Автор: admin

История переписки императора Николая II с императрицей Александрой Федоровной рассматривалась в недавно опубликованной статье Б.Ф.Додонова, О.Н.Копылова и С.В.Мироненко. Указывалось, что дневники и письма Николая II и членов его семьи появились в центральных газетах уже в начале августа 1918 г. Для разборки романовских бумаг ВЦИК создал специальную комиссию, состав и функции которой были окончательно утверждены его решением от 10 сентября 1918 г. В нее вошли историк М.Н.Покровский, известные в то время журналисты Л.С.Сосновский (редактор газеты «Беднота») и Ю.М.Стеклов (редактор «Известий ВЦИК»), руководитель Главного управления архивным делом (ГУАД) Д.Б.Рязанов и юрист, позднее видный историк и архивист, В.В.Адоратский. К разборке и публикации документов бывшей царской семьи была подключена также Социалистическая академия общественных наук. С сентября 1918 года ее сотрудники копировали документы новоромановского архива и переводили их на русский язык. В 1921 году было обнаружено, что некоторые документы Николая II нелегально передаются из советских архивов за рубеж. Подозрение пало на профессора В.Н.Сторожева, и он был уволен с работы. [1]

Результатом этой «утечки» стала первая публикация писем императрицы Александры Федоровны, предпринятая берлинским издательством «Слово» в 1922 году. Письма публиковались, начиная с апреля 1914 года, первую часть каждого тома составляли переводы писем, а вторую часть – подлинники на английском языке. Иначе говоря, в распоряжении берлинского издательства были копии писем на английском языке, и читателям предоставлялась возможность самим сверить качество перевода.

Вслед за этим было предпринято и советское издание переписки. К печати его готовил А.А.Сергеев, в будущем выдающийся археограф. Были изданы третий, четвертый и пятый тома переписки, начиная с апреля 1914 года. К письмам были добавлены телеграммы, которыми обменивались супруги. В вводной статье М.Н.Покровский сообщал, что письма, опубликованные «Словом», похищены из советских архивов и «изобилуют массой искажений, пропусков и дефектов». [2]

Несмотря на то, что переписка императора Николая II с императрицей Александрой Федоровной, начиная с самого ее издания, широко цитировалась в научной и мемуарной литературе, достоверность этих документов не подтверждена. При этом в печати появляются статьи под громкими названиями, например, «Достоверность переписки императора Николая II с императрицей Александрой Федоровной», претендующие на то, чтобы быть «фундаментальными исследованиями в этой области». Причем свои выводы авторы базируют лишь на анализе самого содержания переписки. [3] К таким публикациям относится и переиздание переписки под названием «Терновый венец России. Николай II в секретной переписке» О.А.Платоновым. Публикация сопровождается пространным введением и почему-то разбита на главы с художественными названиями (без нарушения хронологии). В этом случае переписка начинается с письма от 19 сентября 1914 года. [4] Телеграммы и нумерация писем, сделанная самой императрицей, в книгу О.А.Платонова не включены. Текст снабжен некоторыми научными комментариями. При всех недостатках публикации О.А.Платонова в настоящее время она является самой доступной и будет использоваться в данной статье.

В распоряжении большевиков были научные кадры и богатые средства, позволяющие фальсифицировать материалы архива царской семьи. Однако, переписка Николая II и Александры Федоровны имеет такой объем и такое богатое содержание, что написать ее заново, как это было с дневниками А.А.Вырубовой, просто невозможно. При этом переписать текст, сделав нужные вставки, советские специалисты вполне могли. Крайне подозрительной выглядит утечка материалов за рубеж. Не исключено, что подобная акция понадобилась большевикам для того, чтобы придать легитимность сочиненным материалам. Переснять письма в тех условиях было технически невозможно, и в Берлин попали копии, верность которых пока не оценена. Все это заставляет очень осторожно подходить к оценке достоверности переписки. По этой причине из обширной переписки Николая II и Александры Федоровны будет взят первый год Мировой войны. Предполагается, что этот период интересовал большевиков меньше всего и мог остаться «неповрежденным». Письма 1914-1915 годов интересны тем, что по ним можно проследить, как под влиянием военных неудач и внутренних трудностей менялся тон писем императрицы.

Письма императрицы Александры Федоровны неоднократно цитировались ее врагами и сторонниками. На их основании в оборот входили яркие легенды о слабовольном царе, довлеющей супруге и стоявшем за ее спиной Г.Е.Распутине. При этом ни сторонники, ни противники этих тезисов почему-то не брались проследить, что же советовала императрица мужу. Между тем, влияние Александры Федоровны и Г.Е.Распутина складывалось из определенных рекомендаций, которые император воплощал или не воплощал в жизнь. Этот процесс прохождения советов из писем в практическую жизнь почему-то до сих пор игнорировался историками. Я предлагаю посмотреть, что же конкретно советовали Николаю II Александра Федоровна и Г.Е.Распутин, и как император реализовывал на практике эти рекомендации.

Первоначально содержание писем императрицы вращалось вокруг бытовых повседневных дел, детей, госпиталя, в котором работали она и ее дочери. О военных событиях Александра Федоровна судила по газетным материалам и иногда уточняла у мужа некоторые их аспекты. Просьбы императрицы в первый период войны ограничивались ее окружением. Александра Федоровна ходатайствовала по поводу офицеров своих шефских полков, а также лично ей знакомых лиц. Императрица считала себя ответственной за все происходящее в императорской фамилии. Некоторые ее просьбы касались морганических супруг великих князей Михаила и Павла Александровичей. Александра Федоровна давала мужу советы по поводу членов императорской фамилии, находившихся в Ставке и фронтовых частях. Например, 25 октября 1914 года Александра Федоровна просила мужа назначить Павла Александровича к его бывшему сослуживцу В.М.Безобразову (командир Гвардейского корпуса), так как ему не хотелось ехать в Ставку к Н.В.Рузскому («Терновый венец». С. 59). Императрица не интересовалась у мужа ходом компании и не вникала в дела Ставки. Из всего генералитета российской армии Александра Федоровна выделяла лишь Ф.А.Келлера и Н.И.Иванова (эти люди в дальнейшем доказали свою преданность престолу). Любопытно, что особое отношение императрицы не помогло этим генералам сделать карьеру во время войны.

Военные события заставляли Николая II все больше времени проводить в Ставке. Все длиннее становились его разлуки с женой. Это немедленно отразилось на тоне писем. Императрица пыталась помочь мужу, сопереживала ему, страдала по поводу поражений русского оружия. Одной из форм поддержки была молитвенная помощь. В этом отношении Александра Федоровна всецело полагалась на «Божьего человека» Григория Ефимовича Распутина. Чаще всего его советы передавались императрице через А.А.Вырубову.

Как это уже неоднократно отмечалось в исторической литературе, людей и государственных деятелей Александра Федоровна мерила через призму Г.Е.Распутина. Отношение к «человеку Божьему» значило для императрицы и лояльность к императорской фамилии, и залог будущей успешной деятельности чиновника (Божья помощь в его делах). Главными аргументами против назначения военным министром А.А.Поливанова и обер-прокурором Св.Синода А.Д.Самарина было то, что они выступали против Г.Е.Распутина. «Не враг ли он нашего Друга, что всегда приносит несчастье?» и «он будет работать против нас, раз он против Гр.», – писала императрица мужу. («Терновый венец». С. 155, 150)

Александра Федоровна находилась в жесткой конфронтации с главнокомандующим великим князем Николаем Николаевичем. За их отношениями стоял целый ряд весомых причин, не последней из которых было отношение великого князя к Г.Е.Распутину. По свидетельству великого князя Александра Михайловича, именно жены Николая Николаевича и Петра Николаевича – «черногорки» Анастасия и Милица Николаевны – ввели в царскую семью сперва месье Филиппа, а затем и Г.Е.Распутина.[5] Затем произошёл разрыв, и «черногорки», а за ними и Николай Николаевич стали врагами «старца». Биограф великого князя писал, что «о приезде Распутина в Ставку во время нахождения во главе армии великого князя Николая Николаевича, разумеется, не могло быть и речи». [6] Александра Федоровна была прекрасно осведомлена о таком отношении к «Другу», но это была не единственная причина ее расхождения с главнокомандующим. Императрица не могла простить дяде императора то, что в 1905 году он вынудил императора подписать Манифест 19 октября. «Мы еще не подготовлены для конституционного правительства. Н. и Витте виноваты в том, что Дума существует», – писала Александра Федоровна мужу в одном из писем («Терновый венец». С. 160).

В первые месяцы войны императрица в своих письмах не проявляла враждебности к главнокомандующему и даже называла его «Николаша», как и царь. Но с начала 1915 года все изменилось. В письмах Александры Федоровны Николай Николаевич выступал теперь только под литерой «Н.». 22 января, ссылаясь на «Друга», императрица просила мужа не упоминать главнокомандующего в Манифесте («Терновый венец». С. 88). А 29 января уже прямо писала: «он находится под влиянием других и старается взять на себя твою роль, что он не в праве делать… Этому следовало бы положить конец. Никто не имеет права перед Богом и людьми узурпировать твои права» («Терновый венец». С. 96). 4 апреля: «Хотя Н. поставлен очень высоко, ты выше его. Нашего Друга так же, как и меня, возмутило то, что Н. пишет свои телеграммы, ответы губернаторам и т.д. твоим стилем» («Терновый венец». С.115). За всеми этими замечаниями просматривалась ревность императрицы, пытавшейся защитить прерогативы своего мужа.

Как выясняется, волнения Александры Федоровны были небезосновательны и разделялись ее наиболее компетентными современниками. В.И.Гурко писал в своих воспоминаниях, что на основании положения о полевом управлении войск Ставка пользовалась неограниченной властью в пределах театра военных действий. Это положение было составлено в расчете на то, что в случае войны во главе войск встанет сам император. Однако, принять командование Николаю II помешало сопротивление министров. К местностям, подчиненным Ставке, была отнесена обширная тыловая полоса и сама столица. «Ставка не только в полной мере с места использовала свои чрезвычайные полномочия, но присвоила себе диктаторские замашки», – писал мемуарист. [7]

Николай II долгое время совершенно не реагировал на замечания своей жены по поводу главнокомандующего. Особенно заметно это сопротивление было при обсуждении поездки царя в только что завоеванные Перемышль и Львов. В ответ на сообщение царя о предстоящей поездке 5 апреля 1915 года Александра Федоровна просила его, ссылаясь на мнение Г.Е.Распутина, ехать туда без главнокомандующего. Совет мотивировался тем, что ненависть против Николая Николаевича там очень сильна, а визит царя обрадует всех. («Терновый венец». С. 117). 7 апреля Императрица вновь сообщала о том, что Друг не одобряет поездки и согласен с ней по поводу Николая Николаевича. Г.Е.Распутин советовал совершить такую поездку уже после войны («Терновый венец». С. 121). В тот же день Николай II отвечал, что не согласен с тем, что Николай Николаевич должен остаться в Ставке, когда царь поедет в Галицию. Он считал, что во время войны при поездке в завоеванную провинцию царя должен сопровождать главнокомандующий. «Он сопровождает меня, а не я нахожусь в его свите», – писал Николай II («Терновый венец». С. 122). После этого Александра Федоровна отвечала: «Теперь я понимаю, почему ты берешь Н. с собой – спасибо за объяснение, дорогой» («Терновый венец». С. 123).

Вновь к теме главнокомандующего императрица вернулась лишь через полгода – 12 июня 1915 года. В связи с отставкой военного министра В.А.Сухомлинова она писала о Николае Николаевиче: «Как бы я хотела, чтобы Н. был другим человеком и не противился Божьему человеку» («Терновый венец». С. 147). В конце июня Александра Федоровна окончательно отчаялась и стала уговаривать мужа быстрее покинуть Ставку, где на него плохо влияют Николай Николаевич и его окружение. И, наконец, в конце августа императрица не скрывала своей радости по поводу отставки великого князя.

По мнению участника событий военного историка генерала Н.Н.Головина, главной причиной, побудившей Николая II занять пост главнокомандующего, было желание возглавить войска в период катастрофы. К этому императора подталкивали также постоянная критика Ставки со стороны правительства и доклады общественных деятелей, призывавших совместить «Управление страной и Верховное Главнокомандование». [8]

Любопытно, что подозрения по поводу Николая Николаевича имела не одна императрица. Даже мемуаристы, жестко критикующие отношение Александры Федоровны к великому князю, оставили отзывы, подтверждавшие ее мнение. Н.Н.Головин приводил воспоминания военного министра А.А.Поливанова о том, что последний, отвозя в Ставку письмо Николая II к главнокомандующему о его отставке, вовсе не был уверен в успехе своей миссии. Но его опасения не оправдались: ни о какой возможности сопротивления или неповиновения не могло быть и речи. [9] Генерал Ю.Н.Данилов отмечал, что «под влиянием внешних и внутренних событий 1905 г. в великом князе Николае Николаевиче совершился весьма значительный внутренний политический сдвиг: из сторонника крайнего, мистически-религиозного самодержавного монархизма или даже царизма он стал на путь конституционализма». [10] Ю.Н.Данилов приводил интересный диалог в Ставке. После начала отступления русской армии в 1915 году генерал обращался к Николаю Николаевичу: «Ваше Высочество, пока вы у власти, Россия знает только вас одного, и только вы один отвечаете за общий ход войны», на что главнокомандующий отвечал: «Я подумаю». [11] Эти подозрения Николай Николаевич подтвердил в 1917 году, когда скрыл от императора сделанное ему А.И.Хатисовым предложение принять участие в дворцовом перевороте, а затем 2 марта, присоединившись к голосам командующих армиями, просивших Николая II отречься от престола.

В 1914 году Александра Федоровна обращалась с просьбами к мужу всего несколько раз. 19 ноября она просила Николая II назначить вместо отстраненного П.К.Ренненкампфа командующим армии генерал-адъютанта П.И.Мищенко. «Такая умная голова и любим войсками», – писала императрица («Терновый венец». С 67). Действительно, П.И.Мищенко ярко проявил себя во время русско-японской войны как удачливый кавалерийский командир. Но ходатайство царицы было оставлено без внимания. П.И.Мищенко не поднялся выше командира корпуса (в 1918 году он покончил жизнь самоубийством). 12 декабря Александра Федоровна просила царя назначить генерал-майора П.П.Гротена командиром гусар его императорского величества («Терновый венец». С. 82). Но и эта просьба не была выполнена. В одном из следующих писем императрица сетовала на то, что командиром гусар назначен «скучный» полковник Н.Н.Шипов («Терновый венец». С 90).

Весной 1915 года, когда на фронте начались проблемы, императрица все чаще стала прибегать к помощи Г.Е.Распутина. Однако советы, направляемые императору, не касались важных сторон боевых действий. 10 апреля Александра Федоровна сообщала, что, по мнению Г.Е.Распутина, надо вызвать «руководителей купцов» и запретить им повышать цены («Терновый венец». С. 125). 20 апреля императрица писала, что ожидается наступление немцев на Варшаву: «Наш Друг считает их страшно хитрыми, находит положение серьезным, но говорит, что Бог поможет». Александра Федоровна предлагала послать кавалерию на защиту Либавы («Терновый венец». С. 135). 10 июня императрица предлагала Николаю II заставить частные заводы производить боеприпасы, как уже сделано во Франции («Терновый венец». С. 145).

Существенного аспекта войны касался Манифест о призыве ратников второго разряда подготовленный к изданию в начале лета. Ссылаясь на Друга, императрица просила повременить с этим призывом. «Слушай нашего Друга, верь ему, его сердцу дороги интересы России и твои. Бог недаром нам его послал, только мы должны обращать больше внимания на его слова – они не говорятся на ветер. Как важно для нас иметь не только его молитвы, но и советы… Меня преследует желание нашего Друга, и я знаю, что не исполнение его может стать роковым для нас и всей страны», – настаивала императрица в письме 11 июня («Терновый венец». С. 146). Она просила отложить призыв ратников второго разряда хотя бы на год, так как в противном случае это оторвет много сил от хозяйства страны. 16 июня Николай II сообщал жене, что на совместном заседании Совета министров и Ставки рассматривался вопрос о призыве ратников второго разряда. Было решено пока призвать набор 1917 года («Терновый венец». С. 159).

В действительности проблема призыва ратников второго разряда была гораздо сложней, чем это рисуется в письмах императрицы. Этому вопросу Н.Н.Головин посвятил отдельную подглаву своего исследования. К июню 1915 года контингент ратников первого разряда был исчерпан. Встала острая необходимость призыва ратников второго разряда, по российскому закону о воинской повинности они не могли быть взяты в ряды действующих войск. Это были льготники, единственные сыновья или единственные работники в семье, которые должны были использоваться как охрана в тылу или рабочая сила. Впервые вопрос о призыве ратников второго разряда был поднят на заседании Совета министров 16 июня 1915 года. Тогда было решено пока ограничить призывом молодого пополнения 1917 года. Но уже 4 августа вопрос призыва ратников был поставлен опять. К этому времени законопроект о призыве второго разряда уже был внесен в Думу. Но там его рассмотрение затормозилось, так как депутаты не были уверены, что Военному министерству необходимо такое количество людей и всех призванных смогут вооружить и обмундировать. В самом Совете министров мнения разошлись. А.Д.Самарин и А.В.Кривошеин считали, что пополнение армии могут дать пойманные дезертиры и с призывом можно повременить. Б.Н.Щербатов указывал, что без санкции Думы призыв провести не удастся, так как люди разбегутся по лесам. В итоге в октябре 1915 года призыв ратников второго разряда был все же проведен, а к концу 1916 года и эти ресурсы были исчерпаны. [12]

Очевидно, что на отсрочку призыва ратников второго разряда повлияла задержка его рассмотрения в Думе. К числу ратников второго разряда, видимо, принадлежал и единственный сын Г.Е.Распутина Дмитрий. 30 августа Александра Федоровна впервые упоминала в своих письмах о том, что сыну Г.Е.Распутина может грозить призыв («Терновый венец». С. 197). 1 сентября императрица сообщала, что Г.Е.Распутин «в ужасе, его сына призывают, а он единственный кормилец» («Терновый венец». С. 202). В дальнейшем императрица пыталась убедить Николая II определить сына Г.Е.Распутина на какое-нибудь место в тылу. Но царь ответил категорическим отказом. Связь отсрочки призыва ратников второго разряда с сыном Г.Е.Распутина отмечал М.Н.Покровский в предисловии к первому советскому изданию переписки. [13]

12 июня Александра Федоровна сообщала мужу, что все жаждут отставки военного министра В.А.Сухомлинова, так как его обвиняют в нехватке вооружения («Терновый венец». С. 147). Видимо, вопросы смены военного министра супруги уже обсуждали, так как в тот же день Николай II ответил жене, что великий князь Николай Николаевич рекомендовал на это место генерала А.А.Поливанова. Царь сообщал, что просмотрел список генералов и пришел к выводу, что в настоящий момент А.А.Поливанов мог бы оказаться подходящим человеком («Терновый венец». С. 148).

В своих воспоминаниях В.И.Гурко указывал, что назначение А.А.Поливанова было продиктовано Ставкой. По мнению мемуариста, это была явная уступка общественным кругам. В то же время были заменены еще два министра из числа общественных деятелей. Министром внутренних дел стал Н.Б.Щербатов, а обер-прокурором Св.Синода – А.Д.Самарин. В.И.Гурко считал, что назначить этих людей царя убедил А.В.Кривошеин, сам тогда планировавший стать во главе правительства.

Новые назначения просто потрясли Александру Федоровну. В тот же день императрица написала мужу: «Извини меня, но я не одобряю твоего выбора военного министра – ты помнишь, как ты сам был против него… Но разве он такой человек, к которому можно иметь доверие ?… Не враг ли он нашего Друга, что всегда приносит несчастье?» («Терновый венец». С. 150).

15 июня Николай II сообщал жене о том, что все предлагают ему назначить обер-прокурором А.Д.Самарина («Терновый венец». С. 154). В тот же день императрица очень резко отреагировала на это известие. «Самарин, без сомнения, пойдет против нашего Друга и будет на стороне тех епископов, которых мы не любим… Я имею основательные причины его не любить, так как он всегда говорил и теперь продолжает говорить в войсках против нашего Друга… Он будет работать против нас, раз он против Гр» («Терновый венец». С. 155).

Уже 28 августа Александра Федоровна сообщала о том, что она обсуждает с председателем Совета министров И.Л.Горемыкиным кандидатуру нового министра внутренних дел. Со слов И.Л.Горемыкина, императрица передавала, что «Щербатова совершено нельзя оставить, что его следует немедленно сменить» («Терновый венец». С. 193). Уже на следующий день, 29 августа, императрица писала мужу о А.Д.Самарине: «Мы должны удалить С., и чем скорее, тем лучше, – он ведь не успокоится, пока не втянет меня, нашего Друга и А. (Вырубову) в неприятную историю. Это очень гадко и ужасно непатриотично и узко, но я знала, что так и будет, – потому тебя и просили его назначить, а я писала тебе в таком отчаянии» («Терновый венец». С. 194-195). «Мне хочется отколотить почти всех министров и поскрее выгнать Щерб. и Сам.», – писала Александра Федоровна в том же письме («Терновый венец». С. 196). С 22 августа императрица постоянно предлагала назначить министром внутренних дел А.А.Хвостова. После неоднократных призывов сменить ненравившихся ей министров, 7 сентября императрица писала по поводу А.Д.Самарина: «Ты видишь теперь, что он не слушает твоих слов – совсем не работает в Синоде, а только преследует нашего Друга. Это направлено против нас обоих – непростительно, и для теперешнего тяжелого времени даже преступно» («Терновый венец». С. 215).

Несмотря на все эти атаки, 7 сентября Николай II писал жене, что «Щербатов на этот раз произвел на меня гораздо лучшее впечатление…, он робел гораздо меньше и рассуждал здраво» («Терновый венец». С. 216) В действительности министры, так ненравившиеся Александре Федоровне, в конце 1915 года потеряли свои места. Однако пойти на кадровые перестановки Николая II подтолкнули не императрица и Г.Е.Распутин, а «забастовка министров». Совет министров отказывался работать со своим председателем И.Л.Горемыкиным и просил государя о его замене. Кульминация кризиса пришлась на 14 сентября, когда в Ставке состоялось совещание Совета министров в присутствии царя. Совет не смог убедить Николая II изменить свое мнение, а вслед за этим «министры, наиболее решительно высказывавшиеся против Горемыкина, были вскорости один за другим уволены». [14] При этом А.А.Поливанов, так же подвергавшийся критике императрицы, из исполняющего обязанности стал полноправным министром и еще год проработал в этой должности.

Работа Н.Б.Щербатов и А.Д.Самарина на министерских постах не очень высоко оценивалась современниками. В.И.Гурко писал по этому поводу: «На практике ни Самарин, ни в особенности Щербатов не оказались на высоте положения данного момента… Самарин и Щербатов были дилетанты, и этот их дилетантизм сказался очень скоро». [15] Очень точно кадровый кризис августа-сентября 1915 года оценивала императрица. «Где у нас люди, я всегда себя спрашиваю, и прямо не могу понять, как в такой огромной стране, за небольшим исключением, совсем нет подходящих людей?» – писала Александра Федоровна мужу («Терновый венец». С. 214).

Некоторые советы Г.Е.Распутина, передаваемые через императрицу, Николай II пытался воплотить на практике. 12 июня Александра Федоровна передавала пожелание Друга о том, чтобы в один день по всей России был устроен крестный ход с молебном о даровании победы. Она просила, чтобы распоряжение о крестном ходе было опубликовано от имени царя, а не от Св.Синода («Терновый венец». С. 150). Через три дня, переговорив с протопресвитером армии и флота Г.И.Шавельским, царь сообщал императрице, что такой крестный ход возможно провести 8 июля в праздник иконы Казанской Божьей Матери («Терновый венец». С. 154).

Другие рекомендации император оставлял без внимания. 17 июня Александра Федоровна, ссылаясь на просьбу Г.Е.Распутина, просила подождать с созывом Думы, так как «они будут вмешиваться во все дела». «Мы еще не подготовлены для конституционного правительства. Н. и Витте виноваты в том, что Дума существует», – писала императрица. Следующее ее письмо на эту тему было еще жестче. 25 июня Александра Федоровна с повторной просьбой не собирать Думу писала мужу: «Эти твари пытаются играть роль и вмешиваться в дела, которых не смеют касаться!» («Терновый венец». С. 171). Естественно, тут имелась в виду критика, раздававшаяся с думской трибуны против Г.Е.Распутина. Необходимо отметить, что в своей полемике общественные деятели переходили всякую меру. В письме от 8 сентября Александра Федоровна передавала мужу одно из выступлений на собрании общественных деятелей в Москве, получившее широкую известность. В.И.Гурко (чьи мемуары тут цитируются) заявлял: «Мы желаем сильной власти – мы понимаем власть, вооруженную исключительным положением, власть с хлыстом, но не такую власть, которая сама находится под хлыстом». Императрица очень точно оценивала это выступление: «Это – клеветническая двусмыслица, направленная против тебя и нашего Друга. Бог их за это накажет. Конечно, не по-христиански так писать – пусть Господь их лучше простит и даст им покаяться» («Терновый венец». С. 217).

Летом 1915 года недоверие и страх Александры Федоровны по отношению к Ставке достигли своей кульминации. Императрица невольно становилась жертвой развившейся в русском обществе шпиономании. В нескольких письмах она сообщала мужу, что ходят слухи о том, что в Ставке действует шпион и это генерал Данилов (Черный). 16 июня царь отвечал, что эти слухи «не стоят выеденного яйца» («Терновый венец». С. 159). Однако это не успокоило императрицу. 24 июня она начала убеждать мужа поехать навестить войска без ведома Ставки. «Эта предательская Ставка, которая удерживает тебя вдали от войск, вместо того, чтобы ободрить тебя в твоем намерении ехать…», – писала Александра Федоровна («Терновый венец». С. 170).

Несомненно, среди рекомендаций императрицы встречались советы, имевшие безусловную практическую ценность. Например, 24 сентября Александра Федоровна просила мужа особенно строго следить за дисциплиной в войсках, вошедших на территорию неприятеля: «Мне хотелось бы, чтобы наши войска вели себя примерно во всех отношениях, чтобы они не стали грабить и громить – пусть эту мерзость они предоставят проделывать пруссакам» («Терновый венец». С. 51). 14 декабря императрица жаловалась, что Св.Синод издал указ, запрещающий устраивать «елки», так как этот обычай заимствован у немцев. Александра Федоровна считала, что эта традиция не касается ни церкви, ни Св.Синода. «Зачем лишать удовольствия раненых и детей?» – спрашивала она («Терновый венец». С. 83). 5 апреля 1915 года императрица просила мужа проследить, чтобы войска не разрушали и не портили ничего, принадлежащего мусульманам: «мы должны уважать их религию, так как мы христиане, слава Богу, а не варвары» («Терновый венец». С. 117). В другом месте Александра Федоровна просила вернуть пленным немецким офицерам погоны, так как они и без того подверглись унижению.

Начиная с августа 1915 года, письма Александры Федоровны начинают менять стиль, иным становится и их содержание. Это длинные, сумбурные послания, полные политических советов. Иногда меняется и само обращение жены к мужу, появляются ранее несвойственные «Моя милая душка. Н.» (4 сентября), «Мое родное сокровище» (13 сентября). Иногда императрица жалуется, что рука ее устала, и просит прощения за неразборчивый почерк. Вызывают удивление и некоторые бытовые подробности: «Церковная служба шла от 6 до 8 час., мы с Беби пришли 7 ?» (14 сентября).

Не только современники, отрицательно относившиеся к Александре Федоровне, – В.И.Гурко, Н.Н.Головин, но и мемуаристы, заявлявшие о своей преданности царской семье, писали о сильном влиянии императрицы (а через нее и Г.Е.Распутина) на государственные дела. Например, А.И.Спиридович так объяснял это влияние: «Будучи нервнобольной, религиозной до болезненности, она в этой борьбе видела прежде всего борьбу добра со злом, опиралась на Бога, на молитву, на того, в чьи молитвы она верила – на Старца». [16]

Необходимо заметить, что в предреволюционные годы эти обвинения звучали совершенно иначе. В своей книге «На путях к дворцовому перевороту» С.П.Мельгунов отмечал, что красной нитью во всей агитации Прогрессивного блока проходило утверждение о том, что Николай II искал путей для заключения сепаратного мира с Германией под влиянием «черного блока» (под этим подразумевались императрица, Г.Е.Распутин и их ближайшее окружение). В прессе прямо писалось еще в 1915 году: «Распутин, окруженный шпионами, должен был бы непременно вести пропаганду в пользу заключения мира с немцами». [17]

Именно публикация переписки Николая II и Александры Федоровны помогла развеять ложь о поисках сепаратного мира и измене. Даже А.Ф.Керенский, сам перед революцией и разжигавший слухи о сепаратном мире, в своих воспоминаниях был уже очень осторожен. Хотя он по-прежнему утверждал, что «главная причина гибели России – власть Распутина», но обвинения с царя и царицы уже были сняты. В новом варианте сепаратного мира добивалось правительство, а «Николай II тут ни при чем». «Причастна ли как-нибудь к этому Александра Федоровна», мемуарист уже сказать не мог. Самым сильным обвинением императрицы теперь было то, что «германские агенты без конца вертелись вокруг нее и госпожи Вырубовой». А.Ф.Керенский откровенно сознавался в том, что, «придя к власти», он не смог найти подтверждений дореволюционных обвинений императрицы. [18] Даже П.Н.Милюков, с Думской трибуны открыто обвинявший императрицу в измене, в своих мемуарах утверждал, что «оратор скорее склонялся к первой альтернативе» (то есть обвинению в глупости). [19]

По непонятной инерции для советских и российских авторов переписка Николая II и Александры Федоровны была и по-прежнему остается каким-то обвинительным материалом против царственных супругов. Причинами, по-видимому, являются отсутствие научного исследования и анализа этого материала. Сетевая энциклопедия «Википидия», оценивая государственную деятельность Николая II, отмечает, что «большинство сходится на точке зрения, согласно которой его способностей оказалось недостаточно для того, чтобы справиться с политическим кризисом». [20] Более того, попытка известного специалиста П.В.Мультатули исследовать деятельность Николая II на посту верховного главнокомандующего была встречена в штыки. При публикации на сайте «Военная литература» книгу П.В.Мультатули снабдили аннотацией, где указывалось, что в исследовании «негативные качества последнего русского царя опущены, все позитивные выпячены. Объективно судьбоносные ошибки Николая II (в результате его деяний и недеяний) замалчиваются, зато роль обстоятельств и злокозненных замыслов окружения преподносится с размахом». [21]

Николай II в своих письмах предстает как здравый политик, принимающий взвешенные и обдуманные решения. К сожалению, краткость и «сухость» стиля императора не позволяет в полной мере проследить его государственную работу. Очевидно, что все обвинения современников в «слабости правления», адресованные царю, были вызваны вовсе не отсутствием у него политических навыков и административного таланта. Объектом критики было, в первую очередь, крайнее упорство Николая II по отстаиванию незыблемости самодержавной власти. Идеальные условия для общественной активности и оппозиции создавало глубокое православие государя, которое воплощалось в «мягком» управлении.

Уже советские историки отказались от расхожего штампа, ставившего государственную деятельность Николая II в зависимость от Александры Федоровны и Г.Е.Распутина. Профессор Г.З.Иоффе писал: «Версии, согласно которым Николай II будто бы находился под безраздельным диктатом Распутина и еще более жены – Александры Федоровны, ничем не обоснованы». [22] По переписке Николая II и Александры Федоровны возможно проследить, какие советы давал императору Г.Е.Распутин.

В 1914-15 годах старец просил императора не ездить во Львов и Перемышль во время войны (не исполнено); запретить купцам повышать цены во время войны (не исполнено); повременить с призывом ратников 2-го разряда (отложено не на год а на три месяца); немедленно провести всероссийский крестный ход (сведений о проведении нет); отсрочить сессию Думы летом 1915 года (не исполнено); не призывать сына, определить его на тыловую должность (не исполнено). Легко заметить, что советы Г.Е.Распутина были наивны и касались малозначительных областей. При этом 1914-15 годах Николай II эти рекомендации вообще не исполнял. Император не сделал ничего, чтобы спасти сына Г.Е.Распутина от призыва или хотя бы определить на тыловую должность (о каком влиянии после этого можно говорить?). Нет никаких причин считать, что ситуация могла измениться в 1916 году.

С рекомендациями Александры Федоровны дело обстояло сложней. В 1915 году она все чаще стала давать мужу советы политического плана. В литературе уже отмечалось, что императрица по своим взглядам была консервативней мужа. Никакого ограничения самодержавия или соглашения с общественностью она не допускала. По некоторым замечаниям Александры Федоровны можно судить о том, что если бы Николай II воплощал в жизнь советы жены, то оппозиция была бы раздавлена и частично уничтожена. При этом многие высказывания Александры Федоровны делались «сгоряча». Уже по ходу изложения императрица вспоминала про свой христианский долг. Очень показательна в этом отношении фраза – «пусть Господь их лучше простит и даст им покаяться». Подобные «вспышки» случались у Александры Федоровны и в отношении ее ближайшего окружения. Этот гнев всегда проходил без всякого следа и, вероятно, незаметно для самих виновных.

В военную сферу императрица не вмешивалась. Ее рекомендации касались самых поверхностных проблем, информацию о которых она получала из газет. В кадровые назначения военных она вмешивалась чаще всего тогда, когда они касались членов императорской фамилии или командиров шефских полков.

Насколько можно судить по письмам, у Александры Федоровны было «чутье» на людей. Их лояльность в военные годы императрица проверяла при помощи Г.Е.Распутина. Легко заметить, что генералы, выделяемые императрицей (Ф.А.Келлер и Н.И.Иванов) единственные из всех в февральские-мартовские дни 1917 года сохранили верность императору. Это в то время как окружение Николая II или выступило против него, или впоследствии разбежалось, оставив царя. Военные, против которых высказывалась императрица (великий князь Николай Николаевич, А.А.Поливанов, В.Ф.Джунковский, а впоследствии и М.В.Алексеев), не оправдали доверия императора. А.А.Поливанов и В.Ф.Джунковский поступили на службу к большевикам.

Ключевым моментом в этом отношении является то, что советы своей жены Николай II постоянно игнорировал. Даже если в конечном итоге он поступал в духе рекомендаций императрицы, то всегда на это был еще целый ряд важных причин. При этом не было случая, чтобы в письмах Александра Федоровна сделала замечание мужу за неисполнение ее рекомендаций. Единственное, что она позволяла себе делать вновь и вновь, – напоминать о волнующей ее проблеме. Императрица прекрасно понимала, какой груз ответственности возложен на самодержца и перед кем ему придется держать ответ. К сожалению, подобным чутьем не обладали не только представители общественности (большей часть православные люди), но даже и члены царской фамилии.

Вырубова Анна Александровна (урожденная Танеева), (1884–1964), фрейлина и подруга Императрицы Александры Федоровны, дочь сенатора А.С. Танеева; ее имя, наряду с именем Г.Е. Распутина, использовалось врагами Императорского строя для дискредитации власти; во время войны вместе с Императрицей работала сестрой милосердия в Царскосельском госпитале; после Февральской революции была арестована Временным правительством и заключена в Петропавловскую крепость, но затем освобождена из-за полного отсутствия «состава преступления»; в первые годы большевистской власти свободно проживала в Петрограде, неоднократно встречалась с М. Горьким; занималась организацией спасения Царской Семьи. В 1919 году бежала в Финляндию, приняла монашеский постриг на Валаамском монастыре. В миру жила тайной монахиней. Скончалась в Финляндии.

Вырубова Анна Александровна (1884—1964). Дочь главноуправляющего Собственной е.и.в. канцелярии А.С. Танеева. С 1903 фрейлина императрицы. С 1907 замужем за старшим лейтенантом А.В. Вырубовым, вскоре развелась, вернулась ко Двору. Входила в ближайшее окружение императорской семьи; выполняла наиболее конфиденциальные поручения Николая II и Александры Федоровны, в т.ч. и связанные с особой ролью при дворе Г.Е. Распутина. После Февральской революции была арестована; в марте—июне 1917 находилась в заключении в Петропавловской крепости, затем в Свеаборге. Освобождена по требованию Петросовета. После нового ареста в октябре 1918 бежала, скрывалась в Петрограде. В 1920 нелегально выехала в Финляндию. Оставила воспоминания; А.А. Вырубовой приписывалось также авторство опубликованного в 1927 в Ленинграде дневника, признанного затем научной экспертизой поддельным.

Горячая почитательница Распутина, бывшая посредницей между ним и царской семьей. Во время Первой мировой войны на деньги, полученные в качестве компенсации за увечье, явившееся следствием железнодорожной катастрофы, организовала в Царском Селе военный госпиталь, в котором работала сестрой милосердия наряду с императрицей и ее дочерьми. После Февральской революции арестована; в марте — июне 1917 г. находилась в заключении в Петропавловской крепости, затем в Свеаборге. Обвинялась во влиянии на политику и в интимных отношениях с Распутиным. Была подвергнута Чрезвычайно следственной комиссией (ЧСК) специальному медицинскому освидетельствованию, установившему девственность Вырубовой. Освобождена по требованию Петросовета. Некоторое время свободно проживала в Петрограде, неоднократно встречалась с М. Горьким; пыталась организовать спасение царской семьи. После нового ареста в октябре 1918 г. бежала, скрывалась в Петрограде. В 1920 г. нелегально выехала в Финляндию. Приняла монашеский постриг в Валаамском монастыре. В миру жила тайной монахиней. Скончалась в Финляндии.

Использованы материалы книги: Дневник Распутина. М., ЗАО «Олма Медиа Групп». 2008. (Этот текст принадлежит составителям названной книги — канд. ист. н. Д.А.Коцюбинскому и канд. ист. н. И.В.Лукоянову).

Анна Александровна Танеева-Вырубова — ближайшая подруга императрицы Александры Федоровны, наперсница Николая II, любовница Григория Распутина — почти десять лет была тем стержнем, который удерживал русскую монархию у власти. Фрейлина ее величества знала о царской семье все: кто слаб и почему, кто влюблен, кто обманут, кому изменил любовник, а кто припрятал золото монархии… 

Дневник состоит из двух частей: довоенные годы; война.

Книга воспоминаний А. А. Танеевой (Вырубовой) «Страницы моей жизни» была впервые издана в Париже в 1922 году. Все дальнейшие издания этой книги претерпели существенные изменения текста, более того, можно сказать, подверглись редакционной цензуре.

В России один из таких вариантов был опубликован в сборнике «Фрейлина Её Величества Анна Вырубова» в 1993 году издательством «ORBITA». Авторами этой фальшивки явились известный советский писатель А.Н.Толстой и историк П.Е.Щёголев, бывший член Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, составитель сборника — А.В.Кочетов. Эта мистификация изначально печаталась в 1927 — 28 гг. в журнале «Минувшие годы».

Практически тот же текст использован издательством «Ковчег» совместно со Сретенским монастырём и издательством «Новая книга» в сборнике «Царственные мученики в воспоминаниях верноподданных», вышедшем в 1999 году, также, как и в сборнике «Фрейлина Её Величества. Тайны российского двора» Минского издательства «Харвест» 2002 года, имеющемся в русском отделе Хельсинской библиотеки.

Как свидетельствует А.Кочетов, текст, вошедший в его сборник, воспроизведён по книге «Фрейлина Её Величества», которая вышла в 1928 году в латвийском издательстве «Ориент». «К печати эту книгу подготовил некто С.Карачевцев, слегка прошедшийся по тексту редакторским пером и несколько сокративший мемуары, особенно в части характеристик Протопопова, Маклакова, Щербатова и Хвостова — министров внутренних дел», — пишет А. Кочетов, однако этот список далеко не полный: слова «слегка» и «несколько» точнее было бы заменить словом «безжалостно», так как редакторская правка привела к сокращению половины авторского текста.

«Доброхотам-правщикам» угодно было не только сократить текст, но и включить в него измышленные абзацы, не принадлежащие перу автора. Сделано это было с лукавой целью создать у читателя впечатление об авторе как человеке недалёкого ума, что вполне соответствовало бытовавшему в эмигрантской среде мнению, нашедшему отражение во множестве воспоминаний, где говорится об Анне Вырубовой. Искажение её нравственного облик служило, по-видимому, признаком хорошего тона.

Николай II

Николай II, Император Всероссийский — старший сын Императора Александра III и Императрицы Марии Феодоровны . Родился 6 мая 1868 г. в Царском Селе. В 1877 г. ближайшее заведывание учебными Его занятиями было поручено генералу Г.Г. Даниловичу. Учебные занятия были распределены на 12 лет; первые 8 лет были посвящены предметам гимназического курса, а последние четыре года были предназначены для курса высших наук. Сложность программы привела к необходимости продолжения занятий еще на один год. Курс высших наук направлен был к изучению с достаточной подробностью военного дела и к основательному ознакомлению с главнейшими началами юридических и экономических наук. Преподавателями Наследника Цесаревича по второму отделу высшего курса были: И.Л. Янышев (каноническое право, в связи с историей церкви и историей религий), Н.Х. Бунге (статистика, политическая экономия и финансовое право), К.П. Победоносцев (энциклопедия законоведения, государственное, гражданское и уголовное право), М.Н. Капустин (международное право), Е.Е. Замысловский (политическая история), Н.Н. Бекетов (химия). Преподавателями по отделу военных наук состояли: Н.Н. Обручев (военная статистика), М.И. Драгомиров (боевая подготовка войск), Г.А. Леер (стратегия и военная история), Н.А. Демьяненков (артиллерия), П.Л. Лобко (военная администрация), О.Э. Штубендорф (геодезия и топография), П.К. Гудима-Левкович (тактика), Ц.А. Кюи (фортификация), А.К. Пузыревский (история военного искусства), В.Г. Басаргин и Н.Н. Ломен (военно-морское дело). Для усвоения строевой службы и ознакомления с войсковым бытом, Наследник Цесаревич провел два лагерных сбора в рядах лейб-гвардии Преображенского полка, два летних сезона посвятил кавалерийской службе в рядах лейб-гвардейского гусарского Его Величества полка, один лагерный сбор состоял в рядах гвардейской артиллерии и до восшествия на престол командовал, в чине полковника, первым батальоном лейб-гвардейского Преображенского полка. Для практического ознакомления с вопросами гражданского управления Наследник Цесаревич с 6 мая 1889 г. участвовал в занятиях Государственного совета и комитета министров. Для ознакомления с различными областями России Наследник Цесаревич сопровождал Своего Августейшего Родителя во многих поездках Его по России. В октябре 1890 г. Наследник Цесаревич предпринял путешествие на Дальний Восток, направившись, через Вену, Триест, Грецию и Египет, в Индию, Китай и Японию. В пути он практически ознакомился с трудностями военно-морского дела. В Японии Наследник Цесаревич посетил г. Отсу, где 23 апреля 1891 г. фанатик, находившийся в числе полицейских, совершил покушение на жизнь Его Высочества, нанесши Ему удар саблей в голову; к счастью, рана оказалась неопасной. Обратный путь Наследник Цесаревич совершил сухим путем, через Сибирь, положив начало осуществлению великого сибирского рельсового пути. В начале августа того же года Наследник Цесаревич благополучно закончил свое путешествие, продолжавшееся более 9 месяцев; оно было описано князем Э.Э. Ухтомским. В 1891 — 92 гг. Наследник Цесаревич председательствовал в особом комитете по оказанию помощи населению губерний, пострадавших от неурожая. В 1892 г. Наследник Цесаревич призван был к председательству в комитете Сибирской железной дороги, которое оставил за собой и по восшествии на престол. В апреле 1894 г. Наследник Цесаревич был помолвлен с принцессой Алисой Гессенской (см. Александра Феодоровна, I, 854). Высоконареченная Невеста прибыла в Россию за полторы недели до кончины императора Александра III.

Манифест о восшествии на престол Государя Императора Николая Александровича (20 октября 1894 г.) возвестил намерение Его Величества «всегда иметь единой целью мирное преуспеяние, могущество и славу дорогой России и устроение счастья всех Его верноподданных». В циркулярной ноте, разосланной представителям России при иностранных дворах 28 октября 1894 г., было заявлено, что Его Величество «посвятит все Свои заботы развитию внутреннего благосостояния России и ни в чем не уклонится от вполне миролюбивой, твердой и прямодушной политики, столь мощно содействовавшей всеобщему успокоению», причем Россия «будет по-прежнему усматривать в уважении права и законного порядка наилучший залог безопасности государств». 14 ноября 1894 г. состоялось бракосочетание Государя Императора, ознаменованное Милостивым манифестом. Дети Государя от этого брака: Наследник Цесаревич, великий князь Алексей Николаевич (родился 30 июля 1904 г.) и великие княжны Ольга (родилась 3 ноября 1895 г.), Татьяна (родилась 29 мая 1897 г.), Мария (родилась 14 июня 1899 г.), Анастасия (родилась 5 июня 1901 г.) Николаевны. — 14 мая 1896 г. состоялось Священное Коронование Государя Императора и Государыни Императрицы. Это событие было ознаменовано Всемилостивейшим манифестом. Вскоре после коронации Их Величества предприняли две поездки по Европе. Во время второй из этих поездок состоялось посещение Государем и Государыней Франции. Эта «русская неделя» во Франции (с 5 по 10 октября 1896 г.) закрепила узы франко-русской дружбы, начало которой было положено при императоре Александре III. Миролюбивая политика России нашла наиболее яркое выражение в инициативе Государя по созыву мирных конференций (циркулярная нота министра иностранных дел от 12 августа 1898 г.; см. Гаагские конференции, XII, 278 и сл.). События на Дальнем Востоке привели в 1900 — 1901 гг. к участию России в усмирении боксерского восстания в Китае, в 1904 — 1905 гг. — к войне с Японией. 12 декабря 1904 г. состоялся Высочайший указ о предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка. Из числа актов, изданных в исполнение этого указа, важнейшим является указ 17 апреля 1905 г. о веротерпимости (см. Веротерпимость, XII, и 195 и сл.). Работы по переустройству высших государственных установлений, происходившие после обнародования манифеста 17 октября 1905 г., в совещаниях, под личным Его Величества председательством, завершились 23 апреля 1906 г. изданием новых основных государственных законов. 27 апреля последовало в Зимнем Дворце открытие Государем Императором новых законодательных установлений. В августе 1912 г. состоялись, при участии Августейшей Семьи, празднества и торжества по случаю столетия Отечественной войны. С особой торжественностью Россия праздновала 21 февраля 1913 г. трехсотлетие Дома Романовых. Этот день был отмечен манифестом и Высочайшим указом о даровании милостей населению.

В области внешних сношений события 1913 г. на Балканском полуострове побудили Государя Императора обратиться к царю болгарскому и к королю сербскому с призывом остаться верными принятым на себя обязательствам. Во время переговоров, предшествовавших нынешней войне, Государем Императором было предложено передать австро-сербский вопрос на рассмотрение гаагской конференции. Когда Германией была объявлена война России, Государь Император, не признавая возможным, по причинам общегосударственного характера, стать тогда же во главе сухопутных и морских сил, предназначенных для военных действий, повелел великому князю Николаю Николаевичу быть Верховным Главнокомандующим. Одновременно были созваны Государственный совет и Государственная дума, занятия которых были открыты 26 июля приемом в Зимнем Дворце членов Государственного совета и Государственной думы. С начала мобилизации была воспрещена в России продажа крепких напитков. 22 августа 1914 г. Государь Император повелел воскрешение продажи спирта, вина и водочных изделий продолжить впредь до окончания военного времени. Под председательством Государыни Императрицы Александры Феодоровны образован, по указу 11 августа 1914 г., верховный совет для объединения деятельности по призрению семей лиц, призванных на войну, а также семей раненых и павших воинов. Того же числа образован особый комитет великой княжны Ольги Николаевны по оказанию благотворительной помощи семьям лиц, призванных на войну. 14 сентября утвержден комитет великой княжны Татьяны Николаевны для оказания временной помощи пострадавшим от военных бедствий. С самого начала войны Государь неоднократно совершал путешествия в действующую армию (описание этих путешествий, составленное генерал-майором Дубенским, издается министерством Императорского Двора; к декабрю 1915 г. вышло три выпуска), 23 августа 1915 г. Государь Император лично принял на себя предводительствование всеми сухопутными и морскими силами, находящимися на театре военных действий. 25 октября Государь Император, согласно ходатайству георгиевской думы Юго-Западного фронта, соизволил возложить на себя орден Святого Георгия 4-й степени. События царствования Государя Императора будут изложены подробно в статье «Россия» (история).

В событиях, ознаменовавших собой русскую историю пятидесятых годов минувшего столетия, одну из главных руководящих сил представляет личность императора Николая Павловича.

В течение почти тридцатилетнего царствования этого государя Европа видела в нем могущественного представителя и защитника установившейся системы общественной и политической жизни народов, а шестидесятимиллионная Российская империя как бы всецело воплощалась в особе своего монарха. Непреклонная воля, рыцарский характер, твердость убеждений, любовь к своему государству и желание возвеличить Россию во внутреннем и внешнем отношениях на выработанных государем основаниях — инстинктивно давали каждому чувствовать, что император Николай Павлович не уклонится от избранного пути, с чем нельзя было не считаться. В его лице западноевропейские державы видели либо вернейшего союзника, либо неумолимого врага; представители разных партий одинаково сильно его ненавидели или почитали, но и те и другие бесспорно в равной мере его боялись.

Поэтому исследование современной императору Николаю Павловичу жизни России и даже отчасти политической истории Западной Европы невозможно без знакомства с колоссальной и рыцарской личностью этого государя.

За несколько месяцев до вступления великого князя Павла Петровича на престол, а именно — 25 июня 1796 года, родился третий его сын, великий князь Николай Павлович, последний из внуков императрицы Екатерины II, появившихся на свет при ее жизни. У колыбели новорожденного великая императрица назвала его «рыцарем», и это наименование вполне оправдалось царствованием и кончиной императора Николая.

По установленному при императрице Екатерине порядку великий князь Николай с самого рождения поступил на попечение царственной бабки, но последовавшая вскоре кончина императрицы пресекла влияние ее на ход воспитания великого князя. Единственным в этом отношении наследием, оставленным Екатериной своему третьему внуку, был превосходный выбор няни, шотландки [6] Лайон, бывшей в течение первых семи лет его единственной руководительницей. Юный великий князь со всей силой души привязался к своей первой воспитательнице, и нельзя не согласиться с тем, что в период нежного детства «геройский, рыцарски благородный, сильный и открытый характер няни Лайон» положил отпечаток и на характер ее воспитанника.

После воцарения императора Павла воспитание великого князя Николая и родившегося в 1798 году четвертого сына Михаила перешло в руки родителей. Долго сдерживавшееся отчуждением старших сыновей чувство нежной привязанности должно было обильной волной хлынуть на младших. И действительно, император Павел страстно любил малолетних детей своих, особенно же великого князя Николая Павловича. По словам барона М. А. Корфа, «он ласкал их весьма нежно, чего никогда не делала их мать». Строгая блюстительница чопорного этикета того времени, императрица Мария Федоровна распространяла его во всем объеме и на малолетних великих князей, которые «в первые годы детства находились со своей августейшей матерью в отношениях церемонности и холодной учтивости и даже боязни; отношения же сердечные и притом самые теплые наступили для них лишь впоследствии, в лета отрочества и юности».

Смерть императора Павла не могла не запечатлеться в памяти пятилетнего великого князя Николая Павловича. Это был первый удар судьбы, нанесенный ему в период самого нежного возраста, удар, который, несомненно, должен был в будущем, при ознакомлении с обстоятельствами, сопровождавшими воцарение императора Александра I, оставить глубокий след в характере Николая Павловича.

В судьбе великого князя наступил, таким образом, новый перелом, и с этих пор дело его воспитания и образования сосредоточилось всецело и исключительно в ведении вдовствовавшей императрицы Марии Федоровны, из чувства деликатности к которой император Александр воздерживался от всякого влияния на воспитание своих младших братьев.

«Единственным, по мнению барона М. А. Корфа, недостатком императрицы Марии Федоровны была излишняя, может статься, ее взыскательность к своим детям и к лицам, от нее зависевшим», и эта взыскательность, совместно с общими строгими порядками, господствовавшими в то время при дворе, и при характере нового воспитателя великого князя, генерала Ламздорфа, окружила царственного ребенка той сферой суровости, которая впоследствии иногда чувствовалась во внешнем проявлении воли Николая Павловича.

Такая двойственность в воспитании молодых великих князей имела, впрочем, и более общие основания. Достаточно вспомнить [7] характер Гатчинского двора времен Павла Петровича, в котором странно смешивалась привитая прусская грубость с сентиментальным направлением современной литературы.

Выбор генерала Ламздорфа на должность воспитателя великого князя был сделан еще императором Павлом, но факт семнадцатилетнего пребывания его при особе своего воспитанника и неизменное благоволение к нему императрицы-матери несомненно указывают, что генерал этот вполне удовлетворял педагогическим требованиям Марии Федоровны.

Матвей Иванович Ламздорф, во время своей предшествовавшей назначению на должность воспитателя военной и административной деятельности, выказался как человек с благородными правилами и, без сомнения, содействовал развитию этого свойства в своем воспитаннике. Но принятые им воспитательные приемы отличались жестокостью, имели исключительно грубо-карательный характер и часто состояли из телесных наказаний. Ни сам воспитатель великого князя, ни так называемые «кавалеры», следившие за его воспитанием, насколько можно судить по дошедшим сведениям, никогда не применяли нравственного на ребенка воздействия, к которому он, по своему врожденному характеру, должен был быть особенно чутким. Им не удалось взять душевного и умственного мира великого князя в свои руки и дать ему надлежащее направление; все сводилось к мерам укрощения и подчас суровой борьбы с природными качествами воспитанника.

А между тем склад ума и характера Николая Павловича в достаточной степени выяснился еще в детском его возрасте. Настойчивость, стремление повелевать, сердечная доброта, страсть ко всему военному, дух товарищества, выразившийся в позднейшее время в непоколебимой верности союзам, — все это сказывалось еще в самом раннем детстве и, конечно, подчас в самых ничтожных мелочах. Н. К. Шильдер в своем жизнеописании императора Николая Павловича рисует его недостатки, присущие большинству детей, в более сильном виде. «Обыкновенно весьма серьезный, необщительный и задумчивый, а в детские годы и очень [8] застенчивый мальчик, Николай Павлович точно перерождался во время игр. Дремавшие в нем дурные задатки проявлялись тогда с неудержимой силой. В журналах кавалеров с 1802 по 1809 год постоянно встречаются жалобы на то, что «во все свои движения он вносит слишком много несдержанности», «в своих играх он почти постоянно кончает тем, что причиняет боль себе или другим», что ему свойственна «страсть кривляться и гримасничать», наконец, в одном случае, при описании его игр, сказано: «его нрав до того мало общителен, что он предпочел остаться один и в полном бездействии, чем принять участие в играх. Этот странный поступок может быть объяснен лишь тем, что игры государыни, его сестры, и государя, его брата, нисколько не нравились ему, и что он нисколько не способен ни к малейшему проявлению снисходительности».

Такие задатки юного великого князя требовали особой заботливости и обдуманности в направлении его воспитания, а его сердечность, склонность к раскаянию и сожалению о своих дурных поступках, а также чувство нежной привязанности к окружающим, которое сохранялось навсегда11, несмотря иногда на жестокое с ним обращение, казалось, давало возможность путем нравственного воздействия, при некоторой, впрочем, настойчивости, сгладить эти врожденные недостатки Николая Павловича. Письма великого князя к генералу Ламздорфу в 1808 году и некоторые из донесений состоявших при нем кавалеров императрице Марии Феодоровне в достаточной степени выставляют эти симпатичные стороны его характера.

«Удовольствие писать вам уменьшается упреками моей совести. Мои уроки вчера и третьего дня не совсем хорошо прошли… Осмеливаюсь просить вас, генерал, простить мне эту погрешность и обещаюсь постараться большее ее не повторять».

«Смею льстить себя, что ваше превосходительство должны были, по письмам моей дорогой матери и г. Ахвердова, остаться довольным моими аттестатами, по крайней мере, я для этого сделал все возможное».

В свою очередь, кавалеры, следившие за поведением великого князя, доносили императрице-матери: «Во время урока русского языка, видя, что его (великого князя) рассеянность меня огорчает, он был так растроган, что бросился ко мне на шею, заливаясь слезами и не имея возможности произнести слова. Поведение его императорского высочества великого князя Николая было хорошее. Он вообще был менее шумлив, чем обыкновенно, и причиной этому, по всей вероятности, была мысль о том, что он должен исповедоваться. Он долго оставался со своим священником, от которого вышел в чрезвычайной степени растроганный и в слезах».

Историк жизни императора Николая Павловича не указывает, каким образом кавалеры великого князя пользовались в воспитательном [9] отношении этими сторонами его характера.

Наибольшие заботы императрицы Марии Федоровны в деле воспитания Николая Павловича заключались в старании отклонить его от увлечения военными упражнениями, которое обнаружилось в нем с самого раннего детства. Страсть к технической стороне военного дела, привитая в России рукой императора Павла, пустила в царской семье глубокие и крепкие корни. Император Александр, несмотря на свой либерализм, был горячим приверженцем вахт-парада и всех его тонкостей; великий князь Константин Павлович испытывал полное счастье лишь на плацу, среди муштруемых команд. Младшие братья не уступали в этой страсти старшим.

Великий князь Николай Павлович с самого раннего детства начал выказывать особое пристрастие к военным игрушкам и к рассказам о военных действиях. Лучшей для него наградой было разрешение отправиться на парад или развод, где он с особым вниманием наблюдал за всем происходившим, останавливаясь даже на мельчайших подробностях.

За исполнение желания императрицы Марии Федоровны отвлечь великого князя от этой страсти воспитатели его взялись неумелыми руками; они не были способны направить ум своего воспитанника к преследованию других, более плодотворных идеалов. Напротив того, благодаря системе воспитания, настойчиво проводимой императрицей, склонность к военной выправке и к внешностям военной службы получила в глазах великого князя всю прелесть запретного плода. Эта склонность осталась в нем в достаточной степени и в зрелом возрасте и невольно, как увидим ниже, отразилась на характере образования русской армии. Но в то же время неудачное старание отвратить великого князя от всего военного не дало ему возможности получить правильное в этой отрасли знаний образование и установить на прочных основах свои выдающиеся природные способности. Обозрение военной деятельности императора Николая Павловича [10] заставляет удивляться замечательной широте его военных взглядов и правильности рассуждений, наравне с чрезмерным иногда увлечением парадной стороной дела, при нахождении государя перед фронтом войск.

Заботы об обучении и образовании великого князя сосредоточивались в тех же неумелых руках воспитателей Николая Павловича. Они не только не могли внушить великому князю любви к наукам, но сделали все возможное, чтобы оттолкнуть его от учения. В учебном деле заботы воспитателей направлены были к тому, чтобы не дать юному великому князю времени увлекаться его любимым военным делом и чтением военных книг. Средством для этого было выбрано такое распределение дня, которое оставляло в распоряжении воспитанника возможно менее свободного времени. С этой целью, при деятельном участии самой императрицы, не только были составлены особые таблицы лекций с подробным исчислением количества часов ежедневных занятий разными предметами, но и сам характер занятий был заключен в очень определенные и тесные рамки. «Великие князья не должны даже позволять себе задавать пустых вопросов, относящихся к предмету, о котором с ними толкуют, если эти вопросы непосредственно не относятся к необходимым объяснениям для изучения самого предмета, о котором им говорят», — наставляла императрица Мария Федоровна генерала Ламздорфа.

Выбор назначенных для Николая Павловича преподавателей также заставлял желать лучшего. «Некоторые из числа этих наставников, — говорит Н. К. Шильдер, — были люди весьма ученые, но ни один из них не был одарен способностью овладеть вниманием своего ученика и вселить в нем уважение к преподаваемой науке». Много лет спустя, уже в 1847 году, император Николай Павлович в разговоре с бароном Корфом сделал сам резкую характеристику своих педагогов, а вместе с тем и системы своего образования. «Совершенно согласен с тобой,— сказал государь,— что не надо слишком долго останавливаться на отвлеченных предметах, которые потом или забываются, или не находят никакого приложения в практике. Я помню, как нас мучили над этим два человека, очень добрые, может статься, и очень умные, но оба несноснейшие педанты: покойники Балугьянский и Кукольник. Один толковал нам на смеси всех языков, из которых не знал хорошенько ни одного, о римских, немецких и Бог весть еще каких законах; другой — что-то о мнимом «естественном» праве. В прибавку к ним являлся еще Шторх со своими усыпительными лекциями о политической экономии, которые читал нам по своей печатной французской книжке, ничем не разнообразя [11] этой монотонии. И что же выходило? На уроках этих господ мы или дремали, или рисовали какой-нибудь вздор, иногда собственные их карикатурные портреты, а потом, к экзаменам, выучивали что-нибудь в долбяжку, без плода и пользы для будущего. По-моему, лучшая теория права — добрая нравственность, а она должна быть в сердце независимо от этих отвлеченностей и иметь своим основанием религию. В этом моим детям также лучше, чем было нам, которых учили только креститься в известное время обедни да говорить наизусть разные молитвы, не заботясь о том, что делалось в душе». Во время того же разговора государь не упустил случая отдать дань уважения добрым чувствам и настоящей любви к родине его бывших кавалеров. Высказав свой взгляд на патриотизм и идею народности, в которых, при всей их необходимости, он признавал должным избегать крайностей, император Николай Павлович прибавил, что с этой стороны он ничего не может приписать влиянию своих учителей, но очень многим обязан людям, в обществе которых он жил, а именно: Ахвердову, Арсеньеву и Маркевичу. «Они, — по словам государя, — искренно любили Россию и, между тем, понимали, что можно быть самым добрым русским, не ненавидя, однако же, без разбора всего иностранного».

Легко можно предвидеть, как, при таких условиях, шло образование великого князя. Познания приобретались урывками, без определенной связи, которая могла бы служить к прочному и последовательному развитию умственного кругозора. Да и выбор самих предметов преподавания был сделан односторонне, без правильно выработанной программы. Больше всего обращалось внимание на предметы отвлеченные, умозрительные, и на языки, менее — на предметы реального характера, а что касается военных наук, то они долгое время были совершенно изъяты из учебного курса будущего верховного вождя миллионной армии. В недостаточном знании русского языка государь впоследствии сам сознавался, [12] говоря, чтобы не судили его орфографии, так как на эту часть при его воспитании не обращали должного внимания. Он вообще писал бегло и без затруднения, но не всегда употреблял слова в собственном их значении. Что касается до наук политических, столь необходимых монарху, то они почти не входили в программу образования великого князя. По словам В. А. Муханова, Николай Павлович, окончив курс своего образования, сам ужаснулся своему неведению и после свадьбы старался пополнить этот пробел, но условия жизни рассеянной, преобладание военных занятий и светлые радости семейной жизни отвлекали его от постоянных кабинетных работ. «Ум его не обработан, воспитание его было небрежно», — писала об императоре Николае Павловиче королева Виктория в 1844 году.

Не ко всем, однако, наукам великий князь относился с одинаковым, по его словам, равнодушием. Предметы отвлеченные, умозрительные, менее привлекали его внимание, и навряд ли он увлекался поэтическим образом героев древности; науки же прикладные, имеющие отношение к практическому применению, а также исторические события недавнего прошлого были Николаю Павловичу особенно по душе.

Великий князь с самого раннего детства выказал большое пристрастие к строительному искусству, и эта склонность сохранилась в нем на всю жизнь. Легко владея карандашом, он применял свой талант почти исключительно к черчению геометрических фигур, укреплений, планов сражений и к рисованию войск. Его любовь к прямым линиям и симметричным построениям воплотилась впоследствии в архитектуру Николаевских времен. При изучении истории юный великий князь особенно интересовался деятелями позднейшей эпохи, и здесь встречались у него лица, которым он сочувствовал или же к которым относился с нескрываемым пренебрежением. Заключения его о некоторых исторических личностях характерны в том отношении, что выказывали те взгляды будущего повелителя обширнейшей монархии, которым он не изменил до конца своей жизни. В поведении Оттона II в нем возбуждало негодование то вероломство, с которым этот государь поступил относительно высшего класса населения Рима (les principaux habitants de Rome). В судьбе Людовика XVI Николай Павлович видел кару, понесенную французским королем за неисполнение своего долга в отношении государства. «Быть слабым не значит быть милосердным, — сказал он по этому поводу своему преподавателю.— Монарх не имеет права прощать врагов отечества. Людовик XVI видел перед собой настоящее возмущение, скрытое под ложным названием свободы; он сохранил бы от многих невзгод свой народ, не пощадив возмутителей». Лучшей победой генерала Бонапарта он признавал его [13] торжество над анархией. Особые же симпатии великого князя вызывал Петр Великий, и это поклонение памяти гениального предка не покидало его до самой смерти. Заветное желание императрицы Марии Федоровны совершенно отстранить великого князя Николая Павловича от изучения военных наук не могло осуществиться в полной мере. Будущность, которая могла ожидать Николая Павловича, и воинственное настроение, охватившее Европу во время Наполеоновских войн, «способствовали победе нежной матери над «личными вкусами», и к великому князю были приглашены профессора, которые должны были прочитать военные науки в возможно большей полноте». Для этой цели были выбраны известный инженерный генерал Опперман и, в помощь ему, полковники Джанотти и Маркевич.

Н. К. Шильдер, усиленно останавливаясь в своем жизнеописании императора Николая Павловича на присущем великому князю увлечении вахт-парадами и мелочной техникой военного ремесла, к сожалению, почти не дает указаний о том, каким образом развились те обширные познания военного дела, которыми бесспорно обладал впоследствии император Николай. Нет сомнения, что великий князь весь свой досуг уделял чтению любимых им военных книг и, таким образом, в значительной степени был обязан развитием своих познаний самому себе; но надо думать, что большую роль в этом отношении сыграли и первые руководители его военного образования. Одно имя генерала Оппермана, как достойного представителя нашей военно-инженерной науки того времени, награды, которыми впоследствии осыпал его император Николай Павлович, а также добрая память, которую он еще в 1847 году сохранил о другом своем наставнике, Маркевиче, подтверждают, что преподаватели военных наук пользовались несравненно большим уважением своего воспитанника, чем преподаватели остальных предметов.

Сведения о военном образовании великого князя крайне отрывочны, и нельзя составить себе понятия даже о тех вопросах, которые входили в курс читавшихся ему лекций; об этом можно судить лишь приблизительно. [14]

Обнаруженное с самого раннего возраста влечение великого князя к инженерному искусству, да и сама специальность главного руководителя военного образования генерала Оппермана, дают основание предполагать, что большая доля внимания была обращена на надлежащую подготовку будущего генерал-инспектора по инженерной части. Что же касается остальных военных предметов, то в дошедших до нас сведениях сохранились указания, что в 1813 году великому князю преподавалась стратегия, а с 1815 года начались военные беседы Николая Павловича с генералом Опперманом.

Беседы эти состояли в том, что великий князь читал разработанные им самим трактаты о предполагаемых военных действиях, или планы войны на заданную тему, и давал объяснения, относящиеся до подробностей представленной работы. В этом же году, между прочим, великий князь составил трактат «О войне против соединенных сил Пруссии и Польши», которым наставник остался очень доволен, заподозрив даже, что его ученик имел в своих руках мемуар, составленный на эту же тему одним русским генералом. Одновременно с этим великий князь занимался с Маркевичем «военными переводами», а с Джанотти — чтением сочинений Жиро и Ллойда о разных кампаниях, равно как разбором проекта «Об изгнании турок из Европы при известных данных условиях».

Занятия эти, видимо, шли небезуспешно, так как в журналах 1815 года генерал Опперман отмечает военные дарования Николая Павловича и советует ему читать подробные истории замечательных кампаний, через что «неминуемо должны совершенствоваться в великом князе его блестящие военные способности, преимущественно состоящие в таланте верно и ясно судить о военных действиях».

Следует, впрочем, упомянуть еще об одном неожиданном руководителе военного образования великого князя, а именно о будущем знаменитом «отце-командире», Иване Федоровиче Паскевиче. Знакомство с ним состоялось в Париже в 1815 году, после чего «Николай Павлович, — говорит Паскевич в своих записках, — постоянно меня звал к себе и подробно расспрашивал о последних кампаниях. Мы с разложенными картами по целым часам вдвоем разбирали все движения и битвы 12,13-го и 14-го годов. Этому завидовали многие и стали говорить в шутку, что он (великий князь) в меня влюбился. Его нельзя было не любить. Главная его черта, которой он меня привлек к себе, это — прямота и откровенность».

В программу военного образования великого князя не введены были, кажется, предметы, которые могли бы дать ему правильное понятие о тех технических мелочах военного дела, от которых в значительной степени зависит успех всякой военной операции и [15] без основательного знания которых само изучение высших военных наук не приносит пользы в полной мере. Ни с требованиями, которые можно предъявлять солдату как физической и боевой единице, ни с техникой ведения боя, ни, наконец, со всеми прочими элементами войны, которые составляют главный фундамент военных познаний, великий князь в своей молодости, видимо, не был основательно ознакомлен, и это обстоятельство, совместно с другими неблагоприятными условиями, не осталось без вредного влияния на состояние нашей армии в эпоху царствования императора Николая Павловича. Выдающиеся, бесспорно, военные таланты великого князя перемешивались, при неполноте его военного образования, с пустившими в детстве корни вахт-парадными тенденциями Александровской эпохи и породили те последствия, которые и поныне служат основанием для двойственности в военной оценке императора Николая I.

Впрочем, в оправдание руководителей военного образования великого князя следует заметить, что в то время не существовало ни тактики, ни военной истории как науки, поставленной на почве твердого теоретического исследования; не существовало и литературы этих наук, которая на русском языке появилась гораздо позднее двадцатых годов.

Курс образования великого князя должен был закончиться его путешествием по России и за границу. Настоятельное желание Николая Павловича участвовать в действиях освободительной войны заставило наконец императора Александра согласиться в 1814 году на прибытие его младших братьев к армии, причем император приказал состоять при них генерал-адъютанту Коновницыну. В этом назначении выразилось, кажется, единственное участие государя в деле воспитания и образования младших великих князей, и выбор, им сделанный, был, несомненно, наиболее удачный. Опытный воин, покрывший себя неувядаемыми лаврами, Коновницын соединял в себе, при присущей ему доброте характера и всестороннем знакомстве с военным делом, все необходимые условия для выполнения возложенной на него задачи. Пробыв при великих князьях во время их путешествий в 1814и 1815 годах, он был назначен в следующем году на пост военного министра, и его плодотворная деятельность как руководителя практического военного образования великого князя Николая Павловича должна была прекратиться. Столь кратковременное пребывание при августейших юношах, сопряженное к тому же с перерывами и необходимостью сообразоваться со взглядами генерала Ламздорфа, не могло принести им особенно существенной пользы, но во всяком случае оно не осталось без благотворного влияния. [16]

При расставании с великими князьями генерал-адъютант Коновницын преподал им в особом письме ряд советов для будущей их деятельности. Это письмо представляет несомненный интерес как в отношении характеристики самого автора, так и потому, что в нем должны были отразиться подмеченные Коновницыным черты характера великих князей.

«Никакой добродетельный подвиг, — писал он между прочим, — без напряжения духа, без труда не совершается. Следовательно, для благих и полезных подвигов ум напитан быть должен добрыми познаниями, которые украшают и самую старость. Чтобы непременно занимать, питать разум, без чего он, так сказать, засыпает, возьмите на себя хоть один час в день (но каждый день непременно) занять разум какой-либо наукой или познанием, составив в самом чтении себе план, чтобы не перемешивать предметов в одно время. В рассуждениях общих оскорблять никогда не должно, ниже говорить о ком худо; по единой неосторожности получите недовольных. Общая вежливость привлекает, а надменность, и еще более грубость, лишит вас больших и невозвратных выгод. Держитесь людей таких, которые бы от вас ничего не желали, которые не ослеплялись бы величием вашим и с надлежащим почтением говорили бы вам истину и противоречили бы вам для воздержания вас от погрешностей. Если придет время командовать вам частями войск, да будет первейшее ваше старание о содержании их вообще и о призрении больных и страждущих. Старайтесь улучшить положение каждого, не требуйте от людей невозможного. Крик и угрозы только раздражают, а пользы вам не принесут. На службе надобно неминуемо людьми запасаться. Буде случится вам быть в военных действиях, принимайте совет людей опытных. Обдумайте оный прежде, нежели решитесь действовать»

Отъезд великих князей к армии был тяжелым испытанием для императрицы Марии Федоровны, но она сознавала всю необходимость его, а потому и мирилась с невольной разлукой. Императрица с особой заботливостью обставила путешествие своих сыновей, снабдив самыми подробными инструкциями лиц, их сопровождавших, и дав письменные наставления самим великим князьям. Эти прекрасные наставления охватывали всевозможные случаи и состояли из ряда высоконравственных советов, касающихся поведения, занятий и времяпрепровождения великих князей. Мария Федоровна не обходит молчанием и специально военные предметы. Она настойчиво предостерегала сыновей от увлечения мелочами военной службы, советуя, напротив того, запасаться познаниями, создающими великих полководцев. «Следует, — писала императрица, — изучить все, что касается до сбережения солдата, которым так часто пренебрегают, жертвуя им красоте формы, [17] бесполезным упражнениям, личному честолюбию и невежеству начальника».

Великим князьям не удалось принять участия в военных действиях, и они прибыли в Париж, чтобы быть свидетелями славы императора Александра и доблестной русской армии. Возможность практического боевого опыта для Николая Павловича, к сожалению, ускользнула впредь до Турецкой войны 1828 года. Ему пришлось ограничиться лишь довершением своего общего образования.

Предложение императора Александра воспользоваться пребыванием младших братьев за границей, дабы они занялись усовершенствованием своего образования в Париже, под руководством опытного ментора Лагарпа, и совершили путешествие по Голландии, Англии и Швейцарии, не встретило сочувствия со стороны Марии Федоровны, которая, в видах нравственных, опасалась продолжительного пребывания сыновей в столице Франции.

И в данном случае сказалась склонность великого князя Николая Павловича ко всему военному; он осматривал в Париже предпочтительно учреждения военные, политехническую школу, дом инвалидов, казармы, госпитали.

Биографы Николая Павловича не дают почти никаких сведений, по которым можно было бы судить о влиянии на него заграничных поездок 1814 и 1815 годов. Можно разве упомянуть лишь о том, что во время этих поездок выяснилась любовь молодых великих князей ко всему своему, родному, и, по словам Михайловского-Данилевского, они «восхищались всем тем, что есть русское». Тогда же на смотре в Вертю 29 августа 1815 года Николай Павлович впервые выехал перед строем, командуя 2-й бригадой 3-й гренадерской дивизии. Сообщая об этом императрице Марии Федоровне, генерал-адъютант Коновницын прибавлял, что великие князья, «командуя своими частями наилучшим образом, приобрели истинное уважение от войск, им подчиненных, исправностью в команде, кротостью и снисхождением ко всем чинам».

В 1816 году были предприняты великим князем Николаем Павловичем обширные путешествия по России и Англии. [18]

Первое имело целью ознакомление со своим отечеством в административном, коммерческом и промышленном отношениях и состоялось опять под руководством нового лица, а именно генерал-адъютанта Голенищева-Кутузова. Наставление для этого путешествия, разработанное с особой тщательностью императрицей Марией Федоровной, старалось сделать его особо поучительным и преследовало, между прочими целями, необходимость для Николая Павловича приобрести популярность среди народа.

Во время своего путешествия великий князь обязан был вести особые журналы, внося в них свои впечатления по гражданской и промышленной частям и отдельно по военной части. Эти журналы, веденные двадцатилетним великим князем, только что окончившим курс своего образования, были бы крайне интересны для его характеристики, но, к сожалению, они неизвестны в печати, и даже Н. К. Шильдер приводит лишь незначительные выдержки из гражданского и военного их отделов. Однако и эти короткие выписки отмечают некоторые черты автора журналов. Отсутствие поэтических увлечений, общих идей и поверхностных рассуждений, реальный склад ума с правильным и практичным взглядом на вещи, большая наблюдательность, не упускающая из вида и мелочей, основательная и здравая оценка положения дел и любовь к порядку — таковым рисуется Николай Павлович по отрывкам его собственноручного журнала.

«Нелицемерно и с восхищением должен повторить, — докладывал Голенищев-Кутузов императрице Марии Федоровне по возвращении из путешествия, — что Его Высочество повсюду приобрел отличное уважение, преданность и любовь от всех сословий. Я нередко докладываю Его Высочеству, что всем оным он обязан Вашему Императорскому Величеству; правила, внушенные при воспитании, Вашим Величеством были предначертаны».

Путешествие в Англию должно было, по словам Марии Федоровны, не только удовлетворить любопытство великого князя, но и обогатить его полезными познаниями и опытами. Однако в то же время это путешествие внушало и некоторое опасение, совершенно, впрочем, неосновательное при выяснившемся уже характере Николая Павловича, а именно: опасение, чтобы великий князь не слишком увлекся свободными учреждениями Англии и не поставил их в прямую связь с видом несомненного благосостояния ее. Его характер успел уже настолько образоваться с присущим ему трезвым, далеким от всякой мечтательности миросозерцанием, что увлечений в конституционном смысле нельзя было предвидеть.

И действительно, во время своего пребывания в Англии великий князь менее всего интересовался ораторскими прениями в палате лордов и в палате общин, а также разговорами об этих явлениях [19] английской общественной жизни. Распространенные в стране клубы и митинги также не встретили сочувствия со стороны Николая Павловича. «Если бы, — сказал он по этому поводу Голенищеву-Кутузову, — к нашему несчастию какой-нибудь злой гений перенес к нам эти клубы и митинги, делающие более шума, чем дела, то я просил бы Бога повторить чудо смешения языков или, еще лучше, лишить дара слова всех тех, которые делают из него такое употребление».

Четырехмесячное пребывание великого князя в Англии прошло в разъездах по всем направлениям, для ознакомления с разными отраслями жизни этой, отличной от всех государств Европы, страны. Николай Павлович, по словам сопровождавшего его Саврасова, не оставил своим вниманием ни одного предмета, того заслуживавшего, и своим ласковым обхождением приобрел всеобщее уважение и похвалу. Этот отзыв подтверждается и другими лицами его свиты.

Симпатия ко всему военному и в данном случае не изменила великому князю. Имея возможность знакомиться с самыми разнообразными политическими и государственными деятелями страны, которыми Англия тогда гордилась, он предпочитал общество и беседы с представителями британской армии. Англия произвела на молодого великого князя неизгладимое впечатление. Трезвость и положительность английского ума не могли не прийтись по вкусу великому князю Николаю Павловичу. Симпатий его к Англии не могло поколебать, много лет спустя, даже то упорное противодействие, которое оказывал нашим начинаниям английский кабинет. Император Николай никогда не оставлял мысли о союзе с Великобританией.

Лейб-медик принца Леопольда, Штокмар, занес в свои записки описание наружности Николая Павловича в это время. По его словам, он был необыкновенно красивый, пленительный молодой человек, прямой, как сосна, с правильными чертами лица, открытым лбом, красивыми бровями, необыкновенно красивым носом, красивым маленьким ртом и точно очертанным подбородком. Он отличался очень приличными манерами, полными оживления, но [20] без натянутости и смущения. В то же время великий князь привел английское общество в удивление своей изысканной вежливостью с дамами и спартанской простотой образа жизни. «По-видимому, он обладает решительным талантом ухаживать», — заканчивает доктор Штокмар свои воспоминания о Николае Павловиче.

Рядом описанных путешествий закончился полный курс образования великого князя, и в следующем 1817 году его уже ожидали радости семейного счастья. В этом году состоялся брак великого князя с принцессой прусской Шарлоттой, и Николай Павлович достиг «того единственного истинного и прочного счастья», которое он находил в течение всей жизни в своей семье и которого он, воспитанный в духе строгих семейных начал, так жаждал еще в 1814 году.

С этого времени начинается общественная деятельность великого князя Николая Павловича, а потому не будет излишним набросать теперь общий контур этой выдающейся, великой личности. Богато одаренный от природы тем практическим умом, который чужд всяких иллюзий и увлечений, но зато полон здравого и деловитого взгляда на вещи, великий князь в значительно большей степени проявлял способности к анализу, чем к творчеству; твердость раз установившихся убеждений в нем очень часто шла в ущерб той гибкости ума, которая неразрывна с легким восприятием новых идей, бесспорно ведущих к прогрессу, но и не чуждых роковых увлечений. Эта отличительная черта способностей Николая Павловича была скорее пригодна к развитию и педантичному проведению в жизнь какой-нибудь идеи в одном направлении, чем к изменению ее путем хотя бы легкого отклонения в сторону. Критический склад ума великого князя делал для него очень трудным изменение образа мыслей, к которому он мог подходить только исподволь, путем всесторонней оценки новых факторов. Медленное поступательное движение ему было более по сердцу, чем широкий размах творческой мысли.

Правильно поставленное образование служит к уравнению природных умственных дарований, но образование великого князя Николая Павловича не соответствовало этим условиям, и он выступил на арену общественной жизни лишь с теми богатыми дарами, которыми оделила его природа при рождении. «Изолированное положение великих князей, — говорит по этому поводу Корсаков, — созданное настойчивым и неуклонным стремлением матери держать их исключительно под своим влиянием, естественно должно было задерживать в них развитие политической зрелости и опытности». С самого раннего возраста характер Николая Павловича, при высоких душевных нравственных качествах, которые не изменяли [21] ему в течение всей жизни, отличался непоколебимой твердостью, высоко рыцарскими правилами, строгим исполнением долга, сердечностью и нежной привязанностью к окружавшим. Но, наряду с этим, в нем безгранично были развиты самолюбие и вспыльчивость, соединенные с некоторой долей строптивости и своеволия. Эти свойства характера несколько затемняли рыцарски-благородную фигуру великого князя при поверхностном знакомстве с ней и способствовали ему в приобретении несравненно более порицателей, чем людей, сердечно преданных, — суровая оболочка очень часто скрывала полную величия душу великого князя.

Если воспитание великого князя, под руководством одаренной высокими добродетельными качествами императрицы Марии Федоровны, послужило к развитию положительных качеств его характера, то, с другой стороны, господствовавшая в его воспитании система не могла повести к смягчению отрицательных сторон характера Николая Павловича. Теория «око за око и зуб за зуб» скорее должна была иметь своим последствием усиление крутого нрава великого князя, а никоим образом не смягчение его. Но эта система суровых телесных наказаний имела еще и ту вредную сторону, что она привила в Николае Павловиче взгляд на них, как на главное воспитательное средство, отодвинув на второстепенный план систему нравственного воздействия и милосердия, столь сродного его сердечной и нежной душе. Воспитатели великого князя, по всей вероятности, забыли, а, может быть, и не знали мудрого совета Бецкого, что «благородную душу должно воздерживать опасением пренебрежения или бесчестия, а не страхом вредительного наказания».

Страстное поклонение всему военному развило у великого князя, совместно с понятием о беспрекословной дисциплине, понятие о законности и долге как об основных догматах общественной и семейной жизни. До крайности властолюбивый и не допускавший даже в мелочах умаления своего первенства, Николай Павлович был беспрекословно покорным во всем воле императора, своего брата, и своей матери. Чувство исполнения долга у великого князя было развито до щепетильности, и ничто не могло отстранить его от исполнения того, что, по его мнению, ему предписывал долг.

К этому же времени у Николая Павловича в достаточной степени выяснилась любовь к открытому, прямому образу действий, отвращение ко всякого рода фальши, дух товарищества, и все это в таких определенных и непоколебимых формах, которые соответствовали всему складу его характера.

Курс пройденных им наук, а главное — способ их преподавания, не могли, как было сказано выше, положительным образом [22] развить ум и способности великого князя. Он получил отрывочные, без всякой логической связи и общих выводов, сведения по разным отраслям знаний; сведения эти были более полны по тем предметам, которые нравились великому князю, и совершенно ничтожны по предметам, к которым не сумели привлечь его внимания.

Такое образование не могло соответствовать высокому положению, которое занимал Николай Павлович по своему рождению, и впоследствии, когда ему пришлось стать у кормила правления, он не нашел в своей теоретической подготовке тех основ, которые помогли бы ему с полной пользой и практичностью отдать любимой им России, вместе со своей жизнью, богатые душевные и умственные силы, щедро данные ему от природы.

Но, вместе с тем, наставники и воспитатели великого князя сумели не только поддержать в нем, но и развить любовь ко всему русскому, гордость своим отечеством; они помогли ему сделаться истинно русским царем, воплощавшим в себе весь народ, готовый всюду за ним следовать. Император Николай Павлович и шестидесятимиллионная серая масса инстинктивно понимали друг друга и обоюдно верили в несокрушимую силу один другого. В этом качестве Николая Павловича заключалась та мощь, которая доводила, по словам всех современников, до неописуемого энтузиазма народные массы при соприкосновении со своим царем, которая внушала к нему обожание со стороны народа, несмотря на крутые подчас меры в его управлении. [23]

Детство и юность Николая Павловича прошли между практическим изучением всех господствовавших в то время тонкостей парадной и гарнизонной службы, сопряженных с суровым обращением и несоразмерными с силами солдата требованиями, и теоретическим исследованием вопросов, относящихся до ведения войны. Великому князю не удалось получить прочного фундамента военных познаний; он не был ознакомлен ни практически, ни теоретически с боевой техникой военного дела; она воплотилась для него в тех односторонних формах, к которым он привык с детства на разводах, парадах и показных маневрах.

Строевые привычки юношеских лет оставили в Николае Павловиче след на всю жизнь, который шел вразрез с его выдающимися военными дарованиями.

Таковой представляется нам личность великого князя Николая Павловича ко времени окончания им образования и вступления на самостоятельный жизненный путь. Невольно напрашиваются на память слова, занесенные В. А. Мухановым в свой дневник на другой день после смерти императора Николая Павловича: «Если б, при столь многих прекрасных свойствах, которыми был одарен покойный император, он получил воспитание соответственно его великому назначению, то, без сомнения, он был бы одним из великих венценосцев»57.

Первые шаги великого князя Николая Павловича на поприще общественной деятельности были сделаны при крайне неблагоприятных обстоятельствах. Общество, которое его почти не знало, не только не проявило к нему, юному, неизвестному, только что собиравшемуся начать свою службу Отечеству, ни малейшего чувства симпатии, а, напротив, сразу отнеслось очень враждебно. Вигель, описывая в своих записках въезд 20 июня 1817 года в столицу невесты великого князя, принцессы Шарлотты, упоминает о пристрастном в дурную сторону отношении общества к Николаю Павловичу. По словам автора, он прочел на лице великого князя уже в то время предзнаменование «ужаснейших преступных страстей, которые в его царствование должны потрясти мир». Далее Вигель высказывает, что Николай Павлович был несообщителен, холоден и весь предан чувству своего долга; в исполнении его он был слишком строг к себе и другим. «В правильных чертах его белого, бледного лица была видна какая-то неподвижность, какая-то безотчетная суровость. Никто не знал, никто не думал об его предназначении, но многие в неблагосклонных взорах его, как в неясно писанных страницах, как будто уже читали историю будущих зол. Скажем всю правду, он совсем не был любим». [24]

Тяжелые, по мнению большинства, стороны характера Николая Павловича были всем известны; о них, по свойственной всему человечеству особенности, сообщения быстро распространялись по всему городу; положительные же его качества оставались известными лишь тем немногим, которые или на себе лично их испытали, или же сумели отличить их под суровой иногда внешностью великого князя. Кроме того, сама обстановка, в которой ему приходилось жить и работать до вступления на престол, не способствовала великому князю выказать себя в полном объеме; отсутствие обширной деятельности, при его привыкшей к постоянному труду натуре, поневоле заставляло посвящать много времени мелочам, а врожденное и воспитанное в нем понятие о чувстве долга ставило его само собою в оппозицию той халатности, которая в то время господствовала в офицерской среде Петербургского гарнизона.

Служебная деятельность великого князя Николая Павловича до вступления его на престол состояла в командовании л.-гв. Измайловским полком, 2-й бригадой 1-й гвардейской пехотной дивизии и с лета 1825 года этой дивизией. При этом в скромной должности командира бригады, ведающего исключительно строевую подготовку войск, великому князю довелось пробыть с лишком семь лет, в течение которых ему только и приходилось вращаться в заколдованном кругу господствовавшей в то время системы [25] мирного образования наших войск. Если такая продолжительная деятельность в одном направлении должна была бы положить известный отпечаток на всякого человека, то воздействие ее на деятельную, сильную, прямую и привыкшую беспрекословно повиноваться натуру Николая Павловича должно было быть несравненно более сильное.

Но наряду со строевой службой на великого князя с января 1818 года была возложена и другая обязанность, дававшая больше простора его самостоятельной деятельности. С этого времени он вступил в исправление обязанности генерал-инспектора по инженерной части.

Строевое образование нашей армии того времени хорошо известно. О нем одинаково отзываются в своих записках все современники, и русские и те иностранцы, которым удавалось видеть нашу армию.

После 1815 года, пишет по этому поводу будущий фельдмаршал Паскевич, Барклай-де-Толли, подчиняясь желаниям Аракчеева, стал требовать красоты фронта, доходившей до акробатства; он свою высокую фигуру нагибал до земли, чтобы равнять носки гренадер. «В год времени, — заканчивает он, — войну забыли, как будто бы ее никогда и не было, и военные качества заменились экзерцирмейстерской ловкостью». Воцарившееся в русской армии направление согнало со сцены лучших генералов и офицеров, и генерал Нацмер совершенно справедливо внес в свой дневник следующую резкую оценку их61 : «Просто непонятны те ошибки, которые делались генералами, противно всякому здравому смыслу. Местность совершенно не принималась в соображение, равно как род войска, который для нее годится».

Если такое направление обучения господствовало во всей армии, то оно должно было пустить еще более глубокие корни в гвардии, на глазах императора Александра и его сподвижника графа Аракчеева.

В такой-то обстановке происходила первая строевая служба Николая Павловича, и он провел в этом деле не один-два года, а целых восемь лет. Его натура требовала деятельности, а судьба оградила поле этой деятельности непроницаемым забором экзерцирмейстерства Аракчеевского обучения. Понятно, что такая продолжительная практика не прошла для великого князя бесследно.

Но, одновременно с суровым обучением солдат, среди офицеров гвардейского корпуса господствовала полная распущенность. «Подчиненность исчезла и сохранилась только во фронте, — пишет великий князь Николай Павлович в своих заметках об этом времени, — уважение к начальникам исчезло совершенно, и служба была одно слово, ибо не было ни правил, ни порядка, а все [26] делалось совершенно произвольно и как бы поневоле, дабы только жить со дня на день».

Николай Павлович, воспитанный совершенно в другом направлении и с другими взглядами на служебные обязанности, не был способен потворствовать вкоренившейся распущенности. Изложим его собственными словами то положение, в котором он оказался, командуя гвардейской бригадой.

«Только что вступил я в командование бригадой, как государь, императрица и матушка уехали в чужие края. Из всей семьи я с женой и сыном остались одни в России. Итак, при самом моем вступлении в службу, где мне наинужнее было иметь наставника, брата-благодетеля, оставлен я был один с пламенным усердием, но с совершенной неопытностью.

Я начал знакомиться со своей командой и не замедлил убедиться, что служба шла везде совершенно иначе, чем слышал волю государя, чем сам полагал, разумел ее, ибо правила были в нас твердо влиты. Я начал взыскивать — один, ибо, что я, по долгу совести, порочил, дозволялось везде, даже моими начальниками. Положение было самое трудное; действовать иначе было противно моей совести и долгу; но сим я явно ставил и начальников и подчиненных против себя, тем более, что меня не знали, и многие или не понимали, или не хотели понимать.

По мере того, как начал я знакомиться со своими подчиненными и видеть происходившее в других полках, я возымел мысль, что под сим, т. е. военным распутством, крылось что-то важнее, и мысль сия постоянно у меня оставалась источником строгих наблюдений. Вскоре заметил я, что офицеры делились на три разбора: на искренно усердных и знающих, на добрых малых, но запущенных, и на решительно дурных, т. е. говорунов, дерзких, ленивых и совершенно вредных; но их-то, последних, гнал я без милосердия и всячески старался оных избавиться, что мне и удавалось. Но дело сие было нелегкое, ибо сии-то люди составляли как бы цепь через все полки и в обществе имели покровителей, коих сильное влияние сказывалось всякий раз теми нелепыми слухами и теми неприятностями, которыми удаление их из полков мне отплачивалось».

И действительно, Николай Павлович был строг и взыскателен со своими подчиненными; ни одно малейшее упущение по службе не проходило безнаказанно. Но это не было, как многие думают, следствием его черствого сердца, а применением строгой системы, соблюдение которой так часто доставляло ему душевные муки. Беспощадная строгость касалась только лиц, которые были известны великому князю исключительно с дурной стороны, и в проступках которых он видел лишь одну злую волю. Наказания же за случайные проступки очень часто влекли за собой старание великого князя загладить свою строгость особым вниманием, а в [27] случае несправедливого наказания и публичным извинением. О неоднократных таких извинениях даже в то время, когда Николай Павлович был на престоле, упоминают многие из современников.

Случаи теплого, сердечного отношения к своим подчиненным, желание прийти им на помощь составляли далеко не редкие исключения в этот период жизни великого князя. Даже в тех немногих письмах к нему императрицы Марии Федоровны, которые известных в печати, неоднократно проглядывает заботливость Николая Павловича о семьях подчиненных ему офицеров и о материальной им помощи. Такие поступки редко доходили, по понятным причинам, до суда публики, которой великий князь вырисовывался поэтому исключительно с отрицательной стороны. Один пустой и отчасти комичный даже случай лучше всего подтверждает сердечное отношение Николая Павловича к своим подчиненным. Летом 1825 года, когда он уже командовал дивизией, генерал-майор Головин, один из подчиненных великого князя, обратился к нему с просьбой дать из своей конюшни лошадь на парад, так как его собственная лошадь на репетиции парада выбила его из седла. «Обратиться же в теперешней моей крайности, — заканчивает генерал Головин свою оригинальную просьбу, — мне не к кому, кроме Вашего Императорского Высочества, не стыдясь открыться перед вами в моем положении». Трудно согласовать суровость и жестокость великого князя с подобными обращениями к нему его подчиненных!

Более обширное поприще для самостоятельной деятельности Николаю Павловичу представляла его должность генерал-инспектора по инженерной части.

В своем вступительном приказе он прежде всего обращал внимание чинов инженерного корпуса на то, что «ревностным исполнением своих обязанностей, усердием о пользе государственной и отличным поведением всякий заслужит государевы милости, а во мне найдет усердного ходатая перед лицом Его Величества. Но, в противном случае, за малейшее упущение, которое никогда и ни в каком случае прощено не будет, взыщется по всей строгости [28] законов». Таким образом, охранительному и карательному принципу и здесь было отведено первое место, но наравне с этим в своей самостоятельной работе великому князю удалось достигнуть отличных результатов, и «деятельность Николая Павловича как генерал-инспектора была во всех отношениях блестящая и плодотворная; она принесла великую пользу государству, вызвав к жизни русский инженерный корпус» и дав ему то прочное основание, плодами которого мы и поныне можем гордиться.

В дела инженерного управления великий князь вкладывал весь избыток присущей ему энергии. Почти ежедневно он посещал подведомственные ему учреждения; чувствуя в себе недостаток познаний, он очень часто просиживал на лекциях офицерских и кондукторских классов Главного инженерного училища, изучал строительное искусство, занимался черчением и другими предметами, чтобы не быть вынужденным утверждать строительные проекты, не понимая сути их. Строго взыскивая с подчиненных за неудовлетворительные постройки, Николай Павлович не отрицал и своей виновности как лица, утверждающего проекты. А. Савельев приводит случай, когда великий князь, налагая денежное взыскание на одного инженерного офицера, у которого на постройке свалился карниз, приказал сделать вычет и из своего жалованья — как лица, виновного в утверждении проекта.

В этот же период жизни Николая Павловича обнаружились в нем и зачатки деятельности на пользу просвещения, которая, в известных рамках и не лишенная некоторой односторонности, красной чертой проходит через все его царствование.

По идее великого князя и под его ближайшим руководством была учреждена в 1823 году школа гвардейских подпрапорщиков, в которой будущие гвардейские офицеры обучались военным наукам. Наиболее любимым детищем Николая Павловича было Главное инженерное училище, им созданное, организованное и поставленное на твердое и прочное основание. Не проходило суток, чтобы [29] великий князь не посетил своего училища и не вникал во вес подробности бытовой, учебной и строевой его жизни.

В первый же год по учреждении училища Николай Павлович обратился к его воспитанникам с наставлением, в котором проглядывают все те же присущие ему правила жизни. «Кротость, согласие и беспрекословное повиновение властям, — писал великий князь, — суть отличительные признаки посвящающих себя военной службе и в особенности вступивших в Главное инженерное училище, где щедротами всеавгустейшего монарха открыты все способы к приобретению познаний, образующих инженера, предоставляя ему вместе с сим верный путь к чести и славе Отечества и собственной своей. Порядок и строгое исполнение возложенных на каждого обязанностей, будучи непреложными правилами, удобоисполняемыми во всяком возрасте и звании, доведут до добродетелей, вышеупомянутых и необходимо нужных во все время жизни».

Но одновременно с этой заботой о повиновении и нравственности великий — князь проявил большую заботливость о надлежащей постановке учебного курса. Программа училищных курсов того времени дает понятие о солидной подготовке воспитанников как в отношении общего образования, так и по их специальности. В состав преподавателей и профессоров приглашались лучшие силы тогдашней русской науки.

Что касается до дисциплины, господствовавшей в училище, то она, разумеется, мало отличалась от общего направления того времени, когда не признавались мудрые советы Бецкого «за ошибки выговаривать с возможной умеренностью и, употребляя строгость, соединять ее с приятностью». Офицеры и кондукторы были окружены целой стеной предупредительных мер, совершенно стеснявших их свободу и ставивших их на положение детей. Карательные меры сводились к строгим наказаниям за маловажные проступки и иногда к наказаниям, имеющим оскорбительный для самолюбия молодых людей характер. Но таков был дух того времени, и в других учебных заведениях обращение с воспитанниками было еще более сурово.

Великий князь, по крайней мере, сумел у себя в училище некоторым образом смягчить это общее жестокое направление выбором целого ряда гуманных и просвещенных начальников. «Обращение этих лиц с молодежью, ласковое, приветливое, взыскания, производимые ими с виновных, настолько были мягки, что возбуждали общую любовь к этим начальникам».

Кроме того, Николай Павлович своей заботливостью о воспитанниках, частым общением с ними, а также ласками и баловством, как своим, так и императрицы Марии Федоровны, старался возвысить их нравственный уровень, облегчить им то суровое обучение, [30] которое вошло в систему Александровского времени. И многие из старых инженеров до самой смерти с благоговением вспоминали имя своего первого генерал-инспектора.

Скромной ролью бригадного командира и заведующего инженерной частью, имевшей в то время второстепенное значение, ограничилась вся официальная деятельность Николая Павловича до вступления его на престол. Он не был приобщен ни к каким высшим правительственным совещаниям, не был ознакомлен с делами государственными и вообще был совершенно удален от всего, что выходило за пределы его служебной деятельности.

«Соперничества Константина Павловича, — писал один из современников той эпохи, — император Александр не боялся; цесаревич не был ни любим, ни уважаем и давно уже говорил, что царствовать не хочет и не может. Александр боялся превосходства Николая и заставлял его играть жалкую и тяжелую роль пустого бригадного и дивизионного командира, начальника инженерной части, не важной в России. Вообразите, каков бы был Николай со своим благородным, твердым характером, с трудолюбием и любовью к изящному, если бы его готовили к трону хотя бы так, как приготовляли Александра».

И Николай Павлович действительно тяготился семилетним пребыванием в бездеятельной должности бригадного генерала. Впрочем, признаки этого неудовольствия в нем выразились только однажды и то в частном разговоре с А. Ф. Орловым. Когда этот последний сказал великому князю, что хочет отделаться от бригады, то он, покраснев, воскликнул: «Ты Алексей Федорович Орлов, я Николай Павлович; между нами есть разница, и ежели тебе тошна бригада, то каково же мне командовать бригадой, имея под своим начальством весь инженерный корпус».

Трудно предположить, чтобы Николай Павлович решился высказать императору Александру тяготившее его положение: еще с юных лет его предупреждала императрица Мария Федоровна, хорошо знавшая характер своего старшего сына, не начинать первым с ним разговор о делах. [31]

В 1824 году великий князь провел продолжительное время в Пруссии. Здесь, по своей склонности ко всему военному, он посвящал много времени знакомству с прусскими войсками. Как гость и любимый зять короля, он мог в полной мере удовлетворить свою любознательность и имел более обширное поле наблюдения, чем в России, где его кругозор сковывался рамкой должности бригадного командира. Великий князь присутствовал на крепостных и обыкновенных маневрах, на смотрах, на испытании новых ружей и, наконец, был в курсе дела многих работ прусского военного министерства.

Своими впечатлениями великий князь делился в письмах с императором Александром, и эти письма, скорее похожие на донесения, интересны в смысле характеристики самого великого князя и его военных взглядов. В них проглядывает все та же присущая ему наблюдательность, краткость и сжатость в выражениях, отсутствие всяких отвлеченностей, здравая оценка всего виденного, и притом оценка не только в общих фразах, но с принятием во внимание всех деталей, которые никогда не ускользали от внимания великого князя. Предлагая в отчете очень осторожно свое собственное суждение, он предпочитал приводить мнение других, более компетентных лиц.

Между прочим, Николаю Павловичу пришлось присутствовать на испытании новых, заряжавшихся с казны карабинов. Давая государю очень подробный отчет об этом испытании, великий князь далеко не выказал себя таким противником усовершенствования огнестрельного оружия, каковым его привыкли считать. В этом отношении он привел только мнение специалиста о пользе нового оружия, но не для общего употребления из опасения быстрого расхода солдатами носимых патронов. Подобные возражения, как известно, имели право гражданства и семьдесят пять лет спустя.

Продолжительное пребывание великого князя в Берлине не осталось в то же время без влияния на укрепление его симпатий к прусской армии, которые затем не покидали его всю жизнь.

За этот период в своей частной жизни Николай Павлович был лишен самостоятельности в еще большей степени, чем в служебной деятельности. Императрица Мария Федоровна продолжала смотреть на него, человека уже семейного, как на несовершеннолетнего еще юношу, и держала в строгом повиновении. Эта страсть Марии Федоровны стеснять свободу своих младших сыновей доходила до того, что великий князь Николай Павлович и великая княгиня Александра Федоровна получали от нее выговоры за то, что без позволения уехали кататься из Павловска в Царское Село и заехали к императрице Елизавете Алексеевне.

Тяжелое служебное и общественное положение Николая Павловича как бы вознаграждалось его полным семейным счастьем. В [32] свободное от службы и придворной жизни время он предавался радостям тихой семейной жизни в Аничковом дворце — жизни, к которой он давно уже стремился и о которой не переставал мечтать. «Если кто-нибудь спросит, — говорил он по этому поводу великой княгине, — в каком уголке мира скрывается истинное счастье, сделай одолжение, пошли его в Аничковский рай». И действительно, ничего не могло быть трогательнее, как видеть великого князя в домашнем быту. Лишь только переступал он к себе за порог, как угрюмость вдруг исчезала, уступая место не улыбкам, а громкому радостному смеху, откровенным речам и самому ласковому обхождению с окружающими.

В такой скудной обстановке текла жизнь намеченного уже наследника русского престола до роковой минуты междуцарствия, которая, помимо воли великого князя Николая Павловича, возвела его на трон.

И в эти тяжелые дни междуцарствия Николай Павлович, отказываясь до последней крайности от принадлежащего ему права на престол, выказал то величие своего характера и приверженность к законности, которые неизменно отличали его с самого раннего возраста. Только 12 декабря 1825 года, окончательно убедившись в непреклонном решении цесаревича Константина Павловича не принимать великодушно предлагаемой ему короны, Николай Павлович принял бразды правления, которому он всецело отдал последние двадцать девять лет своей жизни.

Совершенно не посвященный в вопросы высшей политики и не принимавший никакого участия в государственных делах, совершенно не зная требований своего времени и внутреннего состояния государства, великий князь Николай Павлович взошел на престол, будучи почти неизвестен, при общем против него предубеждении; лишь только многочисленные злые анекдоты о строгости великого князя, распускаемые в обществе недовольными им гвардейскими офицерами, встретили впервые шаги Николая Павловича на его новом трудном пути. А между тем внутреннее положение России в это время находилось в самом критическом состоянии.

В 1814 году он осматривал Цюрихское поле сражения и узнал, что супруга Наполеона I, императрица Мария-Луиза, проезжала в тот день через Цюрих, направляясь в Акер. Сопутствующие великому князю ожидали, что он поторопится увидеться с нею, но ошиблись. Восемнадцатилетний Николай Павлович ответил: «Гораздо приятнее было бы знать, что она, исполняя долг жены, отправляется, наконец, к мужу на остров Эльбу», и продолжал свою печальную прогулку.

Федеральное агентство по образованию

Государственное образовательное учреждение

высшего профессионального образования

«АЛТАЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ»

ИСТОРИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ

КАФЕДРА ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ И МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ

ПОЛЬША В УСЛОВИХ ПРЕДВОЕННОГО КРИЗИСА И НАЧАЛА ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ В МАРТЕ-СЕНТЯБРЕ 1939 ГОДА

(дипломная работа)

Выполнила студентка5 курса, 146 гр. Сачко Е.И.

___________________

(подпись)

Научный руководительк.и.н., доцент

Аршинцева О.А.___________________

(подпись)

Допустить к защите:зав. кафедрой, д.и.н., проф.

Чернышов Ю.Г.___________________

(подпись)

«_____»______________2009 г.

Дипломная работа защищена «___» ______________ 2009 г.

Оценка __________________

Председатель ГАК: д.полит.н., проф.

Барабанов О.Н.________________

(подпись)

Барнаул 2009

ОГЛАВЛЕНИЕ

Summar

Введени

Глава 1. Польша и международное положение в Европе в марте-июле 1939 г

Польско-германские отношения и внешняя политика Польши весной 1939г.

Итоги англо-франко-советских переговоров

Глава 2. Польша и заключение советско-германского пакта о ненападении

Глава 3. Агрессия Германии против Польши и ее итоги

3.1. Германо-польская война

Четвертый раздел Польши

Заключение

Список использованных источников и литературы

SUMMARY

The diploma paper is called Poland in pre-war crisis and the beginning of the Second World War in March-September 1939. The main goal of the paper is to research the shifts in Poland international pattern and Polish foreign policy.

Like Czechoslovakia, modern Poland was born out of the Paris Peace Treaties of 1919. Historically there had been a Polish kingdom, but both Germany and Russia had swallowed this up in the Eighteenth Century. The Paris Peace Treaties gave the ethnic Poles their own country again.

Poland drove a wedge between Germany proper and East Prussia. This Polish Corridor gave Poland access to the sea at Danzig (Gdansk). There were many ethnic Germans living in the Polish Corridor.

Hitler started to make moves against Poland in March 1939 just as Germany invaded the rest of Czechoslovakia. Anti-Polish propaganda was published in Germany; this claimed that the Poles were mistreating Germans living in the Polish Corridor.

Under pressure, Great Britain and France reluctantly agreed to guarantee Poland from German attack. This was intended as a warning to Hitler that appeasement had gone far enough. But, matters took a turn for the worse in August 1939.

Despite their political differences, both Germany and the USSR needed each other’s co-operation in the autumn of 1939. As Hitler prepared to take back the Polish Corridor, he did not want to get embroiled in a war with the USSR. Stalin was well aware of German ambitions in the USSR, but saw this pact as an opportunity to give time in order to further prepare defences and for the USSR to control an even greater buffer zone against Germany. The Pact was totally cynical on both sides. Hitler and Stalin knew they would go to war with each other eventually, but neither were ready for a war over Poland in 1939. The Nazi-Soviet Pact solved this. Hitler and Stalin agreed to divide Poland between them.

The USSR was the only country that could have helped Britain stop a German invasion of Poland. In fact, maverick MP Winston Churchill had urged Britain to sign an agreement with the USSR all through the summer of 1939, despite his own suspicions of communism. Britain did not hurry the negotiations with the USSR believing that there was still time to spare. Chamberlain was wrong, Hitler had already signed a deal with Stalin.

As Hitler prepared himself for war with Poland, he began to offer Chamberlain the hope of negotiation and appeasement. Hitler believed that Britain would withdraw its guarantee to Poland, just as it had done with Czechoslovakia. Many British politicians, including Chamberlain, believed that Hitler’s claims to the Polish Corridor were only fair and reasonable. Hitler offered to ‘protect’ the British Empire. He said that Poland was the ‘last problem’ and that once it had been solved he would retire and return to his true vocation as an artist! Chamberlain was prepared to appease Hitler, but British public opinion by then was turning against Chamberlain and appeasement.

On August 31st Hitler ordered some SS soldiers to dress up as Polish soldiers. These men crossed into Poland secretly and attacked a German radio station on the border. This gave Hitler the excuse to declare war on Poland. On September 3rd 1939 both Britain and France issued an ultimatum to Hitler to end his attack on Poland. It was ignored. The Second World War had begun.

The British had no way of reaching Poland with an army. The French could have invaded Germany as they had at the start of World War I, but they did now what they should have done then: they sat in their trenches. It was the beginning of what would be called the sit-down war (sitzkrieg). Some British forces landed in France on September 10. And Soviet armies moved to the Curzon line on the 17th, with hardly any opposition from the Poles — occupied as they were with the Germans.

Poland surrendered to Germany on September 24, with Hitler hoping that Britain would soon change its mind and give up its intent to wage war against Germany. On September 28 according to the Boarder and Friendship Treaty Poland was divided between German and the USSR.

It is the lack foreseeing and false peace policy of Western democracies that lead Poland to the Second World War. Instead of finding profitable compromise and becoming a junior partner of the USSR or Germany, Warsaw continued their manoeuvre policy. As a result Poland was occupied, divided and lost the independence.

ВВЕДЕНИЕ

У каждой нации, каждого государства, по традиции, свой, особенный взгляд на историю. И обычно он не согласуется, а, скорее, конкурирует с интерпретацией соседей. Однако в современном мире с его прозрачными границами и всемирной паутиной Интернета самомнение старых национальных государств и самодовольное имперское высокомерие прогоревших сверхдержав представляются устаревшими и неуместными. Острые дискуссии о прошлом, сопровождающие очередную годовщину подписания советско-германского договора от 23 августа 1939г. и последовавшего вскоре четвертого раздела Польши, — доказательство того, что идёт процесс кардинального пересмотра традиционной «политики памяти.

Ни одна страна не может сегодня отгородиться от мира. Каждой приходится быть объектом критического рассмотрения со стороны соседей, но у каждой страны есть и право на то, чтобы соседи оценивали её объективно и такой включили её в свою собственную историческую картину мира. Это происходит не без сопротивления, особенно там, где историческая трактовка по-прежнему базируется на акцентировании своих страданий и достижений, а также на преуменьшении и замалчивании собственных ошибок и преступлений.

История Польши последних двух столетий — это история разделов, зависимости, восстановления государственности в 1918 г. и, наконец, полного самоопределения в 1990 г. Появившаяся в 1918 г. II Речь Посполитая обладала всеми атрибутами независимого государства, наиболее важным из которых являлась возможность самостоятельного ведения внешней политики. Однако Вторая мировая война вновь лишила Польшу независимости — сначала немецкая оккупация, а затем годы зависимости от СССР.

История II Речи Посполитой принадлежит к «вечно живым» и болезненным темам европейской истории. Это во многом обусловлено тем, что именно нападение Германии на Польшу 1 сентября 1939 г. стало началом Второй мировой войны. Международная политика 1920-1930-х гг. приковывает внимание исследователей, пытающихся найти в ней источники конфликта, самого масштабного за всю историю человечества.

Объектом исследования являются международные отношения в марте-сентябре 1939, связанные с нарастанием предвоенного политического кризиса. Предвоенный политический кризис рассматривается как особое состояние межгосударственных отношений в Европе, характеризующееся обострившимися противоречиями, которые в той ситуации, или позже, могли быть разрешены только военным путем.

Предметом исследования являются наиболее значимые аспекты внешнеполитических отношений Польши, развивавшихся на широком международном фоне, и их эволюция, а также внешняя политика других государств, так или иначе повлиявшая на судьбу польского государства

Хронологические рамки исследования ограничены периодом с марта по сентябрь 1939 г. Выбор именно этого промежутка времени не случаен. Развитие международной ситуации в Европе в конце 30-х годов неумолимо вело к вооруженному столкновению между великими державами. К концу 1938 г. Версальская система в Европе практически прекратила свое существование, а Мюнхенское соглашение значительно усилило Германию. После оккупации нацистами 15 марта 1939г. урезанной по заключенному соглашению Чехословакии, германское руководство выбрало Польшу в качестве новой внешнеполитической цели — обеспечивающей немецкую гегемонию в Европе и закрепляющей за Германией роль великой мировой державы. В конце сентября Польская республика оказалась разделенной между Советским Союзом и нацистской Германией. Этот раздел два государства закрепили в договоре о дружбе и границе от 28 сентября 1939г. В этой связи представляется интересным исследовать события, приведшие к исчезновению с политической карты крупного государства Восточной Европы и послужившие поводом для начала Второй мировой войны.

Рассматриваемый период отмечен разными и противоречивыми тенденциями, которые отражали не только реалии тех лет, но и глубинные процессы, характерные для всей первой половины XX века. Здесь переплетались экономические, политические и идеологические факторы, судьбы многих стран и народов. Значительное влияние на мировое развитие оказывали политические лидеры, военные и дипломаты. Поэтому многие из событий тех лет и сегодня служат полем ожесточенных дебатов, вызывая острые политически и идеологические споры, сталкивая людей разного идейного спектра, политизируя исторические представления, распространенные в современном обществе.

В дипломатической истории Европы видное место занимает проблема взаимоотношений между возрожденным Польским государством и молодой Советской Россией. Этот период характеризуется наличием сложных событий и явлений, наложивших глубокий отпечаток как на внутреннюю жизнь данных стран, так и на их внешнеполитические связи. Неослабевающий исследовательский интерес к данной проблеме объясняется, прежде всего, тем трагическим финалом, к которому пришли Европа и мир в 1939 г., а также желанием историков определить его виновников. Прежде всего, это касается трех стержневых событий 1939 г.—итогов советско-англо-французских («тройственных») переговоров и заключения советско-германского договора о ненападении, а также последовавшего четвертого раздела Польши.

Между двумя мировыми войнами отношения между СССР и Польшей были достаточно сложными. Не последнюю роль в этом вопросе играл национально-территориальный вопрос. Польско-советская война 1919-1920гг. не решила притязаний обеих стран. Рижский мирный договор 1921г. провел пограничную линию, разделивший украинский и белорусский народы, которую лишь в 1923г. приняли к сведению державы Антанты, но не гарантировали ее. Отношения между государствами были достаточно прохладными. Советский Союз не забывал о потерянных в результате войны 1919-1920 территориях, а Польша совместно с Румынией разрабатывала планы решения «украинского вопроса» путем отторжения Украинской ССР от Советского Союза и активизации антисоветской политики в Закавказье.1 С переходом гитлеровской Германии к прямым актам агрессии СССР пересмотрел территориальные вопросы в отношениях с Польшей. В июне 1939г. две стороны констатировали отсутствие взаимных территориальных претензий.

Важно отметить, что в работе Польша рассматривается и как субъект и как объект международных отношений. Обладавшее определенным влиянием на международную обстановку (отказ от подписания четырехсторонней декларации, позиция на Московской конференции) польское руководство в результате своей непродуманной внешней политики и общего развития международных отношений к середине августа практически потеряло контроль над разворачивающимися событиями.

Цель работы — исследовать изменение международного положения Польской республики и ее внешней политики с марта по сентябрь 1939г.

Для достижения поставленной цели решаются следующие задачи:

1. Рассмотреть изменения внешнеполитической ситуации для Польши в связи c развитием предвоенного кризиса;

2. Охарактеризовать действия Германии, СССР, Великобритании и Франции по отношению к Польше;

3. Выявить влияние пакта Риббентропа-Молотова на Польское государство;

4. Проанализировать роль СССР в германо-польской войне в сентябре 1939г и последствия этих событий.

В работе были применены исторический, описательный метод, а также метод многофакторного анализа.

Изучение того, как разворачивались события в Польше и политика других государств в отношении Польши — актуально в научном отношении. В пользу актуальности свидетельствует и то, что в историографии до сих пор нередко даются не научные, а политизированные оценки многих проблем, связанных с польско-советскими и более широкими международными отношениями предвоенного периода. Учитывая эти обстоятельства, существует необходимость беспристрастного исследования внешней политики Польши в мае-сентябре 1939г.

В истории Второй мировой войны скрыто немало тайн. К их числу наиболее неоднозначных можно отнести как формирование двух противоборствующих военно-политических группировок, так и с непрекращающиеся попытки официальной историографии представить деятельность своих стран в этот период в более благоприятном свете, чем это было на самом деле.

Со времени упомянутых событий в Польше прошло более полувека. Казалось, времени было достаточно, чтобы максимально полно исследовать эти сложные и противоречивые страницы в истории советско-польских отношений. Но, к сожалению, ни наша, ни польская официальная историография вплоть до последних лет не отреклись от закостенелых стереотипов.

В течение десятилетий историки разных стран в своих трудах стремились дать ответы на вопросы о том, как возникла война, почему относительно локальный европейский конфликт перерос в мировую глобальную войну, кто и в какой степени несет ответственность за такое развитие событий. Конечно, ответы на все эти вопросы давались на основе доступных в момент написания различных работ документов, а также с учетом политической конъюнктуры. Однако источниковая база исторических исследований постепенно расширяется, становятся доступными для историков еще недавно секретные документы. Это вызывает новые попытки осмыслить появившуюся информацию, уточнить наши знания о прошлом.

В настоящей работе использованы как документальные источники, так и мемуарная литература. Наибольшее количество материалов представлено в многотомном собрании «Документы внешней политики СССР»2. К сожалению, в нем оказались опубликованными источники, относящиеся только к деятельности советской дипломатии, и международный контекст не представлен совершенно. Сборник «Документы и материалы по истории советско-польских отношений»3 охватывает исключительно сферу двусторонних отношений, что не позволяет на его базе полно и адекватно оценить дипломатическую активность двух стран. Общей особенностью источников, опубликованных в двух вышеупомянутых собраниях, является их выборочность, связанная с недоступностью на момент публикации многих архивных документов. Большой интерес представляет сборник документов «Год кризиса, 1938-1938: Документы и материалы»4. Опубликованные в нем документы, представляя источники разных государств, позволяют посмотреть на развитие международных отношений более широко, что помогает исследователю быть объективным в своей работе.

Отдельным источниковым пластом является публицистика изучаемого периода. В работе были использованы материалы газеты «Правда», позволяющие оценить изменения официальной пропаганды под влиянием политической конъюнктуры.

Наиболее значительными для настоящего исследования среди мемуарной литературы явились воспоминания Элиота Рузвельта «Его глазами»5, книга У. Черчилля «Вторая мировая война»6 и мемуары И.М. Майского «Воспоминания советского посла»7, которые дают нам представление о том международном контексте, в который в значительной степени влиял на развитие ситуации как в самой в Польше, так и государствах оказавших на нее непосредственное влияние.

Противоречивость событий тех лет продолжает служить основанием для разных интерпретаций, порой диаметрально противоположных. Характерной чертой рассматриваемого периода истории XX столетия является и то, что, несмотря на открытие многочисленных архивов и публикацию тысяч документов, все еще остается немало «белых пятен», тайн, недоговоренностей и пробелов, которые продолжают ставить вопросы перед историками и публицистами.

В обширной западной историографии советско-германских отношений в период между 23 августа 1939 г. и 22 июня 1941 г. вопрос о вступлении СССР во Вторую мировую войну практически не рассматривался, его считали совершенно ясным. Как правило, речь шла о партнерстве и кооперации между СССР и Третьим рейхом, о поддержке Советским Союзом Германии и даже об их союзнических отношениях после начала Второй мировой войны. В отдельных работах события 17 сентября 1939 г. квалифицируются как наступательная война против Польши со стороны СССР, постоянно упоминается экспансионизм советской внешней политики, но при этом нейтралитет СССР во Второй мировой войне вплоть до 22 июня 1941 г. как бы признавался априорно и почти не подвергался сомнению, хотя при этом речь шла и о продолжавшейся в течение 18 дней Польской кампании Красной армии8.

Совершенно иную картину можно сегодня наблюдать в российской исторической науке. Традиционное, к счастью, теперь уже не единственное, направление в историографии внешней политики СССР, которое не в состоянии полностью игнорировать уже опубликованные документы, пытается обвинить всех несогласных с ним в дискредитации «славного прошлого» Советской страны, забвении ее интересов9. Вот как, например, изображает события середины сентября 1939 г. автор многих книг о внешней политике СССР В.Я. Сиполс: «… Берлин пытался представить события в Польше как совместную акцию Германии и СССР. В Кремле же имели в виду предпринять в Польше определенные меры не совместно с Германией, а фактически против нее. …Советские войска перешли польскую границу и начали освобождение украинских и белорусских земель, захваченных Польшей в 1920 г.»10.

В связи с 60-летием начала Второй мировой войны эти события вновь оказались в поле зрения российских историков-традиционалистов, опять попытавшихся оправдать действия советского руководства в отношении Польши в середине сентября 1939 г. Так, О.А. Ржешевский полагает, что «СССР после вторжения Германии в Польшу и ее фактического разгрома ввел свои войска на польскую территорию Западной Украины и Западной Белоруссии…»11.

Позиция традиционного направления в современной российской историографии пользуется поддержкой официальных кругов, о чем свидетельствует заявление МИД России для печати в связи с 60-летием событий 17 сентября 1939 г., в котором, в частности, говорится: «Не оправдывая действия сталинского режима на международной арене, нельзя в то же время не видеть, что в тот сложный период они были продиктованы не столько стремлением захвата чужих территорий, сколько необходимостью обеспечения безопасности страны. Утверждения официальной Варшавы, а также некоторых ее представителей за рубежом о том, что 17 сентября была совершена «агрессия бывшего СССР против Польши» не имеют подтверждения в международно-правовых документах и не могут быть приняты»12.

Новое направление в российской историографии советской внешней политики второй половины 1930 — начала 1940-х гг., в основе работ которого лежит не исправление старых схем, а фактически изучение заново всех составляющих компонентов и сущностных элементов этой политики, все еще неоднозначно оценивает роль СССР на начальном этапе Второй мировой войны13. Можно согласиться с утверждениями многих современных ученых, считающих, что с конца 80-х годов в отечественной историографии Великой Отечественной войны начался новый этап, который характеризуется введением в научный оборот значительной части засекреченных ранее документов. Если до конца 80-х годов значительное число архивных фондов было засекречено, то сегодня в распоряжении историков оказались недоступные ранее материалы по истории Второй мировой и Великой Отечественной войн. Как следствие, произошло оживление творческой мысли историков. Первым среди российских историков подверг сомнению, казалось бы, до того времени аксиоматичное положение советской историографии о нейтралитете СССР вплоть до 22 июня 1941 г. М.И. Семиряга14.

Со времени упомянутых событий в Польше прошло более полувека. Казалось, времени было достаточно, чтобы максимально полно исследовать эти сложные и противоречивые страницы в истории советско-польских отношений. Но, к сожалению, ни наша, ни польская официальная историография вплоть до последних лет не отреклись от закостенелых стереотипов, которые сформировались в период сталинизма. Советская военная акция в Польше 17 сентября 1939 г. была представлена лишь как освобождение западных украинцев и западных белорусов. Советские и польские историки, к сожалению, оставляли в стороне вопрос о том, что это достигнуто в результате предварительных советско-германских секретных договоренностей, боевого взаимодействия советских и германских войск на территории Польши.

Уже более 60 лет продолжается дискуссия о том, какое место занимали и какую роль сыграли эти события в возникновении предвоенного политического кризиса. Если по поводу «тройственных» переговоров позиции исследователей постепенно сближаются и в настоящее время практически нет историков, которые рискнули бы оправдать кого-либо из участников этих переговоров, то иная ситуация сложилась вокруг трактовки советско-германского договора о ненападении 23 августа 1939 года и последовавшего за ним раздела Польши. Основная причина этого заключалась в упорном нежелании советской стороны признать наличие важнейшей составной части договора—секретного протокола, предопределившего участь ряда стран Восточной Европы.

Далеко не все тайны раскрыты, и еще немало белых пятен. Нас по-прежнему волнуют вопросы: почему провалились англо-франко-советские переговоры; была ли альтернатива советско-германскому договору о ненападении; кто и зачем делил Польшу в августе 1939г.

Польский вопрос традиционно являлся одной из ключевых проблем европейской политики на протяжении длительного времени. Его актуальность была обусловлена тем, что то или иное его решение во многом определяло баланс сил в Европе. Однако Польша стала не только объектом экспансионистских устремлений её непосредственных соседей, но и находилась под пристальным вниманием западных держав – Великобритании и США. Для них польское государство было ключевым фактором сдерживания тоталитарного давления со стороны Германии и СССР. Таким образом, польский вопрос имел стратегическое значение в рамках не только европейского, но и мирового противостояния, как звено, которое обеспечивало глобальный баланс сил.

ГЛАВА 1. ПОЛЬША И МЕЖДУНАРОДНАЯ СИТУАЦИЯ В ЕВРОПЕ В МАРТЕ-ИЮЛЕ 1939 г

1.1 Польско-германские отношения и внешняя политика Польши весной 1939г

После ликвидации Чехословакии не было сомнений в том, что Гитлер предъявит «счет» Польше. После Версальского мира ни одно германское правительство, ни одна партия не признавали проведенную Антантой линию германо-польской границы, за которой осталось немецкое население, а Восточную Пруссию отрезали от «матери-родины» «польским коридором». Нацистская Германия в ходе ревизии Версальского договора не поднимала спорных проблем с Польшей. С аншлюсом Австрии и ликвидацией Чехословакии Германия получила выгодные стратегические рубежи, которые открывали возможность угрожать Польше с севера, запада и юга. Проблема Данцига и «польского коридора» служила только лишь поводом для начала войны.

Осенью 1938 г. нацистская дипломатия стала готовить предлог для провоцирования кризиса в германо-польских отношениях и «оправдания» агрессии. 24 октября И.Риббентроп, министр иностранных дел Германии, пригласил Ю.Липского, посла Польши в Германии, на завтрак и сообщил о намерении в строго доверительном порядке, включив в число информированных лиц еще Ю.Бека, министра иностранных дел Польши, обсудить «проблему общего характера». В беседе Риббентроп высказал мысль, что пришло время найти «общее решение»15 для устранения спорных вопросов в отношениях двух стран. Он предложил, чтобы Польша передала Германии Гданьск (Данциг) и в Поморье (так называемом польском «коридоре») экстерриториальную полосу для сооружения автострады и многоколейной железной дороги, соединившую бы Восточную Пруссию с Германией. Чтобы подсластить пилюлю, Риббентроп добавил: рейх будет согласен гарантировать германо-польскую границу и продлить на 25 лет договор 1934 года. В заключении Польше предложили выработать общую с Германией позицию в отношении СССР и присоединиться к «Антикоминтерновскому пакту».

Поднимая вопрос о Гданьске и «коридоре», гитлеровцы заранее рассчитывали, что польское правительство не примет их предложения. Экономика послеверсальской Польши, созданной как одно из звеньев в «санитарном» кордоне против СССР, умышленно была ориентирована на Запад. Около 70% ее торгового оборота проходило через Гданьск и, расположенный рядом, порт Гдыню. Захватив устье Вислы, а тем более отрезав Поморье от Балтики, гитлеровцы поставили бы под свой контроль экономику страны.

Тем временем Польша, продолжая свою традиционную политику балансирования между Германией и Советским Союзом, опасаясь, что слишком тесное сближение с Германией может привести к утрате независимости. Польское правительство сообщило о готовности пойти на ряд уступок: признать Гданьск чисто немецким городом, обеспечить связь между Восточной Пруссией и рейхом. Но, сославшись на внутриполитические причины, оно отклонило идею включить Гданьск в состав Германии. Это и требовалось гитлеровцам. Предлог для провоцирования кризиса в отношениях с Польшей был обеспечен.

Еще несколько месяцев в официальных заявлениях гитлеровцев продолжали звучать лицемерные заверения в дружественных чувствах к Польше. Но после захвата Праги они резко изменили тактику.

8 марта, за неделю до оккупации Чехии и Моравии, Гитлер, выступая перед представителями военных, деловых и партийных кругов, заявил, что после захвата Чехословакии дойдет очередь до Польши, Венгрии, Румынии и Югославии, которые не что иное, как сфера «жизненного пространства» Германии. Польша необходима, т.к. она источник продовольствия и угля. Ее падение сделает более сговорчивыми Венгрию и Румынию.16

21 марта 1939 г. Риббентроп вновь пригласил Липского. Теперь тон беседы был иным. Министр иностранных дел брюзжал и выговаривал за имевшие место в Польше антифашистские демонстрации студентов, за тон польской прессы и т.д. Как заявил он, Гитлер недоволен тем, что еще нет позитивного ответа на его предложения. «Фюрер всегда стремился к урегулированию взаимоотношений и взаимопониманию с Польшей. Фюрер и теперь продолжает желать этого. Однако его все более удивляет позиция Польши». Польша должна ясно осознать, продолжал рейхсминистр, что не может проводить «средний» курс между Германией и СССР. «Как он подчеркнул, – доносил Липский в Варшаву, – соглашение между нами должно, само собой разумеется, иметь определенную антисоветскую направленность17».

Обратив внимание, насколько необходимо в сложившейся в Европе обстановке «окончательное урегулирование» взаимоотношений между двумя странами, Риббентроп выразил пожелание, чтобы Бек явился на переговоры к Гитлеру. На этот раз германские предложения прозвучали как ультиматум. У всех еще свежи были в памяти недавние визиты в Берлин Шушнига и Гахи. Тогда «дружеские» беседы завершились вступлением гитлеровских войск в Вену и затем в Прагу. Санационной правительствуе, строившей свою политику на дружбе с Германией, было над чем призадуматься.18

25 марта Гитлер заявил главкому сухопутных войск генерал-полковнику В.фон Браухичу, что хотя он не собирается в ближайшее время решать польский вопрос, его следует разработать. Не желая быть младшим партнером Третьего рейха, 26 марта Польша окончательно отказалась принять германское предложение о территориальном урегулировании, а 28 марта заявила, что изменение статус-кво в Данциге будет рассматриваться как нападение на Польшу, чем сорвала там осуществление нацистского путча. В этих условиях германское руководство стало склоняться к военному решению польского вопроса.

Обострение польско-германских отношений побудило польское правительство предпринять ряд мер для того, чтобы укрепить своё сотрудничество с агрессорами путём сближения с другими участниками фашистской “оси”— Италией и Японией. Оно использовало беспокойство правительства Италии в связи с усилением германской экспансии в Юго-Восточной Европе — традиционной сфере влияния итальянского империализма. Польский посол в Риме Венява Длугошевский был частым гостем итальянского министра иностранных дел Г. Чиано и вел с ним переговоры об участии Польши в новых актах фашистской агрессии. 25 февраля 1939 г. Варшаву посетил глава итальянского МИД. Польское правительство связывало с визитом зятя Муссолини большие надежды. Однако визит Чиано не принес желаемых результатов. Вернувшись в Рим, он немедленно информировал германского посла Макензена о содержании переговоров с Беком. Да и сам польский министр в письме послу Веняве Длугошевскому признавался, что Чиано отклонил всякие попытки переговоров о политике в Восточной Европе без участия Германии19.

Бек стремился усилить связи Польши и с Японией. Делегация Польши в Лиге наций наиболее открыто защищала японскую агрессию в Китае. 27 сентября 1938 г. польский посол в Токио Ромер сообщал в Варшаву, что в беседе с ним японский министр иностранных дел выразил благодарность польскому правительству за отказ польской делегации от голосования резолюции, осуждавшей японскую агрессию в Китае. Японский министр просил также, чтобы польские разведывательные органы обменялись с соответствующими японскими органами разведки информацией о состоянии вооруженных сил Советского Союза20. Между Польшей и Японией было заключено новое торговое соглашение. В октябре 1938 г. после переговоров Ромера с японским правительством Польша, которая еще ранее признала марионеточное государство Маньчжоу-го, теперь установила с ним консульские отношения. Японская пресса отмечала, что эти соглашения являлись дипломатическим жестом, направленным против Советского Союза.

Однако попытки Бека укрепить позиции Польши в рамках агрессивной фашистской оси были обречены на провал, ибо сама Польша уже являлась одним из первоочередных объектов немецко-фашистской агрессии.

С нарастанием угрозы со стороны Германии в военной политике Польши происходили изменения. Если ранее польский генеральный штат разрабатывал планы операций исключительно на востоке, то с марта 1939г. он приступил к укреплению границ на западе и разработке планов по укреплению границ на западе и разработке планов обороны от германской агрессии, хотя было уже поздно. Военные расходы были увеличены, однако финансовый план модернизации армии на 1936-1942 в сумме 5 млрд. золотых из-за недостатка средств был сокращен. К сентябрю 1939г. он оказался выполненным лишь на 35% и не дал качественных изменений в структуре вооруженных сил. Сроившиеся военные предприятия «треугольника безопасности» (междуречье Вислы и Саны) не вступили полностью в строй, а сами они в связи с выходом гитлеровцев на южные границы оказались под угрозой. Модернизация польской армии проведена не была. Пехота составляла 57%, а авиация и танковые войска соответственно 2,5% и 2,3%21.

Каждую неделю на стол Беку ложились сводки генерального штаба. Но политических выводов из донесений польской разведки министр иностранных дел Польши не делал. Начальник генерального штаба генерал В. Стахевич больше верил Беку, чем донесению своих разведчиков. Маршал Рыдз-Смиглы считал, что эти сведения польским разведчикам подбрасывают гитлеровцы либо они преувеличены. В результате польское правительство переоценило свои силы и недооценивало реальность военной угрозы.

Тем временем, пытаясь не допустить перехода Польши в лагерь Германии, добиться ее согласия на гарантию границ Румынии и сдержать германскую экспансию, 31 марта 1939г. Великобритания предоставила Польше односторонние гарантии военной помощи. Выступая в парламенте, Н.Чемберлен, премьер-министр Великобритании, заявил, что его правительство готово « в случае какой-либо акции, явно угрожающей независимости этой страны…оказать ей всю имеющуюся в распоряжении помощь».22 Это решение, казалось, свидетельствовало о серьезном сдвиге в британской политике. После Первой мировой войны Великобритания неоднократно отказывалась брать на себя военные обязательства перед странами Восточной Европы. Теперь же в Варшаве могли рассчитывать на ее помощь в случае войны с Германией. Выданная Лондоном гарантия была обусловлена, прежде всего, стремлением заставить Гитлера отказаться от одностороннего применения силы и впредь решать все проблемы только путем переговоров с Западом. Вместе с тем Великобритания готова была гарантировать только независимость Польши, но не ее территориальную целостность, допуская тем самым возможность исправления польской границы в пользу Германии мирным путем.

Гарантия Великобритании Польше покоилась на четырех предпосылках, каждая из которых оказалась неверной:

1) Польша является значительной военной державой, возможно, в большей степени, чем Советский Союз;

2) Франция и Великобритания, вместе взятые, достаточно сильны, чтобы нанести поражение Германии без помощи других союзников;

3) Советский Союз заинтересован в сохранении статус-кво в Европе;

4) Идеологическая пропасть между Германией и Советским Союзом непреодолима, а значит, рано или поздно Советский Союз обязательно присоединиться к антигитлеровской коалиции23.

6 апреля 1939г. в Лондоне состоялась встреча Чемберлена и Бека. В совместном коммюнике стороны заявили о намерении заключить в скором будущем договор о военно-политическом союзе. Было достигнуто согласие – Великобритания и Польша окажут друг другу помощь в случае возникновения одной из них прямой или косвенной угрозы извне. В коммюнике в самой общей форме выражались обязательства взаимных гарантий. Официального соглашения подписано не было. Англичане преднамеренно уклонились от этого. Однако Беку представлялось, что польская дипломатия добилась больших успехов. Теперь Польша имела соглашение с Великобританией, с Францией и Румынией. Важную роль, по его мнению, она играла в сохранении баланса сил между Германией и Советским Союзом и в международных отношениях в Восточной Европе. 13 апреля 1939г. гарантии Польше предоставила Франция, подтвердив при этом, что остается в силе и двусторонний договор о взаимопомощи 1921г., а в мае 1939г. была подписана франко-польская военная конвенция. Но Бек заблуждался в оценке событий. Американский военный атташе в Варшаве В.Колберн писал в те дни в Вашингтон, что в условиях нарастания военной угрозы Польша должна стремиться к союзу с СССР, Румынией и Балтийскими государствами. В противном случае она может остаться лишь с призрачной надеждой на англо-французскую помощь, т.к. ни в Лондоне, ни в Париже всерьез не помышляли о предоставлении сколько-нибудь значительной помощи Польше, об оснащении ее слабых вооруженных сил24.

Западные гарантии Польше не смутили Гитлера. Выступая 28 апреля 1939г. с большой программной речью в рейхстаге, он заявил, что Мюнхенские соглашения не решили всех вопросов, связанных с перекройкой европейских границ. Обвинив Лондон и Варшаву в проведении «антигерманской политики окружения»25, фюрер заявил о разрыве англо-германского морского соглашения 1935г. и германо-польской декларации о ненападении 1934г.

Итак, создалась ситуация, когда Германия могла в любой момент начать военные действия против Польши, у которой не было ясности с политическими союзами и военной помощью со стороны. Военную помощь со стороны СССР Польша отвергла. 2 мая Бек отказался от советских гарантий, а Франция, хотя и обещала военную помощь сухопутными войсками, но только через две недели после начала войны, причем при условии политического соглашения, а его Париж заключать не спешил. Англия обещала помочь действиями авиации, но ее применение было поставлено в зависимость от согласия Франции.

Общие стратегические договоренности Великобритании и Франции о совместных военных действиях предусматривали решение вопроса о Польше лишь при глобальном исходе войны, а не путем немедленной помощи ей при начале вооруженного конфликта. Польское же правительство рассчитывало на немедленное и мощное выступление Англии и Франции.

Политика гарантий, проводимая Великобританией и Францией, имела очевидные слабости. В случае войны они были не в состоянии помешать Гитлеру захватить Восточную Европу. В Лондоне и Париже прекрасно понимали, что остановить его агрессию в восточном направлении они могли бы только совместно с Советским Союзом, без помощи которого их гарантии восточноевропейским странам являлись не больше, чем политическими декларациями.

Окруженная с севера, запада и, после вступления германских войск в Чехословакию, с юга, Польша становилась легкой добычей для немецкой агрессии. «Мы оказались в пасти, аппетиты которой безграничны»26,– писал один из польских журналов в марте 1939 г. В Гданьске участились нацистские провокации. Напряженность в отношениях между двумя государствами быстро нарастала. Мало-мальски трезвая оценка обстановки должна была заставить польских правителей одуматься. Еще имелась возможность вступить на путь сотрудничества с СССР и опереться на его помощь. Но клика пилсудчиков не отказалась от своих замыслов и продолжала делать ставку на агрессию Германии против Советского государства. Они тешили себя надеждой, что Гитлер не захочет ослаблять рейх войной с Польшей и даже привлечет ее к «походу на Восток». Такие расчеты определили внешнеполитические маневры Бека. Имея договор 1925 г. о взаимопомощи с Францией и поспешив получить в марте 1939 г. «гарантию» от Англии, «санация» категорически отказалась от сотрудничества с Советским Союзом. Именно этого и желал Гитлер.

Естественно, Москва тщательно отслеживала развитие событий га международной арене и, в частности, позицию Варшавы. Так же как и Англия, СССР старался избегать всего, что могло бы толкнуть Польшу на уступки Германии. Вместе с тем советское руководство негативно оценивало нежелание Польши взаимодействовать с СССР в коллективных действиях против агрессии. СССР, стремившийся вернуться в Европу в качестве великой державы, гораздо большее внимание уделял начавшимся в середине апреля 1939г. переговорам с Великобританией и Францией о договоре о взаимопомощи и контактам с Германией, играя на противоречиях которых можно было, по мнению советского руководства, обеспечить свои интересы. Во всей этой дипломатической игре не последняя роль отводилась позиции Польше.

Польша занимала одно из центральных мест в агрессивных планах немецкого военного командования. Германские реваншисты после подписания Версальского договора никогда не снимали с повестки дня требования о ревизии германо-польской границы, о захвате исконно польских земель: Познанского воеводства, Силезии, Приморья, «вольного города» Гданьска Согласно ст. 100—108 Версальского договора, Гданьск и его ближайшие окрестности составляли республику под названием «Вольный город Данциг», находившуюся под защитой Лиги наций. Представителем Лиги наций являлся так называемый верховный комиссар. Гданьск входил в таможенные границы Польши, и польские чиновники осуществляли таможенный контроль на границах Гданьска. Версальский договор предусматривал соучастие Польши в управлении и эксплуатации порта и водных путей города, эксплуатации и управлении железными дорогами на территории города и почтово-телеграфным сообщением между «вольным городом» и Польшей; польскому правительству принадлежало право опеки над польскими гражданами Гданьска, ведение внешних сношений «вольного города», а также защита интересов его граждан в других странах и строительство экстерриториального коридора через польское Поморье для соединения Германии с Восточной Пруссией. Вопрос этот и прежде неоднократно затрагивался в германо-польских дипломатических переговорах. Но сейчас, оказав содействие Польше в захвате значительной чехословацкой территории (Заользья), также обещая ей компенсацию за счет Словакии и, главное, за счет территории Советского Союза, гитлеровцы приступили к практической реализации своего плана.
Вначале гитлеровское правительство надеялось добиться осуществления своего плана посредством переговоров с польским правительством и путем дипломатического нажима на своих западных союзников по мюнхенскому сговору.

Характерно, что в разгар англо-польских переговоров в начале апреля 1939 г. верховное командование германских вооруженных сил приступило к разработке подробного плана агрессии против Польши. Этот план имел кодовое обозначение «Белый план»(операция Вайс).

Но уже в начале апреля 1939г. начальник штаба верховного главнокомандования вермахта генерал-полковник Кейтель извещал главнокомандующих сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами о том, что в соответствии с указанием Гитлера ОКВ разработало новую «Директиву вооруженным силам на 1939/40 г.». В директиве говорилось: «Разработка (плана нападения на Польшу) должна производиться с таким расчетом, чтобы проведение операции стало возможным в любое время начиная с 1 сентября 1939 г.» Главное внимание нацистская клика уделяла внешнеполитической изоляции Польши с тем, чтобы «ограничить войну боевыми действиями с Польшей». Важнейшим условием осуществления этого замысла была надежда гитлеровцев на продолжение правительствами Англии и Франции их прежней мюнхенской политики. Добиваясь изоляции Польши на международной арене, фашисты также рассчитывали использовать ненависть ее правящей клики к социалистическому государству. На Прибалтийские страны Германия намеревалась, оказать военное давление: «В ходе дальнейшего развития событий может потребоваться занять лимитрофы до границ старой Курляндии и включить их в состав империи»27.

Из «Белого плана» следовало, что Германия рассчитывала на поддержку Венгрии, которая в качестве союзника будет на ее стороне, а также Италии, позиция которой определялась осью Берлин—Рим.

Вторая часть директивы— «Военные соображения» —свидетельствовала о том, что фашистская Германия рассматривала войну с Польшей, как подготовительную операцию к решающей схватке с Англией и Францией.

Польское правительство в 1938-1939 гг. устами своего министра иностранных дел неоднократно заявляло, что мир стране может обеспечить лишь политическое «балансирование» Польши между СССР и Германией, сохранение формального нейтралитета в спорных международных вопросах. Политика Польши, основанная на принципах так называемой «равноудаленной дистанции» от Германии и СССР, все больше отходила от этого принципа. Дистанция по отношению к Москве увеличивалась, а к Берлину – сокращалась. Такая внешняя политика правительства вызывала протесты польской общественности. Но, несмотря на это, Бек не желал изменить проводимую линию и не верил в возможность войны с Германией, уже приступившей к открытым территориальным захватам в Европе.

История не простила польским политическим деятелям подобного легкомыслия. Прошло всего лишь три месяца, и вслед за полным разделом Чехословакии, Гитлер 28 апреля 1939г. денонсировал германо-польский пакт от 26 января 1934г.

Так называемый «столп безопасности» Польши, столь высоко оцениваемый в 1934-1938 гг. рухнул, увлекая Европу на порог Второй мировой войны.

1.2 Итоги англо-франко-советских переговоров

В послемюнхенский период Советский Союз фактически оказался в политической изоляции, а его отношения, как с Германией, так и с западными державами оставались напряженными и враждебными. 10 марта 1939г. Сталин, выступая с докладом ЦК на XVIII съезде ВКП(б), дал развернутую характеристику международного положения и внешнеполитического курса СССР. Отметив, что «новая империалистическая война стала фактом»28, он разделил капиталистические страны на агрессивные (Германия, Италия, Япония) и неагрессивные (Великобритания, Франция. США), подчеркнув заинтересованность Москвы в сотрудничестве с неагрессивными государствами. Из его выступления следовало, что СССР не собирается принимать чью-либо сторону в разгорающемся конфликте и намерен сохранять за собой свободу действий.

Немецкое вторжение в Чехословакию, последовавшее спустя пять дней после речи Сталина, серьезно изменило расстановку сил в Европе. Ввиду обострения отношений между западными державами и Германией политические акции СССР резко пошли в гору. Между Москвой, Лондоном и Парижем начался обмен мнениями по поводу сложившейся ситуации. 21 марта Чемберлен выступил с инициативой в защиту Польши. Он предложил, чтобы Великобритания, Франция, СССР и Польша опубликовали четырехстороннюю декларацию, в которой заявили бы о намерении консультироваться о возможных совместных действиях в случае возникновения угрозы их независимости. Эту идею советская сторона поддержала, однако она была отклонена в Варшаве, где не желали допускать вмешательства Советского Союза в польско-германские отношения.

Ввиду отказа Польши и Румынии от международных гарантий с участием СССР Великобритания призвала Москву последовать ее примеру и предоставить этим государствам односторонние гарантии военной помощи. В Париже были готовы пойти несколько дальше и подписать франко-советский договор защите Польши и Румынии, не испрашивая на то их согласия. Однако для советской стороны эти предложения были абсолютно неприемлемы. В случае их принятия СССР мог быть втянут в войну с Германией один на один, без союзников. Неудивительно, что Сталин отказался «совать голову в петлю» и отклонил инициативу Запада.29

В то же время в Москве были готовы к созданию полноценного военно-политического союза с западными державами. 17 апреля 1939г. СССР выступил с предложением о заключении трехстороннего договора о взаимопомощи, согласно которому Великобритания, Франция и Советский Союз должны были немедленно оказать друг другу военную помощь в случае германской агрессии, направленной непосредственно против них, либо против некоторых стран Восточной Европы, в число которых, помимо Польши и Румынии, предполагалось также включить Латвию, Эстонию и Финляндию. Наряду с политическим договором, должна была быть подписана и военная конвенция, которая определяла бы конкретные условия предоставления военной помощи.

Предложение, выдвинутое советской стороной, явилось ее реакцией на новую политическую ситуацию в Европе. После сговора в Мюнхене у Москвы имелись все основания опасаться того, что западные державы пожертвуют Польшей так же легко, как и Чехословакией, выводя Германию к советским границам. Однако британские и французские гарантии Варшаве, казалось, не оправдывают этих опасений, создавая определенные предпосылки для англо-франко-советского сближения. Вместе с тем Советский Союз был согласен оказать помощь западным державам только в том случае, если бы и они взяли на себя обязательство о помощи ему во время войны, возникшую как в результате вторжения Германии в Польшу или Румынию, так и ее нападения на СССР через страны Прибалтики. Англо-французские гарантии Латвии, Эстонии и Финляндии должны были стать доказательством того, что Лондон и Париж отказались от планов столкнуть СССР с Германией, оставляя последней прибалтийский «коридор» для агрессии на восток.

Наведение мостов между западными державами и Советским Союзом вызвало явное беспокойство в Берлине. В преддверии польско-германской войны Гитлер считал своей главной политической задачей изолировать Польшу и не допустить выступления на ее стороне коалиции европейских государств. При этом он строил основной расчет на продолжении правительствами Англии, Франции и США мюнхенской политики. Гитлер и его клика не верили в англо-французские “гарантии” Польше и имели основания полагать, что Англия и Франция не будут воевать с Германией из-за Гданьска. Гитлеровцев чрезвычайно ободряла и позиция США.

Весной-летом 1939г. Англия и Франция вновь постарались найти приемлемую основу соглашения с Германией, используя для давление на Берлин угрозу сближения с СССР. Однако было совершенно очевидно, что они не горели желанием иметь Москву в качестве равноправного партнера, — это полностью противоречило их внешнеполитической стратегии.

Тем временем трехсторонний переговорный процесс продвигался очень медленно. Только 28 мая 1939г. западные державы дали, наконец, положительный ответ на советское предложение от 17 апреля 1939г. о заключении пакта о взаимопомощи. Обменявшись проектами этого соглашения, стороны договорились перейти к их непосредственному обсуждению. Консервативное правительство Великобритании рассматривало продолжение диалога с Москвой как вынужденный шаг, продиктованный дальнейшим ухудшением международной обстановки, а также растущим давлением со стороны общественного мнения. В ходе дебатов в парламенте в мае 1939г. политика кабинета Чемберлена подвергалась острой критике, а большинство депутатов палаты общин высказались за скорейшее заключение союзного договора с СССР. Наряду с этим, в западные столицы поступало все больше информации о подготовке германского вторжения в Польшу и попытках Гитлера зондировать позицию Москвы. Открытым вызовом Западу явился германо-итальянский «Стальной пакт». В этой напряженной ситуации Чемберлен, оставляясь противником создания трехстороннего союза, тем не менее, вынужден был признать, что переговоры с СССР полезны, так как позволяют подкрепить гарантии странам Восточной Европы, а также не допустить германо-советского сближения. Последнее, впрочем, представлялось ему маловероятным. Со своей стороны Чемберлен не делал ничего, чтобы развеять недоверие Москвы к проводимой им политике.

В июне в ходе очередных англо-французских военных переговоров было решено, что союзники не будут помогать Польше, постараются удержать Италию от вступления в войну и не станут предпринимать контрударов по Германии. В ходе англо-польских переговоров выяснилось, что Англия не станет поставлять в Польшу новейшую технику, а просимый Варшавой кредит был урезан с 50 до 8 млн фунтов стерлингов. Определенная еще 4 мая 1939г. позиция Англии и Франции сводилась к тому, что «судьба Польши будет определяться общими результатами войны, а последние в свою очередь будет зависеть от способности западных держав одержать победу над Германией, в конечном счете, а не от того, смогут ли они ослабить давление Германии на Польшу в самом начале»30.

6 июня Франция сообщила СССР, что Польша не против англо-франко-советского договора, но «быть четвертым не хочет, не желая давать аргументы Германии», и надеется на расширение торговли с СССР. 9 июня Варшава уведомила Лондон, что «не может согласиться на упоминание Польши в англо-франко-советском договоре о взаимопомощи. Принцип оказания Советским Союзом помощи государству, подвергшемуся нападению, даже без согласия этого последнего мы считаем в отношении Польши недопустимым, в отношении же прочих государств- опасным нарушением стабилизации и безопасности в Восточной Европе. Установление объема помощи Советов, по нашему мнению возможно единственно путем переговоров между государством, подвергшимся нападению, и СССР» 31. Понятно, что подобные заявления не улучшали советско-польских отношений. Если в ходе советско-польских торговых переговоров Польша не пошла на урегулирование вопроса о транзите и он был отложен на будущее, то теперь советская сторона 9 июня отказалась от его обсуждения. Убедившись в нежелании Варшавы идти на соглашение с Москвой, советская сторона вновь вернулась к своей традиционной политике, направленной на недопущение германо-польского сближения. Хотя, конечно, основное внимание СССР в это время уделял контактам с Англией, Францией и Германией. В ходе тайных и явных англо-германских контактов весной-летом 1939г. Лондон пытался достичь соглашение с Германией, которое позволило бы консолидировать Европу, а Берлин старался получить гарантии невмешательства Англии в дела Восточной Европы. Естественно, СССР внимательно следил за маневрами Лондона и Берлина и старался своими контрмерами не допустить нового англо-германского соглашения, справедливо расценивая его как главную угрозу своим интересам

Ни Англия, ни Франция не стремились к эффективному политическому и военному союзу с СССР. Великобритания вела секретные переговоры с Германией, пытаясь ценой еще одного Мюнхена за счет Польши направить германскую агрессию на восток. Как выяснилось позже, правящие круги Великобритании рассматривали вопрос об отказе от англо-франко-советских переговоров вообще и о заключении союза с Германией направленного против СССР. Вместе с тем, как стало известно советскому полпредству в Лондоне, британское правительство оказывало давление на Польшу, рекомендуя ей умеренность в вопросе о Данциге, т.е. попросту капитуляцию перед Германией.

22 июля 1939г. «Известия» сообщили, что на днях возобновились переговоры о торговле и кредите между Германией и СССР. 25 июля Великобритания и Франция дали согласие на предложенные Советским Союзом переговоры по военным вопросам, но только 11 августа в Москву прибыли их делегации во главе с лицами неподобающего ранга, не имевшими полномочий на подписание соглашения. Бывший английский премьер-министр Ллойд Джорж назвал «невыносимым оскорблением Советскому правительству посылку в Москву второстепенного чиновника для переговоров»32.

Советская делегация была уполномочена подписать военную конвенцию по вопросам организации военной обороны Англии, Франции и СССР против агрессии в Европе. Советский план совместных действий предусматривал проход Красной Армии через строго определенные районы Польши и Румынии на помощь их войскам, без чего никакие планы отпора агрессору не имели реального обоснования. Но Польша была категорически против; накануне первой англо-франко-советской встречи, 10 августа, итальянский посол в Москве выяснил у польского, что Польша не пропустит советские наземные войска. На уточняющий вопрос относительно возможности пролета советских самолетов через польскую территорию Гжибовский подтвердил, что Польша не предоставит своих аэродромов в распоряжение советской авиации.

Стороны довольно быстро согласовали ключевые положения проекта союзного договора, которые предусматривали, что Великобритания, Франция и Советский Союз окажут друг другу «всяческую немедленную и эффективную помощь» в случае агрессии против них или же против тех стран, чью независимость они бы гарантировали. СССР соглашался дать гарантии пяти европейским государствам (Польше, Румынии, Бельгии, Греции и Турции), которые уже получили их от западных держав, но, в свою очередь, потребовал, чтобы Великобритания и Франция предоставили совместно с ним гарантии Финляндии, Эстонии, Латвии (вопрос о гарантиях Литве, не имевшей общей границы с СССР не ставился ни советской, ни англо-французской стороной). Молотов твердо заявил, что сохранение независимости и нейтралитета сопредельных Прибалтийских государств относится к числу важнейших внешнеполитических приоритетов Москвы и от положительного решения этого вопроса зависит исход переговоров. Однако западные державы отклонили советское предложение. Советская сторона восприняла их отказ очень болезненно, усмотрев в нем стремление использовать Прибалтику как разменную монету для возможного компромисса с Гитлером и предоставить ему «коридор» для агрессии на восток. Переговоры оказались на грани провала.

Положение осложнялось еще и тем, что Прибалтийские государства боялись СССР больше, чем Германию, и категорически отказывались принимать любую помощь.

Не желая допускать срыва переговоров, Великобритания и Франция 1 июля 1939г. все же согласились дать гарантии странам Прибалтики, что явилось с их стороны важным шагом навстречу СССР. По предложению Франции было решено перечислить все восемь стран, подлежащих гарантиям в специальном секретном протоколе и тем самым преодолеть затруднения, связанные с отказом многих из них принимать советскую помощь.

Камнем преткновения стал вопрос об определении понятия «косвенная агрессия». Отметив, что до сих пор Германии удавалось захватывать другие государства без применения военной силы, Молотов предложил, чтобы гарантии трех держав распространялись и на такого рода случаи. Реальная угроза косвенной агрессии, по мнению советской стороны, нависла, прежде всего, над малыми странами Прибалтики, неспособными самостоятельно защитить свою независимость. Кроме того, в этих государствах проживали многочисленные немецкие общины и были сильны пронацистские настроения, а их правительства установили тесные контакты с Берлином, в том числе и по военной линии, что не могло не задевать интересов СССР.

Признав правомерность самой постановки вопроса о косвенной агрессии, Великобритания и Франция предложили определить ее как «утрату тем или иным государством независимости и нейтралитета вследствие угрозы применения силы со стороны агрессора»33. Однако советская сторона не была удовлетворена этой формулировкой и предложила ее расширить, сославшись на то, что косвенная агрессия может произойти и без прямой угрозы применения военной силы и выразиться в использовании территории и сил того или иного государства в интересах агрессора. Поскольку такое широкое определение открывал простор для произвольных толкований, западные державы заподозрили Советский Союз в стремлении под предлогом борьбы с германской угрозой прибрать к рукам государства Прибалтики. Молотов отверг это предложение, но заметил при этом, что Лондону и Парижу следовало бы с большим пониманием отнестись к интересам и чаяниям СССР, так как в случае германской агрессии на востоке Европы именно ему придется нести основную тяжесть войны, за что он должен быть соответствующем образом вознагражден. Однако западные державы упорно отказывались признать за Москвой свободу рук в Прибалтике. Советские руководители были возмущены этой неуступчивой позицией.

Еще одним пунктом разногласий стал вопрос о взаимосвязи политического договора и военной конвенции. Советская сторона, в соответствии с общепринятой практикой, потребовала, чтобы одновременно с политическим договором была подписана и военная конвенция, в которой определялись бы конкретные меры, формы и размеры военной помощи. Без нее тройственный договор остался бы, подобно советско-французскому договору 1935г., декларативным. Однако западные державы хотели вначале подписать политическое соглашение и тем самым связать Москву определенными обязательствами и только после этого перейти к штабным переговорам, предполагавшим раскрытие военных секретов.

В конце концов, компромисс все же был найден. 23 июля 1939г. английские и французские послы сообщили Молотову о согласии с тем, чтобы политическое и военное соглашения вступили в силу одновременно. Молотов, в свою очередь, смягчил позицию в отношении формулировки косвенной агрессии, заявив, что этот вопрос является «второстепенным» и в случае подписания военной конвенции будет легко разрешен. Стороны условились начать в ближайшее время в Москве переговоры военных миссий.

Таким образом, хотя политические переговоры и не привели к подписанию тройственного соглашения, на них был достигнут определенный прогресс. Казалось, открывается реальная возможность для заключения англо-франко-советского союза с целью противодействия германской агрессии в Европе.

Великобритания, однако, не спешила воспользоваться этим шансом. Чемберлен не оставлял надежд на новый компромисс с Германией, полагая, что фюрер в последний момент одумается и предпочтет договориться вместо того, чтобы ввязываться в большую войну. Переговоры с СССР премьер-министр рассматривал главным образом как инструмент давления на немцев.

12 августа в Москве открылись переговоры военных миссий. Подход Великобритании и Франции к их проведению давал советской стороне новые основания подозревать своих западных партнеров в неспособности договариваться. Их делегации, возглавляемые отставным британским адмиралом П.Драксом и французским генералом Ж.Думенком, состояли из второстепенных лиц и были недостаточно представительными для столь ответственного дела. Французская делегация была наделена полномочиями только на ведения переговоров, но не на подписание военной конвенции, а британская делегация вообще не имела мандата от своего правительства. Такое неуважение к общепринятым дипломатическим нормам вызвало нескрываемое неудовольствие советской стороны, учитывая, что от Советского Союза на переговорах присутствовало все высшее руководство вооруженных сил во главе с наркомом обороны К.Е.Ворошиловым, и его полномочия были в полном порядке.

Секретные директивы у адмирала Дракса конечно же были; они предписывали ему «вести переговоры как можно медленнее»34 и затягивать их до конца октября 1939г., когда вследствие осенней распутицы германское нападение на Польшу стало бы невозможным. Относительно Польши в инструкциях отмечалось, что «непосредственная помощь Польше со стороны британских и французских сил почти невозможна»35. Таким образом, для англо-французской стороны речь шла о ведении бесплодных переговоров, которые желательно затянуть на максимально долгий срок, что могло, по мнению Лондона и Парижа, удержать Германию от начала войны в 1939г. и затруднить возможное советско-германское сближение

Неудивительно, что секретные инструкции, полученные Ворошиловым от Сталина, были проникнуты глубоким недоверием к западным партнерам. Подозревая их в стремлении столкнуть СССР с Германией, Сталин ожидал от британских и французских представителей убедительных доказательств серьезности их намерений способных развеять их опасения. Таким доказательством, по мнению руководства СССР, должен был стать, в первую очередь, свободный попуск Красной армии через территорию Польши и Румынии к театру военных действий с Германией; в противном случае трехсторонняя коалиция признавалась обреченной на провал, и Советский Союз отказывался в ней участвовать.

Заседание военных миссий началось с изложения сторонами своих предложений о военном сотрудничестве. Ворошилов представил подробный план совместных действий против Германии, предусматривавший три варианта: на случай германской агрессии против Великобритании и Франции, против Польши и Румынии, а также против СССР через страны Прибалтики. Однако ни британская, ни французская делегация на смогли дать внятного ответа на вопрос, каким образом Советский Союз, не имевший общих границы с Германией, мог бы принять участие в боевых действиях. Ворошилов потребовал, чтобы западные державы добились от своих восточноевропейских союзников согласия на вступление Красной Армии на их территорию в случае германского нападения.

С точки зрения заключения подлинного военного союза требование о допуске Красной армии в Польшу и Румынию было абсолютно правомерным и логичным. И хотя правительства этих стран ранее неоднократно давали понять, что не желают военного союза с СССР, в Москве рассчитывали, что в изменившихся условиях, когда над Польшей нависла угроза германского вторжения, ее позиция может быть пересмотрена. Однако польское руководство оставалось непреклонным, не желая проводить никаких различий между германской и советской политикой. Максимум, на что соглашались поляки,– это отложить на несколько дней публичное объявление своей позиции, чтобы дать британской и французской делегациям возможность еще немного потянуть время на московских переговорах. С Румынией же западные державы вообще не стали обсуждать вопрос о проходе советских войск.

17 августа 1939г. Ворошилов предложил отложить очередное заседание до получения ответа из Варшавы. Переговоры зашли в тупик.

Именно внешняя политика Бека нанесла последний удар по советско-англо-французским переговорам в Москве, которые велись Англией и Францией не стремящихся к эффективному политическому сотрудничеству.

Между тем, московские переговоры были прерваны до того, как было достигнуто соглашение. Вот как прокомментировал это маршал Ворошилов в интервью газеты «Известия» 27 августа 1939г.:

«Вопрос: Чем закончились переговоры с военными миссиями Англии и Франции?

Ответ: Ввиду вскрывшихся серьезных разногласий переговоры были прерваны. Военные миссии выехали из Москвы обратно.

Вопрос: Можно ли знать, в чем заключались эти разногласия?

Ответ: Советская военная миссия считала, что СССР, не имеющий общей границы с агрессором, может оказать помощь Франции, Англии, Польше лишь при условии пропуска его войск через польскую территорию, ибо не существует других путей для того, чтобы советским войскам войти в соприкосновение с войсками агрессора. Подобно тому, как английские и американские войска в прошлой мировой войне не могли бы принять участия в военном сотрудничестве с вооруженными силами Франции, если бы не имели возможности оперировать на территории Франции, так и советские вооруженные силы не могли бы принять участия в военном сотрудничестве с вооруженными силами Франции и Англии, если они не будут пропущены на территорию Польши.

Несмотря на всю очевидность правильности такой позиции, французская и английская военные миссии не согласились с такой позицией советской миссии, а польское правительство открыто заявило, что оно не нуждается и не примет военной помощи от СССР. Это обстоятельство сделало невозможным военное сотрудничество СССР и этих стран.

В этом основа разногласий. На этом и прекратились переговоры.»36

Как представляется, история московских переговоров должна рассматриваться исходя из реальной обстановки того времени, с полным учетом как эгоцентрической политики Лондона и Парижа, так и тех отрицательных последствий, которые явились результатом привнесения в нашу дипломатию и сферу межгосударственных отношений сталинских административно-командных методов. Одной из не использованных советской делегацией инициатив могло быть приглашение в Москву полномочного представителя правительства Польши для участия в решении вопроса о пропуске советских войск через ее территорию в случае нападения Германии.

Уроки московских переговоров имеют непреходящее значение. Они показывают, что соглашения такого рода возможны только при стремлении сторон к договоренности и готовности к взаимным компромиссам. У Англии и, несмотря на определенные колебания, у Франции деловой подход к переговорам отсутствовал. Отдельные заявления английских политических деятелей, в том числе и на заседаниях кабинета министров, о стремлении заключить «хотя бы какое-то соглашение» с СССР не реализовывались.

ГЛАВА 2. ПОЛЬША И ЗАКЛЮЧЕНИЕ СОВЕТСКО-ГЕРМАНСКОГО ПАКТА О НЕНАПАДЕНИИ

В августе 1939 г. признаки надвигавшейся войны в Европе становились все более очевидными. Германия полным ходом проводила мобилизацию. По данным французского посольства в Берлине, в середине месяца она уже имела под ружьем около 2 млн человек. Разведка сообщала о концентрации войск на восточных границах рейха: не было секретом, что жертвой нацистской агрессии на этот раз будет Польша37.

На протяжении всего лета польский город Данциг был дымящейся точкой на политической карте Европы. Используя тот факт, что большинство населения было немецким, гитлеровцы захватили сенат и фактически стали полными хозяевами в городе. На зданиях развевались германские флаги со свастикой, отряды эсэсовцев патрулировали улицы.

В начале августа здесь произошел инцидент, поставивший континент на грань войны. Фашистские гданьские власти издали распоряжение, запрещающее с 6 августа 1939 г. польским таможенным инспекторам выполнять их обязанности на границе Гданьска с Восточной Пруссией. Это было явное нарушение статута “вольного города” Гданьска и прав Польши.

Правительство Польши ответило резкой нотой, потребовав отмены сенатом изданных им указаний. В «войну нот» включилась Германия. 9 августа Э. Вейцзекер пригласил польского поверенного в делах С. Любомирского и заявил, что угрозы и ультиматумы Данцигу могут привести к ухудшению германо-польских отношений. Печать рейха резко усилила антипольскую кампанию, предупреждая, что близится час, когда в словах Берлина будет «отчетливо слышен звон железа»38.

В июле и начале августа дипломатические контакты между СССР и Германией активизировались. Теперь уже Германия явно стремились к заключению пакта о ненападении с СССР. Для Германии вопрос о войне с Польшей был уже делом решенным, но она могла привести к конфликту с Англией и Францией. Однако Гитлер опасался войны на два фронта и поэтому торопил своих дипломатов. Не оставляя мысли об агрессии на восток, Гитлер хотел отсрочить нападение на СССР и разгромить сначала Польшу и своих западных противников.

В августе 1939г. для Германии было жизненно важно выяснить позиции Англии и СССР в случае войны с Польшей. 1 августа Гитлер предложил Чемберлену принять прибывающего через 2 дня Геринга, а Сталину– Риббентропа для подписания пакта о ненападении. И СССР, и Великобритания ответили согласием. Исходя из необходимости, прежде всего, подписать договор с СССР, 22 августа Гитлер отменил полет Геринга, хотя об этом в Лондон было сообщено только 24 августа. Выбор Гитлера можно объяснить рядом факторов. Во-первых, германское командование было уверено, что вермахт в состоянии разгромить Польшу, даже если ее поддержат Великобритания и Франция, тогда как выступление СССР на стороне антигерманской коалиции означало катастрофу. Во-вторых, соглашение с Москвой должно было локализовать германо-польскую войну, удержать Великобританию и Францию от вмешательства и дать Германии возможность противостоять вероятной экономической блокаде западных держав. В-третьих, не последнюю роль играл и субъективный фактор: Великобритания слишком часто шла на уступки Германии, и в Берлине, видимо, в определенной степени привыкли к этому. СССР же, напротив, был слишком неуступчив, и выраженную Москвой готовность к соглашению следовало использовать без промедления. Кроме того, это окончательно похоронило бы и так не слишком успешные англо-франко-советские военные переговоры.

15 августа встречей Молотова и Шуленбурга начались официальные советско-германские переговоры. Поначалу обсуждались обычные проблемы, решение которых привело бы к нормализации германо-советских отношений, а именно: о совместных гарантиях независимости Прибалтийских республик, о посредничестве Берлина в нормализации отношений между СССР и Японией, в частности о прекращении боев на Халхин-Голе, о развитии советско-германских торговых отношений и некоторые другие. Однако вопросы, связанные с территориальными изменениями, в то время не поднимались. Правда, как докладывал в Берлин Шуленбург, Молотов с интересом выслушал предложение о краткосрочном приезде в Москву Риббентропа и осведомился относительно идеи заключения договора о ненападении.

Во время встречи 17 августа, когда Шуленбург передал положительный ответ Берлина на поставленные советским наркомом вопросы, Молотов заявил, что первым шагом к улучшению отношений могло бы быть заключение торгово-кредитного соглашения. Вторым шагом через короткий срок могло бы быть заключение пакта о ненападении или подтверждение пакта о нейтралитете 1926 г. с одновременным принятием специального протокола о заинтересованности договаривающихся сторон в тех или иных вопросах внешней политики. Этот протокол должен был представлять органическую часть пакта39.

В этом высказывании Молотова, как и в предыдущих, особое внимание обращают на себя два важных момента. Первый состоит в том, что советский нарком проявил инициативу в заключении пакта о ненападении; второй – он предложил принять специальный протокол, в котором, очевидно, предполагалось согласовать особо деликатные вопросы в советско-германских отношениях. Характер этих вопросов Молотов не раскрывал. Но это подсказал ему Шуленбург, заявивший, что протокол должен содержать главную суть пакта – гарантии Прибалтийским странам и территориальные вопросы, о которых уже упоминалось в памятной записке Шуленбурга от 15 августа 1939 г40.

23 августа в Москву на переговоры прибыл Риббентроп во главе делегации из 37 человек. Визит готовился в невероятной спешке– один из самолетов делегации был даже обстрелян по ошибке в районе Великих Лук советскими средствами ПВО. Переговоры проходили очень успешно. В считанные часы стороны достигли соглашения по всем обсуждавшимся вопросам; при этом германский министр согласовывал все свои действия по телефону с Гитлером. Сталин лично вносил правки в подготовленные тексты будущего договора и специального протокола о сферах внешнеполитических интересов договаривающихся сторон. Так он вычеркнул из текста преамбулы договора цветистые фразы о германо-советской дружбе, написанные Риббентропом. Окончательный текст был подписан 24 августа в 2 часа 30 минут, однако датой договора оставили 23 августа. За его основу был взят советский вариант, изменения в которой вносились по ходу переговоров. С советской стороны пакт подписал Молотов, с германской– Риббентроп. Положения пакта не выходили за рамки стандартных договоров о ненападении. СССР и Германия не только договорились не нападать друг на друга, но и соблюдать нейтралитет в случае нападения третьей державы. Договор заключался на 10 лет, с возможной автоматической пролонгацией на последующие пять лет. К договору был приложен секретный дополнительный протокол о разграничении сфер обоюдных интересов сторон в Восточной Европе. К сфере интересов СССР были отнесены Финляндия, Эстония, Латвия, а также румынская Бессарабия. Территории Польши делилась на сферы по линии рек Нарев, Висла Сан. Территория восточнее этой линии включалась в сферу советского влияния, западнее– в сферу влияния Германии. К зоне германского влияния была также отнесена Литва. Благодаря этому соглашению Советский Союз добился признания своих интересов в Восточной Европе со стороны великой европейской державы. Москве удалось ограничить возможности дипломатического маневрирования Германии в отношении Великобритании и Японии, что во многом снижало для СССР угрозу общеевропейской консолидации на антисоветской основе и крупного конфликта на Дальнем Востоке, где в это время шли бои на Халкин-Голе с японскими войсками. Конечно, за это Москве пришлось взять на себя обязательства отказаться от антигерманских действий в случае возникновения германо-польской войны, расширить экономические контакты с Германией и свернуть антифашистскую пропаганду. Примечательно, что, получив рано утром 24 августа донесение от Риббентропа об успехе его миссии, Гитлер вскричал: «Теперь весь мир у меня в кармане!»41

Решение Советского Союза заключить соглашение о сферах влияния с нацистской Германией основывалось на трех факторах. Во-первых, потерпели неудачу англо-франко-советские переговоры в середине августа 1939 г. по созданию тройственного союза против Германии. Во-вторых, Москва предпочитала нейтралитет в надвигавшейся войне Германии и Запада за Польшу. В-третьих, предлагалось обеспечить безопасность за счет ухода Германии из балтийских государств и восточной Польши. При детальном рассмотрении хода переговоров, приведших к заключению пакта, также очевидно, что эта коренная переориентация советской внешней политики была предпринята в результате принятия в спешном порядке специального решения. Сталин и Молотов, не будучи уверенными в выгодах, которые Советский Союз в будущем приобретет от заключения менее чем удовлетворительного тройственного союза с западными державами, в последний момент выбрали то, что сулило в ближайшее время наибольшую безопасность и возможности защиты для СССР.

Решение Советского Союза о заключении пакта с нацистской Германией, конечно, имело идеологическую подоплеку. Сильные подозрения Сталина и Молотова относительно политики западных держав усугублялись доктриной капиталистическо-империалистической угрозы СССР. Подписание пакта с прежним врагом сопровождалось идеологическими изменениями; например, для Коминтерна это означало отказ от проводившейся в 1930-е гг. антифашистской политики народных фронтов (по крайней мере, на время). Само решение, однако, базировалось на представлениях и расчетах, в которых идеология играла лишь незначительную роль. Более того, принимая эту линию действий, Сталин и Молотов, кажется, не имели ясного представления о ее точных практических результатах. Они выяснились только после быстрого захвата Германией Польши в начале сентября 1939 г. В ответ Москва решила вторгнуться в свою сферу влияния в Польше и занять ее, а впоследствии включить Западную Белоруссию и Западную Украину в состав СССР42.

Обе стороны подписание пакта Молотова- Риббентропа считали своей удачей. С точки зрения Гитлера, пакт открыл дорогу войне с Польшей и исключил участие в ней Великобритании и привлек СССР на сторону Германии. Гитлер был доволен Риббентропом и даже назвал его «вторым Бисмарком» 43. Фюрер внимательно выслушал отчет Риббентропа о поездке в Москву, о встрече со Сталиным.

С точки зрения Сталина, договор отодвинул участие СССР в европейской войне и подтолкнул войну «межимпериалистическую». Пакт Молотова–Риббентропа в течение многих десятилетий находится в центре внимания отечественной и зарубежной историографии. В западной историографии, как и политических кругах Великобритании и Франции, господствует убеждение, что советское руководство в конце 30-х гг. отказалось от курса на коллективную безопасность и предотвращение войны. Политическая сделка между Сталиным и Гитлером, зафиксированная пактом Молотова-Риббентропа, способствовала началу второй мировой войны. Высказывалась и другая точка зрения на события 1939 г. В частности, Черчилль был склонен объяснять заключение пакта Молотова–Риббентропа провалом внешней политики западных стран. Сталин, по мнению Черчилля в преддверии войны стремился улучшить стратегические позиции СССР, действовал расчетливо и реалистично, без оглядки на идеологию44. Г. Киссинджер, развивая мысль Черчилля, причины провала государственных деятелей Запада связывал и их идеологической зашоренностью. Западные политики считали, что идеологическая враждебность исключит практическую возможность сотрудничества между коммунистами и фашистами. Сталин же не считал фашизм непреодолимым препятствием к сотрудничеству с Гитлером. Пойдя на подписание пакта Молотова-Риббентропа, он продемонстрировал «Realpolitik» в интересах СССР45.

Советская историография долгие годы не выходила за рамки партийных оценок событий конца 30-х гг. и называла договор с Гитлером «мудрым» и «дальновидным» шагом сталинского руководства, называла его «вынужденным», подписанным в условиях безальтернативности и единственно правильным46. Историки приводили различные аргументы, утверждая, что пакт сорвал создание единого антисоветского фронта и отодвинул участие в войне почти на два года. В современной отечественной исторической науке существует более широкий набор мнений, но не менее категоричных и порой недостаточно аргументированных. Критики называют пакт «серьезным просчетом» Сталина, который оказал негативное влияние на международную обстановку конца 30-х гг. и привел к началу второй мировой войны47. Ряд историков считает, что пакт не оказал никакого влияния на начало войны, ибо Гитлер давно войну запланировал. Высказывается мнение, что пакт позволил СССР преодолеть международную изоляцию и привел к признанию его геополитических интересов в Восточной Европе. Существует и прямо противоположная точка зрения мнение, что пакт Молотова–Риббентропа усилил международную изоляцию СССР, который потерял способность к дипломатическому маневру. Имеет своих сторонников и утверждение, что западные страны отказом от заключения тройственного соглашения подталкивали Сталина к подписанию пакта с Гитлером. Ряд авторов видит негативные последствия пакта в дезориентации мирового коммунистического движения и свертывании антифашистской пропаганды. Принять Гитлера в качестве союзника для многих коммунистов оказалось невозможным. Многие сотни нацистов в знак протеста против альянса со Сталиным побросали нарукавные повязки со свастикой.

Бесперспективно связывать пакт Риббентропа-Молотова с политикой только одного из лидеров: Гитлера, Сталина или Чемберлена. Они действовали так, как считали наиболее целесообразным в интересах своих стран. Каждый из них несет свою долю ответственности. При этом надо иметь ввиду, что Чемберлен не подписывал с Гитлером договора о сферах влияния в Европе. Сталин, согласившись на секретный дополнительный протокол, превратил пакт о ненападении в пакт о нападении. Сталинская политика оказалась своеобразным «сплавом» идеи советизации мира и «Realpolitik». Можно по разному относиться к пакту о ненападении, но не подлежит сомнению, что секретный протокол, нарушивший нормы международного права и находившийся в противоречии с суверенитетом и независимостью ряда третьих стран, нес в себе большой негативный заряд. Он был еще больше усилен рядом крупнейших идеологических просчетов, содержавшихся в публичных выступлениях главы Советского правительства Молотова и поздравительных телеграммах Сталина в адрес Гитлера.

Общественное мнение в Советском Союзе, сформировавшееся на неприятии и осуждении внешней и внутренней политики фашистских государств и левое движение во всем мире были дезориентированы и дезорганизованы, что способствовало общему ослаблению антивоенного, антифашистского движения. Для советских людей, мало осведомленных о хитросплетениях мировой политики и дипломатии, хорошо известно было только одно: фашизм– это враг. С ним совсем недавно шли бои в Испании, против фашизма работал весь мощный советский пропагандистский аппарат. И вдруг такая потрясающая метаморфоза.

Общественность страны была приучена к дисциплине, к тому, что руководство СССР последовательно защищает интересы государства на международной арене и этому руководству всегда и во всем нужно верить. И все же, несмотря на массированную пропагандистскую кампанию, пакт с фашистской Германией не укладывался в сознании большинства советских людей.

Подготовка и заключение договора вызвали на первых порах неоднозначную оценку и среди союзников Германии. Так, итальянский военный атташе в Токио сообщал 23 августа 1939г., что предстоящее заключение договора «вызвало в Японии глубокое возмущение против Германии. Это означает, как было сказано военному атташе предательство германо-японской дружбы и идею антикоминтерновского пакта, тем более что Японию даже не уведомили заблаговременно о таких планах»48

Правительство Муссолини также высказало свое недоумение этим беспрецедентным шагом Германии, который мог ослабить германо итальянский союз. Но после соответствующих разъяснений Гитлера и Риббентропа в Риме было установлено спокойствие. Так, в письме к Муссолини от 25 августа 1939 г. фюрер сообщал: «Могу сказать вам, дуче, что благодаря этим соглашениям гарантируется благожелательное отношение России на случай любого конфликта и то, что уже более не существует возможности участия в подобном конфликте Румынии! Румыния уже не находится в положении, когда она могла бы принять участие в выступлении против Оси!» Благодаря переговорам с СССР, писал Гитлер, возникла ситуация, которая «должна принести Оси величайший из возможных выигрышей»49.

Заключение советско-германского пакта было воспринято в демократических странах как самая неожиданная очень болезненная для них политическая сенсация. В Англии, Франции и США представители правительств обвиняли Советский Союз в срыве тройственных переговоров и в поощрении Гитлера.

Договор о ненападении готовился советской стороной в строжайшем секрете. О нем не знали даже некоторые члены Политбюро ЦК партии. Аппарат Наркомата иностранных дел СССР принимал весьма скромное участие в его подготовке. МИД Германии также потребовал, чтобы все его сотрудники, имевшие отношение к секретному протоколу 23 августа, дали письменное обязательство о неразглашении каких-либо сведений об этом документе.

Наряду с пактом о ненападении была достигнута договоренность о взаимном переселении из СССР лиц немецкой национальности и из области государственных интересов Германии– лиц украинской, белорусской и литовской национальности. В середине октября 1939г. была создана советско-германская смешанная комиссия по переселению.

В развитие идей договора 23 августа 1939г. между Советским Союзом и Германией был заключен ряд новых соглашений экономического и торгово-кредитного характера. Здесь также не обошлось без конфиденциального протокола, в котором излагались условия предоставления. При анализе заключенных тогда соглашений важно обратить внимание на довольно высокие ставки, установленные Германией

По хозяйственному соглашению от 19 августа 1939г. к 22 июня 1941г. СССР поставил Германии товаров на сумму более 142 млн. марок, в том числе по военным заказам– на 721,6 тыс. марок из 58,4 млн. марок, предусмотренных кредитным соглашением50.

Шнуре, который вел с советскими представителями все экономические переговоры после 23 августа 1939г., в докладе своему шефу Риббентропу отмечал, что советские поставки имеют важное значение для германского военного производства и ведения войны. Но одновременно он сообщал, что его «партнеры по переговорам в своей армяно-кавказской манере пытаются использовать возникающие вопросы для того, чтобы приобрести нужные им преимущества»51. С целью давления на советскую сторону Шнуре предложил использовать тогда нерешенный еще вопрос об окончательном определении границы на литовском участке.

Упомянутые документы составили тот фундамент, на котором строились в 1939 – июне 1941гг. политические и экономические отношения между Советским Союзом и Германией. Анализ содержания и действий по претворению в жизнь положений этих документов не оставляют сомнений в том, что правительства обоих государств допустили серьезные нарушения принципов, как своего внутригосударственного, так и международного права.

Как известно в международном праве предусматриваются два вида договоров межправительственные, а по особо важным проблемам– межгосударственные. В угоду германской стороне, чтобы ускорить ратификацию договора от 23 августа, несмотря на его важное государственное значение, был снижен до категории межправительственного документа. Партнеры слишком торопились. Они не желали терять время на обременительную процедуру парламентского обсуждения, которая может произойти в ходе его обсуждения. Причины этой спешки лежат на поверхности– Гитлер спешил разыграть польскую карту, которой правительства обеих стран в своей закулисной игре придавали особое значение.

24 августа Германия уведомила Польшу, что препятствием к урегулированию конфликта являются английские гарантии. Опасаясь, что Варшава пойдет на уступки и сближение с Берлином, Великобритания 25 августа подписала с Польшей договор о взаимопомощи, но военного соглашения заключено не было. В тот же день Германия уведомила Великобританию, что после урегулирования польского вопроса она предложит всеобъемлющее соглашение сотрудничества и мира, вплоть до гарантий существования и помощи Британской империи. Но вечером 25 августа в Берлине стало известно об англо-польском договоре, а Италия, которая и ранее высказывала опасения в связи с угрозой возникновения мировой войны, известила об отказе участвовать в войне. Все это привело к тому, что около 20 часов был отдан приказ об отмене нападении на Польшу.

Следует отметить, что англо-польский договор предусматривал взаимную поддержку сторон не только в случае прямого нападения на них Германии, но и если ее действия поставят «под угрозу, прямо или косвенно, независимость» Великобритании или Польши или на которые они сочтут «жизненно важным оказать сопротивление своими вооруженными силами»52, то есть сами нападут на Германию. В данном случае имелась в виду возможность действий Германии в отношении Данцига, Литвы, Бельгии и Нидерландов. Стремление Польши защитить статус-кво Данцига, населенного на 95% немцами, желавшими воссоединиться с Третьим рейхом, и Литву, отношение к которой к Варшаве трудно назвать иначе, чем резко негативное, любопытно сравнить с польской позицией в отношении возможного англо-франко-советского договора. В том случае, как уже было показано, Варшава категорически отказалась от упоминания Польши в проектируемом договоре, рассматривая в непрошенных защитниках умаление своего достоинства. Более того, Великобритания обязалась согласовывать с Польшей свою политику в случае заключения договоров с третьими странами, в том числе и с Советским Союзом. Получить же со стороны Варшавы гарантию в отношении поддержки Румынии Лондону так и не удалось. Фактически этим соглашением Англия предоставила Польше возможность втянуть ее в войну с Германией, например, из-за Данцига или Литвы. Это была как раз та уступка, которой безуспешно добивалась Москва на англо-франко-советских переговорах 1939г. Однако и в этом случае Лондон не собирался идти дальше политического соглашения, поскольку имелось в виду, прежде всего, сохранение напряженности в германо-польских отношениях, а оказывать реальную военную помощь Варшаве английское руководство не собиралось. Эта была все та же политика давления на Берлин с целью добиться нормализации англо-германских отношений.

26 августа союзники порекомендовали Польше дать приказ войскам воздерживаться от вооруженного ответа на германские провокации. На следующий день Лондон и Париж предложили Варшаве организовать взаимный обмен населением с Германией. Тем не менее, Бек был уверен, что Гитлер все еще не принял решения начать войну. 26 августа из Лондона в Берлин поступили сведения, что Великобритания не вмешается в случае германского нападения на Польшу или объявит войну, но воевать не будет53. 28 августа Великобритания отказалась от германских гарантии империи, порекомендовав Берлину начать прямые переговоры с Варшавой. Если Германия пойдет на мирное урегулирование, то Англия соглашалась рассмотреть на будущей конференции общие проблемы англо-германских отношений. Великобритания вновь предупредила Берлин, что в случае войны Великобритания поддержит Польшу, но при этом обещал воздействовать на поляков в пользу переговоров с Германией.

Одновременно Польше было рекомендовано ускорить переговоры с Германией. А Чемберлен просил Муссолини намекнуть Гитлеру, что «если урегулирование нынешнего кризиса ограничится возвращения Данцига и участков «коридора» Германии, то можно найти, в пределах разумного времени, решение без войны»54. Естественно, Варшава не должна была знать об этом. Если бы германо-польские переговоры привели к соглашению, на что рассчитывало правительство Великобритании, то был бы открыт путь к широкому соглашению между Германией и Англией.

Во второй половине дня 28 августа Гитлер установил ориентировочный срок наступления на 1 сентября. Используя английские предложения о переговорах, германское руководство решило потребовать присоединения Данцига, прохода через польский коридор и референдума, подобно проведенному в Саарской области. 29 августа Германия дала согласие на переговоры на этих условиях. Прибытие польских представителей на переговоры ожидалось 30 августа. Передавая эти предложения Англии, Гитлер рассчитывал вбить клин между Великобританией, Францией и Польшей. В тот же день Берлин уведомил Москву об английских предложениях об урегулировании германо-польского конфликта и о том, что Германия в качестве условия поставила сохранение договора с СССР, союза с Италией и не будет участвовать в конференции без СССР, вместе с которым следует решать все вопросы Восточной Европы. 29 августа польское руководство сообщило своим западным союзникам о готовности начать мобилизацию, но Великобритания и Франция потребовали отклонить этот шаг.

Польское стратегическое планирование против Германии основывалось в 20—30-е гг. на франко-польском договоре 1921 г. о взаимопомощи, предусматривавшем совместные действия Франции и Польши. Основная идея военного планирования во второй половине 30-х гг. заключалась в обороне германо-польской границы и наступлении против Восточной Пруссии. Но вплоть до конца 1938 г. польское командование основное внимание уделяло разработке военных планов против СССР. После оккупации Германией Чехо-Словакии в марте 1939 г. польское командование приступило к отработке конкретного плана войны с Германией — «Захуд»55. Начавшееся в марте 1939 г. оформление англо-франко-польской коалиции стало основой польского военного планирования, которое исходило из того, что Англия и Франция поддержат Польшу в войне с Германией. Поэтому перед польскими вооруженными силами ставилась задача упорной обороной обеспечить мобилизационное развертывание и сосредоточение своих войск, а потом перейти в контрнаступление, поскольку считалось, что к этому сроку Англия и Франция заставят Германию оттянуть свои войска на запад.

Для осуществления этого плана предусматривалось развернуть 39 пехотных дивизий, 3 горнопехотные, 11 кавалерийских, 10 пограничных и 2 бронемоторизованные бригады. Эти войска должны были быть объединены в семь армий, три оперативные группы и корпус вторжения. Против Восточной Пруссии развертывались опергруппы «Нарев» (2 пехотные дивизии, 2 кавбригады), «Вышкув» (2 пехотные дивизии) и армия «Модлин» (2 пехотные дивизии, 2 кавбригады). В «польском коридоре» сосредоточивалась армия «Поможе» (5 пехотных дивизий, 1 кавбригада), часть сил которой предназначались для захвата Данцига. На Берлинском направлении развертывалась армия «Познань» (4 пехотные дивизии и 2 кавбригады). Границу с Силезией и Словакией прикрывали армия «Лодзь» (5 пехотных дивизий, 2 кавбригады), армия «Краков» (7 пехотных дивизий, 1 кавбригада и 1 танковый батальон) и армия «Карпаты» (1 пехотная дивизия и пограничные части). В тылу южнее Варшавы развертывалась армия «Прусы» (7 пехотных дивизий, 1 кавбрнгада и 1 бронемоторизованная бригада). В районах Кутно и Тарнов сосредоточивались в резерве по 2 пехотные дивизии56. Таким образом, польская армия должна была развернуться равномерно на широком фронте, что делало проблематичным отражение массированных ударов вермахта.

Скрытое мобилизационное развертывание польских войск, начавшееся 23 марта 1939 г., затронуло 4 пехотные дивизии и 1 кавбригаду, были усилены соединения в ряде округов и созданы управления четырех армий и оперативной группы. В основу этих мероприятий был положен мобилизационный план «W» от апреля 1938 г., предусматривавший скрытую мобилизацию в мирное время. 13— 18 августа была объявлена мобилизация еще 9 соединений, а с 23 августа началась скрытая мобилизация основных сил57. Перегруппировки войск, предусмотренные планом стратегического развертывания, начались 26 августа, когда войска получили приказ о выдвижении отмобилизованных соединений в намеченные районы сосредоточения. Приказ армиям и оперативным группам первого эшелона о занятии исходного положения был отдан 30 августа. Мероприятия по отмобилизованию армии польское руководство проводило в тайне и от своих англо-французских союзников, которые опасались, что эти действия Варшавы могут подтолкнуть Германию к войне. Поэтому, когда 29 августа в Польше собрались начать открытую мобилизацию, Англия и Франция настояли на откладывании ее проведения до 31 августа. Тем не менее, благодаря скрытой мобилизации к утру 1 сентября мобилизационный план был выполнен на 60%, но развертывание польских войск не было завершено — лишь 46,8% войск находилось в районах предназначения, но и они не успели полностью занять свои позиции. К утру 1 сентября Польша развернула 24 пехотные дивизии, 3 горнопехотные, 8 кавалерийских и 1 бронемоторизованную бригады58.

30 августа Великобритания вновь подтвердила свое согласие воздействовать на Польшу, при условии, что войны не будет и Германия прекратит антипольскую кампанию в печати. В этот же день Великобритания получила точные сведения о предложениях Германии по урегулированию польской проблемы. Однако Англия не известила Польшу об этих предложениях, а, надеясь еще отсрочить войну, в ночь на 31 августа уведомила Германию об одобрении прямых германо-польских переговорах, и лишь днем 31 августа германские предложения об урегулировании кризиса были переданы Польше с рекомендацией положительно ответить на них и ускорить переговоры с Германией, которые должны были начаться через некоторое время. Рано утром Гитлер подписал директиву №1, согласно которой нападение на Польшу должно начаться в 4.45 утра 1 сентября 1939г.

В 12.00 31 августа Польша заявила Англии, что готова к переговорам с Берлином при условии, что Германия и Польша взаимно гарантируют неприменение силы в Данциге, а Великобритания в ходе переговоров будет оказывать поддержку польской стороне. Однако польскому послу в Берлине было приказано тянуть время, поскольку в Варшаве все еще считали, что Гитлер не решится начать войну. В итоге в 18.00 Риббентроп в беседе с польским послом в Берлине констатировал отсутствие польского уполномоченного и отказался от переговоров. Но даже это не создало у польского руководства впечатления, что война начнется через несколько часов. В 21.15-21.45 Германия официально вручила свои предложения Польше послам Англии, Франции и США и заявила, что польское правительство отказалось от переговоров. В это же время германское радио сообщило об этих предложениях по урегулированию кризиса и о польских провокациях на границе. И в этот же день Италия предложила Германии посреднические услуги в урегулировании кризиса, но, получив отказ, уведомила Великобританию и Францию, что не будет воевать.

1 сентября Германия напала на Польшу, а европейский кризис перерос в войну, в которую через несколько дней вступили Англия и Франция.

ГЛАВА 3. АГРЕССИЯ ГЕРМАНИИ ПРОТИВ ПОЛЬШИ И ЕЕ ИТОГИ

3.1 Германо-польская война

Ранним утром 1-го сентября 1939г. Германия напала на Польшу. Началась реализация гитлеровской внешнеполитической программы, в рамках которой оказался пакт Риббентропа-Молотова. 3-го сентября Великобритания и Франция в соответствии с данными Польше гарантиями объявили войну Германии. Германскому командованию удалось полностью реализовать доктрину молниеносной войны. Польская армия, значительно уступавшая немцам в техническом оснащении, не смогла оказать организованного сопротивления. Правительство покинуло страну 6-го сентября, оказалось в Румынии, где и было интернировано румынскими войсками Уже 8-го сентября немецкие войска вышли к Варшаве и начали осаду, а затем и штурм польской столицы.59

2 сентября советский посол в Варшаве Н.И. Шаронов нанес официальный визит Беку и, ссылаясь на интервью с Ворошиловым, спросил, почему Польша не обращается за помощью к СССР? Ее посол Гржибовский явился к Молотову 5 сентября. Он попросил снабдить Польшу военными материалами и разрешить транзит военных грузов через СССР в Польшу60.

Тем временем части вермахта были уже под Варшавой. Молотов заверил Гржибовского о намерении советской стороны в точности выполнить торговое соглашение с Польшей; что качается поставки из СССР военных материалов, а также транзита их через СССР, то это в данной международной обстановке маловероятно, поскольку СССР не хочет быть втянутым в войну на той либо другой стороне и должен принимать меры по обеспечению собственной безопасности.

Поляки ожидали активной помощи своих западных союзников. В начале сентября французские войска провели несколько локальных наступательных операций. Затем активные действия прекратились, т.к. французское командование придерживалось доктрины оборонительной войны с Германией. В ожидании немецкого наступления, французские войска укрылись за «линией Мажино». Имея подавляющее преимущество, союзное командование не воспользовалось временной слабостью германских войск на Западном фронте. Франция и Великобритания не только бросили Польшу, но и упустили победу над Германией. В конце сентября немцы подавили основные очаги польского сопротивления. 28 сентября пала Варшава.

Советское руководство внимательно следило за развитием военно-политических событий в Европе. Но Москва предпочитала пока не вмешиваться в войну. Германская сторона стремилась к совместным действиям с самого начала запланированной Гитлером военной кампании. Сталин же сначала рассчитывал выступить в нужный момент.

Вступление советских войск в восточные воеводства Польши было предопределено еще в секретном дополнительном протоколе от 23-го августа 1939г., п.2-й которого гласил: «В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав государств, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Вислы и Сана»61.

3 и 9 сентября Шуленбург по поручению Риббентропа встречался с Молотовым. Немецкий посол объяснил Молотову, что необходимы быстрые действия Красной Армии. Нарком заверил посла, что подходящее время еще не наступило. Гитлер через пару дней пришел к выводу, что СССР выступать вообще не хочет, в связи с чем начал поиск более сильных средств давления на Москву. А советская сторона наблюдала за развитием событий, изучая военную и политическую конъюнктуру в Польше. Интересовалась мнением польского посольства в Москве, вызывала из Берлина своего военного атташе. В бумагах заместителей Молотова отмечалось, что Сталин внимательно ознакомился со всеми отчетами. Пакет документов НКИД, составлены к 10 сентября, имел такое заключение: в экономическом отношении Польша войну вести уже не может, т.к. Германия захватила 40% ее территории, половину населения и все главные экономические центры, военно-промышленные комплексы, морские порты и перерезала линии железных дорог. Политически Польша находилась в блокаде, в военном отношении вопрос вообще решен, поражение неизбежно; в целом налицо катастрофа Польши. В советском лексиконе возродилось понятие «линии Керзона» и давалась мотивация будущих действий СССР62.

Сталин затягивал оговоренный срок по трем следующим причинам:

1. Надо было психологически подготовить советский народ к восприятию такого неожиданного факта, ввести его в заблуждение по поводу своих намерений в отношении Польши, для чего руководство страны прибегало к различным манипуляциям наподобие заявления о вводе войск в Польшу не с военными, а с политическим обоснованием. Этому предшествовала спешно развернутая пропагандистская кампания, которая повторяла уже знакомые обвинения немцев, что поляки плохо обращаются с национальными меньшинствами.

2. Второй причиной медлительности Сталина была необходимость успокоить мировую общественность. В Москве не хотели выглядеть воюющим союзником Германии и полностью закрывать двери для контактов с Англией и Францией.

3. Существовала опасность вмешательства в события западных держав. Риск, связанный с тем, что они после объявления ими войны Германии все-таки перешли бы к стратегии эффективной поддержки Польши на ее территории и сочли бы неприемлемым советское военное присутствие в этой стране, вызвал опасение советского руководства, что то или иное его неаккуратное действие может быть расценено как casus belli, и следствием станет объявление Советскому Союзу войны со стороны Польши, а затем Англии и Франции. Поэтому необходимо выдержать время для окончательного выяснения обстановки в Польше. Советское руководство подтолкнуло к действиям сообщение о том, что польское правительство покинуло Варшаву. Но все же, несмотря на интенсивные настояния германской стороны, Сталин лишь спустя две с лишним недели после начала военных действий– утром 17 сентября– отдал приказ о переходе западной границы. Сталин знал, что французы должны начать кампанию на 15-й день после объявления мобилизации, т.е. 17-го либо 18-го сентября. Поэтому он назначил срок начала агрессии именно на эту дату.

По замыслу советского руководства, собственно, и приведшему его к соглашению с Третьим рейхом, а не с западными державами, одной из первоочередных задач Кремля было аннексировать государства, отнесенные по взаимной договоренности в сферу интересов СССР, и при этом, по возможности, остаться вне большой войны. Характерным симптомом этой политической линии было отсутствие официальной позиции Москвы в связи с начавшейся 1 сентября 1939 г. Второй мировой войной.

17 сентября заместитель наркома иностранных дел СССР В.Потемкин вручил польскому послу В.Гжибовскому ноту Советского правительства, в которой утверждалось, что польское государство практически перестало существовать. В этом документе важно обратить внимание на следующие моменты:

1. Ситуация в Польше могла создать угрозу для СССР;

2. До сих пор в германо-польской войне Советский Союз оставался нейтральным, то в настоящее время советское правительство не может нейтрально относиться к этим фактам;

3. Признавалось, что единокровные украинцы и белорусы остались беззащитными, но не указывалось от кого их надо защищать;

4. Была сформулирована новая задача Красной Армии: не только взять под защиту украинцев и белорусов, но и «вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью»63.

Гржибовский пытался опротестовать оценку состояния Польского государства. Он заявил, что война только начинается, так что акция РККА является ничем не вызванным нападением на Польскую республику, а он отказывается сообщить польскому правительству о ноте и принять ее, ибо она не совместима с достоинством польского правительства и означает четвертый раздел Польши. Вице-нарком Потемкин, ведший беседу с Гржибовским призвал польское правительство понять мотивы советского решения и согласиться с бесполезностью противодействия наступлению Красной Армии.

По сути дела эта позиция ничем не отличалась от заявления Гитлера 1 сентября, объявившего об оборонительных действиях, своего рода «полицейской акции», направленной против Польши, и о стремлении «педантичнейшим образом» уважать статус нейтральных государств до тех пор, пока они останутся нейтральными64.

Тезис о несуществовании польского государства был публично повторен В.Молотовым на заседании Верховного Совета СССР 31 октября 1939 г. В своем выступлении он сделал оскорбительное по отношению к Польше заявление, назвав Польшу «уродливым детищем Версальского договора»65.

Итак, 17 сентября 1939г. советское правительство обязалось сохранить нейтралитет в отношении Германии, а в совместном германо-советском коммюнике, принятом 18 сентября, было сказано, что задача советских и германских войск, действующих в Польше, «состоит в том, чтобы восстановить в Польше порядок и спокойствие, нарушенное распадом Польского государства, и помочь населению Польши переустроить условия своего государственного существования. По сути, в этом коммюнике СССР объявил себя военным союзником Германии в отношении Польши для «наведения там порядка», т.к. под военным союзом понимается объединение двух или нескольких государств для достижения политических целей военными средствами»66.

Советское правительство не квалифицировало свои действия как войну против Польши. Поскольку состояние войны может начинаться не только формальным объявлением войны, но и фактическим открытием военных действий с обеих сторон, СССР следует признать воюющей стороной, а Советский Союз и Польшу – противниками.

Отметим, что 28 апреля 1939г. Германия расторгла договор о ненападении с Польшей, заключенный в 1934г. СССР же такого упреждающего шага не предпринял, мотивировав прекращение всех договоров с польским правительством тем, что последнее перестало существовать, как перестало существовать и Польское государство. Но поскольку Польша хотя и потерпела поражение в войне, однако ее правительство выехало за пределы страны, так и не подписав акта о государственной и военной капитуляции, то в соответствии с III Гаагской конвенцией 1907 г. об открытии военных действий она не потеряла автоматически своего суверенитета. Это означало, что СССР нарушил положение статьи 1 договора о ненападении от 25 июля 1932г. Помимо того, вводом советских войск на территорию Восточной Польши, СССР нарушил и статью 5 Рижского мирного договора с Польшей от 18 марта 1921 года, где СССР гарантировал уважение суверенитета Польши и воздержание от всякого вмешательства в ее внутренние дела. Придя на помощь «единокровным украинцам и белорусам», проживающим на территории Польши (причем без всяких просьб с их стороны) и осуществив тем самым военную оккупацию практически половины Польского государства, советское правительство однозначно нарушило все вышеизложенные обязательства, взятые им на себя согласно Рижскому мирному договору.

Вступление 600-тысячного советского войска 17 сентября на территорию Польши оказалось неожиданностью для польского руководства. Главнокомандующий польской армией Рыдз-Смиглы отдал приказ не вести боевые действия с советскими войсками, за исключением натиска с их стороны или попыток разоружения польских частей. Приказ, зачитанный по Красной Армии, требовал лояльного отношения к польским военнослужащим, если они не будут оказывать вооруженного сопротивления, напоминал о соблюдении законов войны. В то же время факт военных действий Красной Армии против польской армии был признан Молотовым в его докладе на сессии Верховного Совета 31 октября 1939 г., где он заявил, что Польша развалилась благодаря удару германской, а затем Красной Армии67.

Советское посольство в Варшаве переживало в те дни не лучшие времена. И дело заключалось не только в том, что в здании разорвались несколько снарядов и случился пожар. Главное состояло в том, что люди не знали, что им делать. 6 сентября Шаронов с торгпредом, военным атташе, консулом и двумя шифровальщиками уехал вместе с остальным дипкорпусом из Варшавы. Оставшиеся не имели связи с Москвой. Некому было шифровать, к тому же разрывы снарядов уничтожили радиостанцию. 17 сентября временному поверенному в делах Чебышебу прибыли представители командовавшего обороной Варшавы генерала Руммеля с вопросом, как следует понимать переход польской границы Красной Армией? Как помощь полякам или немцам? «Мы заявили, что о помощи немцам не может быть и речи, ибо Советский Союз в войне между Польшей и Германией строго соблюдает нейтралитет, и что этот переход надо рассматривать как помощь народам Польши выйти из состояния войны и зажить мирной жизнью».

В тот же день очередная военная делегация вручила Чебышеву письмо Руммеля, в котором заявлялось, что польское командование не рассматривает переход границы Красной Армией как состояние войны СССР с Польшей. Там содержалась просьба передать советскому правительству, что даны указания польским воинским частям на восточной границе относиться к советским войскам, как к войскам союзников68.

Сразу же после вступления Красной Армии в Польшу в Москве начался новый тур дипломатических переговоров с Германией. Уже вечером 18 сентября в беседе с Шуленбургом Сталин неожиданно заявил, что «у советской стороны есть определенные сомнения относительно того, будет ли германское верховное командование придерживаться московского соглашения в соответствующее время и вернется ли на линию, которая была определена в Москве». Германские дипломаты категорически отвергли его опасения и заявили, что вермахт подчиняется распоряжениям фюрера и все соглашения с Москвой будут неукоснительно соблюдаться.

19 сентября было опубликовано советско-германское коммюнике:

«Во избежание всякого рода необоснованных слухов насчет задач советских и германских войск, действующих в Польше, правительство СССР и правительство Германии заявляют, что действия этих войск не преследуют какой-либо цели, идущей в разрез интересов Германии или Советского Союза и противоречащей духу и букве пакта о ненападении, заключенного между Германией и СССР. Задача этих войск, наоборот, состоит в том, чтобы восстановить в Польше порядок и спокойствие, нарушенные распадом польского государства, и помочь населению Польши переустроить условия своего государственного существования»69. Значение согласованного с Берлином вторжения советских войск в Польшу трудно переоценить. Для осуществления этой акции были сосредоточены крупные силы, превосходившие по мощи все Войско Польское. Входившая в состав Украинского и Белорусского фронтов группировка состояла из 28 стрелковых и 7 кавалерийских дивизий, 10 танковых бригад и 7 артиллерийских полков резерва Главного командования. В ней в общей сложности насчитывалось более 466 тыс. человек, около 4 тыс. танков, свыше 5,5 тыс. орудий и 2 тыс. самолетов. Вся эта армада была приведена в действие на рассвете 17 сентября приказами Главного командования Красной армии, сочетавшими в себе заведомую ложь при мотивации предстоящих действий с четким формулированием конкретной задачи войскам. Так, в приказе войскам Белорусского фронта, с одной стороны, говорилось о необходимости «содействовать восставшим рабочим и крестьянам Белоруссии и Польши в свержении ига помещиков и капиталистов и не допустить захвата территории Западной Белоруссии Германией», а с другой — «уничтожить и пленить вооруженные силы Польши, действующие восточнее литовской границы и линии Гродно, Кобрин»70.

Принимал участие в польской кампании и советский военно-морской флот, задачи которого носили как военный, так и политический характер. Последнее диктовалось замыслом Кремля использовать якобы активизацию польского флота в Балтийском море с целью оказания давления на государства Балтии, прежде всего на Эстонию.

В Берлине были весьма довольны подобным развитием событий, причем не только в политических сферах, но и среди части высших штабных офицеров, хорошо осознававших реальные выгоды этого вмешательства. Начальник штаба генерал-квартирмейстера в Главном командовании сухопутных войск (ОКХ) Э. Вагнер записал в этот День в дневнике: «Сегодня в 6 часов утра выступили русские. … Наконец-то! Для нас большое облегчение: во-первых, за нас будет преодолено большое пространство, затем мы сэкономим массу оккупационных сил, и, наконец, Россия очутится в состоянии войны с Англией, если этого захотят англичане. Союз будет полным…»71. На следующий день уже начальник генштаба сухопутных войск генерал Ф. Гальдер отметил в дневнике влияние продвижения советских войск на оперативную обстановку на германо-польском фронте72.

Начиная с 19 сентября, на уровне отдельных армий и дивизий вермахта были установлены контакты с наступавшими частями Красной армии, что приводило к согласованным действиям обеих армий в районах соприкосновения. Однако совместно осуществлявшийся разгром польских вооруженных сил потребовал большей координации действий вермахта и Красной армии. Этому и были посвящены состоявшиеся в Москве 20-21 сентября военные переговоры. В них приняли участие: с советской стороны нарком обороны маршал К.Е. Ворошилов и начальник генерального штаба командарм I ранга Б.М. Шапошников, с германской — военный атташе генерал-майор Э. Кёстринг, его заместитель подполковник X. Кребс и военно-воздушный атташе полковник Г. Ашенбреннер. В совместном протоколе, принятом по итогам переговоров, в частности, было зафиксировано следующее «разделение труда»: вермахт брал на себя обязательство принять «необходимые меры» для воспрепятствования «возможным провокациям и акциям саботажа со стороны польских банд и тому подобных» в передаваемых Красной армии городах и деревнях; командование Красной армии обязывалось в случае необходимости выделить «силы для уничтожения частей польских войск или банд» на направлениях отвода германских войск в оккупируемую ими зону. Получив информацию о этих переговорах, генерал Гальдер отметил в дневнике: «Русские предложили военную помощь при местном польском сопротивлении». Неудивительно, что по получении подобной информации в генштабе сухопутных войск один из оберквартимейстеров отдал распоряжение 20 сентября офицеру для особых поручений: «Срочно внести ясность, рассматривать ли Россию в качестве нейтральной или союзной военной силы…»73.

Спустя 2 дня наступавшим в Польше советским войскам была передана полностью выдержанная в духе только что достигнутого советско-германского соглашения директива Ворошилова. В ней указывалось: «При обращении германских представителей к командованию Красной армии об оказании помощи в деле уничтожения польских частей или банд, стоящих на пути движения мелких частей германских войск, командование Красной армии, начальники колонн, в случае необходимости, выделяют необходимые силы, обеспечивающие уничтожение препятствий, лежащих на пути движения»74.

Для обсуждения вопроса об установлении линии разграничения германских и советских войск в Польше, 19 сентября в Москву прибыла германская военная делегация. С советской стороны в переговорах участвовали Ворошилов и Шапошников.

20-22 сентября было согласовано, а 23 сентября опубликовано советско-германское коммюнике: «Германское правительство и правительство СССР установили демаркационную линию между германской и советской армиями, которая проходит по реке Писса до ее впадения в реку Нарев, далее по реке Нарев до ее впадения в реку Буг, далее по реке Буг до ее впадения в реку Висла, далее по реке Висла до ее впадения в реку Сан и дальше по реке Сан до ее истоков»75. По сути, новая демаркационная линия между СССР и Германией почти полностью соответствовала «линии Керзона», предлагаемой британским правительством еще в 1920г. как возможная граница между СССР и Польшей. Тогда, после поражения Советской России, часть территории по «линии Керзона» отошла от России к Польше. Возвращение к этой «естественной» границе облегчало советскому правительству объяснение своих действий в глазах мировой общественности, что входило в общую стратегию Советского Союза в сентябре 1939г.

3.2 Четвертый раздел Польши

Предприняв в сотрудничестве с Гитлером акцию против Польши, сталинское руководство СССР нарушило Рижский мирный договор 1921 г. и советско-польский договор о ненападении 1932 г. Оно нарушило императивный принцип международного права: «Договоры должны соблюдаться» (pacta sunt servande), – что квалифицируется как неправомерное деяние. Правда, по международному праву допускается аннулирование договора, если государство-контрагент прекращает существование. Но это же право не признает прекращения существования государства, если его высшие органы продолжают олицетворять его суверенитет в эмиграции, как было с польским правительством.

В соответствии с духом международного права на территорию польского государства не должна была распространяться колониалистская теория так называемого первичного завладения, в соответствии с которой создавалось какое-то подобие правового обоснования включения таких земель в состав территории захватчика. Даже на заре империализма такой захват земель обозначался в науке международного права термином «оккупация». Принятая СССР и Германией уступка территории в Польше и Литве не соответствовала праву наций на самоопределение и другим общепризнанным принципам международного права. Поэтому она юридически не обоснована и носит неправомерный характер.

Расчленение территории Польши в 1939 г. нельзя также оправдать и теорией эффективной оккупации, когда агрессор устанавливал на этой территории реальную власть. Дебелляция в Польше была достигнута силой оружия и без учета воли местного населения. Как известно, советско-польским соглашением от 30 июля 1941 г. советско-германские договоренности, касавшиеся Польши, были аннулированы. В первом пункте этого документа, посвященного территориальным вопросам, было сказано: «Правительство СССР признает советско-германские договоры 1939 года касательно территориальных перемен в Польше утратившими силу»76.

Утверждается, что вступление советских войск в Польшу вызвано заботой о безопасности Советского Союза, поскольку польская территория могла стать полем для всякого рода случайностей. Но вспомним, что ведь сам советско-германский договор уже «обеспечивал» эту безопасность. Если же наличие непосредственной границы с Германией усиливало угрозу с ее стороны, то зачем же нужно было заключать договор с Германией?

Не в ладах с логикой и объяснение Молотовым призыва воинов запаса в Красную Армию в начале сентября необходимостью принятия мер предосторожности. Но ведь еще в секретном протоколе предполагалось Польшу расчленить и первоначальную границу установить по Висле. Против кого же были направлены эти меры предосторожности?

Еще дальше в решении польского вопроса советское руководство пошло во время переговоров и заключения договора о дружбе и границе 28 сентября 1939 г. В этом документе нет ни слова о праве польского народа иметь свое государство, а объявленное «переустройство» Польши рассматривается только с точки зрения «дальнейшего развития дружественных отношений между народами СССР и Германии»77. Но мировая история подтверждает, что не может быть настоящего блага для одних народов за счет горя и страдания других.

В Берлине еще в ходе боевых действий возникла идея о возможности создания в качестве буфера где-то в зоне между линиями интересов Германии и СССР «остаточного польского государства». О вариантах расчленения Польши 12 сентября говорил и министр иностранных дел Германии И. Риббентроп. Со ссылкой на Гитлера он заявил, что при таком «решении польского вопроса» можно будет в случае необходимости вести переговоры о заключении «восточного мира»78. Одновременно Риббентроп не исключал варианта, который предусматривал бы расчленение Польши на отдельные составные части, включая и Западную Украину.

Сталин же решительно против сохранения польского «остаточного государства» и за раздел Польши по линии рек Писса – Висла – Сан. Во время очередной встречи с Шуленбургом 25 сентября Сталин и Молотов снова отвергли идею польского «остаточного государства», так как в будущем, по их мнению, это «государство» может помешать отношениям между СССР и Германией.

12 октября Гитлер подписал декрет об управлении оккупированными польскими областями. Это означало окончательный отказ от идеи «остаточного государства».

Политические и территориальные итоги Польской кампании двух держав были подведены в ходе переговоров Риббентропа в Москве в 27 сентября 1939 г. Риббентроп, ссылаясь на то, что Польша была «полностью разбита немецкими вооруженными силами» и Германии «не хватает в первую очередь леса и нефти», выразил надежду на то, что «Советское правительство сделает уступки в районе нефтерождений на юге в верхнем течении реки Сан. Кроме того, Риббентроп подтвердил, что Германия, как и прежде, готова «осуществить точное разграничение» территории Польши»79.

В итоге территориальный вопрос свелся к двум вариантам. Согласно первому, все оставалось, как было решено 23 августа. Согласно второму, Германия уступала Литву и получала за это области восточнее Вислы до Буга и Сувалки без Августова. За первый вариант, по его мнению, говорит то, что «имея в руках Литву, мы расширим на северо-востоке немецкую колонизационную зону». Против этого говорит то, что раздел польского населения исключает политические интриги для нарушения советско-германских отношений и дает возможность решить национально-политическую проблему по усмотрению Германии. Против этого можно возразить, что таким образом СССР освобождается от международной польской проблемы. Риббентроп просил Гитлера сообщить ему о предпочтительном варианте.

На следующий день в Кремле проходила вторая беседа, в ходе которой выяснилось, что Гитлер в целом одобрил второй вариант решения территориального вопроса.

В ходе последнего раунда переговоров 28 сентября был подготовлен и подписан договор о дружбе и границе между СССР и Германией. Согласно этому соглашению, устанавливалась граница «между обоюдными государственными интересами на территории бывшего Польского государства» (ст.1). Эта граница признавалась окончательной, и отвергалось вмешательство третьих держав в это решение (ст. 2); стороны должны были заняться государственным переустройством присоединенных территорий (ст.3) и рассматривали это переустройство как «надежный фундамент для дальнейшего развития дружественных отношений между своими народами» (ст. 4).80

Кроме того, были подписаны конфиденциальный протокол о переселении немцев, проживающих в сфере советских интересов, в Германию, а украинцев и белорусов, проживающих в сфере германских интересов, в СССР, и два секретных дополнительных протокола. В одном из них стороны брали на себя обязательства не допускать «никакой польской агитации» и сотрудничать в деле ее пресечения. В соответствии с другим протоколом, Литва отходила в сферу интересов СССР в обмен на Люблинское и часть Варшавского воеводства, передававшихся Германии.

Раздел территории Польского государства, зафиксированный в советско-германском договоре от 28 сентября 1939 г. о дружбе и границе, юридически уравнял двух агрессоров. Сталину явно импонировала точка зрения фюрера, выраженная в его речи в Данциге 19 сентября: «Польша в том виде, какой ей придал Версальский договор, никогда уже больше не возродится! Это, в конечном счете, непременно гарантирует не только Германия, но и Россия»81. Не случайно эта же мысль почти дословно прозвучала в выступлении Молотова на сессии Верховного совета СССР 31 октября 1939 г. Но в известном смысле Сталин пошел даже дальше Гитлера, первоначально не исключавшего сохранения «остаточной Польши», и настоял на своем.

1 октября, т.е. спустя всего две недели после перехода советских войск через польскую границу, Политбюро ЦК принимает развернутое специальное постановление, посвященное Западной Украине и Западной Белоруссии. Характер постановления, его объем и детальная проработка самых различных вопросов не оставляют сомнений, что оно готовилось не один день. Политбюро наметило созыв Украинского и Белорусского народных собраний для формального провозглашения о вхождении этих областей в СССР.

В отношении польских территорий, занятых Германией, последовали репрессивные меры эсэсовцев и карательных органов. Декретом Гитлера от 8 октября Польское государство объявлялось ликвидированным. Познанское, Поморское, Силезское, Лозинские воеводства, часть Варшавского и Кемцкое были объявлены немецкими областями. На остальных оккупированных территориях создавались генерал-губернаторства. Польшу опутала сеть концлагерей, в их числе Освенцим и др., в которых уничтожалось польское и еврейское население. Гилеровцы разрушили польскую экономику и культурные ценности.

После того как делегации СССР и Германии провели делимитацию границы между их сферами интересов, к середине октября 1939 г. была осуществлена ее демаркация. Таким образом, протяженность границы между обеими странами увеличилась с 1 446 км (граница с Польшей) до 1 952 км, т. е. на 506 км – от села Мариново (южная точка границы СССР с Латвией) до села Казачувка (северная точка на советско-румынской границе). В итоге Польша была разделена на две части: 48,6% территории (189 тыс. кв. км) с 62,9% населения (20 260 тыс. человек) было оккупировано немцами. Остальная часть – 51,4% территории с 37,1% населения – была присоединена к Советскому Союзу82.

21 сентября был подписан секретный протокол, по которому немецкое командование было обязано обеспечить сохранность и передачу советским войскам всех оставляемых объектов. Было также согласовано, что «для уничтожения польских банд по пути следования советские и германские войска будут действовать совместно». Положение польских патриотов усугублялось еще и тем, что существовала советско-германская договоренность о сотрудничестве «в борьбе против польской агитации». Это была не формальная декларация, такое сотрудничество военных властей Германии и СССР в польской кампании, как заявил германский военный атташе в Москве генерал Э. Кестринг, было реальностью и протекало на всех уровнях безукоризненно83.

Начавшаяся война в Европе и действия Красной Армии в Польше после 17 сентября не улучшили советско-английских и советско-французских отношений, ухудшившихся после подписания договора о ненападения с Германией, который был воспринят английским и французским руководством как поражение их внешнеполитической стратегии. Вместе с тем, не желая подтолкнуть СССР к дальнейшему сближению с Германией, Англия и Франция не стали обострять проблему советского вмешательства в германо-польскую войну, а попытались уточнить советскую позицию относительно войны в Европе. В Великобритании и Франции было широко распространено мнение, что ввод советских войск в Польшу имеет антигерманскую направленность и это может привести к усилению напряженности в советско-германских отношениях.

В Лондоне опасались, что СССР сможет вступить в войну на стороне Германии, поэтому советское заявление о нейтралитете в европейской войне было воспринято там с удовлетворением. 18 сентября на заседании английского правительства было решено, что Англия связана обязательством защищать Польшу только в случае нападения Германии. Поэтому было решено не посылать России никакого протеста84. Тем не менее, западные союзники пытались получить более подробный ответ из Москвы о намерениях СССР. 20 сентября Франция повторила запрос. 23 сентября Лондон запросил советское правительство: как оно мыслит себе будущее Польши? В частности, является ли существующая демаркационная линия временной военной мерой или имеет более постоянное значение, а также, насколько изменились принципы советской внешней политики.

27 сентября до сведения английского руководства был доведен ответ из Москвы. Советское руководство считало, нынешняя демаркационная линия не представляет государственной границы между Германией и СССР. Судьба Польши зависит от многих факторов и противоположных сил, учесть которые в настоящее время нет пока возможности. Естественно, Москва подчеркнула, что принципы советской внешней политики не изменились, а советско-германские отношения определяются пактом ненападения.

Полпред СССР во Франции Я.З. Суриц сообщал из Парижа в конце сентября, что о восстановлении прежней Польши никто серьезно уже не думает. Зона, отошедшая СССР, всеми знатоками МИД Франции признается непольской территорией (за исключением Ломнии). Иным было отношение к областям, которыми овладела Германия. За исключением Силезии и части Познани, их считают чисто польскими. Против сохранения этих областей за Германией все высказываются единодушно. По-разному интерпретируется и характер соглашения о Польше: одни считают, что демаркационная линия- не граница между Германией и СССР и она не предрешает вопроса о буферной Польше. Другие имеют противоположное мнение. Проблема восстановления Польши все больше воспринимается в плане создания этнической Польши на территории, занятой сейчас немцами85.

Решение германского и советского правительств от 28 сентября о разделе территории Польши вызвало серьезную озабоченность польского народа и польских официальных лиц о судьбе своей родины. Так, польский посол в Париже, по сообщению агентства Гавас, назвал советско-германский договор нарушением права польского государства и народа, нарушением международных обязательств и человеческой морали86. Польское правительство в эмиграции, созданное 30 сентября 1939г. В.Сикорским, прямо квалифицировало договор от 28 сентября как четвертый раздел Польши. В президентском декрете говорилось о непризнании незаконности любых распоряжений любых оккупантов, и эмигрантское правительство заявило о продолжении борьбы, вместе с союзными Польше державами, за полное восстановление независимости и суверенитета Польского государства в границах на 1 сентября 1939г. Английское правительство рекомендовало Польше не обострять отношений с СССР. Причина проста: в 1939г. и позже продолжалась борьба за расстановку сил в начавшейся мировой войне. У.Черчилль, продолжавший выступать против капитулянтской политики Н.Чемберлена, прямо заявил, что Красная армия встала там, где ей и надлежало быть (с оговоркой, что лучше бы при других обстоятельствах). Достаточно откровенно позицию западных противников гитлеровской Германии выразил тогда государственный секретарь США К.Хэлл: «Хотя русское наступление на Польшу могло быть признано военной акцией, президент (Рузвельт) и я решили не применять в отношении России закона о нейтралитете. Мы не рассматриваем Россию как государство воюющее в равной мере, как и Германия, ибо, поступая так, мы толкнули бы еще больше Россию в объятия Гитлера. У нас создалось мнение, что Россия и Германия полностью не станут союзниками и что Гитлер не оставит своих притязаний к России…21 сентября я передал президенту известие, оно исходило из официальных китайских источников в Москве и имело целью выяснить, что советское наступление на Польшу не означало советского участия я в европейской войне, а имело целью обеспечение границы и охраны русского меньшинства в Восточной Польше»87.

В основу советской пропаганды с объяснением причин вмешательства в германо-польскую войну были положены идеи обеспечения государственных интересов СССР и защиты украинского и белорусского народов в условиях распада Польши. Советскому правительству удалось совместить эту, антигерманскую по сути, пропаганду и сотрудничество с Германией в разделе Польши.

В результате удалось добиться того, что Лондон и Париж стали рассматривать действия СССР как меньшее зло по сравнению с германской оккупацией всей польской территории. На Западе приняли советскую позицию и рекомендовали польскому правительству в эмиграции не объявлять войну СССР. В Лондоне и Париже обозначились два внешнеполитических подхода в отношении Москвы. Согласно первому, СССР рассматривался как главный противник западных союзников, для нанесения ущерба которому были хороши все средства, а второй исходил из необходимости первоначального разгрома Германии, что требовало привлечения Москвы к антигерманскому фронту любыми возможными способами.

Полтора года спустя после нападения гитлеровской Германии на Польшу очередной ее жертвой стал Советский Союз. Общая беда сделала народы СССР и Польши союзниками. Солдаты наших стран плечом к плечу сражались против общего врага. Но некоторые моменты прошлого, по выражению польского писателя В. Журховского, сидели в памяти, как осколок. Мы «прикрыли» его завесой молчания, вместо того чтобы «прооперировать» и «удалить»88.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Итак, Польша по ряду причин оказалась в центре предвоенного политического кризиса и стала объектом германской агрессии. С началом предвоенного политического кризиса стратегическое положение Польши значительно ухудшилось, но правительство страны не смогло осознать всей опасности сложившегося положения.

К 1939г. было совершенно очевидно, что Польша не воспринималась никем, как великая держава, но польское руководство, ослепленное собственными великодержавными устремлениями, упорно отказывалось признать очевидное. Польское «равновесие» между Германией и СССР уже не отвечало сложившейся ситуации. Объективно Польша стояла перед выбором: союз с Германией или с СССР. Но польское руководство, переоценивавшее свои и недооценивавшее германские возможности, решило продолжать политику равновесия на этот раз уже в европейском масштабе, сделав ставку на Великобританию и Францию. Ни события 1938г., активное участие в которых принимала Польша, ни реальные шаги английских и французских властей в отношении Германии и СССР- ничто не влияло на оценку перспектив международных отношений, формулировавшуюся в Варшаве. За советскими предложениями о сближением виделось только стремление Советского Союза получить доступ в восточные воеводства Польши и пересмотреть решения 1921г. Отношение польского руководства к англо-франко-советским переговорам сложно охарактеризовать иначе как недоброжелательное.

Советское руководство во главе со Сталиным на протяжении почти двух десятилетий исходило из тезиса о наличии угрозы со стороны капиталистического окружения. Москва тщательно отслеживала развитие событий на международной арене и, в частности, позицию Варшавы. Так же как и Англия, СССР старался избегать всего, что могло бы толкнуть Польшу на уступки Германии. Вместе с тем советское руководство негативно оценивало нежелание взаимодействовать с СССР в коллективных действиях против агрессии. СССР, стремившийся вернуться в Европу в качестве великой державы, гораздо большее внимание уделял начавшимся в середине апреля 1939г. переговорам Англией и Францией о договоре о взаимопомощи и контактам с Германией, играя на противоречиях которых можно было, по мнению советского руководства, обеспечить свои интересы. Во всей этой дипломатической игре не последняя роль отводилась позиции Польши.

В таких угрожающих условиях, когда фашистская Германия проводила практическую подготовку к вооруженному нападению на Польшу, а правительства западных держав своей политикой сговора с гитлеровцами поощряли агрессора, польское правительство продолжало скрывать угрозу войны, бахвалиться «силой» и «непобедимостью» польской армии. Польское правительство, будучи удивительно беспечным, не принимало мер для подготовки страны и армии к отражению германского нападения. Промышленность Польши не могла обеспечить армию вооружением и снаряжением, необходимыми для ведения современной войны. Правящая клика Польши тешила себя надеждой, что фашистская Германия не рискнет напасть на Польшу. «Какой интерес для Германии воевать с Польшей? Верите ли вы, что Гитлер желает чего-либо подобного? Знаем, что он этого не желает. Он определенно желает Данцига, но он никогда не согласится уплатить такую цену за приобретение этого города»89,—говорил Бек румынскому министру иностранных дел. Сохраняя такую уверенность, польское правительство не принимало мер для подготовки страны и армии к отражению германского нападения. Промышленность Польши не могла обеспечить армию вооружением и снаряжением, необходимыми для ведения современной войны. К тому же польская военная промышленность была расположена главным образом вблизи границ с Германией, которую правящие классы Польши рассматривали в качестве надежного тыла и союзника в планируемой ими войне с Советским Союзом.

За 20 межвоенных лет положение СССР и Польши на международной арене радикально изменилось. Если поначалу Польша была центром влияния в Восточной Европе, а приход к власти «санационной», по преимуществу военно-политической элиты, привел польское общество в состояние застоя, не позволил решить ни экономические, ни политические проблемы. В итоге довольно заметные даже на общеевропейском фоне польские вооруженные силы не имели надежной экономической и внутриполитической базы. В результате присущие польскому руководству великодержавные устремления оказались совершенно необеспеченными. Иными словами Польша просто не располагала ресурсами для достижения статуса великой державы и никем не воспринималась в таком качестве.

Истоки ситуации, сложившейся на международной арене в 1939 году и во многом повлиявшей на заключение и содержание советско-германских соглашений, берут свое начало в давнем недовольстве, испытываемом Германией и Советской Россией в связи с Версальским послевоенным устройством 1919 года, в результате которого Польша должна была «сторожить» Германию, потерпевшую поражение в первой мировой войне, на востоке, а также препятствовать проникновению большевизма из Советской России в Центральную Европу. Кроме того, на внешнеполитические шаги советского руководства, предпринятые им в 1939 году, оказала влияние неудачная для России советско-польская война 1920 года, окончившаяся подписанием 18 марта 1921 года Рижского мирного договора, согласно которому Белоруссия и Украина лишились своих западных областей, граница которых (восточная граница Польши) была установлена Верховным советом союзных и объединившихся держав 8 декабря 1919 года и известна как линия Керзона.

В 1939 году, по инициативе советского правительства, СССР и Германии сравнительно легко удалось, несмотря на предшествовавший этому шестилетний период взаимного отчуждения, вернуться к проведению в отношении друг друга прежней дружественной политики, опиравшейся все на тот же фундамент родственных интересов: обоюдное недовольство Польшей и Версалем.

Советско-германский договор о ненападении от 23 августа 1939 года был заключен с тем, чтобы позволить Гитлеру вторгнуться в Польшу, обеспечив ему при этом тыл на востоке и свободу рук на западе, что означало вторую мировую войну. Руководство Советского Союза полностью сознавало это.

Содержание секретного дополнительного протокола от 23 августа 1939 года, подписанного, как и пакт о ненападении, по инициативе советского правительства, и предусматривавшего разграничение «сфер интересов» Германии и СССР, недвусмысленно указывало на то, что в данном случае речь шла о заключении союза для войны. Согласованное в протоколе «территориально-политическое переустройство» могло наступить либо в ходе военных столкновений, либо вследствие захвата и применения силы. При этом подписавшие протокол (юридически несостоятельный и недействительный с момента его подписания, равно как и более поздние секретные советско-германские договоренности, а также договор о дружбе и границе от 28 сентября 1939 г.) стороны делали ставку на разрушение традиционного, основанного на Версальской системе политического, территориально-административного и даже социального и этнического строя в расположенных между Балтийским и Черным морями государствах Северной, Восточной и Юго-Восточной Европы. В связи с этим секретный дополнительный протокол от 23 августа 1939 г., как и подписанное Молотовым и Шуленбургом 28 августа 1939 г. разъяснение к этому протоколу, а также секретный дополнительный протокол от 28 сентября 1939 г. об изменении советско-германского соглашения от 23 августа 1939 г. относительно сфер интересов Германии и СССР, — носили характер, явно противоречивший обязательствам из подписанного 27 августа 1928 года всеми основными державами мира, в том числе Германией и СССР, пакта Келлога-Бриана, провозгласившего отказ от войны как орудия национальной политики.

Неуступчивость Польши, политика «умиротворения» со стороны Англии и Франции, советско-германский пакт о ненападении привели к тому, что политический кризис 1939 г. перерос в сентябре в войну, развязанную Германией. Начало Второй мировой войны в Европе в сентябре 1939 г. до сих пор вызывает оживленные политические дискуссии, что связано со стремлением участников событий обелить себя. Доступные ныне исторические источники позволяют более объективно оценить ситуацию первого месяца войны. В историографии общим местом стало утверждение, что именно союз Англии, Франции и СССР был бы способен остановить германскую экспансию. Правда, в основном имеется в виду политический, а не военный аспект этого соглашения. Как правило, созданию англо-франко-польской коалиции уделяется гораздо меньше внимания, хотя этот союз также обладал серьезным военным потенциалом. Кроме того, в нем не существовало политических проблем, отягчавших англо-франко-советские переговоры.

Ввод советских войск в Восточную Польшу, последовавший 17 сентября 1939 г., согласно п. 2 ст. 2 Конвенции об определении нападения, заключенной в Лондоне 3 июля 1933 года СССР с другими государствами, надлежит квалифицировать как агрессию против Польши.

Следует признать СССР и Польшу выступившими в сентябре 1939 г. в качестве военных противников, а действия Красной Армии на территории Восточной Польши — как военную оккупацию. Советский Союз нарушил ряд положений Рижского мирного договора 1921 г. и советско-польского договора о ненападении от 25 июля 1932 года. Поэтому данное международно-противоправное деяние советского правительства, возникшее в результате нарушения Советским Союзом своих международных обязательств, вытекавших из заключенных им с Польшей договоров и ряда других международно-правовых актов, поскольку оно посягало на основу существования Польского государства и населявшего его территорию народа, подрывало основные принципы международного права и угрожало международному миру и безопасности, следует признать международным преступлением.

Многие внешнеполитические шаги советского руководства, последовавшие после заключения советско-германских соглашений и под их непосредственным влиянием: совместное с Германией расчленение Польши, агрессия против Финляндии, приведшая к исключению СССР из Лиги Наций, действия сталинского руководства в Бессарабии, Северной Буковине и Прибалтике,— приводили к дальнейшей самоизоляции нашей страны, провоцировали западные страны на военное противостояние с Советским Союзом. Более того, методы, с помощью которых сталинское правительство овладевало территориями, отошедшими к сфере интересов СССР в результате секретных договоренностей с Германией — методы насильственной большевизации, — легли в основу оправдания Гитлером агрессии против СССР, начавшего поход на Восток под лозунгом ликвидации «коммунистической опасности»90.

Вместо того чтобы найти выгодный компромисс и стать младшим партнером Германии, что было вполне возможно, или СССР, что было практически исключено, Варшава решила поиграть в большую политику. Если в мирный период такая игра еще могла дать некоторые результаты, то в условиях начала Второй мировой войны она была обречена. В результате традиционная политика лавирования между Германией и СССР оказалась несостоятельной и полностью обанкротилась. Польша была оккупирована, а ее независимость аннулирована. Так завершилась вторая попытка в борьбе за влияние в Восточной Европе за статус великой державы между Второй Речью Посполитой и Советским Союзом.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ

Источники

Война в Европе. Английский журналист о причинах поражения Польши. //Правда. 1939г. №278. С.5

Война между Германией и Польшей. Липский прибыл в Таллин. //Правда. 1939г. №251. С.5

Война между Германией и Польшей. Сообщение верховного командования германской армии//Правда. 1939г. №253. С.5

Война между Германией и Польшей. Ответ Гитлера на обращение Рузвельта. //Правда. 1939г. №245. С.5

Виноградов В.М. Дипломатия: люди и события. Из записок посла. М.: РОССПЭН, 1998. 496 с.;

Год кризиса, 1938-1938: Документы и материалы. Том 1. М.: Политиздат, 1990. 364 с.

Год кризиса, 1938-1938: Документы и материалы. Том 2. М.: Политиздат, 1990. 290с.

Документы внешней политики СССР 1939. T. XXII: М.: Международные отношения, 1992. 712 с.

Документы и материалы кануна второй мировой войны. [Электронный ресурс] — http://militera.lib.ru/docs/da/kanun/index.html

Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М.: Международные отношения, 1973. 415 с.

Заявление Рузвельта//Правда. 1939г. №135. С.5

Мировые войны XX века. В 4-х книгах.: Институт всеобщей истории, М.: Наука, 2002. Книга 4: Отв. Ред. Е.Кульков. 2002. 497 с.

История международных отношений в Европе в документах и материалах: хрестоматия. Барнаул: Издательство АлтГУ, 2004. 215 с.

К истории заключения советско-германского договора о ненападении 23 августа 1939г. (документальный обзор) // Новая и новейшая история .1989. №6. с.1-20

Кризис и война: Международные отношения в центре и на периферии мировой системы в 30-40-х. годах. [Электронный ресурс] — [Электронный ресурс] — http://militera.lib.ru/research/bogaturov/index.html

Майский И.М. Воспоминания советского посла. 1939-1943. М.: Международные отношения, 1965. 265 с.

Международные коалиции и договоры накануне и во время Второй мировой войны. [Электронный ресурс] — http://militera.lib.ru/research/coalitions/index.html

Молотов В. Германскому Министру Иностранных Дел, Господину Иоахиму фон-Риббентроп//Правда. 1939г. №270. С.2

Накануне, 1931- 1939: Как мир был вторгнут в войну : краткая история в документах, воспоминаниях. М. : Политиздат., 1991. 272 с.

О российско-польских отношениях. [Электронный ресурс] — http://www.mid.ru/ns-reuro.nsf/348bd0da1d5a7185432569e700419c7a/a61b7ef4809cc8afc325733a0024c2e5?OpenDocument

Оглашению подлежит: СССР — Германия. 1939-1941: Документы и материалы. [Электронный ресурс] — http://militera.lib.ru/docs/da/nsr2/index.html

Положение в Данциге. Выпады германской печати против Польши//Правда. 1939г. №182. С.5

Преследование поляков в Германии//Правда. 1939г. №230. С.5

Рузвельт Э. Его глазами. М.: АСТ, 2003, 284 с.

Системная история международных отношений.Том 2. М.: Московский рабочий, 2004. 269 с.

Соколов В.В. На боевых постах дипломатического фронта. М.: Международные отношения, 1983. 493 с.

Советско-германский договор о дружбе и границе//Правда. 1939г. №270. С.1

Советско-германский пакт о ненападении//Правда. 1939г. №235. С.1

СССР — Германия: 1939–1941. [Электронный ресурс] — http://militera.lib.ru/docs/da/nsr3/index.html

СССР и Польша. [Электронный ресурс] — http://militera.lib.ru/docs/da/terra_poland/index.html

Фальсификаторы истории. [Электронный ресурс] — http://militera.lib.ru/research/false/index.html

Черчилль У. Вторая мировая война. Книга 1, тома 1-2. М. Политиздат, 1991 Год кризиса, 1938-1938: Документы и материалы. Том1. М.: Политиздат, 1990. 649 с.

Черчилль У. Вторая мировая война. Книга 1, том 1. М.: Политиздат, 1991. 589 с.

Nazi-Soviet Relations, 1939-1941. [Электронный ресурс] — http://militera.lib.ru/docs/da/nsr/index.html

The British War Blue Book. [Электронный ресурс] — http://militera.lib.ru/docs/da/bbb/index.html

The French Yellow Book (1938-1939). [Электронный ресурс] — http://militera.lib.ru/docs/da/fyb/index.html

Литература

Андросов И.Ю. На перекрестке трех стратегий. М., Молодая гвардия, 1973. 363 с.

Баландин Р.К., С.Н. Миронов. Дипломатические поединки Сталина. М., Вече, 2004, с.400

Безыменский Л.А. Гитлер и Сталин перед схваткой. [Электронный ресурс] — http://militera.lib.ru/research/bezymensky3/index.html

Безыменский Л.А. Советско-германкие договоры 1939г.: новые документы и старые проблемы.// Новая и новейшая история. 1998. №3. с. 9-26

Бережков В.М. Страницы дипломатической истории. М.: Международные отношения,1984. 614 стр.

Борисов А.Ю. СССР и США: союзники в годы войны. М.: Международные отношения,1983. 585 с.

Василевский Анджей. Восток, Запад и Польша. М.: Прогресс, 1989. 319 с.Волков Ф.Д. За кулисами второй мировой войны. М.:Мысль,1985. 304с.

Глушков А.Е. История международных отношений в Европе и Америке (1918 – 1945 гг.). Барнаул: изд.-во АлтГУ, 2008. 323с.

Говард М. Большая стратегия. М.: Воениздат,1980. 464 с

Городецкий Г.И. Роковой самообман: Сталин и нападение Германии на Советский Союз. М.: Росспэн, 2001. 384 с

Гросфельд Л. Государство досентябрьской Польши на службе монополий (1918-1939). М.: Изд.-во иностр. лит., 1953. 263 с.

Грош В. У истоков сентября 1939. М.: Изд.-во иностр. лит.,1951. 91с.

Дипломатические отношения между западно-европейскими странами между двумя мировыми войнами. Под. ред. Филатова Г.С. Ярославль: Изд.-во ЯГУ, 1977. 475 с.

Иванов Р.Ф. Сталин и союзники. М.: Вече, 2005. 480

Ивашин И.Ф. Международные отношения и внешняя политика СССР накануне войны М.: Политиздат, 1951. 321 с.

История внешней политики СССР 1917-1980 гг. [Электронный ресурс] — http://militera.lib.ru/docs/da/hvp/index.html

Киссинджер Г. Дипломатия. М.: Лодомир ,1997, 848 с.

Климовский Д.С. Зловещий пакт. Минск: изд.-во БГУ, 1968. 175 с.

Лакер Уолтер. Россия и Германия – наставники Гитлера. М.: Мысль, 1991. 634 с.

Лебедева Н.С.. Четвертый раздел Польши и катынская трагедия. [Электронный ресурс] — http//katyn.codis.ru/lebedeva.htm — 131k

Лиддел Гарт Б. Вторая мировая война. М.: Эксмо, 2002. С.382

Матвеев В.А. Провал мюнхенской политики (1938-1939). М.:, 1955 Госполитиздат. 427с.

Мельтюхов М.И. Советско-польские войны. М., Яуза, Эксмо, 2004. 672 с

Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939-1941. [Электронный ресурс] — http://militera.lib.ru/research/meltyukhov/index.html

Мировые войны XX века. В 4-х книгах.: Институт всеобщей истории, М.: Наука, 2002. Книга 3: Вторая мировая война: исторический очерк / отв. Ред. Е.Кульков. 2002. 597 с.

Мэтлофф Э От Касабланки до «Оверлорда». М.: Воениздат,1964. 584 с.

Наумов А.О. Дипломатическая борьба в Европе накануне Второй мировой войны. М.: Росспэн, 2007. 416 с.

Никифоров Ю.А. Военно-исторические исследования. [Электронный ресурс] — http://militera.lib.ru/research/nikiforov_ya/index.html

Норден А. Так делаются войны. М.: Госполитиздат, 1951. 263 с.

Овсяный И.Д. Тайна, в которой война рождалась. М.: Изд.-во политической литературы, 1971. 320 с.

Попов Н.А. Накануне войны. М.: Политиздат,2002. 220 с.

Парсаданова В.С. Польша, Германия, СССР между 23 августа и 28 сентября 1939г.// Вопросы истории.1997. №7. с.13-30

Парсаданова В.С. Трагедия Польши// Новая и новейшая история. 1989. №3. с. 11-27.

Причины возникновения Второй мировой войны. Сб. статей под ред. Е.М. Жукова. М.: Наука, 1982. 311 с.

Пронин А.А. Советско-германские соглашения 1939 г. Истоки и последствия. [Электронный ресурс] – http://history.machaon.ru/all/number_12/pervajmo/pronin/

Раткин В.П. Тайны второй мировой войны. Смоленск: Беспредел,1996. 479 с.

Ржешевский О.А..Военно-исторические исследования. [Электронный ресурс] — http://militera.lib.ru/research/rzheshevsky1/index.html

Севостьянов Н.Г. Европейский кризис и позиция США, 1938-1939. М.:Наука, 1992. с.178

Робертс Дж. Сферы влияния и советская внешняя политика в 1939-1945 гг.: идеология, расчет и импровизация.//Новая и новейшая история .2001.№5. С.1-34

Семиряга М.И. Тайны сталинской дипломатии. М.: Высшая школа, 1992. 303 с.

Сидоров А.Ю., Клейменова Н.Е. История международных отношений. М.: Центрполиграф, 2006. 640 с

Сиполс В.Я. Дипломатическая борьба накануне Второй мировой войны. М.: Международные отношения, 1989. 336 с.

Сиполс В.Я. Тайны дипломатические. Канун Великой Отечественной 1939-1941 М.: Международные отношения, 1997. 381 с.

1939: Уроки истории.: Ин-т всеобщей истории; В. К. Волков, Р. М. Илюхина, А. А. Кошкин и др. Отв. ред. О. А. Ржешевский. М.: Мысль, 1990. 508 с.

Уткин А.И.Дипломатия Франклина Рузвельта. [Электронный ресурс] — http://militera.lib.ru/research/utkin2/index.html

Фомин В.Т. Агрессия фашистской Германии в Европе 1933-1939. М.: Мысль,1963. 290 с.

Фуллер Дж.Ф.С. Вторая мировая война. М.: Изд-во Иностранной литературы,1956. 580 с.

Чубарьян А.О. Канун трагедии. М.: ин-т всеобщ. истории РАН, 2008. 476 с

Штрассер О. Гитлер и я.–М.: Яуза, Эксмо, 2005. 320 с.

Эрнст Генри. Гитлер над Европой? М.: Вече, 2004. 419 с.

Юнкер Д., Айгнер Д. Франклин Рузвельт. Уинстон Черчилль.–Ростов-на-Дону: Феникс,1998. 352 с.

Яковлева Е.В. Польша против СССР: 1939-1950. М.: Вече, 2004. 416

James Blunt. German invasion in Poland. [Электронный ресурс] — http://past.oxfordjournals.org/cgi/content/citation/116/1/138

Richard Overy. Germany , «Domestic Crisis” and war in 1939 [Электронный ресурс] — http://books.google.ru/books?id=GjY7aV_6FPwC&pg=PA256&lpg=PA256&dq=Poland+and+pre+war+crisis+1939&source=bl&ots=uYYm_cHGqR&sig=ArhiJj6_g5BUYrNjC-nsk4krDBk&hl=ru&ei=1xMcSpq0FZm8_AaD__2HDQ&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=8

1 Мельтюхов М.И. Советско-польские войны. М., 2004. С.286

2 Документы внешней политики СССР 1939. T. XXII: М., 1992.

3 Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973.

4 Год кризиса, 1938-1938: Документы и материалы. Тома 1-2. М., 1990.

5 Рузвельт Э. Его глазами. М., 1965

6 Черчилль У. Вторая мировая война. Книга 1, том 1. М., 1991.

7 Майский И.М. Воспоминания советского посла. 1939-1943. М, 1965.

8 Киссинджер Г. Дипломатия. М.,1997; Лакер Уолтер. Россия и Германия – наставники Гитлера. М., 1991; Лиддел Гарт Б. Вторая мировая война. М., 2002; Робертс Дж. Сферы влияния и советская внешняя политика в 1939-1945 гг.: идеология, расчет и импровизация.//Новая и новейшая история .2001.№5; Richard Overy. Germany , «Domestic Crisis” and war in 1939 //http://books.google.ru/books?id=GjY7aV_6FPwC&pg=PA256&lpg=PA256&dq=Poland+and+pre+war+crisis+1939&source=bl&ots=uYYm_cHGqR&sig=ArhiJj6_g5BUYrNjC-nsk4krDBk&hl=ru&ei=1xMcSpq0FZm8_AaD__2HDQ&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=8

9 Баландин Р.К., С.Н. Миронов. Дипломатические поединки Сталина. М., 2004; Иванов Р.Ф. Сталин и союзники. М., 2005; Ржешевский О.А. Война и дипломатия. М., 1997; Сиполс В.Я. Тайны дипломатические. Канун Великой Отечественной 1939-1941 М., 1997; Яковлева Е.В. Польша против СССР: 1939-1950. М., 2004.

10 Сиполс В. Тайны дипломатические. Канун Великой Отечественной 1939-1941 М., 1997. С. 130-131.

11 Ржешевский О.А. Война и дипломатия. М., 1997. С.253

12 О российско-польских отношениях. http://www.mid.ru/ns-reuro.nsf/348bd0da1d5a7185432569e700419c7a/a61b7ef4809cc8afc325733a0024c2e5?OpenDocument

13 Безыменский Л.А. Гитлер и Сталин перед схваткой. http://militera.lib.ru/research/bezymensky3/index.html; Лебедева Н.С. Четвертый раздел Польши и катынская трагедия. http//katyn.codis.ru/lebedeva.htm — 131k; Мельтюхов М. Cоветско-польские войны. М., 2004; Наумов А.О. Дипломатическая борьба в Европе накануне Второй мировой войны. М., 2007; Парсаданова В.С. Польша, Германия, СССР между 23 августа и 28 сентября 1939г.// Вопросы истории.1997. №7; Пронин А.А. Советско-германские соглашения 1939 г. Истоки и последствия. http://history.machaon.ru/all/number_12/pervajmo/pronin; Семиряга М.И. Тайны сталинской дипломатии. М., 1992; Сидоров А.Ю., Клейменова Н.Е. История международных отношений. М., 2006; Чубарьян А.О. Канун трагедии. М, 2008.

14 Семиряга М.И. Тайны сталинской дипломатии. М., 1992. С. 43

15 Год кризиса, 1938-1939: Документы и материалы. Т.1. М.,1990. С.83

16 Севостьянов Н.Г. Европейский кризис и позиция США, 1938-1939. М., 1992. С.178

17 Севостьянов Н.Г. Указ. соч. С. 179

18 Там же, С.181

19 Климовский Д.С. Зловещий пакт.- Миск, 1968. С.158

20 Там же. С.159

21 Цит. по Парсаданова В.С. Трагедия Польши// Новая и новейшая история. №3, 1989. С.15

22 Цит. по Сидоров А.Ю., Клейменова Н.Е. История международных отношений. 1918-1939гг. М., 2006. С.269

23 Киссинджер Г. Дипломатия. М ,1997. С.280

24 Севостьянов Г.Н. Европейский кризис и позиция США, 1938-1939. М., 1992. С.192

25 Цит. по Р. Иванов Сталин и союзники. М., 2005. С.186

26 Цит. по Р. Иванов Сталин и союзники. М., 2005. С.193

27 Цит. по Мельтюхов М.И. Советско-польские войны. М., 2004. С.306

28 Цит. по Сидоров А.Ю., Клейменова Н.Е. История международных отношений. 1918-1939гг.М., 2006. С.271

29 Киссинджер Г. Дипломатия. М, 1997. С.297

30 Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973. С.100

31 Документы и материалы по истории советско-польских отношений. М., 1973. С.120

32 Цит. по Парсаданова В.С. Трагедия Польши// Новая и новейшая история. №3, 1989. С.18

33 Год кризиса,1939-1938: Документы и материалы.–Т.2, М.,1990. С.45

34 Цит. по Системная история международных отношений. Т.1, М.,2004. С. 385

35 Цит. по Системная история международных отношений. Т.1, М.,2004. С.386

36 Цит. по Грош В. У истоков сентября 1939. М., 1951. С.80-81

37 Год кризиса1938-1939: Документы и материалы. Т.2,М.,1990. С. 276

38 Цит. по Иванов Р. Сталин и союзники. М, 2005. С. 57

39 К истории заключения советско-германского договора о ненападении 23 августа 1939г. (документальный обзор) .// Новая и новейшая история .1989.№6. С. 14

40 Там же. С.15.

41 Цит.по Мельтюхов М. Советско-польские войны. М., 2004г. С.314.

42 Робертс Дж. Сферы влияния и советская внешняя политика в 1939-1945 гг.: идеология, расчет и импровизация.//Новая и новейшая история .2001.№5. С.28.

43 Безыменский Л.А. Советско-германские договоры 1939г. : новые документы и старые проблемы.// Новая и новейшая история. 1998. №3. С.20

44 Черчилль У. Вторая мировая война. М., 1991. Кн. 1. С. 180

45 Киссинджер Г. Дипломатия. М., 1991. С. 288-289

46 Сиплолс. В.Я. Дпломатическая борьба накануне второй мировой войны. М., 1989 С.290

47 Семиряга М.И. Тайны сталинской дипломатии 1939-1941. М., 1992 С.44

48 Год кризиса1938-1939: Документы и материалы. Т.2,М.,1990. С. 315

49 Цит. по Семиряга М.И. Тайны сталинской дипломатии 1939-1941. М., 1992. С.48

50 Безыменский Л.А. Советско-германские договоры 1939г. : новые документы и старые проблемы.// Новая и новейшая история. 1998. №3.С.24

51 Цит. по Семиряга М. Тайны сталинской дипломатии. М.,1992г. С.36

52 Год кризиса, 1939-1938: Документы и материалы. Т.2, М., 1990. С.323.

53 Richard Overy. Germany , «Domestic Crisis” and war in 1939//http://books.google.ru/books?id=GjY7aV_6FPwC&pg=PA256&lpg=PA256&dq=Poland+and+pre+war+crisis+1939&source=bl&ots=uYYm_cHGqR&sig=ArhiJj6_g5BUYrNjC-nsk4krDBk&hl=ru&ei=1xMcSpq0FZm8_AaD__2HDQ&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=8

54 Цит. по1939: Уроки истории.– М., 1990. С.365

55 Накануне, 1931- 1939: Как мир был вторгнут в войну : краткая история в документах, воспоминаниях. М., 1991. С. 256.

56 Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939-1941. http://militera.lib.ru/research/meltyukhov/index.html

57 Там же

58 Никифоров Ю.А. Военно-исторические исследования. http://militera.lib.ru/research/nikiforov_ya/index.html

59 Мэтлофф Э От Касабланки до «Оверлорда». М., 1964. С.324

60 Парсаданова В.С. Польша, Германия, СССР между 23 августа и 28 сентября 1939г.// Вопросы истории. 1997.№7.С.20

61 Цит. по1939: Уроки истории.– М., 1990. С.365

62 Парсаданова В.С. Польша, Германия, СССР между 23 августа и 28 сентября 1939г.// Вопросы истории. 1997. №7.С.21

63 Цит. по Семиряга М.И. Тайны сталинской дипломатии. М., 1992.С.52

64 Цит.по Мельтюхов М. Советско-польские войны. М., 2004г. С.314

65 Год кризиса. Т.2,М.,1990. С.137

66 Документы внешней политики СССР. Т.22, М.,1992. С. 89

67 Цит. по Семиряга М.И. Тайны сталинской дипломатии.– М., 1992. С.59

68 Парсаданова В.С. Польша, Германия, СССР между 23 августа и 28 сентября 1939г.// Вопросы истории.-1997. №7. С.24

69 Цит. по Мельтюхов М.И. Советско-польские войны.–М., 2004. С.494

70 1939 год : уроки истории. М., 1991г., с.349

71 James Blunt. German invasion in Poland. http://past.oxfordjournals.org/cgi/content/citation/116/1/138

72 Цит. по Раткин В.П. Тайны второй мировой войны. Смоленск, 1996. С.490

73 Цит. по Раткин В.П. Тайны второй мировой войны. Смоленск, 1996. С.494

74 Цит. по Раткин В.П. Тайны второй мировой войны. Смоленск, 1996. С.496

75 Документы внешней политики СССР 1939. T. XXII: М., 1992. 548 с.

76 Цит. по Сидоров А.Ю., Клейменова Н.Е. История международных отношений. М.,2006. С. 435

77 Советско-германский договор о дружбе и границе//Правда. №270.28 сентября 1939г. С.1

78 Лиддел Гарт Б. Вторая мировая война . М., 2002. С.382

79 Цит. по Мельхюхов. Советско-польские войны. М., 2004. С. 528

80 Советско-Германский договор о дружбе и границе между СССР и Германией.// Правда-1939. №270. С.1

81 Документы внешней политики СССР.Т.22. М.,1992. С.245

82 Чубарьян А.О. Канун трагедии. М., 2008. С.55

83 Чубарьян О.А. Указ. Соч. С.60

84 Richard Overy Germany , «Domestic Crisis” and war in 1939. //http://books.google.ru/books?id=GjY7aV_6FPwC&pg=PA256&lpg=PA256&dq=Poland+and+pre+war+crisis+1939&source=bl&ots=uYYm_cHGqR&sig=ArhiJj6_g5BUYrNjC-nsk4krDBk&hl=ru&ei=1xMcSpq0FZm8_AaD__2HDQ&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=8

85 Чубарьян А.О. Указ.соч. С.61

86 Katrin Green. Pre-war crisis, 1939. http://books.google.ru/books?id=T5hqSh8XUCQC&pg=PA80&lpg=PA80&dq=Poland+and+pre+war+crisis+1939&source=bl&ots=FQhRNGlk48&sig=wmPUcd4GLE5FQUHEixs0-tpMKNU&hl=ru&ei=ERYcSp_7Nsq1sgbr6YGRAg&sa=X&oi=book_result&ct=result&resnum=6

87 Цит. по Парсаданова В.С. Польша, Германия, СССР между 23 августа и 28 сентября 1939г.//Вопросы истории. 1997.№7. С.28.

88 Цит. поВасилевский Анджей. Восток, Запад и Польша. М, 1989. С. 218

89 1939 год : уроки истории. М., Мысль,1991г., с.349

90 Овсяный И.Д. Тайна, в которой война рождалась. М., 1971, с.423.

В период достаточно долгого (1534-1584гг.) правления Ивана Грозного во власть Московского государства с взятием Казани и Астрахани перешло все Поволжье. Это в свою очередь подготовило колонизацию более отдаленных районов Азии и продвижению русских на восток. Принятие царского титула, созыв Земского собора, стремление оживить земскую жизнь и ослабить путы боярского самовластия- все это были действия в духе новой исторической эпохи. Иван чувствовал потребности времени и старался действовать в соответствии с ними. К сожалению, в силу особенностей своего характера, Иван скоро сбился с верного пути.

Опричнина, разорительная проигранная Ливонская война, безудержный террор, направленный против подданных, наконец, убийство собственного сына — все это повлекло за собой трагические последствия, сделавший назревающий социальный взрыв неизбежным.

Иван Грозный, умирая, оставил после себя лишь двух сыновей: Федора от первой жены Анастасии Романовой и Дмитрия от последней — Марии Нагой. Федор с рождения отличался выраженным слабоумием, но именно он должен был наследовать Грозному после его смерти. В мае 1584г. Федор венчался на царство, а Дмитрий с матерью и дядьями был отправлен на житье в Углич.

Ни для кого не было секретом, что Федор не способен править.

Поэтому сразу после смерти Грозного среди бояр развернулась борьба за влияние на царя. В конце концов, в этом преуспел царский шурин боярин Борис Федорович Годунов.

Род Годуновых происходил от татарского мурзы Чета, который в ХIV веке в Орде принял крещение от митрополита Петра и поселился на Руси под именем Захарии. Потомок мурзы Иван по кличке Годун и дал последующему роду название Годуновых.

В 1580г. последний отпрыск московских великих князей, сын Ивана Грозного и будущий царь Федор Иванович женился на Ирине Федоровне Годуновой. Тогда при дворе Грозного и появился брат Ирины Борис, женатый на дочери царского любимца Малюты Скуратова. Грозный полюбил его и в 1581г. Борис был пожалован в бояре. Возвышение лиц и родов через родство с царицами было обычным явлением в московской истории, но такое возвышение часто оказывалось непрочным. Сама близость Бориса к Грозному уже была опасна. Говорят, что Царь жестоко избил Бориса своим жезлом, когда тот заступился за убитого царем сына. От побоев Борис слег и несколько месяцев болел. Но Грозный сам оплакивал своего сына и, оценив смелость Бориса, стал оказывать ему еще большую благосклонность.

Со смертью Грозного царем сделался слабоумный Федор, который должен был на деле передать свою власть тому из близких, кто окажется способнее всех и хитрее. Таковым в придворном кругу оказался Борис. На тот момент ему было 32года.

Статный, красивый собой, он был умен, крайне расчетлив, обладал даром красноречия и был в высшей степени самолюбив. Он умел выжидать и пользоваться удобными минутами, надевать на себя личину благочестия, показывать доброту и милосердие, а где нужно – строгость и суровость.

Царь Федор находился под влиянием своей жены, а Борис был дружен с нею, потому вскоре стал ближе всех к царю. У него были два соперника – князь Иван Петрович Шуйский, имевший большой авторитет у московского люда и поддержку митрополита, а так же, Никита Романович Романов-Юрьев, родной дядя царя, который, правда, был стар и парализован.

Сразу после венчания на царство Федора Борис постарался наилучшим способом устроить свое материальное положение. Когда новый царь, по обычаю, рассыпал милости вельможам, Борис получил Важскую волость, обширные луга на берегах Москвы-реки с рощами, пчельниками, доходы с Рязани, Твери, Торжка и со всех московских бань и купален. До сих пор он носил важный сан конюшего, теперь же он получил наименование ближнего государева боярина и титул наместника царств Казанского и Астраханского.

Борис собирал в своих руках управление делами постепенно. Но уже в это время он занялся своим любимым делом – постройкой городов, сознавая огромную пользу этой меры для государства. Для укрепления недавно присоединенного к Москве Поволжья Борис приказал строить по берегам Волги новые города – Цивильск, Уржум, Царево-Нокшайск, Самару, Царицын. При слиянии рек Белая и Уфа была основана крепость Уфа. Астрахань в те же годы была обнесена каменной стеной. На севере, в устье Северной Двины в 1586г. был заложен Архангельск, ставший тот час важнейшим торговым пунктом. В самой Москве в 1586г. была построена Белогородская стена. На юге в том же году были основаны Ливны, возобновлено строительство Курска и Воронежа. От города до города устраивались станицы, зазывались жители для поселения на привольных и пустых землях.

Ловко овладев властью, Годунов вскоре доказал, что умеет искусно ей пользоваться. Во внутренних преобразованиях того времени самым знаменательным событием стало учреждение русской патриархии. Борис начал хлопотать об этом еще в 1586г., когда Москву посещал патриарх антиохийский Иоаким. Затем летом 1588г. в Москву прибыл для сбора милости патриарх константинопольский Иеремия. По свидетельству летописца, Годунов вел с ним тайные речи. После этого царь Федор предложил Думе боярской пригласить Иеремию стать русским патриархом с условием пребывания во Владимире. Иеремия же отвечал, что не отрекается быть русским патриархом, но не во Владимире, а в Москве. Борис не желал получить в патриархи грека, не знающего даже русского языка. У него был верный и во всем послушный митрополит Иов.

Впрочем, Иеремия согласился благословить в патриархи того, кого предложит ему царь. Архиереи назначили трех кандидатов. Царь Федор, как и ожидалось, избрал митрополита Иова. Он и был посвящен Иеремией в патриархи 26 января 1589года. Четыре владыки – Новгородский, Казанский, Ростовский и Крутицкий – посвящены были в митрополиты. А шесть епископов – вологодский, суздальский, нижегородский, смоленский, рязанский и тверской – получили звание архиепископов. В июне 1591г в Москву прислана была соборная грамота восточных святителей

об учреждении пятой православной патриархии. В обмен на это Иеремия получил из России богатые пожалования на пользу греческой церкви. Таким образом, стараниями Бориса Годунова русская православная церковь обрела независимость от греческих патриархов, что имело огромное значение для международного престижа России и для внутренней жизни государства.

Во внешних делах Годунову достался нерешенный порубежный спор со Швецией. По условиям краткосрочного мира, заключенного при Грозном, шведы удержали за собой исконные русские города в Прибалтике. За ними остались Иван-город, Ям, Копорье и Карела. Но закрепить эти условия вечным миром Годунов отказался. Переговоры продолжались все время после смерти Ивана Грозного. Но в1589г. последовал полный разрыв, и в январе 1590г. русская армия выступила в поход. При войске находился царь, а при царе в звании дворовых воевод – Борис Годунов и Федор Романов. Сам Годунов не чувствовал в себе военного таланта, и военными действиями руководил князь Дмитрий Хворостинин. Он взял Яму и разгромил 20-ти тысячный шведский отряд близ Нарвы. Но сам приступ к Нарве был отбит с большим уроном для русских. 25 февраля было заключено перемирие на год. Шведы уступили Яму, Иван-город и Копорье, обещали уступить еще и Карелу, но русским непременно нужна была Нарва.

Практически через год, когда, как раз, когда кончилось перемирие со Швецией, и военные силы были сосредоточены на севере, крымский хан Гази-Гирей неожиданно бросил огромные силы в русские пределы. Он настолько стремительно прошествовал по Руси и оказался на Оке, что русские думали лишь о защите столицы. Борис поручил первую линию обороны князю Федору Мстиславскому, сам же занял после него второе место. 4 июля 1591г. хан подошел к селу Коломенскому, где вступил в бой с русскими, стоявшими в обозе. Татары потеряли несколько мурз, взяли много пленных, и к вечеру, с вершины Воробьевой горы глядели на Москву. Годунов приказал без умолку палить из пушек, а русские пленники сказали хану, что в Москве так встречают огромные силы из Новгорода и других мест, пришедшие на подкрепление. И завтра это войско готово ударить на хана. Гадзи-Гирей немедленно бежал, растеряв по дороге множество своих воинов. Мстиславский и Годунов погнались за неприятелем и разбили его отставшие полки близ Туры.

Со второй половины ХVв. в исторический летописях все чаще встречаются упоминания о казаках. Так татары называли отставшие от Орды шайки смельчаков, гулящих людей, которые вели вольную жизнь в приграничной степи, а при случае, не гнушались разбоя.

Точно в таком же значении это понятие вошло в употребление на Руси. Множество казаков появляется на южных окраинах Рязанской области, затем, все набирая силу, они спускаются к верховьям Дона и дают начало знаменитым в нашей истории донским казакам. Это вольное и отчаянное народонаселение могло оказать неоценимые услуги в защите рубежей от татарских набегов. Поэтому правительство и даже отдельные промышленные люди периодически нанимали казаков для обороны границ и вновь основанных городов. Так случилось и с ватагой опального атамана Ермака, укрывшегося от гнева Ивана грозного на Каме. Промышленники Строгановы наняли ратников Ермака для охраны основанных ими на Чусовой городков. До сентября 1582 казаки составляли гарнизоны Строгановских крепостищ, а затем Строгановы дали Ермаку триста своих ратников и отпустили его за Уральские горы против сибирского хана Кучума, обосновавшегося в столице сибирского ханства – городе Кашлык на берегу Иртыша.

Кучум оценил степень угрозы и собрал войско в тридцать раз превышающее численность казаков Ермака. Тем не менее, Ермак решил не отступать. Сражение началось утром 23 октября 1582г на берегу реки Иртыш, недалеко от устья Тобола. И, хотя сибиряки дрались с отчаянной храбростью, они потерпели полное поражение и после упорного рукопашного боя бежали. Ермак вступил в Кашлык, а татары и прочее население(манси, вогулы) стали приходить и бить челом о принятии их в русское подданство. Таким образом огромный край протяженностью от Уральских гор до рек Чусовой и Утки(с запада на восток) и от Обского залива на севере и вниз по Иртышу на юг покорился горстке храбрецов.

Кучум уцелел в том бою и скрывался в степях. Лишь спустя три года, в 1585г. ему удалось хитростью выманить казаков из Кашлыка и разбить их. Сам Ермак погиб. Но, не смотря на победу, Кучум уже не смог воссоздать свою державу. Почти сразу Годунов развернул строительство новых городов по берегам сибирских рек, в Сибирь двинулись отряды царских служилых людей и хлынул поток вольных переселенцев. Тюмень – в 1586г., Тобольск – в 1587, позже – в 1593 Пельм и новый административный центр Березов. В 1594г. на средней Оби строится Сургут, а на среднем Иртыше – Тара. В 1598г в Барабинской степи близ Оби были настигнуты и разгромлены остатки войска Кучума, сам хан бежал, однако вскоре он погиб. Таким образом, русское господство утверждается по всему бассейну Оби, давая простор для дальнейшей колонизации Сибири.

Экономическая ситуация в России конца ХVIв. была очень непростой. Еще сильно сказывались последствия опричнины. Внутренняя политика Ивана Грозного способствовала закрепощению русского крестьянства. С открытием Сибири, с занятием земель на юге последовало движение народа в этих направлениях. Пустели целые посады и волости. Если бы оттоку населения не было бы поставлено пределов, то можно было бы ожидать, что середина государства скоро лишится большей части тяглового люда, а оставшиеся не вынесут бремени налогов и впадут в нищету. Учитывая интересы служилых людей, государство должно было любой ценой остановить переход крестьян из поместий. Существует мнение, что правительство царя Федора издало указ, отменявший право крестьянского выхода, лишивший крестьян возможности покидать раз занятые ими земли. Однако в уцелевших актах нет указаний на то, чтобы такой указ был когда-либо издан. А вот указ о пятилетнем сыске беглых крестьян и закона о кабальных холопах, лишаемых права освобождаться путем уплаты долга, был принят в 1597г. Многие историки склонны считать, что именно этот указ ввел крепостничество в России и таким образом предопределил ее историю на многие века. Однако могут быть правы и те, кто считает, что крепостное право на Руси установилось несколько позднее, при первых Романовых, постепенно, не юридически, а ходом самой жизни.

В конце XVI в. Процесс закрепощения уже обнажился со всей очевидностью, но далеко еще не был доведен до конца. Сам Борис, стараясь удержать народ в центре государства, нуждался, однако, и в расселении его на окраинах.

Несколько ранее, в мае 1591г, произошло событие, сильно повлиявшее на отношение к Годунову народа и приближенных

Сосланный еще в 1584г в Углич царевич Дмитрий был таинственным образом убит. Если верить некоторым летописцам, царевич проявлял буйный нрав, отличался мстительным характером и даже предрасположенностью к жестокости, часто игрался с оружием. Нашлись свидетели, которые утверждали, что Царевич играл с другими детьми ножом и в припадке падучей сам покололся ножом в горло. Мать Дмитрия, царица Марья, которой, однако, не было во дворе в тот момент, уверена была, что Дмитрия зарезали по наущению Годунова, так как царевич всегда оставался для Бориса досадной помехой на пути к престолу. Василий Шуйский, проводивший дознание, докладывал царю, что царевич зарезался сам. Правда, много позднее, в 1605г. после смерти Бориса, перед множеством народа вообще отрекся от своих слов и объявил, что царевич спасся, и на его место погребен другой ребенок. А в июне 1606г, став царем, издал манифест о том, что Дмитрий был убит по приказу Годунова. Очевидно, что Шуйский лукавил, исходя из личной выгоды и политической обстановки.

Тем не менее, смерть царевича 15 мая 1591г. вызвала подлинный мятеж в Угличе и породила невероятные слухи, поразив народное воображение. Почти сразу заговорили, что виновник смерти Борис, и чем более он набирал силы во власти, тем сильнее народ убеждался в этом.

Даже теперь, имея на руках все документы, историки не могут решить окончательно, был ли царевич убит, или сам себя заколол, и вообще умер ли он 15 мая 1591г. или остался жив. Но, как бы там ни было, смерти Дмитрия, вольной или невольной, Годунову не простили никогда.

В 1595г заключен был, наконец, мир со Швецией. Шведы возвратили Карелу, а русские отказались от Нарвы и всех притязаний на Эстонию. Это было последнее деяние Бориса в царствование Федора Ивановича. Сын у Федора так и не родился, а дочь умерла в младенчестве. В конце 1597г он сам занемог тяжелой болезнью и умер 7 января 1598года. Ирина, наследница престола, от царствования отреклась и на девятый день после кончины мужа выехала из дворца в Новодевичий монастырь и приняла постриг под именем Александры.

Во главе правления должен был пока стать патриарх. Иов многим был обязан Борису. Теперь пришло время вернуть долг. На Земском соборе, открывшемся 17 февраля, Иов первым держал речь, задав риторический вопрос: «Кому же на великом преславном государстве государем быть?» 20 февраля патриарх с духовенством, боярами и всенародным множеством отправились к Борису бить челом и получили отказ. Два дня его уговаривали и после того, как при скоплении народного множества был совершен крестный ход и люди, упав на землю долго, с плачем и рыданием били челом, Борис согласился. 26 февраля он уже в качестве царя торжественно въехал в Москву.

Начало царствования было отмечено неслыханными послаблениями. Крестьян освободили от податей на год, купцов от пошлин — на два года, служилым людям выдали годовое жалование. Сидевшие в тюрьмах получили свободу, опальные – прощение, вдовы, сироты и нищие – помощь. Казни фактически были отменены. Как и прежде, получив известие о пожаре, наводнении или неурожае, Борис торопился отправить помощь – деньги, съестные припасы, одежду. Он непрестанно объезжал области, поил, кормил, говорил речи, ласкал народ. Он первый из русских правителей посылал юношей получать образование за границу, старался привлечь к себе образованных иноземцев и ученых. Мысль о том, что России необходимо приобщиться к европейской культуре, впервые, кажется, появилась в царствование Годунова, и едва ли не была его собственной мыслью. Он предполагал строить школы и даже устроить университет. Судя по всему, Годунов вполне мог оставить о себе память как о блестящем правителе, но этого не произошло. Народ не воспринял его, как Богом данного царя. Его не боялись, как раньше Ивана Грозного, его не любили, как позднее Михаила Романова. Его терпели лишь как ловкого пройдоху, интригой овладевшего чужим троном, ему не прощали просчетов и не испытывали благодарности за его дары. И это отношение было присуще всем слоям общества – от постого народа до боярства. И никто лучше самого Бориса не понимал ложности его положения. Уже венчанный на царствие, он продолжал опасаться за свою судьбу.

Вторая половина его короткого царствования омрачилась великим бедствием — неурожаями, голодом, мором и смутой. Борис приказал отворить все свои житницы, продавать хлеб ниже рыночной цены, а бедным раздавать деньги, вдовам и сиротам давать хлеб даром. Но огромные суммы уходили в карманы плутов, которым доверена была раздача. Предполагают, что голод уничтожил около трети населения России. Всех умерших царь хоронил за свой счет. А таких только в Москве набралось до 127 тысяч. Лишь урожай 1604г прекратил бедствие. Но следом шло новое потрясение. Голод многих людей выбросил на улицу. Они объединялись в шайки, грабили и убивали. Разбои обрели невиданный размах. Годунову пришлось посылать большую рать против огромной шайки атамана Хлопка Косолапа. Победа была одержана после жестокого боя, в котором погиб воевода Иван Басманов. Эта была первая волна великой смуты, начинавшейся на русской земле.

В этот период пришла весть о том, что царевич Дмитрий, сын Грозного, благополучно спасся от убийц Годунова в Польше и теперь с толпой казаков и поляков вступил в Московское государство. Города сдавались ему один за другим, служилые люди переходили к нему на службу. И, хотя сам патриарх во всеуслышание объявил, что под именем царевича Дмитрия на Русь явился самозванец – беглый расстрига Гришка Отрепьев, люди потоком стекались к нему.

В этот напряженный момент жизнь Бориса оборвалась неожиданным и таинственным образом. 13 апреля царь здоровым и веселым сел за праздничный стол в честь праздника жен-мироносец, ел с большим аппетитом, но к полудню занемог, почувствовав колотье и дурноту. Пока пришел доктор, у Бориса уже выступила кровь из ушей и носа. Годунов упал без чувств. Около трех часов дня Борис скончался. 15 апреля 1605г. останки Бориса были погребены в Архангельском соборе между прочими властителями Московского государства.

Можно с уверенностью говорить, что правление Годунова носило, по сути, реформаторский характер. Построив десятки городов, необычайно расширив границы государства, завершив с выгодой давнюю войну со Шведами, разгромив крымского и сибирского ханов, он в то же время всегда с большой милостью относился к народу, помогая бедным и обескровленным, зазывая население на новые земли и осаживая там людей послаблениями в налогах. Борис Годунов без сомненья был фигурой передовой, преисполненной мыслью государственного масштаба. Трудно предсказать, как сложилась бы судьба России, проживи Годунов дольше. Возможно, победив самозванца и обуздав смуту, он укрепил бы свою власть и продолжил бы свои начинания.

Но, возможно, судьба была милостива к своему баловню, и он умер как раз вовремя, чтобы не видеть крушения всего того, что он создавал в течение своей жизни.

Используемая литература

В.В. Кириллов, Г.М. Кулагина. Отечественная история. Конспект лекций. Москва ЭКСМО 2008

К.В. Рыжов. Энциклопедия Российской государственности. От язычества к империи. Москва ВЕЧЕ 2008