снег идет, оставляя весь мир в меньшинстве», 1980[III; 8])

Если герой Бродского не один, то он и другой — это не двое, а два одиночества.

Два существа, одиноких в мире и отчужденных друг от друга. Таковы «Я» и муха, …:

И только двое нас теперь — заразы разносчиков. Микробы, фразы равно способны поражать живое.

Нас только двое.

<…>

<…> И никому нет дела до нас с тобой. <…>

(«Муха», 1985[III; 102-103])

Одинок не только лирический герой Бродского, одинок и сам Бог. И их одиночество схоже:

И по комнате точно шаман кружа, я наматываю, как клубок, на себя пустоту ее, чтоб душа знала что-то, что знает Бог.

(«Как давно я топчу, видно по каблуку», 1980, 1987[III; 141])

Символ одинокого «Я» у Бродского — повторяющийся образ: ископаемый моллюск, вновь извлеченный на свет спустя вечность

Иронически лирический герой именует себя бараном также в первом из «Двадцати сонетов к Марии Стюарт». Семантики жертвы это самонаименование здесь лишено. Слово «баран» — часть переиначенного фразеологизма «смотреть (уставиться) как баран на новые ворота»; такие переписанные фразеологизмы — один из отличительных приемов Бродского: «Сюды забрел я как-то после ресторана / взглянуть глазами старого барана на новые ворота и пруды» (II; 337).

Баран — жертва тирана — один из повторяющихся образов Бродского; в «Пятой годовщине <…>» он также может быть интерпретирован как автоцитата из стихотворения «Я не то что схожу с ума, но устал за лето…», входящего в цикл «Часть речи» (1975-1976):

Свобода — это когда забываешь отчество у тирана, а слюна во рту слаще халвы Шираза, и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана, ничего не каплет из голубого глаза.

(II; 416)

С середины 1970-х гг. в поэзии Бродского утверждается инвариантный мотив несуществования, небытия «Я», облекающийся в слегка варьирующуюся поэтическую формулу. Один из первых примеров — в стихотворении «На смерть друга» (1973): «Имяреку, тебе, — потому что не станет за труд / из-под камня тебя раздобыть, — от меня, анонима /<…>/ Посылаю тебе безымянный прощальный поклон / с берегов неизвестно каких. Да тебе и не важно» (II; 332).

Найденная тогда же поэтическая формула — «совершенный никто»:

И восходит в свой номер на борт по тралу постоялец, несущий в кармане граппу, совершенный никто, человек в плаще, потерявший память, отчизну, сына; по горбу его плачет в лесах осина, если кто-то плачет о нем вообще.

(«Лагуна», 1973 [II; 318])

Ее вариация:

Ты, в коричневом пальто, я, исчадье распродаж. Ты — никто, и я — никто. Вместе мы — почти пейзаж. («В горах», 1984[III; 831)

Ее вариант, отсылающий к исходному контексту — к «Одиссее» Гомера:

И если кто-нибудь спросит: «кто ты?» — ответь: «кто я, я — никто», как Улисс некогда Полифему.

(«Новая жизнь», 1988[III; 169]) Другой вариант этого же мотива — мотив отчуждения поэта от читателя и от собственного текста:

Ты для меня не существуешь; я в глазах твоих — кириллица, названья… Но сходство двух систем небытия32 сильнее, чем двух форм существованья. Листай меня поэтому — пока не грянет текст полуночного гимна. Ты — все или никто, и языка безадресная искренность взаимна.

(«Посвящение», 1987[III; 148]) мотив автономности текста от автора («автора») выражен хотя и не столь явно, в стихотворении «Тихотворение мое, мое немое…» из цикла «Часть речи»: (с)тихотворение в нем именуется тяглым, то есть оно влечет, тянет за собой поэта, и ломтем отрезанным, то есть вещью, живущей независимо от того, кого считают ее творцом (II; 408). Первая строка содержит прием игры, построенной на сдвиге границ слов: «Тихотворение мое, мое немое» (II; 408) = «(С)тихотворение мое, мое немое».

Мотив отчуждения поэта от текста содержится и в «Эклоге 4-й (зимней)» (1980), хотя здесь он лишен трагического оттенка:

Так родится эклога. Взамен светила загорается лампа: кириллица, грешным делом, разбредаясь по прописи вкривь ли, вкось ли, знает больше, чем та сивилла, о грядущем. О том, как чернеть на белом, покуда белое есть, и после.

(III; 18)

В этих строках варьируется пушкинский образ из «Осени»: перо, просящееся к бумаге. Перу у Пушкина, которое записывает текст как бы независимо от воли поэта, у Бродского соответствуют язык, алфавит («кириллица»), буквы, которые словно сами складываются в строки. У Пушкина в «Осени» грамматические субъекты — пальцы и перо, стихи, а не «Я», и строение фраз передает мотив спонтанности вдохновения, неподвластности разуму. Но «лирическое волненье» испытывает всё же душа поэта. У Бродского «Я» поэта просто отсутствует, стихи рождаются из алфавита, из Языка33.

Мотив несуществования, «е-бытия «Я» появляется в поэзии Бродского примерно в одно время с мотивом отчуждения «Я» поэта от своих текстов, и это не случайно. Идея, что поэт — не творец своих текстов, а лишь орудие Языка, лишает жизнь «Я» стихотворца экзистенциального оправдания, смысла. Наполнения. Воплощаясь в тексте, «Я» превращается в факт языка, в «местоимение», отчуждается от себя самого. Знаком «Я» становится «пустая» геометрическая фигура, обреченная на уничтожение:

Навсегда расстаемся с тобой, дружок. Нарисуй на бумаге простой кружок. Это буду я: ничего внутри. Посмотри на него — и потом сотри.

(«То не Муза воды набирает в рот», 1980[III; 12])

«Исторический» вариант мотива одиночества — отчуждение героя от нового поколения, вступающего в жизнь. По-видимому, он сформулирован впервые в стихотворении «1972 год»:

Смрадно дыша и треща суставами, пачкаю зеркало. Речь о саване еще не идет. Но уже те самые, кто тебя вынесет, входят в двери.

Здравствуй, младое и незнакомое племя! Жужжащее, как насекомое, время нашло, наконец, искомое лакомство в твердом моем затылке.

Пушкинское выражение «Здравствуй, племя, младое, незнакомое!» («…Вновь я посетил…») приобретает в новом контексте горько-иронический смысл: Пушкин говорил о преемственности поколений (их символизируют старые и молодые деревья) и приветствовал их смену как неизбежный и справедливый закон бытия; Бродский пишет о новом поколении как о могильщиках лирического героя.

Оппозиция «мир ценностей лирического героя — «варварские» ценности нового поколения, культивирующего жестокость и презирающего человеческую личность» организует стихотворение «Сидя в тени» (1983):

Я смотрю на детей, бегающих в саду.

И свирепость их резвых игр, их безутешный плач смутили б грядущий мир, если бы он был зряч.

VII

После нас — не потоп, где довольно весла, но наважденье толп, множественного числа.

<…>

VIII

Ветреный летний день. Запахи нечистот затмевают сирень. Брюзжа, я брюзжу как тот, кому застать повезло уходящий во тьму мир, где, делая зло, мы знали еще — кому.

(III; 71-73)

Дети изображены как «враги» уходящего поколения, как те, кто вытесняет старших из жизни, убивает их:

XIII

<…>

Как бы беря взаймы, дети уже сейчас видят не то, что мы; безусловно не нас.

(Там же [III; 74])»

Загорелый подросток, выбежавший в переднюю, у вас отбирает будущее, стоя в одних трусах.

(«Август», 1996[IV(2); 204])

В противоположность Пушкину, уподобляющему новое поколение молодым деревьям, Бродский противопоставляет «подростков» деревьям; их существование ассоциируется с гибелью, с вырубкой деревьев:

Теперь всюду антенны, подростки, пни вместо деревьев.

Оппозиция «лирический герой (его поколение) — новое поколение» имеет у Бродского глубокий культурный смысл. Сверстники лирического героя — последнее поколение, живущее ценностями высокой культуры. «…Нынешнее дело — дело нашего поколения; никто его больше делать не станет, понятие «цивилизация» существует только для нас. Следующему поколению будет, судя по всему, не до этого: только до себя, и именно в смысле шкуры, а не индивидуальности. Вот это-то последнее и надо дать им какие-то средства сохранить; и дать их можем только мы, еще вчера такие невежественные. <…> Уже сегодня, перефразируя основоположника, самым главным искусством для них является видео. За этим, как и за тем, стоит страх письменности, принцип массовости, сиречь анти-личности. И у массовости, конечно, есть свои доводы: она как бы глас будущего, когда этих самых себе подобных станет действительно навалом — муравейник и т.п., и вся эта электронная вещь — будущая китайская грамота, наскальные нерп 1.41. настенные живые картинки. Изящная словесность, возможно, единственная палка в этом набирающем скорость колесе, так что дело наше — почти антропологическое: если не остановить, то хоть притормозить подводу, дать кому-нибудь возможность с нее соскочить» (из письма Я.А. Гордину, июль 1988 г.)35.

Мотив изоморфности мира и текста (языка)

Сходство структуры бытия, космоса, и текста (языка) — инвариантный мотив Бродского, родственный представлениям барокко о мире как о совершенном творении — произведении Бога — непревзойденного художника. Этот мотив объясняет поэтику неразличения знаков и вещей у Бродского, но эксплицирован лишь в нескольких поэтических текстах: «Воздух — вещь языка. Небосвод — хор согласных и гласных молекул, в просторечии — душ» («Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова» [II; 330]); «Всё — только пир согласных на их ножках кривых» («Строфы», 1978 [II; 457]). Слою, человек и вещь у Бродского одновременно и противопоставлены, и сходны. Они взаимообратимы. Этот мотив был подробно проанализирован В. П. Полухиной, и я позволю себе на нем более не останавливаться36.

Мотив мира — театра

Этот «барочный» мотив, родственный представлению о мире-тексте, развернут в нескольких стихотворениях Бродского 1990-х гг. В «Храме Мельпомены» (1994) он принимает форму представления о жизни как игре, о существовании человека как роли:

Мишель улыбается и, превозмогая боль,

рукою делает к публике, как бы прося взаймы: «Если бы не театр, никто бы не знал, что мы существовали. И наоборот!» <…>

(IV; 165)

Представление о природном мире, космосе как о театре, оперном зале воплощено в поэтике сравнений стихотворения «Я проснулся от крика чаек в Дублине» (1990):

Облака шли над морем в четыре яруса,

точно театр навстречу драме

<…>

Крики дублинских чаек! <…> <…>

раздирали клювами слух, как занавес.

(IV(2); 97)

В «Театральном» (1994—1995) театр, драматическое действо — материализованная метафора Истории37; в стихотворении «Клоуны разрушают цирк. Слоны убежали в Индию…» (1995) овеществленной метафорой бытия является цирк. Еще один вариант: мир — театр кукол: небожитель (Бог или ангел) именуется «одной из кукол, пересекающих полночный купол» («Разговор с небожителем», 1970 [II; 214]); жизнь людей — кукольной драмой: «они [вещи. — А. Р.] наслаждаются в паузах драмой из жизни кукол, чем мы и были, собственно, в нашу эру» («Кентавры I», 1988 [III; 163]); «Потому что у куклы лицо в улыбке, мы, смеясь, свои совершим ошибки» («Песня невинности, она же — опыта», 1972 [II; 304])38.

Мотив мира — театра реализован также в сравнениях и в метафорах занавеса, партера, кулисы и шапито: «Вверх взвивается занавес в местном театре» («Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова» [II; 323]); «Пустота раздвигается, как портьера» («К Урании», 1982 [III; 64]); «И когда тебя ищут в партере» («Памяти Геннадия Шмакова» [III; 180]); «Льдина не тает, точно пятно луча, дрейфуя в черной кулисе, где спрятан полюс» («Памяти Клиффорда Брауна», 1993 [III; 216]); «Сворачивая шапито, грустно думать <…>» (приближаясь к смерти) («Тритон», 1994 [IV (2); 191]).

Мотив мира — театра и жизни человека — роли объясняется у Бродского представлением об отчуждении «Я» от самого себя, когда жизнь воспринимается как некая пьеса, а твое предназначение — как игра актера, усвоение заданного амплуа.

Мотив воды (моря) — колыбели жизни

Этот мотив развернут в стихотворениях Бродского «Прилив» (1981) и «Тритон» (1994). В других текстах сохраняются его знаки — уподобление или самоотождествление лирического героя с рыбой, отождествление человека вообще с рыбой («как здесь били хвостом» — метафора венецианской жизни и угорь и камбала как метафоры улиц и площадей в «Венецианских строфах (1)», 1982 [III; 52]); наделение земного существования атрибутами моря: «<…> фиш, а не Юл в изголовье встает ночами, и звезда морская в окне лучами штору шевелит, покуда спишь» («Лагуна», 1973 [II; 318])39.

Мотив будущего как далекого прошлого

Грядущее интерпретируется Бродским как наступление доисторического прошлого, как наступление эры варварства, оледенения, ископаемых чудовищ или времени, когда земля была покрыта водой и ее обитателями были моллюски:

<…> Дымят ихтиозавры грязные на рейде.

(«Зимним вечером в Ялте», 1969[II; 141])

Грядущее настало <…> <…>

Отличительные приемы

Пространственное удаление, «откат»

Во многих стихотворениях Бродского доминантную роль играет прием отдаления точки зрения в пространстве от изображаемого предмета — вплоть до ее перемещения в космические сферы. Это пространственное отдаление — знак отдаления, отчуждения психологического и экзистенциального. Среди ранних произведений такой прием является доминантным в «Большой элегии Джону Донну» (1963). Он развернут в «Осеннем крике ястреба» (1975), заявлен в начале «Пятой годовщины (4 июня 1977)» (1977): «Там хмурые леса стоят в своей рванине. Уйдя из точки «А», там поезд на равнине стремится в точку «Б». Которой нет в помине» (II, 419). Изображение лесов в их массе и города, из которого вышел поезд, как точки предполагает, что позиция созерцателя значительно отдалена от них в пространстве74. Этот прием «отката» завершают «Стихи о зимней кампании 1980 года» (1980). Панорамное видение определяет поэтику пространства в стихах «К Урании» (1982); при этом пространственное удаление как бы дезавуируется, ибо человек в своем одиночестве тождествен столь же одинокой земле: «и, глядя на глобус, глядишь в затылок» (III; 64). Космическое видение спорадически прослеживается в «Тритоне» (1994).

Менее сильными формами пространственного отчуждения у Бродского являются уподобление человека небесным телам («семейное фото — вид планеты с Луны» — «Строфы», 1974 [II; 469], «Я» и «Ты» как Канопус и Сириус — 1995) и разделенность лирического героя и его адресата в земном пространстве.

Прием «математизации»

Одна из особенностей поэзии Бродского — сочетание слов, обозначающих предметы повседневной жизни, материальные явления, с терминами, элементами языка алгебры и геометрии75, которым не соответствуют какие-либо конкретные денотаты. Такое сочетание конкретного и абстрактного создает эффект отстранения и повторяемости единичного: бытие в своих единичных проявлениях сводимо к абстракции. Муза поэта — «Муза точки в пространстве и Муза утраты очертаний», «Муза точки в пространстве! Вещей, различаемых лишь в телескоп! Вычитанья без остатка! Нуля» («Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова» [II; 328— 329]). Метафора, воплощающая мотив одиночества и потерь, — «геометрия утрат» («В горах», 1984 [III; 88]).

Сплетение математических терминов и предметных слов создает непредсказуемые метафоры, как «развалины геометрии», математические понятия теряют свой исконный смысл, превращаясь в означающие, лишенные денотатов («Точка, оставшаяся от угла»):

Вечер. Развалины геометрии.

Точка, оставшаяся от угла.

Вообще, чем дальше, тем беспредметнее.

Так раздеваются догола.

(«Вечер. Развалины геометрии», 1987[III; 136])

Неразличение, уравнивание знака и вещи

Этот повторяющийся прием Бродского проистекает из представления о сходстве, изоморфности мира и текста (языка, звука, буквы, слова, рисунка, картины). Некоторые примеры: «Густой туман листал кварталы, как толстой роман» («Перед памятником А.С. Пушкину в Одессе», 1969 (?), 1970 (?) [IV (1); 7])77; «здесь и скончаю я дни, теряя волосы, зубы, глаголы, суффиксы» («1972 год», 1972 [И; 292]); «на площадях, как «прощай» широких, и улицах узких, как звук «люблю»» («Лагуна», 1973 [II; 320])78; «и в гортани моей <…> чернеет, что твой Седов, «прощай»» («Север крошит металл, но щадит стекло» из цикла «Часть речи», 1975— 1976 [II; 398]); «Человек превращается в шорох пера по бумаге, в кольца, петли, клинышки букв и, потому что скользко, в запятые и точки. <…>» («Декабрь во Флоренции», 1976 [II; 384]); «Отсутствие мое большой дыры в пейзаже не сделало; пустяк: дыра, — но небольшая. Ее затянут мох или пучки лишая, гармонии тонов и проч. не нарушая» («Пятая годовщина (4 июня 1977)» [II; 421]); «Склоны, поля, овраги повторяют своей белизною скулы. <…> И в занесенной подклети куры <…> кладут непорочного цвета яйца.

Если что-то чернеет, то только буквы. Как следы уцелевшего чудом зайца» («Стихи о зимней кампании 1980 года», 1980 [III; 11]); «Нарисуй на бумаге простой кружок. Это буду я: ничего внутри. Посмотри на него — и потом сотри» («То не Муза воды набирает в рот» [III; 12]); «Жужжанье мухи, увязшей в липучке, — не голос муки, но попытка автопортрета в звуке «ж». Подобие алфавита, тело есть знак размноженья вида за горизонт»; «И долго среди бугров и вмятин матраса вертишься, расплетая, где иероглиф, где запятая» (оба примера — из «Эклоги 5-й (летней)», 1981 [III; 37, 41]); «Я всматриваюсь в огонь. На языке огня раздается «не тронь» и вспыхивает «меня»» («Горение», 1981 [III; 29]); «Рим, человек, бумага» («Римские элегии», 1981 [III; 47]); «<…> смех громко скрипел, оставляя следы, как снег, опушавший изморозью, точно хвою, края местоимений и превращавший «я» в кристалл, отливавший твердою бирюзой, но таявший после твоей слезой» («Келломяки», 1982 [III; 60]); «Эти горы — наших фраз эхо»; «Горы прячут, как снега, в цвете собственный глагол» («В горах», 1984 [III; 84—86]); «И более двоеточье, чем частное от деленья голоса на бессрочье, исчадье оледененья, я припадаю к родной, ржавой, гранитной массе серой каплей зрачка, вернувшейся восвояси» («Вот я и снова под этим бесцветным небом…», 1990 [IV (2); 92])79; «Хоть приемник включить, чтоб он песни пел. / А не то тишина и сама — пробел» («Метель в Массачусетсе», 1990 [IV (2)]); «Видимо, шум листвы <…> <…> пользовался каракулями <…>» («Воспоминание», 1995 [IV (2); 196]).

Прием наделения поэтической, словесной формы иконической функиией

Текст у Бродского не просто описывает предметы, но иногда их изображает, подобно искусствам, построенным на иконических знаках, — таким, как живопись или кинематограф. Такая установка присуща многим поэтическим системам (например, барокко) и не является отличительным признаком именно поэтики Бродского81. Но у Бродского она выражена довольно отчетливо и даже настойчиво. Иконическую функцию у Бродского получают графическая форма слова и положение буквы в слове:

«Как ты жил в эти годы?» — «Как буква «г» в «ого»». «Опиши свои чувства». — «Смущался дороговизне». «Что ты любишь на свете сильней всего?» «Реки и улицы — длинные веши жизни».

(«Темза в Чеки», 1974[П; 351])

В этих строках превращение конвенциональных знаков — буквы и слова — вступает в сложную игру с контекстом. Положение буквы «г» в слове «ого» ассоциируется с зажатостью, несвободой, и эта семашика вступает в противоречие с утвердительным, позитивным смыслом самого восклицания — создается самоотрицание. Но буква «г» в русском языке еще и эвфемистическое сокращение слова «говно». В словах «говно» и «говенно» так же, как и в слове «ого», две буквы «о», и «ого» можно считать окказиональным эвфемизмом, замещающим «неприличное» словцо. Таким образом, ответ может быть прочитан как «говенно».

Поэтика суждений

Поэзия Иосифа Бродского имеет особенное философское измерение. Как заметил М. Ю. Лотман, многие стихотворения Бродского могут рассматриваться как обобщающие суждения, соединенные цепью образов83. Частая у Бродского строка — или простое суждение типа «А есть В», или суждение сложное, в котором пропозиции соединены между собой согласно принципу утверждения и вывода, или условия и результата: А, поэтому В; если А то В; А но В и т.п. Однако «элементы» этих конструкций — слова, понятия, ситуации и т.д. — не предусматривают каких-либо логических соотношений. Эти отношения устанавливает и «навязывает» только сам поэт. Соответственно эти суждения не могут быть истинными или ложными, хотя могут казаться таковыми. Внутренняя логика, создаваемая поэтом, загадочна, окказиональна и обусловлена контекстом.

Библиография

Бродский И. Письма римскому другу: Стихотворения. – СПб.: Азбука-классика, 2001.

Бродский И. Поклониться тени: Эссе. – СПб.: Азбука-классика, 2001.

Изучение литературы 19 – 20 вв. по новым программам. Сборник научно-методических статей. Отв. редактор Бодрова Н. А. — Самара, 1994.

Ранчин А. «На пиру Мнемозины»: Интертексты Иосифа Бродского. – М.: Новое литературное обозрение, 2001.

Русская литература 20 века. Школы, направления, методы творческой работы. Под редакцией проф. С. И. Тиминой. – М.: Высшая школа, 2002.

Народность в поэме Н.А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо».

Некрасов – прежде всего народный поэт и не только потому, что он говорит о народе, но потому, что им говорил народ. Само название поэмы говорит нем о том, что в ней показана жизнь русского народа.

По словам Николая Алексеевича, он «собирал по словечку двадцать лет». «Я задумал изложить… — писал поэт, — всё, что я знаю о народе, все, что мне привелось услыхать из уст его…»

Поэма писалась долго, но так и не была закончена, поэтому до сих пор ведутся споры о порядке и расстановке частей и завершенности идейного смысла.

Своеобразие поэмы заключается в том, что это произведение реалистическое – по художественному методу, народное – по своему значению и тематике, эпическое – по широте изображения действительности и героическому пафосу.

Поэма «Кому на Руси жить хорошо» народна не только своим идейным звучанием. Народная точка зрения на действительность выражена здесь и в самой разработке темы, в том, что вся Русь, все события показаны через восприятие странствующих мужиков, представлены как бы в их видении. Использованная в произведении форма путешествия, встреч, расспросов, рассказов, описаний была очень удобна для того, чтобы дать всестороннее изображение жизни.

Творчество Н.А. Некрасова совпало с эпохой расцвета родной фольклористики. Именно в это время народ оказался в центре читательских масс.

Сам Некрасов постоянно «бывал в русских избах», благодаря чему крестьянская речь стала с детства хорошо известна ему: он изучал простонародный язык и стал большим знатоком народно-поэтических образов, народных форм мышления. В конце концов эта речь стала его собственной речью. Некрасов стремился к наиболее полному и всестороннему изучению народа.

Поэт болел за судьбу России и призывал к работе по преобразованию ее в «могучую и всесильную» страну. Он высоко ценил в русском народе его активность в борьбе за счастье.

В поэме «Кому на Руси жить хорошо» присутствует большое количество примет и поверий, пословиц и поговорок, а также загадок: «Ну, леший, шутку славную над нами подшутил», «С кем встречи вы боитеся идя путем-дорогою» (с попом), «Рубаху чистую надела в Рождество», «Пошли крутую радугу на наши небеса», «Солдаты шилом бреются, да дымом греются», « Наши топоры лежали до поры», «С работы, как ни мучайся, не будешь ты богат, а будешь ты горбат», «Хвали траву в стогу, а барина в гробу», «Из песни слово выкинуть, так вся песня нарушится», «Ты тем перед крестьянином пшеница провинилася, что кормишь ты по выбору, зато не налюбуется на рожь, что кормит всех», «Никто его не видывал» (загадка об эхе), «Замок – собачка верная» (о замке), «Вот то, чем больше вертется» (веретено), «Одни не птица» (о мельнице), «Всю жизнь свою ты кланялся» (о топоре), «Весь век пила железная жует» (о пиле).

Поэма «Кому на Руси жить хорошо» написана именно тем, народным языком именно для тех людей, которые составляют основную часть нашей страны – простого русского народа.