Кафедра Культорологии
НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ ПИРОГОВ
2007 р.
Глава первая
ДЕТСТВО И ЮНОШЕСТВО
Основатель русской научной военной медицины, гениальней хирург и анатом Николай Иванович Пирогов родился в Москве 13 (25) ноября 1810 года в семье военнослужащего. Дед его, Иван Михеич Пирогов, происходил из крестьян. Он служил в армии, основанной Петром I и утвердившей боевую славу нашей Родины.
Выйдя в отставку, Иван Михеич поселился в Москве. Как человек бывалый и предприимчивый, он завёл усовершенствованную пивоварню. Своему сыну, Ивану Ивановичу, он сумел дать хорошее образование.
Иван Иванович Пирогов родился в начале семидесятых годов XVIII столетия. Он также служил в армии, к началу XIX столетия занимал, должность казначея в, провиантском управлении.
Трудолюбивый и честный, Иван Иванович пользовался доверием и уважением среда людей, которым приходилось встречаться с ним по службе.
Пироговы занимали обширный собственный дом, который Иван Иванович выстроил по своему плану в Кривоярославском переулке, Басманной части. Большой художественный вкус строителя выразился в украшениях, отличавших дом Пироговых.
Детские годы оставили у Николая Ивановича светлые впечатления. Он рос под присмотром няни, Екатерины Михайловны, о которой вспоминал потом с такой же любовью, как Пушкин о своей Арине Родионовне, Хорошее влияние няни Пирогов признавал всегда. Кроме неё, в доме была работница, Прасковья Кирилловна, большая мастерица рассказывать сказки. Пирогов считал себя обязанным Прасковье Кирилловне любовью к народной словесности и возникшей отсюда любовью к литературе. Обе эти простые русские женщины заложили основы того возвышенного патриотизма, которым была проникнута вся полувековая научная, практическая и общественная деятельность Николая Ивановича.
Грамоте Коля выучился без посторонней помощи — по распространённым тогда, особенно в московских домах, картинкам-карикатурам на французов. Картинки эти изображали эпизоды Отечественной войны 1812 года, а пояснительные подписи начинались с соответственных букв русской азбуки. Влияние этих картинок на детей было, по словам Пирогова, значительно. Эти первые карикатурные впечатления развили в мальчике способность подмечать и порицать смешную и худую сторону в людях.
Николай Иванович всю жизнь придавал большое значение тому, что он родился в эпоху русской славы и искреннего народного патриотизма, проявившегося во время Отечественной войны 1812 года.
Рано научившись читать. Пирогов жадно набросился на книги, которые умело выбирал для своих сыновей Иван Иванович.
Когда мальчику исполнилось восемь лет, к нему был приглашён учитель, студент-филолог Московского университета. Этот учитель сумел привить мальчику любовь к русской литературе. В личном архиве Пирогова сохранились литературные упражнения тех лет. Вторым учителем Пирогова был студент-медик, занимавшийся с ним переводами с латинского.
Иван Иванович имел друзей в кругу московской интеллигенции. Из них сильно повлиял на развитие Николая Ивановича известный врач Андрей Михайлович Клаус, который раньше жил в Казани. О нём с признательностью вспоминает также знаменитый русский писатель Сергей Тимофеевич Аксаков. Доктор Клаус занимал маленького Пирогова карманным микроскопом, показывал строение листьев растений и другие чудеса органического мира. Коля всегда с замиранием сердца ждал возможности заглянуть в чудесный микроскоп старика-доктора.
В детстве Пирогов любил игры в войну и в лекаря. В военных играх он проявлял отвагу и храбрость, вызывавшие похвалу и уважение товарищей. Изображая перед братьями и сёстрами лекаря, Коля подражал домашнему врачу семьи, одному из лучших московских практиков, известному анатому и физиологу профессору Ефрему Осиповичу Мухину.
Большое значение для развития в мальчике любви к медицине имели также беседы друга его отца, подлекаря Московского воспитательного дома Григория Михайловича Берёзкина. Он сообщал Коле сведения о свойствах лечебных трав.
Когда мальчику минуло одиннадцать лет, отец решил отдать его в школу. Несмотря на свои, к тому времени, ограниченные денежные средства, Иван Иванович выбрал лучший в Москве частный пансион Кряжева. В этот пансион Пирогов поступил 5 февраля 1822 года. Хорошая память осталась о нём у Николая Ивановича. Самые лучшие из этих воспоминаний были связаны с уроками русского языка.
— Слово,— говорил Пирогов в зрелые годы,— с самых ранних лет оказывало на меня, как и на большую часть детей, сильное влияние; я уверен даже, что сохранившимися во мне до сих пор впечатлениями я гораздо более обязан слову, чем чувствам. Поэтому немудрено, что я сохраняю почти в целости воспоминания об уроках русского языка нашего школьного учителя. У него я, ребёнок двенадцати лет, занимался разбором од Державина, басен Крылова, Дмитриева, Хемниц ера, разных стихотворений Жуковского, Гнедича и Мерзлякова. При встрече с Пироговым, много лет спустя, учитель удивился, узнав, что Николай Иванович пошёл на медицинский факультет, а не на словесный.
Весной 1824 года пошатнулись материальные дела Ивана Ивановича Пирогова и он вынужден был взять сына из дорогостоящего частного пансиона.
Николаю Ивановичу грозила карьера полуграмотного чиновника. К счастью, профессор Мухин заметил и оценил способности мальчика и посоветовал Ивану Ивановичу подготовить сына к поступлению в университет. Он же помог устранить главное препятствие, зависевшее от возраста Коли. В ноябре 1824 года Пирогову должно было исполниться четырнадцать лет, а по тогдашнему университетскому уставу в студенты принимались юноши не моложе шестнадцати лет. Благодаря Мухину, который имел большое влияние в университете, Николай Иванович был допущен к вступительному экзамену.
Через несколько дней профессора, экзаменовавшие мальчика, сообщили правлению университета, что «испытав Николая Пирогова в языках и науках, требуемых от вступающих в университет в звании студента, нашли его способным к слушанию профессорских лекций в сем звании».
Пирогова зачислили в студенты и заставили подписать следующее обязательство: «Я, нижеподписавшийся, сим объявляю, что я ни к какой масонской ложе и ни к какому тайному обществу ни внутри империи, ни вне её не принадлежу и обязываюсь впредь к оным не принадлежать и никаких сношений с ними не. В чём подписуюсь, студент медицинского отделения Николай Пирогов». Напуганное доносами о заговорах в гвардейской и офицерской среде правительство Александра I и Аракчеева боялось даже малолетних школьников.
Время вступления Пирогова в Московский университет совпало с разгулом самой тяжёлой правительственной реакции царской России. Испугавшись подъёма народного самосознания после Отечественной войны 1812 года, Александр I и его правительство повернули от игры в «либерализм к открытой реакции, к преследованию всяческого проявления свободы во всех областях народной жизни. Во внешней политике это была борьба с развивавшимся на Западе революционным движением, с освободительным движением в Испании, Германии и других государствах. Внутренняя политика характеризовалась стремлением оградить народы нашей страны от революционного; влияния.
В отношении науки привившие тогда Россией помещики признавали только такую науку, которая не противоречила их классовым интересам. Наиболее откровенные и ревностные заявляли, что «профессоры безбожных университетов передают тонкий яд неверия и ненависти к законным властям несчастному юношеству». Наука и вытекающее из неё неверие могли бы, по убеждению царского министерства народного* просвещения, «толкнуть это несчастное юношество в разврат», если бы не благоразумные меры начальства. По уверению последнего, наука делает* человека гордым, опьянённым собой и своими идеями, защитником всякого нововведения. Обязанность правительства — Препятствовать всякому распространению образования в низших классах, В России не только не надо расширять круг познания, но, напротив, его надо сузить.
Министр народного просвещения А. С. Шишков изложил в публичной речи взгляды помещичьего класса на пределы и цели образования народа. Речь была произнесена в тот самый день, когда в правление Московского университета поступило прошение Пирогова о зачислении его в студенты. Шишков говорил о необходимости оберегать юношество от истинной науки; науки полезны только тогда, когда употребляются и преподаются в меру, смотря по состоянию людей и по надобности. Обучать грамоте весь народ вредно.
Понятно, что, получая такие указания, профессора медицинского факультета должны были «принять вое возможные меры, дабы отвратить то ослепление, которому многие из знатнейших медиков подвергались от удивления превосходству органов и законов животного тела нашего, впадая в гибельный материализм». Во избежание этого профессор анатомии должен был «находить в строении человеческого тела премудрость творца, создавшего человека по образу и подобию своему»,
В Московском университете были тогда профессора, соответствовавшие требованиям дворянского правительства и преподававшие в духе изложенных здесь наставлений. Не ими, конечно, двигалась и развивалась наука в нашем отечестве,
Но были профессора, которые составляли славу и гордость Московского университета в годы учения там Николая Ивановича Пирогова и передавали русскому юношеству настоящие знания. Эти профессора не только сами находились на уровне передовой мировой науки, но воспитали русских учёных, прославивших Родину далеко за её рубежами и сделавших её рассадником подлинной* медицинской культуры во всём мире.
Замечательным педагогом был профессор анатомии и физиологии Ефрем Осипович Мухин. Его лекции отличались живостью и увлекательностью изложения. Он заботился о переводе на русский язык учебных пособий, печатавшихся только на обязательном тогда для медиков латинском языке, настаивал на издании учебников по ценам, доступным для бедных студентов. Был Ефрем Осипович также энергичным общественным деятелем, старался приготовлять русских профессоров для отечественных университетов, давал им стипендии из своих личных средств. Несколько выдающихся русских учёных были в молодости стипендиатами Мухина. Обязан ему своей профессурой и Николай Иванович Пирогов.
Профессор Матвей Яковлевич Мудров был одним из основателей русской терапевтической школы. В Московском университете он преподавал военную гигиену, читал «теорию болезней, в лагерях и госпиталях наиболее бывающих», показывал «хирургию повреждений, на поле бранном наносимых», учил «совершению операций, наиболее случающихся», готовил врачей, предназначаемых в армейские хирурги, к управлению госпиталями, и т. п. Это был первый русский профессор, начавший читать курс военной гигиены. Этот курс был введён в программу медицинского факультета по предложению Матвея Яковлевича, считавшего необходимым готовить русских врачей к деятельности на полях сражений.
В это время жил в Москве ещё один замечательный русский деятель в области медицинской науки — Устин Евдокимович Дядьковский. Он не был профессором университета, когда там учился Николай Иванович. С 1812 года Дядьковский состоял адъюнктом, с 1816 года — профессором терапии, а с 1826 года заведывал терапевтической клиникой в Московской медико-хирургической академии. В университете он был избран на кафедру терапии в 1831 году, после окончания Пироговым курса в Москве. Но некоторые штрихи из биографии Дядьковского уясняют научную и политическую обстановку, в которой прошли студенческие годы Пирогова.
Московская медико-хирургическая академия и медицинский факультет Московского университета находились в тесной взаимной связи по составу преподавателей, по содержанию и направлению научной деятельности и, конечно, по личным отношениям студентов. Всё, что происходило в академии, становилось немедленно известно в университете, и наоборот.
Дядьковский был человек талантливый. По своим взглядам он был материалистом и стремился строить медицину на основах физики и химии, пытался применить к изучению медицины общебиологические принципы. Он первый решился выступить на кафедре со своими собственными взглядами и подвергнуть научные вопросы собственной обработке. Значительный интерес представляет основанное на горячем патриотизме заявление У. Е. Дядьковского о развитии отечественной медицины. «Свободный от всякого пристрастия к иностранной учёности, столь часто логически нелепой, нравственно безобразной, физически негодной для употребления,— говорил Устин Евдокимович,— доказываю я, что русские врачи, при настоящих сведениях своих, полную имеют возможность свергнуть с себя ярмо подражания иностранным учителям и сделаться самобытными, и доказываю не словом только, но и самым делом, раскрывая обширные ряды новых, небывалых в медицине истин, с полным и ясным приложением их к делу практическому». Такие взгляды Дядьковский высказывал и по другим поводам. Конечно, слова профессора доходили до студентов университета и вызывали у них соответственное настроение. Кончились эти выступления Устина Евдокимовича изгнанием его в 1836 году с кафедры. Непосредственным доводом к расправе дворянского правительства с Дядьковским послужила лекция, на которой он говорил о гниении трупов. Объяснив студентам, в каких слоях земли и в каких местностях трупы не разлагаются, а превращаются в мумии, профессор сказал, что в Березове, например, найдя труп в целости, могут принять его за нетленные мощи какого-нибудь угодника.
В своем «Дневнике старого врача» Николай Иванович с благодарностью вспоминает о благотворном влиянии, которое оказали на него некоторые профессора Московского университета. При всём критическом отношении к полученным там знаниям Пирогов признавал в старости, что «всё же от пребывания в университете» у него «осталось впечатление глубокое, на целую жизнь врезавшееся в душу и давшее известное направление на всю жизнь».
К сожалению, большинство профессоров не применяли, опытов на своих лекциях, и Пирогов, как он сам рассказывал, «во всё время пребывания в университете ни разу не упражнялся на трупах, не отпрепарировал ни одного мускула».
Другая наука, с которой связано имя Николая Ивановича, — хирургия — также была для него в годы московского студенчества «вовсе неприглядною и непонятною». Из операций над живыми он видел несколько раз литотомию (рассечение мочевого пузыря для извлечения камней) у детей и только однажды видел ампутацию голени.
Итак я окончил курс,— пишет Пирогов в «Дневнике старого врача»,— не делая ни одной операции, не исключая. кровопускания и выдёргивания зубов, и не только на живом, но и на трупе не сделал ни одной операции. Ни одного химического препарата в натуре. Вся демонстрация состояла в черчении на доске».
Такова была научная обстановка в Московском университете в то время, когда туда поступил Пирогов. И всё-таки Николай Иванович вышел из университета с общим развитием, позволившим ему в дальнейшем успешно заниматься настоящей наукой, давшим ему основу подлинного научного мышления, приведшим его к таким преобразованиям в анатомии и хирургии, которые навсегда связали его имя с этими областями медицины.
Пребывание Пирогова в Московском университете совпало с временем большого идейного подъёма двадцатых годов, пропагандой тайных обществ декабристов. Большое влияние на молодёжь имели также свободолюбивые идеи гениальных русских писателей: Пушкина, Грибоедова и других. Вопреки стараниям реакционного правительства, политические, и социальные идеи проникали в среду мелкого чиновничества и в студенческие круги. В московском медицинском студенческом общежитии, где постоянно бывал Пирогов. Открыто говорили о деспотизме, о взяточничестве чиновников, о казнокрадстве, о граничащей с кощунством разнузданности духовенства, о вытекающих из несправедливостей существующего государственного и общественного строя бедствиях трудового народа.
Вскоре после поступления Николая Ивановича в университет внезапно умер его отец. Через месяц семью Пироговых выгнали из их дома. Мать и сестры принялись за мелкие работы: надо было самим прокормиться и студента своего содержать. Перебивались с хлеба на квас, однако не позволяли мальчику давать уроки — пусть управляется со своим учением;
В тяжёлой материальной обстановке прошли все остальные годы учения Пирогова в Московском университете. Приходилось думать о практической деятельности, о службе после получения врачебного диплома; чтобы самому прокормиться и матера с сестрами помочь.
ПОДГОТОВКА К ПРОФЕССУРЕ
Окончив в 1828 году университет, Пирогов получил диплом на звание лекаря. По собственному позднейшему заявлению Николая Ивановича, его тогдашние знания далеко не соответствовали обязанностям врача. Он мог занять должность провинциального или полкового лекаря. Но получилось иначе. В 1828 году правительство решило послать двадцать «молодь природных россиян» за границу для подготовления к профессуре в отечественных университетах, где кафедры были заняты преимущественно иностранцами. Предварительно этим молодым людям предстояло пробыть два года в профессорском институте при университете в Юрьеве (тогда он назывался Дерптом). Дерптский университет в это время достиг небывалой еще научной высоты,— писал Пирогов в «Дневнике старого врача»,— тогда как другие русские университеты падали со дня на день всё ниже и ниже благодаря обскурантизму и отсталости разных попечителей».
По совету профессора Мухина, продолжавшего руководить занятиями своего любимца, Пирогов поехал в Юрьев. Но вместо двух он пробыл там пять лет. Правительство Николая І боялось отпустить будущих российских профессоров в охваченную тогда революционным движением Западную Европу. Пять лет Николай Иванович усердно учился в Юрьеве, главным образом под руководством даровитого профессора хирургии И. Ф. Мойера. Это был человек замечательный и высокоталантливый. «Уже одна наружность его была выдающаяся, — характеризует своего учителя Пирогов.— Речь его была всегда ясна, отчётлива, выразительна. Лекции отличались простотою, ясностью и пластичною наглядностью изложения. Талант к музыке был у Мойера необыкновенный; его игру на фортепиано и особливо пьес Бетховена — можно было слушать целые часы с наслаждением».
В доме Мойера профессорский кандидат Пирогов прожил почти всё время своего дерптского учения. Дом Мойера, близкого — по жене — родственника знаменитого поэта В. А. Жуковского, был средоточием русской культуры в Прибалтийском крае. В этом доме читались, до появления в печати, новые произведения Пушкина. «Я живо помню,— пишет Пирогов в «Дневнике старого врача», — как однажды Жуковский привёз манускрипт Пушкина «Борис Годунов» и читал его; помню также хорошо, что у меня пробежала дрожь по спине при словах Годунова: «и мальчики кровавые в глазах».
Мойер хорошо знал свой предмет, был отличным профессором и умелым практическим врачом. Из Москвы Пирогов приехал с намерением изучать специально хирургию, но в Юрьеве расширился круг его научных интересов. Он занялся изучением анатомии применительно к хирургии — сочетание для того времени совершенно новое. Профессора Юрьевского университета высоко ценили его способности и знания. «После пятилетнего пребывания в Дерпте,— рассказывает Николай Иванович в «Дневнике старого врача»,— я уже без самонадеянности и без самомнения вправе был считать себя достаточно приготовленным к дальнейшим самостоятельным занятиям наукой».
3 это время Пирогов приобрёл те глубокие знания о строении человеческого тела, благодаря которым сумел спустя несколько лет создать свой классический труд по хирургической анатомии. Он изучил некоторые предметы так основательно, что в учении о фасциях, по словам специалистов, никто не был опытнее его. Хирургию Пирогов изучил при помощи хирургической анатомии, как он сообщает в «Дневнике», на трупах.
В 1832 году Николай Иванович защитил докторскую диссертацию. Для последней он избрал редкую по тогдашнему времени тему — о перевязке брюшной аорты при паховых аневризмах.
Продолжатель дела Пирогова, советский ученый, академик Н. Н. Бурденко, во время своего пребывания в Юрьеве исследовал клинические журналы клиники профессора Мойера за 1828—1832 годы. Это дало возможность установить, что Николай Иванович во время своей подготовки к профессуре произвёл десять операций на живых людях, из них три или четыре — операции по поводу аневризмы.
Диссертация Пирогова привлекла внимание всех тогдашних Юрьевских профессоров-естественников и студентов, серьёзно интересовавшихся наукой. Рисунки с препаратов Пирогова, в красках, в натуральную величину, хранились вплоть до наших дней в анатомическом институте Юрьевского университета. Их изучал проходивший там в начале XX столетия курс медицинских наук один из лучших и достойнейших продолжателей дела Пирогова по организации военно-полевой медицины, знаменитый советский хирург Николай Нилович Бурденко. * Новизной методов исследования первая научная работа Николая: Ивановича привлекла внимание не только Юрьевских, но всех русских и западноевропейских медицинских кругов. Её перевели с латинского языка, на котором она была опубликована в 1832 году, на русский и немецкий и напечатали в русском и самом распространённом западноевропейском медицинском журнале.
Согласно позднейшему заявлению московского профессора хирургии Л. Л. Левшина, эта работа Пирогова может «служить прекрасным примером того, как следует приступать к решению вопросов практической медицины» (1897 год).
Вторая научная работа Пирогова содержит «Анатомо-патологическое описание бедреннопаховой части относительно грыж, появляющихся в сем месте». Подписана статья инициалами А. Иовского, редактора журнала, где она напечатана. Но текст её, как видно из содержания, точно воспроизводит сообщение Николая Ивановича. В этой, по существу первой самостоятельной работе Пирогова виден уже будущий основатель научной хирургии. В ней изложены взгляды Николая Ивановича на значение анатомии для хирургии, проявлена широта его научного кругозора, видна основательность его собственных научных знаний и его строгая требовательность к практическому хирургу.
Широкое поле деятельности для научной и практической работы представилось Пирогову осенью 1830 года. В Юрьеве в это время около шести недель свирепствовала холера, и Николай Иванович почти ежедневно вскрывал трупы умерших от холеры, углубляя свои анатомические знания. При этом он, как заключает современный исследователь, конечно, обращал внимание на патологоанатомические изменения в различных органах, которые обнаруживаются при холере.
Пирогову нечего было больше делать в Юрьеве, но за границу его не отпускали. Наконец, в 1833 году правительство Николая I решило отпустить будущих российских профессоров за границу. В мае Николай Иванович и другие профессорские кандидаты выехали из Юрьева.
Группу Пирогова послали в Германию, Согласно его позднейшему» весьма авторитетному, отзыву, медицина в Германии стояла тогда на распутье. Хирургия как наука стала развиваться в некоторых западноевропейских странах только в середине XVIII столетия. Основной причиной её отставания было ошибочное представление о том, что для занятия хирургией совершенно не нужно знание анатомии. Такие воззрения привели к полнейшему отрыву практической медицины от естественных наук.
Германия позднее всех западноевропейских стран освободилась от вредного наследия средних веков, когда медициной занималось духовенство, ограничившее свою деятельность лекарствами и заклинаниями и предоставившее хирургию цирюльникам. Научно образованные медики-немцы дольше всех уклонялись от занятия хирургией.
Пирогов застал германскую практическую медицину «почти совершенно изолированной от главных реальных её основ: анатомии и физиологии; о профессорах терапии, о клиницистах по внутренним болезням — и говорить нечего».
Даже лучший тогдашний германский клиницист Руст, считавшийся передовым, и тот не знал, ещё хуже — не хотел знать, анатомии. Однажды он сказал на лекции об одной операции:
— Я забыл, как там называются эти две кости стопы: одна выпуклая, как кулак, а другая вогнутая в суставе; так вот от этих двух костей и отнимается передняя часть стопы.
В годы пребывания Пирогова в Германии медицина не знала еще обезболивающих средств, и поэтому особенно высоко ценилась тогда быстрота операций. Медленность операций при воплях и криках мучеников науки, или, как говорил Николай Иванович, мучеников, безмозглого доктринёрства, была ему противна.
Пирогов вдумывался в коренную причину этого варварства, но безуспешно искал способов, уменьшить страдания оперируемых, точно так же, как безуспешны были тогда поиски средств борьбы со смертельным исходом огромного большинства даже удачных в техническом отношении операций.
За два года почти самостоятельной работы в заграничных клиниках и лабораториях Пирогов углубил свои знания в анатомии, усовершенствовал свою хирургическую технику и расширил объём своих научных исследований в области применения анатомии к хирургии. Но всего этого он достиг почти исключительно собственными усилиями, благодаря своим личным способностям и огромному трудолюбию.
В начале 1835 года русские стипендиаты в Берлине получили из Петербурга, от министерства просвещения, запрос о том, в каком университете каждый из них хотел бы занять профессорскую кафедру. Запрос, собственно, был лишний, так как при отправлении кандидатов в Юрьев каждый из них предназначался в профессора того университета, воспитанником и избранником которого он был.
Пирогов заявил о желании занять свободную тогда кафедру хирургии в Москве. Уверенный в успехе своего дела, Николай Иванович сообщил матери, что, наконец-то, он сумеет отплатить ей и сестрам за их заботы о нём;
Но Пирогова ждало на родине жестокое разочарование. Стремясь лишить русские университеты даже той ничтожной самостоятельности, которой они пользовались при его предшественнике, министр Уваров просил царя дать ему право назначить молодых профессоров на свободные кафедры по своему усмотрению. Хотя министр признавал, что «университеты имеют право сами избирать на вакантные кафедры учёных», но он считал, что «в настоящем случае допустить их воспользоваться сим правом было бы чрезвычайно неудобно».
Николая I не надо было долго уговаривать нарушить чьи-либо права. Царь одобрил проект Уварова, и министр назначил на московскую кафедру харьковского кандидата Ф. И. Иноземцева, который одновременно с Пироговым готовился к профессуре. За него просил министра один знатный придворный.
Николай Иванович, не зная об этом, в мае 1835 года радостно сел в почтовую карету, чтобы направиться — через Прибалтийский край — в родную Москву. В дороге Пирогов почувствовал себя плохо. Оказалось, что он заразился на грязных германских постоялых дворах сыпным тифом. Кое-как добрался он со своим товарищем до Риги, где его поместили в военный госпиталь. Там Пирогов пролежал два месяца и благодаря хорошему уходу выздоровел.
По выходе из госпиталя Николай Иванович был еще, однако, так слаб, что не мог поехать дальше. Ом остался в Риге до полного выздоровления и развил обширную практическую и научную деятельность. Первой операцией, сделанной им в этом городе, было восстановление носа. У пациента был гладкий лоб, из которого Пирогов выкроил прекрасный нос по своей системе ринопластики. Случай этот сделался известным в городе, и вскоре к Николаю Ивановичу стали приходить больные десятками. За операцией носа последовала литотомия (извлечение камня из мочевого пузыря), затем вырезывание опухолей и» т. п.
В военном госпитале, где лечился Николай Иванович, не было своего оператора. Среди больных имелось два интересных случая: один больной был с камнем в мочевом пузыре, другому требовалось отнять бедро в верхней трети. Никто в госпитале не решался произвести эти операции. Пирогов успешно оперировал больных.
По просьбе ординаторов госпиталя Николай Иванович доказал им некоторые операции на трупах, прочитал несколько лекций из хирургической анатомии и оперативной хирургии. Всё это имело большой успех и явилось началом славы Пирогова как ученого и практического врача.
Наконец, в сентябре Пирогов мог выехать в Петербург, чтобы представиться министру и получить ожидаемое назначение в Москву. Заехав в Юрьев — повидаться со своим бывшим учителем, Николай Иванович узнал, что московская кафедра уже занята. Известие это глубоко опечалило его: мечты о счастье работать в родной Москве, помогать матери и сестрам были разрушены.
Спешить в Москву было незачем. Николай Иванович остался в Юрьеве. Бывший учитель Пирогова, профессор Мойер предоставил ему возможность свободно распоряжаться в университетской хирургической клинике, так как сам был чрезвычайно занят хлопотливыми обязанностями ректора.
К атому времени в клинике Мойера оказалось четыре интересных хирургических случая. Профессор поручил этих больных Пирогову. Первой операцией Николая Ивановича в Юрьеве была литотомия. Эта операция проходила с осложнениями даже у старых, опытных хирургов. Один из берлинских товарищей Пирогова, приехавший в Юрьев, рассказал о необыкновенной скорости, с которой Николай Иванович делал литотомию на трупах. В операционную собралось много зрителей. Некоторые вынули часы. Не прошло двух минут — камень был извлечён. Все, не исключая Мойера, были изумлены. Так же блестяще прошли другие операции, порученные Пирогову.
Мойер был человек умный и порядочный. Он не только не досадовал на успехи своего ученика, но признал превосходство Пирогова и решил передать ему свою кафедру. Факультет одобрил решение Мойера. Но это противоречило уставу, по которому природные русские могли занимать в Юрьеве только кафедру русского языка и словесности.
Дело перешло на усмотрение министра, и Пирогов отправился в Петербург. Во-первых, ему предстояло выполнить формальности для получения прав на профессуру вообще. Во-вторых, надо было ускорить дело с Юрьевской кафедрой.
В связи с первой процедурой Николай Иванович прочитал в специальной комиссии Академии наук лекцию на тему «О пластических операциях вообще, о ринопластике в особенности». Лекция показала старым учёным, что Николай Иванович вполне подготовлен к профессуре, и ему выдали соответственное удостоверение. Академики были поражены широтой взглядов Пирогова. Его убедили изложить свою лекцию письменно, и она была напечатана, тогда же в «Военно-медицинском журнале».
Второе дело, ради которого Пирогов приехал в Петербург, затянулось. Министр был занят своими личными вопросами и не мог думать о кафедре хирургии в Юрьеве.
Не желая терять времени, Николай Иванович посещал петербургские госпитали и клиники, где сделал много блестящих операций. По просьбе врачей и профессоров он прочитал для них частный курс хирургической анатомии. «Наука эта,— говорит Пирогов,— и у нас и в Германии была так нова, что многие не знали даже её названия».
Лекции продолжались шесть недель и привлекли много слушателей. Пирогов изготовлял препараты на нескольких трупах, демонстрировал на них положение частей какой-либо области и тут же делал на другом трупе все операции, производящиеся на этой области, с соблюдением требуемых хирургической анатомией правил. Этот наглядный способ особенно заинтересовал аудиторию. Он для всех был нов.
О двадцатипятилетнем учёном заговорила в столичных медицинских кругах: одни с изумлением и восторгом другие — с тайной завистью и открытым недоброжелательством.
Глава третья
НА КАФЕДРЕ
В конце концов, министр утвердил Пирогова, профессором Юрьевского университета. В первых числах апреля 1836 года начались лекции Николая Ивановича в Юрьеве. Эти лекции завоевали молодому профессору любовь и уважение слушателей.
Через год о Пирогове заговорили не только Юрьевские студенты, но весь тогдашний западноевропейский медицинский мир.
Русский учёный пришёл на кафедру не как чиновник научного ведомства, а как серьёзный искатель истины, как новатор и преобразователь науки. Вот как Пирогов излагает свой тогдашний взгляд на задачи профессора и его отношения к слушателям: «Для учителя такой прикладной науки, как медицина, имеющей дело прямо со всеми атрибутами человеческой натуры (как своего собственного, так и другого, чужого, я), для учителя — говорю — такой науки необходима, кроме научных сведений и опытности, ещё добросовестность, приобретаемая только трудным искусством самосознания, самообладания и знания человеческой натуры».
Вступив на кафедру, Пирогов «положил за правило ничего, не скрывать от учеников и, если не сейчас же, то потом и немедля открывать перед ними сделанную ошибку, будет ли она в диагнозе или в лечении болезни».
Закончив первый профессорский курс, молодой учёный решил ознакомить других научных деятелей со своими исследованиями и системой преподавания и выпустил в свет «Анналы» («Летопись») своей клиники за 1837 год. В интересном предисловии к этой книге много поучительного не только. Для начинающих врачей. С невероятной для того времени Смелостью Николай Иванович заявил, что каждый практический врач должен откровенно говорить о своих ошибках. «Откровенное и добросовестное описание деятельности даже малоопытного практика для начинающих врачей имеет — важное значение,— писал, между прочим, Пирогов.— Правдивое изложение его действий, хотя бы и ошибочных, укажет механизм самых ошибок и на возможность избегнуть повторения, по крайней мере, там, где это достижимо».
. Исповедь молодого профессора вызвала страстные толки в России и за границей. Лишь немногие сумели оценить эту самокритику.
Большинство писавших о «Летописи» Пирогова отзывалось о ней злобно и враждебно.
Жрецы практической медицины из числа
имевших учёные звания негодовали на автора
«Летописи» за подрыв у публики авторитета
практического врача с большими доходами.
Некоторые из них воспользовались покаянными заявлениями Пирогова, чтобы подчеркнуть ошибки молодого хирурга.
Через год Пирогов выпустил второй том «Летописей», который также снабдил предисловием. В нём Николай Иванович говорит о господствующих в науке эгоизме и тщеславии, об отсутствии взаимного доверия у врачей разных стран. В последней фразе Пирогов имеет в виду «стремление старых врачей — из соображений материальных — скрыть свои достижения от молодых собратьев. А это приносит вред и молодым медикам, и населению». «Наш святой долг,— пишет Николай Иванович,— только путём открытого способа действия, непринуждённого и свободного признания своих ошибок уберечь медицинскую науку, находящуюся ещё в детстве, от опасного господства мелочных страстей».
Что касается научного содержания обоих томов «Летописей» клиники профессора Пирогова, то в них разбирается 48 тем общей и частной патологической анатомии и хирургии. Имеется там описание воспалительных процессов вообще, гнойных и гангренозных процессов, распространённых в то время в хирургической клинике. Много внимания уделено патологонатомической характеристике различных болезненных процессов. Отношения студентов к Пирогову становились с каждым днём всё более дружественными. Каждую субботу, вечером, студенты ‘ собирались у профессора к чаю. Разговоры были всегда очень оживлённые, научные и ненаучные, весёлые и остроумные.
Хирургическая практика Пирогова расширялась с поразительной быстротой, тем более что была бесплатной: он не только не брал денег с больных, но в поисках интересных случаев платил больным из своих средств. Начались паломничества в Юрьев больных из всех городов и местечек Прибалтийского края. Кроме того, в свободное от университетских занятий время Пирогов с ассистентами и учениками разъезжал по всем этим городам и сёлам. Он производил операции, делал вскрытия трупов в госпиталях и читал для врачей частные курсы по отдельным вопросам хирургии и анатомии.
В Юрьевский период своей профессуры Пирогов выпустил несколько крупных научных трудов: 1) «Хирургическую анатомию артериальных стволов и фасций» (было несколько изданий — с 1837 по 1881 год — на русском и других европейских языках); 2) два тома «Клинических анналов» (1836—1839 гг.); 3) монографию о перерезке Ахиллесова сухожилия.
Первая из названных работ — самый крупный учёный труд Пирогова, доставивший ему мировую известность, имеющий жизненное значение и для нашего времени. В предисловии к этому труду Николай Иванович говорит о научной отсталости знаменитых немецких профессоров хирургии. «Предмет и цель его так ясны, что я мог бы не терять времени на предисловие и приступить к делу, если бы не знал, что и в настоящее время встречаются ещё учёные, которые не хотят убедиться в пользе хирургической анатомии. Кто, например, из моих соотечественников поверит мне,
если я расскажу, что в Германии можно встретить знаменитых профессоров, которые с кафедры говорят о бесполезности анатомических знаний для хирурга… Не личная неприязнь, не зависть, к заслугам этих врачей… заставляют меня приводить в пример их заблуждения. Впечатление, которое произвели на меня, их слова, до сих пор ещё так живо, так противоположно моим взглядам на науку и направлению моих занятий, авторитет этих учёных, их влияние на молодых медиков так велики,— что я не могу не высказать моего негодования по этому поводу. До поездки моей в Германию мне ни разу не приходила мысль о том, что образованный врач, основательно занимающийся своей наукой, может сомневаться в пользе анатомии для хирурга».
Академия наук присудила тогда Пирогову за этот труд Демидовскую премию. Спустя больше полувека после выхода в свет «Хирургической анатомии» специалисты писали, что это классическое сочинение Николая Ивановича произвело огромное впечатление за границей и сохранит своё значение навсегда, так как в нём «выработаны прекрасные правила, как следует идти ножом с поверхности тела в глубину».
Советские специалисты отмечают, что изложенное в «Хирургической анатомии» учение о фасциях — ключ ко всей анатомии, что в этом и состоит гениальное открытие Пирогова, ясно и отчётливо сознававшего, революционизирующее значение своего, метода. В «Хирургической анатомии» система фасций рассматривается не как застывшая анатомическая догма, а как хирургическое руководство к действию.
Заслуженный профессор Военно-медицинской академии имени Кирова В. Н. Шевку-ненко писал в столетнюю годовщину выхода в свет «Хирургической анатомии», что в этом труде Пирогова дано классическое воспроизведение всего того, что имеет существенное значение Для отыскания и перевязки любого артериального ствола.
Велико также значение третьего тогдашнего труда Пирогова — монографии об Ахиллесовом сухожилии (1840—1841 гг.). Во всех новейших сочинениях по этому вопросу работа Пирогова цитируется как классическая.
Имя Пирогова стало широко известно в научных кругах на родине и за рубежом. Но его гению было тесно в маленьком провинциальном университете. Николаю Ивановичу хотелось работать в столице, где могли быть полностью удовлетворены его научно-исследовательские и преподавательские интересы. Пирогова увлекала борьба за «оригинальность и самобытность» отечественной науки. Он хотел, чтобы русский народ не только не отставал от Запада, но опередил его.
Прогрессивная петербургская профессура пошла навстречу страстному стремлению Николая Ивановича и подняла в 1839 году вопрос о приглашении его на кафедру хирургии в, Медико-хирургическую (Военно-медицинскую) академию. Много старался об этом Юрьевский приятель Пирогова, друг В. А. Жуковского, профессор К. К. Зейдлиц. Но переходу Пирогова в Петербург долго противился министр просвещения Уваров — в значительной степени вследствие недовольства резкостью молодого профессора в его отношениях с реакционным начальством.
Настойчивость Пирогова, вмешательство влиятельных петербургских профессоров, понимавших значение для науки перехода Николая Ивановича в Петербург, одолели упрямство Уварова. В январе 1841 года Н.И. Пирогов был утвержден профессором Медико-хирургической академии. Весной он переехал в столицу.
Общество столичных врачей, насчитывавшее в своём составе многих заслуженных и учёных медиков с известными именами, устроило Пирогову торжественную встречу. Группа старых профессоров Медико-хирургической академии, видевшая в нём главным образом конкурента по частной медицинской практике, отнеслась к Николаю Ивановичу неприязненно.
Хотя Николай Иванович страстно добивался перевода в Петербург и профессура в Медико-хирургической академии стоила ему тяжёлой и упорной борьбы, он всё же предъявил начальству военно-медицинского ведомства ряд требований, вытекавших из желания поднять русскую науку на высшую ступень. Он поставил условием своего перехода учреждение в составе академии новой кафедры госпитальной хирургии с хирургической клиникой при ней.
«Облагородить госпиталь, — заявил Пирогов в одной из своих многочисленных записок министерство, — привести его к истинному идеальному назначению, соединить в нём приют для страждущего вместе с святилищем науки можно только тогда, когда практическая деятельность к нему принадлежащих врачей соединена будет с изустным преподаванием при постели больных для учащегося юношества».
Условие было принято. Новая кафедра была учреждена. По плану Пирогова был также создан при Медико-хирургической академии анатомический институт. Это было первое учреждение такого рода не только в России, но и во всём мире.
Проект Пирогова встретил сильное противодействие со стороны отсталых профессоров. Но автор проекта был человек целеустремлённый и настойчивый в осуществлении намеченного им. Николай Иванович добился учреждения Анатомического института. Конференция академии предложила ему быть директором нового учреждения.
Пирогов принял эту должность, но тоже на определённых условиях. «Самою высшей для меня наградой, — писал он в заявлении на имя конференции, — я почёл бы убеждение, что мне удалось доказать нашим врачам, что анатомия не составляет, как многие думают, одну только азбуку медицины, которую можно без вреда забыть, когда мы научимся кое-как читать по складам; но что изучение её так же необходимо для начинающего учиться, как и для тех, которым доверяется жизнь и здоровье других».
Мысль Пирогова работала в различных направлениях, сводившихся к определенной цели — усовершенствованию науки, распространению в отечестве передовых знаний, применению новейших достижений науки при лечении больных. Пирогов хотел поставить отечественную медицину на большую высоту. Но условия работы противоречили стремлениям этого убеждённого ‘новатора науки. Под его клинику были отведены, по словам официального историка академии, очень ветхие, крайне неудобные здания, не отвечавшие самым снисходительным требованиям гигиены. Во многом, самом необходимом, они уступали арестантскому отделению госпиталя. Такими были и другие помещения, отведённые новому профессору. Николай Иванович упорно добивался изменения этой обстановки.
Профессор Пирогов был силён не только в самокритике, он выступал с самой резкой и обстоятельной критикой положения вещей в Медико-хирургической академии, обличал плохую постановку дела в военно-санитарном ведомстве вообще.
Чиновникам это пришлось, не по нраву и не по обычаям. Они привыкли присваивать значительную часть средств, отпускаемых из государственной казны для лечения больных и подготовки врачей, считали, что госпитальное имущество и все продукты составляют их личную собственность, и вступили в жестокую борьбу с неугомонным новатором и нарушителем их воровских традиций. Наглость чиновников дошла до того, что они пытались официально объявить гениального учёного сумасшедшим. Но Пирогов был силён в борьбе правотой и сознанием огромной пользы своей научно-практической деятельности для отечества.
Враги Николая Ивановича были посрамлены и вынуждены на коленях в торжественной обстановке просить у него извинения за клеветнический навет. Однако они продолжали пользоваться всякой оплошностью Пирогова, пренебрегавшего формальностями в своих сношениях с бюрократическим начальством, и мешали ему спокойно работать. Пытались также предать его суду за нарушение канцелярских правил при выписке лекарств для клиники и т. п.
Всё это было безуспешно, хотя в борьбе с Пироговым канцелярские чиновники имели поддержку некоторых профессоров, отсталых в научном отношении, равнодушных к постановке преподавания и подготовке врачей, но весьма ревностных в получении доходов от медицинской практики. А доходам этих профессоров — хирургов и не хирургов — угрожал большой ущерб.
Николай Иванович приехал в Петербург с репутацией чудесного доктора. Его врачебная практика увеличивалась со дня на день. К нему приходили больные с самыми разнообразными недугами. В числе его пациентов были люди всех классов и всех слоев населения—от полунищих крестьян из пригородов до членов царской семьи. Полнейшая доступность знаменитого профессора, простота его, редкое бескорыстие, доброта и ласковость в обращении с детьми привлекли к нему общую любовь и создали огромную известность.
Свою врачебную практику Пирогов рассматривал не как источник дохода, а как помощь страждущим и материал для изучения происхождения болезней, для борьбы с ними.
В труде Пирогов был неутомим. Кроме многочисленных и сложных обязанностей по Медико-хирургической академии. Николай Иванович взял на себя в Петербурге много других работ. Он был директором инструментального завода военно-медицинского ведомства — руководил научной стороной изготовления и усовершенствования инструментов для всех хирургических учреждений страны. Был бесплатным консультантом во всех крупных больницах и лечебницах столицы. Деятельно работал в учебных медицинских советах и комиссиях военного и гражданского ведомств. Составлял программы преподавания по медицине для университетов и других учебных заведений, правила для экзаменов врачей и студентов и т. п. Часто исполнял поручения военного ведомства по инспектированию госпиталей в различных концах страны — от Финляндии до Кавказа.
Пирогов был одним из глазных и самых видных деятелей научной и практической медицинской жизни тогдашней России. Популярности Николая Ивановича содействовали его многочисленные слушатели, восхищавшиеся разнообразными талантами своего профессора. На лекции Пирогова приходили не только студенты тех курсов академии, которым полагалось сдавать экзамены по его предметам, но слушатели всех других отделений. В Медико-хирургической академии в часы лекций Николая Ивановича пустовали аудитории других профессоров. По их жалобам начальство предписало студентам посещать лекции Пирогова и практические занятия у него только в часы, свободные от других лекций. Научная деятельность Пирогова в петербургский период его профессуры была так же значительна, как и в Юрьеве. За это время Николай Иванович сделал 69 научных сообщений в столичном обществе практических врачей. Кроме этого общества, Николай Иванович делал научные доклады в Пироговском кружке. Это было частное собрание нескольких наиболее видных по положению и научным заслугам петербургских врачей, объединившихся вокруг молодого профессора Медико-хирургической академии и назвавших свой кружок его именем. Согласно протокольным записям кружка, он имел за шесть лет сто заседаний. Николай Иванович не был только на последних шести заседаниях за отъездом в 1854 году в Крым. Он сделал в кружке 141 доклад на самые различные темы из всех отделов медицины. Другие участники кружка не были так продуктивны: самый работоспособный из них сделал в кружке 82 доклада.
В академической клинике Пирогова, по данным историка его кафедры, было произведено за 1843—1854 годы 1140 хирургических операций, в среднем по 104 операции в год, с подробными научными описаниями их. Кроме того, лично Пироговым или под его руководством произведено много тысяч операций в Обуховской и других столичных больницах,
где он был консультантом. Сам Николай Иванович произвёл за эго время около 12 тысяч вскрытий трупов с подробным описанием каждого.
За время своей петербургской научно-исследовательской и преподавательской деятельности Пирогов напечатал несколько капитальных трудов и много небольших по объёму, весьма содержательных монографий и журнальных статей.
Из основных трудов Николая Ивановича в период его петербургской профессуры первым стал печататься «Полный курс прикладной анатомии человеческого тела с рисунками. Анатомия описательно физиологическая и хирургическая». Курс не был закончен печатанием вследствие банкротства издателя. Не дошла до нас и рукопись Пирогова.
Пять тетрадей «Прикладной анатомии» (25 листов рисунков с текстом) было представлено в 1844 году в Академию наук, на конкурс по присуждению Демидовских премий. Отзыв о сочинении дали академики эмбриолог КМ. Бэр и зоолог Ф. Ф. Брандт. Они писали, что труд Пирогова даже в неоконченном виде представляет большую научную ценность и превосходит по значению новейшие зарубежные работы такого рода.
Чрезвычайно важна одна, подчёркнутая авторами академического отзыва, особенность рассматриваемого труда. Пирогов, «не довольствуясь одними догадками, попал на остроумную мысль, заморозив отдельные части тела в разных положениях, распилить суставы, чтобы тем точнее определить и изобразить положение костей». Академические рецензенты, конечно, не могли знать, что в этом приёме заложено основание позднейшему гениальному труду Пирогова — «Топографической анатомии». «Прикладная анатомия» была премирована.
В 1846 году медицинский департамент издал новый труд Пирогова — «Анатомические изображения человеческого тела, назначенные преимущественно для судебных врачей», с атласом из шести литографированных таблиц. В 1850 году издание было повторено и в 1856 году выпущено в третий раз.
Работая в петербургских клиниках и госпиталях, Пирогов всегда думал о находящихся на его попечении больных, заботился об излечении их, об уменьшении их страданий во время операций. Как профессору Медико-хирургической академии, Николаю Ивановичу приходилось иметь дело с военнослужащими— офицерами и солдатами. У него возникла мысль о необходимости облегчить положение раненых и больных воинов на полях сражений, где врачебное дело было в ту пору поставлено плохо.
Сильно занимал Николая Ивановича вопрос об изыскании обезболивающего средства при операциях. Знаменитый французский учёный хирург Вельпо говорил, что устранение боли при операциях — химера, о которой непозволительно даже думать. «Режущий инструмент и боль, — заявлял он, — понятия неотделимые одно от другого в уме больного». Но Пирогов относился к больным не формально. Пытливый ум и великое любящее сердце подсказывали ему, что применение при операциях обезболивающих средств будет огромным благодеянием для страждущего человечества вообще и для личного состава армии — в особенности.
Пирогов занялся в своей госпитальной клинике исследованием действия эфира при хирургических операциях. Он изучил влияние эфира на животный организм и произвёл ряд весьма тщательных опытов над собаками. Испытал действие эфира на себе самом, а затем произвёл 50 операций под эфирным наркозом на людях. Работая с эфиром, Пирогов, кроме прежнего способа введения эфира в организм человека (через рот), придумал новый способ. Он изобрёл также два прибора для наркоза: по старому способу и по своему, новому. Опыты Пирогова привлекали внимание всей России: в газетах и общелитературных журналах печатались сообщения о его открытии.
Медицинский совет создал специальную комиссию из авторитетных врачей для выяснения вопроса в официальном порядке. Комиссия представила доклад, в котором признавала важность пироговского метода «как его изобретательному уму принадлежащее открытие». И добавляла: «первенство открытия у нас должно относиться к чести нашего неутомимого оператора». Но Пирогову ещё много пришлось бороться с чиновничьей косностью, пока он добился широкого и повсеместного применения «благодетельного способа для дальнейшего служения на пользу человечества».
Своё служение человечеству Николай Иванович рассматривал, в первую очередь, как служение Родине, её славе, её величию. В 1847 году он опубликовал несколько статей в общих и специальных журналах и отдельную книгу о результатах своих лабораторных исследований и «госпитальных опытов применения эфира. В одной статье Николай Иванович писал: «Россия, опередив Европу нашими действиями при осаде Салтов, показывает всему просвещённому миру не только возможность в приложении, но неоспоримо благодетельное действие эфирования над ранеными, на поле самой битвы. Мы надеемся, что отныне эфирный прибор будет составлять точно так же, как и хирургический нож, необходимую принадлежность каждого врача во время его действия на бранном поле. Мы надеемся также, что усилия наши распространять между здешними врачами благодетельный способ эфирования будут приняты ими с живым участием для дальнейшего служения на пользу человечества».
После опубликования клинических исследований по наркозу Пирогов получил возможность проверить свои наблюдения на Кавказе, в обстановке войны.
Поездка Николая Ивановича на театр военных действий длилась свыше двух месяцев. Кроме своей основной задачи — выяснить возможность применения эфира на поле сражения, — он изучал различные стороны военного дела с точки зрения лечения больных и раненых воинов. Результатом этой поездки был первый из классических трудов Пирогова по военно-полевой хирургии — «Отчет в путешествии по Кавказу…» «Отчет» был напечатан в 1848 году в специальном медицинском журнале и в следующем году вышел отдельной книгой в двух изданиях: русском и французском.
По выходе «Отчета» из печати рецензии на эту книгу появились также в общелитературных журналах. Отмечался её научный интерес и говорилось о художественном описании Кавказа. Большую статью посвятил «Отчету» критик «Отечественных записок». «В русской литературе,— писал он,— богатой прекрасными поэтическими произведениями, вдохновлёнными кавказской природой, немного учёных книг о Кавказе, которые по обилию фактов, разнообразию сведений и общедоступности изложения могли бы сравниться с этим важным, вполне замечательным трудом нашего известного хирурга».
В главе об анестезировании на поле сражения Николай Иванович пишет: «Несмотря на все эти трудности, соединённые с военными действиями в Дагестане, благодетельная мысль была нами в первый раз осуществлена вполне в нынешнюю экспедицию. Возможность эфирования на поле сражения неоспоримо доказана. Теперь, употребив анестизирование более нежели в шестистах случаях по разным способам, различными средствами и при различных обстоятельствах, я нахожу себя вправе из собственных моих опытов сделать положительные заключения о практическом достоинстве этого средства. На поле сражения я употреблял для анестезирования один только эфир».
В нашей Советской Армии эфир с успехом применялся в качестве обезболивающего средства при хирургических операциях. Профессор А. М. Заблудовский писал незадолго до Великой Отечественной войны: «Как показал опыт последних военных столкновений… эфир полностью себя оправдал, и к хлороформу никто не прибегал».
То же было и во время Великой Отечественной войны 1941—1945 годов. Применение Пироговым наркоза в условиях военно-полевой деятельности является действительно бессмертной заслугой, писал во время войны Главный хирург Советской Армии академик Н. Н. Бурденко.
Пирогов вводил оперируемому эфир при помощи изобретенного им самим прибора, с которым было очень удобно работать в тогдашних условиях. Главное достоинство этого прибора заключалось, как подчёркивал Николай Иванович, в том, что он не причинял больному беспокойства.
Кавказские наблюдения привели Пирогова к другому нововведению, полезному для раненых воинов. «Я принялся, — сообщает он в одном автобиографическом письме 1880 года,— за приспособление моей неподвижной гипсовой повязки на поле сражения». В своей классической книге «Начала общей военно-полевой хирургии» Николай Иванович пишет о том же: «Я в первый раз увидал у одного скульптора действие гипсового раствора на полотно. Я догадался, что его можно применить в хирургии, и тотчас же наложил бинты и полоски холста, намоченные эти» раствором, на сложный перелом голени. Успех был замечательный. Повязка высохла в несколько минут; косой перелом с сильным кровяным подтёком и прободением кожи (острым концом верхнего отломка большеберцовой кости) зажил без нагноения и без всяких припадков. Я убедился, что эта повязка может найти огромное применение в военно-полевой практике, и потому опубликовал описание моего способа, стараясь сделать его как можно более доступным».
Много лет спустя Пирогов с гордостью писал, что анестезия (обезболивание) и гипсовая повязка были введены в военно-полевой практике русских госпиталей раньше, чем в других странах.
Пирогов учил осторожному обращению с этим средством, требовал внимательного отношения врачей к наложению гипсовых повязок. «Всё зависит от того, как и когда она будет наложена, — писал Николай Иванович. — Беда в том, что не все хирурги умеют хорошо наложить гипсовую повязку, а потом обвиняют повязку же, а не самих себя». Дальнейшее развитие этого средства шло по линии, указанной Пироговым.
В наши дни гипсовая повязка Пирогова является одним из основных способов лечения при переломах конечностей. Об этом пишут авторы общих руководств и специальных исследований по «военно-полевой хирургии.
Известно, какое мощное средство имеет в наше время в медицине метод переливания крови. Не то было сто лет назад. Но Пирогов и тогда уже пользовался в клинической практике переливанием крови как целебным лекарством. В одном из сообщений 1847 года Медицинскому совету об открытом им способе эфирования при хирургических операциях Николай Иванович говорит о своём приборе для трансфузии (переливание крови). Этим делом Пирогов интересовался также во время поездки на театр войны 1877—1878 годов. В его классической книге «Военно-врачебное дело…» уделено место и вопросам трансфузии, результатам переливания крови раненым воинам до и после хирургической операции.
Пирогов никогда не замыкался в круг одной какой-либо специальности. Он интересовался медицинской наукой во всём её многообразии, служил страждущему человечеству в самых различных областях. Еще по пути на Кавказ ему пришлось наблюдать в разных местах вспышки холерной эпидемии. Вскоре по его возвращении в Петербург, в 1848 году, эпидемия разразилась в столице. Николай Иванович образовал в своей клинике особое отделение для холерных больных. В течение шести недель он сделал около 800 вскрытий. Результаты своих наблюдений изложил в нескольких работах о патологической анатомии азиатской холеры. Главнейшее из них — исследование под названием «Патологическая анатомия азиатской холеры» (1849 год).
Исследование о холере было представлено в Академию наук на Демидовский конкурс 1851 года. В отчёте академии о присуждении Демидовских премий указывается, что задача Пирогова, взятая на себя, — «одна из самых трудных». Она «требует от наблюдателя сверх неутомимого пристального вглядывания в болезнь, ещё необыкновенной силы характера и ничем не нарушимого хладнокровия». Но подготовленный к такому делу исследователь «проникнет далее других в самые сокровенные тайники» болезни. «Это в полной мере можно сказать о сочинении Пирогова, именем которого уже не впервые украшаются летописи Демидовского конкурса».
При обработке своего труда Пирогов использовал методы химического исследования. Как заявляет рецензент Академии наук, Николай Иванович выполнил это «с той же самой деятельностью и настойчивостью», которым читатели привыкли «удивляться» во всех его трудах.
О приложенном к тексту атласе в 16 таблиц большого формата автор разбора пишет, что здесь Пироговым и работавшими под его «собственным надзором» художниками Мейером и Теребеневым достигнута «крайняя степень совершенства».
Подлинные рисунки к пироговскому атласу азиатской холеры сохранились до наших дней. Получивший их от вдовы профессора С. С. Боткина и передавший в ленинградский музей Пирогова профессор Ф. И. Валькер удостоверяет, что эти рисунки, имеющие почти столетнюю давность, поражают живостью своих красок и необычайной художественностью исполнения.
Венцом петербургских анатомических исследований Пирогова является его классическая «Топографическая анатомия», называемая по изобретённому её автором методу «Ледяной анатомией».
«Топографическая анатомия» вся построена на исследовании замороженных трупов. Здесь Пирогов проявил гениальность учёного, творческую фантазию мыслителя, изобретательский талант новатора, тонкую наблюдательность художника. Сам Николай Иванович оставил в «Дневнике старого врача» интересное заявление о роли фантазии в научном творчестве: «Без фантазии и ум Коперника и Ньютона не дал бы нам мировоззрения, сделавшегося достоянием всего образованного мира, Ничто великое в мире не обходилось без содействия фантазии».
Исследование Пирогова начато печатанием в 1851 году и закончено в 1859 году. Выходило оно частями в виде атласа на листах большого формата, с отдельными тетрадями объяснительного текста. Четырёхтомный атлас состоит из 224 таблиц, на которых представлено 970 распилов в натуральную величину, рисованных художниками под наблюдением автора. Объяснительный текст — на латинском языке— состоит из четырёх тетрадей большого книжного формата.
Сокращённое изложение текста «Топографической анатомии» напечатано в распространённом журнале «Отечественные записки» (1860 год). Николай Иванович излагает в этой статье основные принципы своего труда. Как во всей своей исследовательской деятельности, он и здесь имел в виду главным образом приложения научных открытий к практической медицине.
«Я видел на моём веку,— пишет Пирогов,— много врачей, которые, зная порядочно обыкновенную описательную анатомию, имели чрезвычайно сбивчивое понятие о положении желудка и ободошной кишки, и при исследованиях живота у больных постоянно смешивали положение этих двух частей кишечного канала… В начале 1850 г. я, к полному осуществлению моей мысли, решил издать полное систематическое изложение разрезов всего тела… Меня поддерживала мысль, что придуманным мною способом я мог изложить с неизвестной доселе точностью положение всех частей тела…
Господствующая мысль моего труда проста. Она состоит в том, чтоб посредством значительного холода, равняющегося не менее как 15° R, довести все мягкие части трупа до плотности твердого дерева… Доведши труп до плотности дерева, я мог и обходиться с ним точно так же, как с деревом; мне нечего было опасаться ни вхождения воздуха по вскрытии полостей, ни распадения их. Я мог самые нежные органы распиливать на тончайшие пластинки. Мне нужно было исследовать положение частей в трёх главных направлениях: в поперечном, продольном и переднезаднем, и я распиливал каждую полость на верхнюю и нижнюю, на правую и левую и на переднюю и на заднюю половины…
Во время моих занятий я напал на мысль сделать ещё другое приложение холода к топографической анатомии. Мне представилась возможность посредством заморожения изучить положение, форму и связь органов, не распиливая их в различных направлениях, а обнажая их на замороженном трупе, подобно тому, как это делается и обыкновенным способом. Конечно, этого нельзя сделать без помощи долота, молотка, пилы и горячей воды. Подобно тому как в Геркулане открывают произведения древнего искусства, залитые оплотневшею лавою, так точно нам нужно в замороженном трупе обнажать и вылущать органы, скрытые в оледеневших слоях».
Дальше следует рассказ о том, как Пирогов еще в 1853 году представил в Парижскую академию пять выпусков своего атласа «опа-графической анатомии». Об этом труде русского учёного было сделано в заседании Французской академии 19 сентября того же года сообщение, напечатанное в её протоколах. Спустя три года французский анатом Ле-жаyдр представил в Парижскую академию несколько таблиц, выполненных по тому же методу сечения замороженных трупов, и получил Монтионовскую премию.
Об этом было напечатано в тех же протоколах той же академии, но о Пирогове здесь не упоминалось. «Мой труд как будто бы не существовал для академии», — пишет Николай Иванович и добавляет иронически, намекая на Крымскую войну: «Я ничем другим не могу объяснить это забвение, как восточным вопросом, в котором вероятно и парижская академия, по чувству патриотизма, приняла деятельное участие. Но оставим в покое вопрос о первенстве. Нужно решить сначала, стоит ли о нём спорить и принесли ли исследования замороженных трупов хоть какую-нибудь пользу науке». Ответ на это дала наша Академия наук, присудившая в 1880 году Пирогову за «Топографическую анатомию» полную Демидовскую премию.
Зимой 1851 года Пирогов изложил на лекции в Медико-хирургической академии новый способ костно-пластической операции ноги. В следующем году сообщение об этом появилось в печати. Одна идея костно-пластической операции могла бы, по заявлению многих авторов, обессмертить имя Пирогова, если бы у него не было других заслуг перед наукой и человечеством. Её достоинство, как определял сам Николай Иванович, не только в способе ампутации (вырезание повреждённого органа), а в остеопластике. «Важен принцип,— пишет он в «Началах военно-полевой хирургии», — что кусок одной кости, находясь в соединении с мягкими частями, прирастает к другой и служит и к удлинению, и к отправлению (действию) члена».
Операция Пирогова описывается в учебниках хирургии всего мира, ей отведено значительное место в энциклопедиях и других справочниках. Однако признание она получила не сразу. За рубежом отнеслись к идее русского учёного отрицательно. «Между французскими и английскими хирургами есть такие, — писал Пирогов в 1865 году,— которые не верят даже в возможность остеопластики, или же приписывают ей недостатки, никем кроме них самих
не замеченные; беда, разумеется, вся в том, что моя остеопластика изобретена не ими». Остеопластическая операция Пирогова постепенно завоевала всеобщее признание.
Еще при жизни Пирогова швейцарские, немецкие, американские, наконец, прежние противники остеопластики — французские хирурги — признали достоинства идеи русского учёного и сообщали о десятках случаев счастливого исхода операции по его способу. В наше время её делают гораздо чаще, чем во времена Пирогова.
Большое значение для характеристики Пирогова, как учёного гражданина и честного наставника, имеют его работы «Об успехах хирургии в течение последнего пятилетия» (1849 год), «Отчёт о хирургических операциях с сентября 1852 по сентябрь 1853 гг.», «О трудности распознавания хирургических болезней и о счастий в хирургии, объясняемых наблюдениями и историями болезней» (1854 год). В последней, довольно обширной, монографии Николай Иванович обращал внимание медицинской администрации и общества на то, что требование счастливого результата операции от молодых хирургов может принести пагубный вред больным. Желание показать товар лицом «побуждало бы врачей скрывать истинную историю болезни и заставило бы, в погоне за более удачным результатом, выписывать больных возможно скорей, как бы излеченных». Пирогов настаивал на научном исследовании болезни. Он приводит примеры «трудностей, встречаемых тем, кто без… дипломатии и без суеверия, на пути чисто учёном, хочет быть счастливым врачом и оператором». Излагает случаи, интересные для поучения начинающих врачей. Сообщает примеры из своей практики, где «только верности распознавания» больной «обязан тем, что не лишился жизни под ножом».
Пирогов заявляет, что только осторожное и внимательное исследование приводит к счастливым результатам. Это, однако, не значит, что врач должен стоять у кровати больного «робко и недоверчиво». Успех достаётся врачу смелому и решительному, но только в том случае, если он не ограничивается изучением одной избранной им узкой специальности. «Нужно… обращать на всё самое тщательное внимание и ни малейшей вещи не оставлять без исследования».
Упорно и настойчиво борясь с защитниками устарелых научных взглядов, с противниками движения вперёд, Пирогов не щадил также ничьих самолюбий, не считался с положительными сторонами деятельности своих противников, с их заслугами перед наукой, с их человеческими слабостями. Это создало ему, кроме массы врагов в мелочной чиновной среде, много недругов в профессорских и врачебных кругах.
Вот как объяснил эту сторону характера Пирогова, при его жизни, знаменитый русский клиницист С. П. Боткин, близко знавший гениального хирурга: «В анатомическом театре и клинике Николай Иванович не успел выработать в себе способности скрывать своё нравственное превосходство перед людьми. Это было, по-видимому, причиной того, что вскоре же по приезде Пирогова в Петербург чувство зависти к этому большому человеку перешло в озлобление. Обожаемый своими учениками и всеми, близко знавшими Николая Ивановича, он был ненавидим известной частью нашей медицинской корпорации, не прощавшей ему его нравственного превосходства и той правдивости, которой отличался Николай Иванович в течение всей своей 50-летней служебной деятельности».
Противники Пирогова прибегали к самым низменным приёмам, чтобы выжить его из Медико-хирургической академии. Полагая, что это уменьшит авторитет Николая Ивановича среди больных, они надеялись избавиться таким путём от конкурента в медицинской практике. Ложь, клевета, подкуп тёмных, невежественных больных—всё пускалось ими в ход. Натравили даже на гениального хирурга продажного журналиста, агента жандармов Фаддея Булгарина.
Еще великий Пушкин заклеймил подлое предательство Булгарина по отношению к своему родному польскому народу, писал о его грязной роли в русской литературе и пресмыкательстве перед реакционными министрами Николая I, Выступив в своей мерзкой газете с несколькими клеветническими статьями против личности Пирогова (1848 год), этот презренный журналист имел наглость писать, что великий русский учёный, пролегавший новые пути к мировой науке, оплодотворявший своими идеями отечественную и зарубежную медицину, присваивает себе мысли иностранных специалистов.
Оставляя без внимания личные нападки, Николай Иванович не мог пропустить клевету на его научную деятельность. Он потребовал через Академию наук обуздания клеветника, позорящего русское национальное достоинство. Булгарину пришлось просить извинения.
Недруги Пирогова внешне смирились, но продолжали исподтишка свой поход против него. Травля, интриги, клевета удручали Пирогова, делали пребывание в Медико-хирургической академии несносным. Но оставить науку и преподавание он не мог.
Мысль об отдыхе и покое вообще была чужда Николаю Ивановичу. Ему было всего 43 года. Он был полон творческих замыслов. В нём кипела энергия организатора-новатора науки. Гражданин и патриот, он не мог отказаться от борьбы с общественным злом. Он хотел не только лечить болезни отдельных людей, но вскрывать язвы родины в целом, способствовать исцелению её недугов.
Наука была в представлении Пирогова тесно связана и переплетена с окружающей жизнью. Оторванная от общественных запросов и нужд, она могла стать для него затхлым склепом. В таких условиях, он чувствовал бы себя ещё хуже, чем в окружении прямых врагов и скрытых недругов, натравливавших на него жандармского прислужника Булгарина.
И всё-таки гениальному русскому учёному пришлось уйти. Крепостническое помещичье правительство вело страну в неизменном управлении; рабство для крестьян, угнетение для рабочих и образование для избранных. Страна задыхалась под гнётом тупого, злобного царского самодержавия.
Передовые круги общества понимали весь ужас положения страны при таком правительстве. Даже убеждённый монархист Н. Кутузов в записке, поданной Николаю I еще в 1841 году, писал: «Быстрое обогащение лиц в челе (во главе) управления поразило антоновым огнём все нервы, движущие состав государственный, и ниспровергло остатки нравственности в правлении». Перечислив бедствия, постигшие трудовое население страны в связи с неурожаем 1840 года, автор записки подчёркивает, что причина всех зол в плохом управлении: «Все внимание главных (начальников) обращено на очистку бумаг для представления в отчётах блестящей деятельности, когда сущность управления в самом жалком положении».
При таком положении вещей техника во всех областях народного хозяйства в России была развита очень слабо. Это отразилось на способности страны защищаться от вражеского нашествия. Но захватническая политика царской России вовлекла страну в 1853 году в войну с Турцией. Это была война не только с Турцией. Против России постепенно образовался единый фронт западноевропейских держав. Англия, Турция, Франция и Италия воевали с Россией открыто; Пруссия и Австрия держались формально в стороне, но в критические моменты оказывали на ход войны давление в пользу коалиции врагов России.
Глава четвертая
В СЕВАСТОПОЛЕ
Дела в Крыму шли плохо по тупости главных начальников. Положение русского солдата было ещё хуже: его не только подставляли почти безоружным под удары противника, но обкрадывали здорового, урезывая скудный паёк, грабили больного и раненого, уменьшая ничтожные порции и отпуская фальсифицированные лекарства.
Не было вовремя палаток, одеял, мяса, сухарей, корпии, медикаментов. Не было забот о здоровом солдате и уходе за больным.
После одного большого сражения штабное начальство приказало перевести всех раненых и ампутированных в специально отведённое для них помещение, но ничего не успели приготовить к приёму больных. Когда привезли туда раненых, полил сильный дождь, продолжавшийся три дня. Матрацы плавали в грязи, всё под ними и около них было насквозь промочено. Оставалось сухим только то место, на котором солдаты лежали не трогаясь, при малейшем же движении они попадали в лужи. Больные дрожали, стуча зубами от холода. У некоторых показались последовательные кровотечения из ран. Врачи могли оказывать им лечебную помощь не иначе, как стоя на коленях в грязи. Смертность от голода, болезней и ран была огромная. Всё это было известно в столице. Занимавший при Александре II высокие государственные посты П. А. Валуев писал по поводу Крымской войны: «Зачем завязали мы дело Н. И. ПИРОГОВ не рассчитав последствий, или зачем не приготовились, из осторожности, к этим последствиям? Зачем встретили войну без винтовых кораблей и без штуцеров? Зачем надеялись на Австрию и слишком мало опасались англо-французов? Везде пренебрежение и нелюбовь к мысли, везде противоположение правительства народу». Это писалось в обзоре царствования Николая I через несколько недель после его смерти. Очерк Валуева получил тогда самое широкое распространение в списках.
Честные люди болели душой за родину, за героя-солдата, за славу отечества. Все способные носить оружие стремились на театр войны.
Пирогов решил поехать в Крым. Он хотел служить защитникам родины своими глубокими знаниями, большим опытом, организаторскими способностями. Для этого потребовалось разрешение начальства. Но тут дело Николая Ивановича и застряло.
Одни чиновники рады были уходу Пирогова из Медико-хирургической академии, хотя бы и временному. Другие, ведавшие военно-полевыми госпиталями, не пускали его в армию. Они опасались разоблачений их мошеннических проделок при снабжении здоровых и больных солдат. Николай Иванович стучался во все двери, использовал связи в правящих кругах. Всё было напрасно. Он уже отчаялся в осуществлении своего намерения служить армии, помогать ей в тяжёлой борьбе за честь и достоинство родины.
Но в конце октября 1854 года Пирогов получил «высочайшее повеление» о командировании его «в распоряжение главнокомандующего войсками в Крыму для ближайшего наблюдения за успешным лечением раненых». Это давало ему независимость от госпитального начальства всех рангов. Он получил также разрешение самостоятельно набрать в свой отряд врачей. Слстры милосердия были подчинены ему непосредственно и единолично.
В Крыму Николай Иванович проявил себя как гениальный хирург-администратор и великий патриот. Первая сторона его деятельности получила отражение в классических «Началах общей военно-полевой хирургии». Вторая сторона освещена в обширной литературе воспоминаний очевидцев, в «Севастопольских письмах» самого Пирогова.
«Севастопольские письма» важны я для характеристики Николая Ивановича в героическую эпоху борьбы русского народа с врагом. Они обличают непорядки в армии и высокопоставленных виновников зла. Для этого Пирогов и посылал свои письма. «Севастопольские письма» Пирогова оказывали влияние на общественное мнение страны. Подобно всем документам яркого политического содержания, «Севастопольские письма» Николая Ивановича распространялись в списках, иногда без имена автора. Такие списки переходили из рук в руки, будили дремлющую мысль, устанавливали правильный взгляд на события. Попадали они даже в Сибирь, к ссыльным декабристам.
Дорога из Петербурга в Крым была тяжёлая. Пришлось перенести много неприятностей. Но Пирогов умел видеть не только отрицательные стороны жизни. Город героев привёл его в восторг, и он дал художественное описание Севастополя.
Николай Иванович приехал в Севастополь 12 ноября 1854 года и немедленно окунулся в работу. «Мне некогда, — писал он жене через два дня по приезде в Севастополь,— с восьми утра до шести вечера остаюсь в госпитале, где кровь течёт реками, слишком 4 000 раненых. Возвращаюсь весь в крови, и в поту, и в нечистоте. Дела столько, что некогда и подумать о семейных письмах. Чу, ещё залп!»
При первом посещении главнокомандующего князя А, С. Меншикова великий учёный ужаснулся, увидев, с кем имеет дело. «Вместо человека, сознающего свою громадную ответственность перед народом, который он вовлёк в тяжёлую, неподготовленную войну, вместо начальника армии, понимающего, что ему надо делать», Николай Иванович увидел «площадного шута, не умеющего даже соблюдать внешнее достоинство занимаемого им места».
К этому начальнику армии, не понимающему, как вести себя, и не знающему, что ему делать, Пирогов возвращается в «Севастопольских письмах» несколько раз. Из его отдельных резких отзывов о Меншикове получается яркая, художественно-цельная характеристика этого придворного шаркуна и надменного эгоиста.
По дороге в Севастополь Николай Иванович слышал различные мнения о Меншикове: одни укоряли его за пренебрежение к административной части, другие считали его гением стратегии. Приехав в Севастополь, Пирогов «узнал только одну партию: ненавистников, к которой перешел» он сам.
К подлинным героям обороны Севастополя у Пирогова совсем другое отношение. О Нахимове, о талантливом генерале Васильчикове, о солдатах, о матросах Николай Иванович отзывается с любовью. Он подчёркивает в письмах их искренний, простой, трогательный патриотизм, их желание и умение воевать за родину, их отважные действия, стойкость в бою. Пирогов гордится родными воинами. Вот несколько выдержек из разных писем:
«Матросы и солдаты убеждены, что Севастополь не будет взят». «Наши штуцерные так хорошо стреляют, что удивляют даже англичан». «Французы сделали нападение, но с одной стороны наши пароходы, а с другой штыки так их отжарили, что, по словам пленных раненых, русские дерутся, как львы».
«Наши дрались славно, забегали и на не-приятельскую батарею». «Наши делают ночью небольшие вылазки; в одной из них наши унесли на руках три мортиры с неприятельской батареи. Один казак схватил спящего французского офицера; тот ему откусил нос, а казак, руки которого обхватили крепко француза, укусил его в щёку и так доставил его пленным».
«Теперь в госпитале на перевязочном пункте лежит матрос. Кошка по прозванию? он сделался знаменитым человеком, его посещали и великие князья. Кошка этот участвовал во всех вылазках; да не только вонью, а и днём чудеса делал под выстрелами».
Душой обороны, вдохновителем героических защитников города был Нахимов. Любимец матросов, солдат и всего населения Севастополя, он не пользовался симпатиями одних только бездельников, окружавших Меньшикова. От них поползли в Петербург какие-то «злоязычные слухи про Нахимова». Николаю Ивановичу писали об этом в Севастополь. Возмущённый наглостью клеветников, он просит жену передать всем, кому можно, что «это враки; здесь все говорят о нём, как он этого заслуживает, — с уважением».
С удовлетворением отмечает Пирогов, что Нахимов, «как и все благомыслящие, называет Меншикова скупердяем».
Общение с героями обороны вселяло бодрость, давало силы переносить все невзгоды, облегчало борьбу за лучшее обслуживание защитников отечества. «Терпи, — пишет Николай Иванович жене, требовавшей его возвращения в Петербург, — начатое нужно кончить, нельзя же, предприняв дело, уехать, ничего не окончив; предстоит ещё многое; подумай только, что мы живём на земле не для себя только, вспомни, что перед нами разыгрывается великая драма, которой следствия отзовутся, может быть, через целые столетия; грешно, сложив руки, быть одним только праздным зрителем, кому бог дал хоть какую-нибудь возможность участвовать в ней… Тому, у кого не остыло еще сердце для высокого и святого, нельзя смотреть на всё, что делается вокруг нас, смотреть односторонним эгоистическим взглядом».
В другой раз Пирогов пишет жене: «Я говорил и тебе и всем, что я ехать или исправлять какую-либо должность никогда не буду напрашиваться, как, я бы ни был убеждён, что эта должность будет по мне; а если мне дадут её, то считаю за низость и малодушие отказываться. Чем же я виноват и перед кем, что у меня в сердце еще не заглохли все порывы к высокому и святому, что я не потерял еще силу воли жертвовать; а то, для чего я жертвую счастьем быть с тобою и детьми, должно быть также дорого для тебя и для них… Я не унываю, да и скучать здесь времени нет… день, несмотря на однообразие осады, летит в заботах… Грохота пушек, ло-панья бомб и не замечаешь».
Из Петербурга Пирогов выехал раньше общины сестёр. Он ждал их в Крыму с нетерпением. Наконец, прибыл первый отряд из тридцати сестёр. «Община принялась ревностно за дело; если оне так будут заниматься, как теперь, то принесут, нет сомнения, много пользы. Они день и ночь попеременно бывают в госпиталях, помогают при перевязке, бывают и при операциях, раздают больным чай и вино и наблюдают за служителями, за смотрителями и даже за врачами. Присутствие женщины, опрятно одетой и с участием помогающей, оживляет плачевную юдоль страданий и бедствий».
Сестры трудились самоотверженно, ухаживали за больными и ранеными, не думая о себе. «От занятий, непривычных для них, от климата и от усердия к исполнению обя-заностей почти все переболели; сама их начальница лежит при смерти; три уже умерли».
Община сестёр милосердия оправдала возлагавшиеся на неё надежды. «Замечательно,— пишет Пирогов жене,— что самые простые и необразованные сестры выделяют себя более всех своим самоотвержением и долготерпением в исполнении своих обязанностей. Они удивительно умеют простыми и трогательными словами у одра страдальца успокаивать их мучительные томления. Иные помогают раненым на бастионах, под самым огнём неприятельсккх пушек. Многие из них пали жертвами прилипчивых госпитальных болезней».
В некоторых госпиталях сестры доводили чиновников до самоубийства, вскрывая их мошеннические проделки. «Да, вот ещё геройский поступок сестёр, — радуется Пирогов в письме к жене: — они в Херсоне аптекаря застрелили. Истинные сестры милосердия. Одним мошенником меньше… Правда, аптекарь сам застрелился или зарезался, до оружия дела нет; но это всё равно. Сестры подняли дело. Довели до следствия… Но зато они должны теперь ухо остро держать: с комиссариатским ведомством шутки плохи».
«Я горжусь сам их действиями; я защищал мысль введения сестёр в военных госпиталях против дурацких нападений старых колпаков, и моя правда осуществилась на деле», — писал Пирогов по поводу дошедших а армию слухов о новом походе против женской помощи раненым. Чиновники не могли относиться спокойно к самоубийству госпитальных
воров из-за деятельности сестёр. Не удалась система грязных намёков — повели атаку с другой стороны.
В Петербурге к делу помощи раненым и больным солдатам пристроились разные великосветские ханжи и лицемерки, старавшиеся придать общине бюрократический и внешне-религиозный характер. Пирогов почувствовал новое веяние и в письмах к жене сообщал для передачи главной руководительнице общины сестер, великой княгине Елене Павловне, что «если вздумают вводить в общине формально-религиозное направление, то получатся не сестры, а женские Тартюфы». Но когда из столицы пришло указание, что необходимо считаться с некоторыми лицами. Пирогов написал резкое письмо самой Елене Павловне. Жене он сообщал об этом: «Я высказал великой княгине всю правду. Шутить такими вещами я не измерен. Для виду делать только также не гожусь. Если выбор её пал на меня то она должна была знать, с кем имеет дело. Если хотят не быть, а только казаться, то пусть ищут другого».
Николай Иванович хорошо понимал, что источник петербургских нападок на сестёр — В Крыму, где чиновники непосредственно страдали от их контроля. Поэтому он, как большинство в действующей армии, радовался увольнению главного виновника всех непорядков.
«Я дождался, наконец, что этого филина сменили: может быть, и мы к этому кое-чем содействовали… Я правду говорил: он не годится в полководцы, скупердяй… сухой саркаст, Отъявленный эгоист, — это ли полководец? Как он запустил всю администрацию. все сообщения, всю медицинскую часть! Это. ужас!
И взамен что же сделал в стратегическом отношении? Ровно ничего. Делал планы, да не умел смотреть за исполнением их, потому что ему недоставало уменья на это. Он не знал ни солдат, ни военачальников; окружил себя ничтожными людьми, ни с кем не советовался. Ему удалось надуть некоторых дураков, которые кричали, что без Меншикова Севастополь погиб. Но теперь все мы знаем, что Севастополь стоит совсем не через него, а вопреки ему… Я рад, что этого старого скупердяя прогнали. Он только что мешал».
Тиф свирепствовал в госпиталях. Сам Пирогов, все сестры, все врачи его отряда переболели сыпным тифом, многие умерли. Все подвергались опасности от неприятельских снарядов во время переездов по городу, при работе в лазаретах, на своих квартирах.
Несколько раз возле Николая Ивановича разрывались бомбы. Но эти случаи не отражались на его самочувствии и работоспособности. Когда врачи после небольшого ночного отдыха являлись рано утром на перевязочный пункт, они постоянно заставали Пирогова за работой. «Как родной отец о детях, так заботится Николай Иванович о раненых и больных, — писала своим родным сестра милосердия А. М. Крупская.— Пример его человеколюбия и самопожертвования на всех действует. Все одушевляются, видя его».
Кроме сестёр общины, за ранеными ухаживали местные жительницы. Среди них были, как сообщает Николай Иванович, жёны солдат и офицеров, одна — дочь чиновника, девочка лет семнадцати, наконец, знаменитая Дарья, дочь матроса Черноморского флота, прославившаяся своими подвигами при уходе за ранеными.
С пятнадцатилетнего возраста Дарья осталась круглой сиротой. Зарабатывала свой хлеб стиркой белья для местных жителей и. для военных. Жила она в Севастополе на Корабельной стороне.
Когда неприятель высадил войска в Евпатории, наше командование стянуло значительные части к речке Альма. После первого сражения Дарья устроила при речке свой собственный, ничем не оборудованный перевязочный пункт. Под неприятельским огнём она оказывала раненым первую помощь. Привыкшая к работе, неутомимая девушка быстро переходила от одного больного к другому, Любящие руки нежно перевязывали раны. Страдания уменьшались, раненые успокаивались.
После Альмы Дарья ухаживала за ранеными и больными в Севастополе, работала на перевязочных пунктах, в лазаретах и госпиталях, осаждённого города.
По приезде Пирогова в Крым Дарья явилась к нему, чтобы записаться в общину. Видя, как почтительно относятся к знаменитому хирургу окружающие, слыша, как военные фельдшера и госпитальные служители, обращаясь к Пирогову, называют его «превосходителъством», а между собой — генералам, Дарья оробела. У неё мелькнула было мысль уйти. В этот момент Николай Иванович окончил обход больных и увидел девушку с медалью на груди. Узнав от своего помощника, кто она, Пирогов ласково обратился к Дарье с приветствием и похвалил ‘её за работу на пользу раненых. При первых словах Николая . Ивановича робость девушки как рукой сняло, и она сказала, что хочет продолжать работу вместе с приехавшими сестрами общины.
Пирогов вопросительно взглянул на стоявшую возле него старшую сестру. Та сказала, что Дарья хорошо знакома с делом и справляется с ним, как опытная госпитальная работница, что она с полуслова понимает распоряжения врачей. Николай Иванович поручил старшей сестре заняться с девушкой и подготовить её к приёму в общину. По некоторым формальным обстоятельствам Дарья, однако, в общину не вступила. Это не помешало ей работать попрежнему на пользу раненых, и Пирогов не уставал в письмах к жене и друзьям хвалить Дарью за её «благородную наклонность» помогать раненым.
За своё героическое служение родной армии Дарья получила несколько наград. Имя этой девушки овеяно бессмертной славой. Оно занимает в летописях Севастопольской обороны одну из самых ярких страниц.
Герои наши любили своих «сестричек», относились к ним с душевней ласковостью.
Разоблачая бездельников, уча сестёр бороться со злом. Пирогов советовал обращать внимание не только на худую сторону.
— Не нужно закрывать глаза на худое.— говорил Николай Иванович, — но не следует выбрасывать и хорошее. Если нельзя вырвать сразу с корнем всё худое, то надо уцепиться обеими руками, ногами и зубами за хорошее и не выпускать того, за что раз ухватились.
Жалующимся на трудность борьбы с злоупотреблениями Пирогов отвечал стихами Карамзина: Кто всё плачет, всё вздыхает,
Вечно смотрит сентябрем, Тот науки жить не знает.
—Посмотрите вокруг себя, — добавлял, он, имея в виду подъём общественного настроения после смерти Николая I:— ведь новое потоком льётся к нашему старому. Старые мехи должны лопнуть, наконец, от нового вина.
Пирогов учил, что нельзя жить только настоящим. Надо уметь жить и в будущем.
—Без этого умения — беда,— говорил он— Одна попытка не удалась, надо попытаться сделать иначе. Но за сделанное однажды надо держаться крепко обеими руками.
Сестры держались. Они. по словам очевидцев, выдерживали бомбардировку «с геройством, которое бы сделало честь любому солдату». На перевязочных пунктах и в госпиталях они продолжали делать перевязки раненым, не трогаясь с места, когда бомбы летали у кругом и наносили присутствующим тяжёлые раны.
Николаю Ивановичу тяжело было наблюдать «глупости и пошлости», какие делаются в штабе, видеть, «из каких ничтожных людей
состоят» штабы. «Это ли любовь к родине? гневно пишет Пирогов. — Это ли настоящая воинская честь? Сердце замирает, когда видишь перед глазами, в каких руках судьба войны, когда покороче ознакомишься с лицами, стоящими в челе. Они, не стыдясь, не скрывая перед подчинёнными, ругают друг . друга дураками… Не хочу видеть моими глазами бесславия моей родины; не хочу видеть Севастополь взятым; не хочу слышать, что его можно взять, когда вокруг его и в нём стоит слишком 100 000 войска; — уеду, хоть и досадно. Доложи великой княгине, что я не привык делать что бы то ни было только для вида».
Николай Иванович готов бороться. Но трудно всё время преодолевать «укоренившиеся преграды, что-либо сделать полезное, преграды, которые растут, как головы гидры: одну отрубишь, другая выставится».
Сильно огорчает Пирогова сознание, что своим отъездом из Крыма он сыграет наруку именно тем, с кем боролся за честь родины, за славу отечества, за здоровье героев — защитников Севастополя. Он видит и другие последствия его отъезда. «О, как будут рады многие начальства здесь, которых я так же бомбардирую, как бомбардируют Севастополь,— когда я уеду. Я знаю, что многие этого только и желают. Это знают и прикомандированные ко мне врачи, знают, что их заедят без меня, и поэтому, несмотря на все увещания и обещания, хотят за мною бежать без оглядки. Достанется и сестрам; уже и теперь главные доктора и комиссары распускают слухи, что прежде, без сестёр, с одними фельдшерами, шло лучше. Я думаю, действительно для них шло лучше».
Хотелось быть сейчас в Петербурге в связи Со значительными переменами, ожидавшимися в стране после смерти императора Николая.
Пирогов выехал из Крыма 13 (1) июня 1855 года. В письме из Севастополя он просил жену заблаговременно поселиться с детьми на даче в Ораниенбауме. Николай Иванович хотел проехать прямо на дачу, чтобы избежать, необходимости делать в Петербурге визиты и принимать гостей с их докучными расспросами. Это не избавило Николая Ивановича от свидания с представителями влиятельных придворных и правящих кругов, среди которых на первом плане были брат царя великий князь Константин Николаевич и тётка его великая княгиня Елена Павловна, вдова Михаила Павловича.
Вокруг этих лиц уже тогда группировались те представители придворной аристократии и правящей бюрократии, которые сознавали, что феодально-крепостнический строй должен уступить место либерально-консервативному. Главные обличительные речи Пирогова благосклонно выслушивались в этом кругу, постепенно заполнявшем правительственные места своими ставленниками.
В этом же кругу охотно читались философские трактаты Пирогова о назначении женщины-матери, о воспитании детей, о назначении человека и т. п. Философские размышления Пирогова были изложены им в обширных письмах 1850 года к его невесте, Александре Антоновне Бистром, ставшей вскоре после того его женой. Эти трактаты распространялись в списках по всей России. Их с одинаковым сочувственным вниманием читала либеральные чиновники в петербургских гостиных и ссыльные декабристы в сибирских захолустьях. Эти письма-трактаты в некоторых отношениях соответствовали программе либеральных преобразований, которыми правящий класс хотел парализовать разраставшееся перед: Крымской войной и усилившееся во время войны революционное движение.
Признавалось необходимым провести некоторые реформы в государственном управлении. Николай Иванович был согласен с этим. Но пока война не кончилась, все мысли, все усилия должны быть сосредоточены на армии. Слушая либеральных представителей правящего класса, он думал о больном и раненом защитнике отечества, стремился вернуться на театр войны. Теперь канцеляристы военно-медицинского ведомства не посмели задерживать отъезд Пирогова в Крым.
В конце августа 1855 года Николай Иванович снова был на фронте. В числе других молодых врачей с ним приехал туда только что окончивший университет Сергей Петрович Боткин, прославивший впоследствии русское имя на весь мир как гениальный клиницист.
28 июня был смертельно ранен на Малаховом кургане Павел Степанович Нахимов. Ещё раньше был тяжело ранен другой талантливый вдохновитель обороны Севастополя, военный инженер Тотлебен. В конце августа пал Малахов курган. Героические защитники Севастополя — солдаты и матросы — были перс-биты вражескими снарядами или кучами лежали в палатках на Северной стороне, ожидая отправки в Симферополь для дальнейшей эвакуации.
Участь героического города была решена. Пирогов со своим штабом, как он называл работавших под его руководством врачей, сестёр и фельдшеров, упорядочил, насколько можно было, уход за ранеными. Затем он перенёс свою штаб-квартиру в Симферополь.
В юбилейной речи о Пирогове, в торжественном, заседании общества русских врачей. С. П. Боткин рассказал об этой деятельности Николая Ивановича, свидетелем которой он был: «Осмотрев помещение больных в Симферополе, в котором тогда находилось около 18 тысяч, рассортировав весь больничный материал по различным казённым и частным зданиям, устроив бараки за городом, Пирогов не пропустил ни одного раненого без того или другого совета, назначая операции, те или другие перевязки. Распределив своих врачей по различным врачебным отделениям, он принялся за преследование злоупотреблений администрации… По распоряжению Николая Ивановича мы принимали на кухне мясо по весу, запечатывали котлы так. чтобы нельзя было вытащить из них объёмистого содержимого,— тем не менее…» и т. д.
Письма Николая Ивановича из второй его поездки в Крым отражают тяжёлые нравственные переживания за родину, за её честь и славу, за её многострадальных героических сыновей. «Один акт трагедии кончился; начинается другой, который будет, верно, не так продолжителен, а там — третий. Вероятно, еще до зимы будет окончен и второй акт. О себе ничего не говорю, можно ли при таких событиях говорить о себе».
Пирогов был человек дела. Ни бодрости, ни головы он никогда не терял, Он сразу взялся за упорядочение госпитального хозяйства, сильно запущенного в его отсутствие. Даже самоотверженный труд сестёр не сумели — или не хотели — использовать для облегчения участи защитников родины.
Дела чисто военные тоже удручали. В своё время, после ухода Меншикова и назначения главнокомандующим М. Д. Горчакова, все честные патриоты облегчённо вздохнули. Надеялись, что при нём положение улучшится. Радовался и Николай Иванович.
Разочарование наступило очень скоро. «На этих днях я видел две знаменитые развалины,— писал. Пирогов жене:—Севастополь и Горчакова».
Однако Николай Иванович работал с обычной энергией «и распорядительностью. Главной задачей момента было устройство транспорта раненых. В этом ему много помогли сестры, которые ожили с приездом своего начальника-защитника.
Сам Пирогов работал больше всех своих помощников. Во второй приезд в Крым он «…решился, — как писал жене, — жить не раздеваясь. Не снимаю платье ни днём, ни ночью… Каждый день приходится осмотреть до 800 и до 1000 раненых, рассеянных по городу в 50 различных домах». При такой работе некогда было обдумывать внешнюю форму письменных требований, которые Пирогову приходилось по делам своих госпиталей посылать разным начальникам. В одном из таких требований — на дрова для отопления ледяных бараков — Николай Иванович вместо слов «имею честь просить» написал «имею честь представить на вид».
Начальник госпитальной администрации, которому была послана бумага, пожаловался князю Горчакову. «Вследствие этой жалобы,— пишет Николай Иванович — мы дров не получили, но я за то получил резкий выговор сперва от Горчакова, а позднее — от самого государя».
Государь — Александр II — тоже, как и начальники-формалисты, хотел, чтобы всё было внешне благополучно. «Сегодня сюда ожидают государя, — писал Николай Иванович из Симферополя 28 октября ст. стиля, — и всё в ужасном движении; по улицам скачут и бегают; фонари зажигаются, караульные расставляются; неизвестно, сколько времени он здесь пробудет, куда отсюда поедет. Горчаков уже здесь. Все мои представления о госпиталях и т. п., которые до сих пор не были исполнены и лежали в главной квартире, вдруг явились сюда на сцену, по крайней мере, на бумаге… посмотрим, что дальше будет».
Царь приехал, обошёл в сопровождении генерал-штаб-докторов некоторые госпитали. Туда, где был Пирогов со своей общиной, Александра Николаевича не повели. Всё обошлось благополучно — к удовольствию Горчакова и его помощников. «Государь хотел остаться всем довольным, — сообщал Пирогов жене,— и остался, хотя многое не так хорошо, как кажется… Больные зябнут жестоко в бараках и госпитальных шатрах… вывоз делается с каждым днём труднее; а беспрестанно отписываюсь с главнокомандующим; и на бумаге всё идёт как нельзя лучше, но не на деле».
Позор родины ничему не научил царских генералов. Продолжалась прежняя неразбериха, усилилось воровство, яростнее стали атаки интендантских и госпитальных мародёров на Пирогова, его врачей и сестёр. Когда Николай Иванович требовал упорядочения госпитальной администрации, начальство сообщало царю, что Пирогов мешает вести военные операции, что он хочет быть главнокомандующим.
Пирогов не стремился к управлению военными операциями, но армейская масса любила его и верила в него. Заботы Николая Ивановича о больных и раненых, его беззаветная преданность своему делу, самоотверженный труд; видимое даже неопытному глазу исключительное мастерство у операционного стола окружили его имя легендами.
Любопытный эпизод передал свидетель хирургической деятельности Пирогова в Крыму в рассказе «Несколько случаев из жизни защитников Севастополя». Рассказ был напечатан в газете «Русский инвалид» № 115 за 1855 год. Пирогов отрезал стрелку Одесского егерского полка Арефию Алексееву разможжённую» неприятельским ядром ногу. Стрелок перенес операцию, как герой. Когда оставшийся отрубок был перевязан, Алексеев вынул из своей тряпицы два рубля и, подав один из них Николаю Ивановичу, сказал:
— Хорошо вы, ваше благородие, отрезали мне ногу; возьмите себе половину добра моего; дай вам бог здоровья.
Окружающие рассмеялись, а Пирогов объяснил больному, что ему за работу платы от оперированных не полагается. Алексеев сконфузился, но тотчас оправился и попросил водки. Николай Иванович велел подать ему чарку. Выпив, раненый стрелок снова обратился к Пирогову:
— Велите уже дать по чарке и товарищам моим. Хорошо подобрали и славно несли до самого перевязочного пункта.
Грохот пушек затихал, усиливался скрип дипломатических перьев. Дело подходило к развязке. Героизм русских солдат внушил противнику уважение к храбрости и стойкости нашей армии. Неприятель убедился, что ему не удастся осуществить свои завоевательные кланы и что дальнейшие жертвы его будут напрасны,
Император Александр ІІ усердно замаливал в церквах ужасные грехи, совершённые в царствование его «незабвенного родителя». Это, однако, не облегчало положения правительства. Дела на внутреннем фронте требовали скорейшего заключения мира с врагом внешним. Западноевропейская коалиция также Стремилась к миру.
Госпитали постепенно разгружались. Ни-колай Иванович мог уехать из Крыма. Расставаясь со своими сотрудниками, он воздал, должное сёстрам общины. В официальных отчётах, в журнальных статьях, в «Историческом обзоре» деятельности сестер, в личных беседах он выдвигал на первый план огромную пользу для армии женского ухода за ранеными воинами на фронте.
Всегда подчёркивая высокие нравственные качества женщин нашей страны, Пирогов заявлял, что поведение сестёр милосердия на театре войны, вопреки предсказаниям придворных циников, было примерным и достойным уважения. Их обращение со страждущими было самое задушевное. Весь строй их жизни, вся их деятельность были, в полном смысле слова, благородными.
После войны Пирогов напечатал этот «Исторический обзор» за границей. Он хотел выявить перед всем миром великие достоинства наших женщин, показать, как они горячо любят родину, как жертвуют здоровьем и жизнью для армии. «Мы не должны, — писал Пирогов, — дозволить никому переделывать историческую истину. Мы должны истребовать пальму первенства в деле столь благословенном и благотворном и ныне всеми принятом».
Великий учёный и патриот был горячим сторонником освобождения женщин от гнёта феодально-крепостнического строя. В работе женщин на пользу больных и раненых воинов Николай Иванович видел первый шаг к уравнению их с мужчинами. Отстаивая в правящих кругах полноправие, он говорил, что настоящим образом понял значение женской работы во время Крымской кампании. Там Пирогов, по его словам, мог ежедневно убеждаться, присматриваясь к «обдуманным суждениям и аккуратным действиям» сестёр, что «мужчины не умеют ни достаточно ценить, ни разумно употреблять природный такт и чувствительность женщин».
«Они должны занять место в обществе, более отвечающее их человеческому достоинству и их умственным способностям, — заявлял знаменитый учёный. — Женщина, если получит надлежащее образование и воспитание, может так же хорошо усвоить себе научную, художественную и общественную культурность, как и мужчина. До сей поры мы совершенно игнорировали чудные дарования наших женщин».
Сёстры милосердия, по утверждению Пирогова, «не только уходом за ранеными, но и в управлении многих общественных учреждений доказали, что женщины более одарены способностями, чем мужчины». Отстаивание Николаем Ивановичем прав женщины в то время вызывало восхищение многих замечательных русских писателей. Н. С. Лесков причислял Пирогова за его настойчивую пропаганду равноправия женщин к тем немногим праведникам, ради которых, согласно легенде, прощаются грехи целых областей.
Николай Иванович придавал периоду 1854— 1855 годов в жизни страны огромное значение. «Не без чувства гордости вспоминаешь прожитое — писал он, в 1865 году. — Мы взаправду имеем право гордиться, что стойко выдержали Крымскую войну; её нельзя сравнивать ни с какою другою».
Глава пятая
ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
В начале декабря 1855 года Пирогов вернулся в Петербург и вскоре закончил последние препараты для «Ледяной анатомии». Многолетний исследовательский учёный труд был завершён. Можно было приступить к дальнейшей научной работе. Но из Медико-хирургической академии Николай Иванович ушёл.
Много раз в печати появлялись упрёки по адресу Пирогова в том, что он оставил научно-преподавательскую деятельность. Объясняли его уход различно, между прочим — утратой интереса к науке. Но это совершенно неверно.
Деятельность Пирогова в Крыму открыла новую эпоху в истории военно-медицинского дела. Осуществляя на фронте свои идеи в области военно-полевой хирургии, он хотел передать свой опыт всем, кому приходится иметь дело с больным и раненым воином. Надо было привести в порядок собранный в Крыму материал, согласовать мысли, возникшие в последнюю войну, с впечатлениями, вынесенными из кавказской поездки 1847 года, обработать всё это с учётом отдельных сообщений других деятелей военной медицины, дать сравнительно-исторический обзор мероприятий по организации медицинской помощи на полях сражений.
Труд предстоял огромный. Для осуществления его не было надобности производить экспериментальные исследования в анатомическом институте, не требовались также Дальнейшие наблюдения у постели больного. Но было необходимо душевное спокойствие.
Кроме возможности служить родине облегчением участи её защитников, Николая Ивановича, как он говорил, радовало в Крыму отсутствие «удручающих жизнь, ум и сердце чиновничьих лиц, с которыми по воле и по неволе встречался ежедневно в Петербурге». Больше всего приходилось сталкиваться с этими лицами в Медико-хирургической академии. Хотелось уйти от них подальше. «Понятно, — говорил С. П. Боткин в юбилейной речи о Пирогове, — что пребывание Николая Ивановича в Севастополе, Симферополе хотя и дало ему право встать рядом с нашими народными героями, но значительно увеличило число его непримиримых врагов и между людьми, власть имеющими, Николай Иванович, повидимому, сознавал, что продолжать службу в ведомстве военного министерства ему было неудобно».
Кафедру Пирогова в академии занял его ассистент, профессор П. Ю Неммерт. но он ни в каком отношении не мог заменить своею великого предшественника и учителя.
В литературе неоднократно возникал вопрос о школе Пирогова. В точном смысле слова такой школы и не было. Сам Николай Иванович мог в «Дневнике старого врача» упомянуть в качестве своего ученика лишь одного деятеля русской медицинской науки — известного киевского профессора В. А. Караваева. Но и этого он мог назвать только потому, что Караваев, который, кстати сказать, былсверстником Пирогова, приехал в Юрьев в последние годы профессуры там Николая Ивановича и писал докторскую диссертацию на предложенную им тему.
Некоторые слушатели Пирогова по Юрьевскому университету занимали впоследствии видное положение в медицинском мире и в воспоминаниях о Николае Ивановиче с гордостью называли себя его учениками. Но ни один из них не был продолжателем дела Пирогова в прямом смысле слова.
Более чем двенадцатилетнее преподавание Николая Ивановича в Медико-хирургической академии отмечено в истории русской хирургии всего двумя-тремя крупными именами. Но и эти талантливые учёные могут быть названы учениками Пирогова главным образом потому, что они были слушателями его лекций, наблюдали его операции.
Объяснение такому странному, на первый взгляд, и редкому в истории науки явлению заключается в особенностях характера гениального хирурга. Пирогов был сильной, волевой личностью. Он обладал не только светлым умом, гениальными способностями, безграничным трудолюбием, но и пламенным темпераментом. Этому замечательному русскому учёному и выдающемуся человеку были свойственны обычные человеческие слабости. Целеустремлённый и настойчивый, новатор науки, которому приходилось добиваться торжества своих идей путем упорной, порою жестокой борьбы, Николай Иванович выработал в себе черты властности, переходившей в деспотизм. Это отражалось на его характере. Нажитые при неустанном труде в плохой гигиенической обстановке тогдашнего анатомического института болезни также оказывали своё влияние. С годами Пирогов становился всё более раздражительным, неуживчивым, нетерпимым к чужому мнению. Людям с крупной индивидуальностью трудно было работать под его руководством.
И тем не менее влияние Пирогова на развитие русской и всей мировой научной медицины огромно. Все отечественные хирурги и анатомы — дореволюционные и советские, — многие выдающиеся зарубежные деятели военной медицины считают себя его учениками. По верному определению историка хирургии, «школа Пирогова— вся русская хирургия». Великие заслуги Пирогова перед Родиной и человечеством живут и вечно будут жить в памяти благодарного потомства.
Возвращаясь из Крыма в Петербург, Николай Иванович в пути и в самой столице только и слышал разговоры о необходимости перемен. Каждая группа, каждый класс населения ждали перемен в соответствии со своими интересами, по своему пониманию.
Крестьяне изнемогали под бременем крепостнической эксплуатации. Случаи жестоких расправ с помещиками превратились в бытовое явление. Восстания крестьян и волнения среди рабочих принимали стихийный характер. Грозные признаки надвигающихся бурь устрашали многих.
Правительство жестоко подавляло восстания вооруженной силой, сурово расправлялось с рабочими. Тем не менее оно «после пораженияв крымской войне увидело полную невозможность сохранения крепостных порядков». «Крымская война показала гнилость и бессилие крепостной России».
Прежде чем проводить реформы, хотели успокоить общественное мнение. Чтобы доказать искренность желания отменить крепостные порядки, решили ввести в состав высшей администрации лицо, не принадлежащее к бюрократии. В правительственных кругах остановились на Пирогове, как на человеке, наиболее подходящем для намеченной цели.
Философские трактаты Николая Ивановича, написанные им в начале пятидесятых годов, еще тогда распространялись в списках и усердно читались в широких кругах общества. По возвращении Пирогова из Крыма его убедили опубликовать один из своих трактатов в журнале «Морской сборник». Это было издание, сравнительно свободное от воздействия полицейской цензуры. Оно состояло в непосредственном ведении царского брата, великого князя Константина Николаевича, официально возглавлявшего морское министерство и считавшегося в обществе главой либеральной партии. В «Морском сборнике» печатались статьи по вопросам, волновавшим всё тогдашнее общество. В другом издании такие статья не пропустила бы цензура, а из «Морского сборника» их могли беспрепятственно перепечатывать, полностью или в извлечениях, все другие журналы и газеты.
В июльской книжке «Морского сборника» за 1856 год появилась за подписью Пирогова статья под названием «Вопросы жизни».
Это был один из упомянутых выше трактатов 1850 года, приспособленный автором для печати. Изложенные в этой статье мысли о воспитании привлекли всеобщее внимание. Сам эпиграф статьи Пирогова: «К чему вы готовите вашего сына? — Быть человеком!» — до известной степени соответствовал педагогическим идеалам лучшей части тогдашнего общества, унаследованным от проповедей Белинского и Герцена пропагандировавшимся Чернышевским и Добролюбовым.
Расплывчатость статьи Пирогова, туманность ее давали возможность каждому воспользоваться ею для изложения своих взглядов на устройство общества в ту пору всеобщего стремления к переустройству и обновлению. Мысли самого популярного после Крымской войны человека, гениального хирурга и знаме-нитого учёного, о воспитании получили большое распространение.
Статья Пирогова привлекла внимание общества резким обличением старой системы воспитания, требованием воспитывать людей с честными убеждениями, которые может выра-ботать только тот кто «приучен с первых лет жизни любить искренно правду, стоять за неё горой и быть непринуждённо откровенным как с наставником, так и с сверстниками». Наряду с такими высказываниями в очерке были мистические рассуждения об уповании в промысел и т. п. Ради этих и других подобных 6т-ступлений правящие круги простили Николаю Ивановичу рискованное, с их точки зрения, требование доставить молодёжи воспитанием «все способы и всю энергию выдерживать неравный бой с обстоятельствами жизни».
Одним из первых откликнулся на «Вопросы жизни» Н. Г. Чернышевский (в августовской книжке «Современника»). Изложив ту часть статьи Пирогова, где говорится о вреде специальных знаний без общего развития, вождь крестьянской демократии писал: «Кто и не хотел бы, должен согласиться, что тут всё — чистая правда, — правда очень серьёзная и занимательная, не менее лучшего поэтического вымысла». Чернышевский призывал читателей поверить Пирогову в вопросе, относительно которого их мнения сходились: «Если он, слава наших специалистов, говорит, что спе-циализм обманчив, вреден и для общества, и для самого обрекаемого на специализм, когда не основан на общем образовании, — кто у нас может сказать: «я лучший судья в этом деле, нежели г. Пирогов».
Сочувственные отзывы о статье Пирогова появились во всех тогдашних русских журналах и газетах.
Взгляд Пирогова, высказанный в этой и в других позднейших статьях на дело просвещения, был проникнут либеральными иллюзиями того времени.
Кружок Константина Николаевича выдвинул популярного хирурга на пост руководителя просвещения. Предлагали царю назначить Пирогова сперва товарищем министра, а затем министром. Но царь не любил Пирогова. Еще наследником престола, он вслед за Булгари-
ным громко называл знаменитого профессора в присутствии высшего офицерства живодёром. Царя раздражало нарушение Пироговым придворных правил поведения при разговоре с «высочайшими» особами. Сохранился яркий рассказ об одном из таких случаев. Сообщая М. П. Погодину о возвращении Александра II из поездки на театр войны в 1855 году, П. С. Савельев писал: «Государь встретил… Пирогова, который совершенно откровенно высказал правду о воровстве в Севастополе. Государь не верил, выходил из себя и говорил: «неправда, не может быть!» и возвышал голос. А Пирогов, также возвысив голос, отвечал: «правда, государь, когда я сам это видел!».
Царю твердили, что включение Пирогова в состав правительства поможет успокоению общества. Но Александр ІІ не хотел назначать его ни министром, ни товарищем министра. Ведь в таком случае пришлось бы встречать этого неприятного человека довольно часто. Наконец, император согласился назначить Пирогова на высшую должность по ведомству просвещения в провинции.
Общественный подъём, охвативший русскую интеллигенцию после войны, увлёк также и Пирогова. Ему казалось, что он принесёт родине больше пользы в должности администратора просвещения, чем в качестве преподавателя анатомии.
В сентябре 1856 года царь подписал имея-вой указ сенату о назначении Пирогова попечителем Одесского округа. При этом из правящих кругов распространялись в обществе слухи о скором переходе популярного профессора на пост министра народного просвещения.
Пирогов развил в Одессе кипучую разностороннюю деятельность. Он часто объезжал все губернии округа (Херсонскую, Таврическую, Бессарабскую, Екатеринославскую, Область войска Донского). Останавливался в самых маленьких захолустных местечках. Избегал торжественных встреч. Располагался на ночлег у бедняков-учителей, ложась рядом с ними на полу и беседуя в долгие ночные часы на тему о воспитании. Во время уроков запросто являлся Николай Иванович в школы и гимназии, усаживался на скамьи рядом с учениками, присматриваясь к ходу преподавания и давая указания неопытным учителям.
Много внимания уделял Пирогов низшей школе, которая выпускала детей прямо в жизнь с чрезвычайно ограниченной подготовкой. Он заботился об учреждении педагогической семинарии для подготовки хороших учителей низшей школы. Как правильно отметил один из биографов Пирогова, он распахнул двери в затхлые подвалы дореформенной школы. Туда ворвался тёплый луч солнца, вошла струя свежего воздуха, её охватил шум жизни.
Много сделал Пирогов для создания на юге либеральной прессы. Он передал состоявшую в ведении попечителя округа газету «Одесский вестник» двум либеральным профессорам лицея нечто среднее между гимназией и университетом). Сам поместил в ней несколько больших статей на педагогические темы. Статьи перелечатывались большинством тогдашних русских журналов и газет. Их читали все учи. теля, принимали высказывания Николая Ивановича к руководству.
Первое врёмя представитель высшей власти в крае, генерал-губернатор граф А. Г. Строга-нов, относился к деятельности Пирогова спокойно. Но, когда попечитель передал газету профессорам, генерал-губернатор насторожился. Программная статья самою Пирогова не понравилась графу Строганову. Начальник учебного округа заявлял в «Одесским вестнике», что газета должна прислушиваться к мнению публики. Пирогов писал о необходимости равноправия для всего многонационального населения Новороссии: » Вспомните, что «Одесский вестник» может попасть в руки и великорусса, и малороссиянина, и молдавана, и грека, и еврея». Нельзя также потакать низменным вкусам толпы или проявлять национальный шовинизм: «истинный талант и истинное искусство привлекает, не спускаясь».
Генерал-губернатор не выдержал Он завёл с Петербургом переписку о необходимости отобрать газету из рук Пирогова и его ставленников. Графу Строганову энергично содействовали губернский предводитель дворянства и другие лица, посылавшие в министерство жалобы на «развращающее» влияние газеты.
Царь велел уволить Пирогова. Либеральным придворным кругам удалось в июле 1858 года. добиться перевода Николая Ивановича попечителем в Киев «Язык до Киева доведёт»,— оставил по этому поводу генерал-губернатор.
Деятельность Пирогова в Одессе имела большое значение и для развития высшего образования в Новороссии. Благодаря его настоятельным указаниям был учреждён в Одессе университет, остававшийся до самой Великой Октябрьской социалистической революции единственным высшим учебным заведением в крае.
В Киеве Пирогов продолжал свою прежнюю педагогическую деятельность. Статьями в общих журналах и в основанных им печатных «Циркулярах» по округу Николай Иванович, как и в Одессе, «вечевым колоколом будил спящих» (слова современника).
Много внимания уделял попечитель развитию в педагогах духа коллегиальности. Предлагал обсуждать на общих собраниях педагогических советов новые методы преподавания. Устраивал литературные беседы в средней школе. Содействовал открытию воскресных и вечерних школ для взрослых. Заботился о насаждении среди учащихся любви к искусству. Защищал студентов от придирок полиции. Поощрял открытие газет и журналов для национальных меньшинств. Облегчил положение подцензурной печати. Предложил министерству освободить студентов-медиков от обязательного посещения лекций по богословию. Ввёл в школьные программы преподавание основных начал гигиены. Требовал исследования учащихся в психофизическом отношении, указывая, что леность, рассеянность, невнимательность зависят не от злой воли детей, а от строения их организма, от состояния здоровья школьников.
Пирогов сам заявлял впоследствии, что в должности попечителя округа он старался быть миссионером просвещения. Он «преимущественно заботился, — пишет один исследоватёль, —о соглашении школы с жизнью, о возбуждении в учащих и учащихся уважения к человеческому достоинству и истине».
В этот период своей деятельности Пирогов стремился сглаживать шероховатости межнациональных отношений, обращался к учащимся избегать резкостей, не раздражать начальства, т. е. жандармов и генерал-губернатора, проявлять такт и т. п. Здесь еще больше отразился либерализм политических взглядов Пирогова.
В Киеве были написаны, или продуманы, основные труды Николая Ивановича о высшем образовании. Намеченные Пироговым пути университетской реформы были для того времени недостижимым идеалом. Только значительно позднее требования и пожелания Пирогова в области высшей школы стали постепенно и частично проводиться в жизнь.
Просветительная деятельность Пирогова не нравилась киевскому генерал-губернатору так же, как одесскому. В первом своём всеподданнейшем отчёте после перевода Николая Ивановича в Киёв генерал-губернатор князь И. И. Васильчиков писал, что «киевские студенты требуют особенного за собою наблюдения: между ними заметен дух вольнодумства и стремление заводить порядки, не чуждые патриотических замыслов; в учениках гимназии тоже заметны вольнодумство и легкомыслие; к сожалению, попечителем учебного округа, в целях развития в учащихся понятия о чести и добре, примяты меры, которые могут питать вредное направление молодёжи.
В конце 1859 года состоялось в Петербурге совещание попечителей учебных округов по вопросу о предотвращении студенческих волнений. Придворные либеральные круги воспользовались приездом Пирогова в столицу, чтобы снова выдвинуть его на руководящий пост в министерстве просвещения. Николая Ивановича уверяли, что при известных условиях государь согласится на это. Пирогова просили только не говорить резко в присутствии императора.
В семейном архиве Пирогова сохранилось два его письма к жене об этих переговорах и свидании его с царём в декабре 1859 года. «Великая княгиня уже намекала мне о товариществе по министерству народного просвещения, но я решительно отказал. Избавил бог теперь. Она говорит: главное, нужно получить доверие государя. Я знаю, что это — главное; да в этом-то и штука, что его или не получишь, или, если и получишь, го не так, как бы нужно было. В первых числах января я отсюда уеду, что бы там ни толковали, я уж об этом объявил министру».
От поста товарища министра Пирогов отказался потому, что не считал возможным участвовать в рядах правительства, подчинявшегося влияниям крепостнических придворных кругов. Он не считал возможным «исказить свой образ действий для того только, чтобы утешать себя обманчивою тишиною. пассивным безмолвием и кажущимся порядком».
В следующем письме Николай Иванович сообщает: «Представлялся государю и великому князю. Государь позвал ещё и Зиновьева и толковал с нами целых 3/4 часа; я ему лил чистую воду. Зиновьев начал благодарением за сделанный им выговор студентам во время его проезда через Харьков,— не стыдясь при мне сказать, что это подействовало благотворно. Жаль, что аудиенция не длилась ещё 1/4 часа; я бы тогда успел высказать всё, — помогло ли бы, нет ли,— по крайней мере с плеч долой».
Незачем было отказываться. Всё равно царь не согласился бы назначить Пирогова товарищем министра. Князь Васильчиков продолжал жаловаться на попечителя. Он писал царю, что по вине Пирогова киевская молодёжь совсем распущена: ученики гимназии не застёгивают мундиры на все пуговицы, учителя отпускают усы, студенты разговаривают с попечителем запросто.
Перечисляя «вредные» мероприятия попечителя, генерал-губернатор сообщал в Петербург, что Пирогов предлагает устроить учительские семинарии для подготовки исключительно из крестьян преподавателей сельских школ. Попечитель утверждает, что лучшим учителем крестьян может быть крестьянин, знакомый с потребностями сельчан, с их бытом и нуждами. В это дело вмешалась высшая церковная власть. Синод заявил, что обучение крестьян должно оставаться в руках духовенства. Только духовное лицо может при обучении «простого человека указать ему способы употребления столь опасного оружия».
Царь разделял возмущение’ синода просветительными планами Пирогова. Он высказывал это даже за обедом своим приближённым. Один из них, Павел Муханов, сообщил в письме к брату: «Государь вовсе не одобряет проект Пирогова о всяческом облегчении доступа в университет, так чтобы все желающие в него вступить, даже и крестьяне, не подвергались экзамену. Государь сказал, что тогда будет столько же университетов, сколько и кабаков». Для царя кабаки были важнее университетов.
Васильчиков требовал от царя, чтобы из Киева убрали Пирогова, иначе генерал-губернатор угрожал своей отставкой. Он писал о крамольности педагогических взглядов попечителя, о его попустительстве революционной пропаганде во всех учебных заведениях округа.
Друзья писали Николаю Ивановичу из Петербурга, что дело его совершенно проиграно при дворе. Ему советовали подать царю заявление о желании уйти с поста попечителя. Обещали устроить почётное положение с большим окладом. Николай Иванович и сам видел, что оставить должность попечителя надо, но посылать царю заявление не хотел. «Наконец, осуществилось то, что я предчувствовал в течение пяти лет,— писал он своим придворным друзьям.— Министр дал мне знать, что сильная интрига очернила меня и что он не уверен в том, что ему удастся защитить меня и мой образ действий… Мне советуют принять другое назначение и немедленно редактировать в этом смысле моё прощение об отставке, чего я, конечно, не сделаю. Зачем я стану упорствовать в моих попытках быть полезным отечеству моею службой? Разве они не убедили меня в том, что во мне нехватает чего-то, чем необходимо обладать, чтобы быть приятным и казаться полезным. Я могу сказать, положа руку на сердце, что, вступив на скользкий путь попечителя округа, я старался всеми силами и со всею, свойственной моей душе энергией, оправдать пред своим отечеством высокое доверие, мне оказанное… Я не довершил ни одного проступка, которого не мог бы оправдать пред судом своей совести. Больше этого я не мог сделать».
Это было извинение перед своими придворными либеральными друзьями, которые так много заботились о нем.
Придворные друзья всё-таки пытались отстоять Пирогова. Это можно видеть из другого его письма: «Я не делаю и не сделаю первого шага, потому что я считаю такой образ действий слабостью. Я потому буду спокойно ждать, пока со мною простятся или меня заставят проститься. Я покоряюсь судьбе и тем утешен, что имею между моими друзьями очень мало глупцов, а между врагами — много слабоумных».
После манифеста, 19 февраля 1861 года о так называемом освобождении крестьян Александр II стал увольнять своих либеральствующих министров. 15 марта 1861 года он подписал указ об увольнении Пирогова от должности попечителя, Другого назначения Николай Иванович не получил.
К киевскому периоду педагогической деятельности Пирогова относится знаменитая серия статей о нем Н. А. Добролюбова. Расценивая воспитательные идея гениального хирурга так же положительно, как их расценивал Н. Г. Чернышевский, великий критик в то же время отмечал непоследовательность Пирогова как административного деятеля. Но об этом у многих составилось неправильное представление, которое встречается иногда и теперь. В этой книге не представляется возможным подробно рассмотреть вопрос о столкновении гениального критика-революционера с Пироговым. Вкратце дело обстояло так.
В одесском округе попечитель Пирогов отменил телесные наказания учащихся, доказывая вред этой меры в педагогическом отношении и нецелесообразность ее в отношении административном. Вместо розог он ввел товарищеские суды учащихся.
В Киеве Пирогов также пытался циркулярами и статьями уничтожить телесные наказания, но встретил сильное противодействие со стороны местных педагогов. Многие из них уже отказались от иллюзии медового месяца русских свобод. К тому же они учуяли, что «наверху» Пироговым недовольны. Директора гимназий говорили, что учителя не могут войти в класс, если у них будет отнято такое верное устрашающее средство, как розги. «Не важно даже, чтобы ученик был наказан, — говорили они, — важно, чтобы он знал, что может быть наказан».
Николай Иванович забыл, что, принимая должность попечителя, он ставил свои условия и обещал «не перерождаться», забыл, как он заявлял попечителю Медико-хирургической академии, что Считает недостойным уступать требованиям большинства, если эти требования идут в разрез с его убеждениями. Неуступчивый и резкий в вопросах науки и личной жизни, Пирогов оказался покладистым в делах общественных и, уступая натиску реакционных чиновников-педагогов, утвердил предлагаемые ими правила о проступках и наказании учеников. В этих правилах были и такие меры, как наказание розгами. Однако самые правила попечитель отредактировал так, что фактически телесные наказания в школе отменялись. Чтобы высечь ребенка, учитель должен был преодолеть столько формальных препятствий, что не только терялся всякий смысл этой меры, но часто не удавалось и применить ее. Но признание знаменитым ученым самого принципа телесных наказаний вызвало возмущение в радикальных кругах общества и нападки на Пирогова в печати. Резче всех напал на него Н. А. Добролюбов. Вместе с тем он ясно и определенно писал, что выступает против Пирогова только потому, что авторитет великого ученого и популярного попечителя, оставляющего в школьной системе розгу, хотя бы условно, узаконяет меру реакционную и вредную для дела воспитания. При всей резкости своих статей Добролюбов выгораживает Пирогова из круга киевских педагогов, против которых, собственно, и направлена его статья. Он подчеркивает, что Пирогов действует гласно, а большинство педагогов — сторонники сечения — прячутся за него.
Статьи Добролюбова и его сатирическое стихотворение о киевских розгах вызвали Сильный шум в либеральной печати, Старавшейся под видом защиты Пирогова облить помоями «мальчишек», позволяющих себе учить старших и перестраивать жизнь.
Пирогов напечатал в киевских «циркулярах» «Отчет о следствиях введения правил…», где заявляет, что правила «были не поняты, искажены и представлены в превратном виде». С обычной своей прямотой, не прячась за директоров и педагогов, Пирогов берет вину на себя и откровенно говорит об умеренности своих общественно-политических взглядов, о своем подчинении — существующему строю.
Проводы Николая Ивановича после увольнения его с поста киевского попечителя превратились во всероссийский триумф популярного учёного и педагога. В то же время устроенные в честь Пирогова банкеты носили характер всеобщего протеста против ясно наметившегося в период реформ поворота правительства к политике реакции.
Прощаясь с профессорами университета и учителями округа, Николай Иванович, между прочим, сказал:
Если мы верно служили идее, которая, по нашему твердому убеждению, вела нас к истине путём жизни, науки и школы, то будем надеяться, что и поток времени не унесёт её вместе с нами.
При прощании со студентами Киевского университета Пирогов говорил:
Я принадлежу к. тем счастливым людям, которые хорошо помнят свою молодость… Кто не забыл своей молодости и изучал чужую, тот не мог не различить и в её увлечениях 100
стремлений высоких и благородных, не мог не открыть и в её порывах явлений той грозной борьбы, которую суждено вести человеческому духу за дорогое ему устремление к истине и совершенству.
Вы, думаю, уверились, что для меня все студенты были равны без различия национальностей. Но, не различая ваших национальностей перед лицом науки, я никогда не мечтал о слитии вас в одно целое, избегал раздражать самолюбие и навязывать вам такие убеждения, которых у нас не могло быть, потому что гнушался притворством и двуличием…
В речи при прощании с киевским обществом Пирогов сделал ряд намёков на общеполитическое положение страны и на условия своей административно-педагогической деятельности.
Позднею весною, после продолжительной и суровой зимы, я буду орать и засевать мои поля, запущенные, засорённые плевелами и с закопавшейся вблизи саранчёю… Быв попечителем, я также орал и засевал моё поле позднею весною, едва оттаявшее. На нём была ещё ледяная кора. В нём была закопавшаяся саранча. Труд не был свободный…
В речи при прощании с еврейским обществом Пирогов говорил, что сочувствие еврейскому народу — вовсе не заслуга его.
Это лежит в моей натуре. Я не мог действовать против себя самого. С тех пор, как я выступил на поприще гражданственности путём науки, мне всего противнее были сословные предубеждения, и я невольно перенёс этот взгляд и на различия национальные. Эти убеждения, выработавшись целою жизнью, сделались для меня второю натурою…
Педагогические заветы гениального хирурга и анатома заключались в проповеди гуманного отношения к учащимся, в заботах о воспитании человека-гражданина, в стремлении направить школу на службу высшим потребностям народа, в желании объединить науку, школу и жизнь, в постановке важнейших теоретических и практических вопросов воспитания и образования.
Среди педагогических заветов Пирогова видное место занимает его требование к молодёжи — развивать в себе волю: «Чего не достигнешь культурою воли? Принудь, заставь себя… Трудись… Не давай собою завладеть праздности». Нельзя поддаваться случайным обстоятельствам. Нужно управлять ими. Поддаваться им — «самоутешение, самообольщение». Это — «очень спокойно, не нужно ни напряжения, ни культуры воли, ни самовоспитания, ни самоосуждения… Чудесный, спокойный сумбур, освобождающий от всякой ответственности и от всякой деятельности». Необходим «труд, настойчивый и образовательный труд».
Идеи Пирогова во многом служили отправным пунктом для деятельности последующих поколений педагогов и развития передовой педагогической мысли. Несколько десятилетий подряд имя прославленного попечителя служило знаменем для русских прогрессивных педагогических обществ.
Были попытки со стороны реакционных группировок выдвинуть на первый план мистический элемент в педагогических и философских писаниях Пирогова. Но, как отмечал еще сам Николай Иванович в прощальной киевской речи, время обсудило и оценило его убеждения и действия. В советской педагогической литературе, критически разрабатывающей наследие лучших учителей дореволюционной России — К. Д. Ушинского, В. Я. Стоюнина и других,— отдаётся должное всему положительному в педагогической деятельности Пирогова.
Подводя итог обзору основных педагогических статей Н. И. Пирогова после увольнения его с поста попечителя Киевского учебного округа, К. Д. Ушинский писал: «Если, по несчастью, педагогическая деятельность Н. И. Пирогова остановилась на том, что он уже сделал, то и тогда почтенное имя его не умрёт в истории русского просвещения».
Ушинский правильно оценил значение просветительной деятельности гениального «целителя телесных язв». Советская педагогика сталинской эпохи утвердила за Пироговым звание классика русской педагогики и отметила, что он высоко поднимается над современными ему представителями западноевропейской педагогики.
Получив отставку, Пирогов уехал в имение Вишня Подольской губернии, близ г. Винницы, приобретённое им незадолго до увольнения с поста попечителя Киевского округа.
Перейдя с поста попечителя учебного округа на положение собственника большого имения, Пирогов наряду с прогрессивными педагогическими идеями, изложенными им в речах при прощании с киевским обществом, стал также исповедывать взгляды помещиков, стремившихся после отмены так называемого крепостного права заставить крестьян работать на них при вновь создавшихся условиях. Он желал крестьянам «добра», как все либеральные помещики, но при соблюдении царского «закона» и помещичьих «прав». «Либералы так же, как и крепостники, — писал В. И. Ленин в статье «Крестьянская реформа» и пролетарски-крестьянская революция» — стояли на почве признания собственности и власти помещиков, осуждая с негодованием всякие революционные мысли об уничтожении этой собственности, о полном свержении этой власти»’.
Избранный соседями в мировые посредники, он старался защищать интересы крестьян от притеснения крепостников, но не выходя -из пределов изданных царем законов. Свое отношение к крестьянскому вопросу Пирогов изложил в «Письмах мирового посредника», напечатанных в славянофильской газете «День». В них Николай Иванович сообщает также, как отнеслись крестьяне к «Положению» 19 февраля, «освободившему» их от земли.
Либеральный помещик Пирогов считал, что «вся беда»’ от необразованности крестьян.
«К несчастью своему, они не умеют читать, — писал он одной своей придворной знакомой,— держат книгу закрытою у себя в кармане и не верят тому, что им в этой книге прочитывают:… Новое высочайше утвержденное и столь хорошо и систематически выработанное Положение лежит перед нами, а народ про* должает вполне спокойно действовать по-старому».
Однако Пирогов хорошо понимал, что постепеновщина в деле уничтожения вековой несправедливости не годится. Иронизируя по поводу того, что в «принципе добровольных соглашений» между крестьянами и помещиками «полагали узреть чудеса», он указывает, что это — печальная ошибка: «К сожалению забыли, что для проведения этого прекрасного принципа взаимное доверие вполне необходимо. Но где найти таковое? Крепостное право разрушило его в корне… Известное учение о постепенном переходе от рабства к свободе — теоретически неопровержимо; но на практике невыгоды его столь же очевидны, как недостатки внезапного и совершенного перехода, и именно потому, что невозможно устроить дело таким образом» чтоб все ступени перехода постепенно и незаметно следовали одна за другой».
Пирогов даже нащупал выход из положения: «Природа же делает внезапно из неуклюжей куклы летящую бабочку, и ни кукла, ни бабочка не жалуются на это», — писал он непосредственно за приведенными строками.
Чего же лучше? Выход есть: поступить подобно природе и помочь крепостному рабу в его усилиях добыть себе свободу. Но Пирогов— помещик и как помещик делает другой вывод: нужен выкуп, и молит бога, чтобы этот выкуп поскорее состоялся; «тогда крестьяне пробудятся от своего сна, как свободные люди и собственники; тогда от них будет зависеть, сохранить или прекратить известные отношения к помещику». Пирогов в своих общественно-политических взглядах не поднялся выше интересов класса помещиков, в среду которых он вошел.
В деревне Николай Иванович занимался также хирургической практикой. К нему приходили крестьяне села Вишня и ближайших к ней деревень, приезжали больные земледельцы из отдаленных мест.
Глава шестая
ВОЕННО-МЕДИЦИНСКАЯ ДОКТРИНА Н. И. ПИРОГОВА
Недолго пробыл великий хирург и анатом помещиком. Николай Иванович сидел в своей подольской деревне, доказывая читателям славянофильского «Дня» и придворным друзьям, как важно для завершения крестьянской реформы скорее провести выкупную операцию, а Россия не успокаивалась. К революционным выступлениям рабочих и крестьян присоединились представители других слоев населения. Студенты также вышли из повиновения: вели пропаганду в школах, устраивали собрания и сходки с революционными песнями, раздавали вредные для власти помещиков листки.
Для всех министерств нашли подходящих руководителей; не удавалось найти «хорошего» министра народного просвещения. Посадили в это ведомство адмирала Путятина: авось усмирит студентов. Неудачный моряк и плохой дипломат оказался ещё худшим министром просвещения. Снова заговорили о Пирогове: он успокоит, его студенты послушают. Либерально-реакционный профессор Б. Н. Чичерин, боявшийся, что даже умеренные реформы породят революцию, поспешил через министра иностранных дел князя А. М. Горчакова сообщить куда надо, что Пирогова нельзя назначить министром. «Хороший человек,— писал Чичерин, — но на это место не годится — фантазёр. Человек, который заводит журнальную полемику о своих собственных мерах, не имеет понятия о власти. А власть теперь нужна». Чичерин имел в виду «крепкую», помещичью власть.
После некоторых колебаний пришлось назначить А. В. Головкина. Это был человек не столько твёрдой власти, сколько ловких увёрток. Он был умнее многих других придворных из окружения великого князя Константина Николаевича и был сторонником умеренных реформ, постепенно проводимых.
Головнин понимал, что для успокоения общества нужно привлечь в правительство популярных людей. Он просил назначить ему в товарищи Пирогова. Император не хотел слушать об этом. «Он красный» — твердил царь и напомнил министру, что герценовский
«Колокол» назвал отставку Пирогова, «одним из мерзейших дел Александра, пишущего какой-то бред и увольняющего человека, которым Россия гордится». Сошлись на том, что Пирогова пошлют за границу в качестве руководителя занятиями молодых людей, подготовляющихся к профессуре. Мера либеральная, лицо популярное. На внутреннюю университетскую политику он влияния иметь не будет, а обществу будет показано, что правительство желает серьёзных реформ. Это поможет успокоить студентов.
Предложение пришлось Пирогову кстати. Возня с имением ему надоела. Николаю Ивановичу было не по себе в роли помещика, проводящего «крестьянскую реформу». Трудно было совместить теорию с практикой. К тому же работа по военно-полевой хирургии подвигалась медленно. Руководство занятиями профессорских кандидатов могло дать досуг для обработки крымских материалов. Николай Иванович согласился поехать за границу.
В мае 1862 года Пирогов был уже за границей со своими кандидатами в профессора и со всей семьёй. Он просил министра прислать ему инструкцию для руководства занятиями кандидатов. При этом он поставил свои условия. Головнин велел ответить, что «как специалист в деле педагогическом, как бывший профессорский кандидат, приготовлявшийся к профессуре за границей, как бывший профессор университета и Медицинской академий и, наконец, как бывший попечитель округа, имевший возможность близко изучить условия, необходимые для профессорского звания, Н. И. Пирогов, без сомнения, сам может составить наилучший план».
Со своей стороны министр считал, что Николай Иванович может оказывать молодым людям содействие рекомендацией каждому из них тех профессоров, слушание которых было бы для них наиболее полезно, сближением их с такими профессорами и своими личными советами. Кандидаты обязаны периодически доставлять руководителю отчёты о своих занятиях, а Пирогову надлежит пересылать их со своими заключениями в министерство.
Выбор профессорских кандидатов был в общем удачный. Многие из тех молодых людей, которые готовились к профессуре под руководством Пирогова, заняли впоследствии выдающееся положение в науке.
Головнин требовал от профессорских кандидатов ежемесячных отчётов, присылаемых непосредственно в министерство. Этим, очевидно, министр хотел контролировать деятельность Пирогова, опасаясь его вредного влияния на будущих профессоров. Но это не отразилось на взаимоотношениях будущих профессоров и их руководителя. В своих воспоминаниях и рассказах о начале шестидесятых годов кандидаты единодушно говорят о пользе, которую принесло им посредничество Пирогова между ними и зарубежными профессорами. Для последних рекомендация русского учёного имела исключительное значение.
Своим главным местопребыванием Пирогов избрал Гейдельберг. Там были самые выдающиеся в то время учёные по специальностям, избранным большинством наших кандидатов.
Головнин удовлетворял просьбы Пирогова о назначении стипендий тем молодым людям, которые самостоятельно поехали за границу для научных занятий и нуждались в материальной помощи. В их числе был И. И. Мечников, рассказывающий об этом в своих воспоминаниях.
Как всегда, Николай Иванович относился к взятым на себя обязанностям не по-чиновничьему, не формально. Он не ждал, пока занимавшиеся в 25 зарубежных университетах кандидаты обратятся к нему с просьбами или пришлют свои отчёты. Он выезжал из Гейдельберга в Швейцарию, в Италию, во Францию, в Англию, где находились будущие русские профессора, переписывался с учёными разных стран по поводу занятий наших стипендиатов, облегчал молодым людям доступ в лаборатории и т. п.
Уже спустя два месяца по приезде за границу Николай Иванович послал министру обстоятельный отчёт о занятиях профессорских кандидатов с подробной характеристикой каждого из них, а также профессоров, у которых они занимались.
Профессорские кандидаты в письмах к родным и друзьям с восторгом отзывались о своём руководителе. «Часто собираемся У Пирогова,— писал известный впоследствии педагог Л. Н. Модзалевский.— Я еще не видывал человека столь человечного: так он прост и вместе глубок. Удивительнее всего, как человек таких лет и чинов мог сохраниться во всей чистоте, и притом у нас на Руси, пережившей целое Николаевское царствование».
Кандидаты пользовались также врачебной помощью своего научного руководителя.
За границей Пирогов написал несколько больших статей по университетскому вопросу, об устройстве средней школы — общей и специальной, о воскресных школах и т. п., в том числе знаменитые «Письма из Гейдельберга». Эти четыре очерка представляют собой ценный вклад в педагогическую литературу. И теперь ещё, по заявлению такого авторитетного специалиста, как академик Н. Н. Бурденко, можно найти в «Гейдельбергских письмах» Пирогова руководящие указания для правильной постановки дела в высшей медицинской школе.
Вот что, между прочим, рекомендовал Николай Иванович в одном из своих гейдельбергских очерков нашим профессорским кандидатам:
«При научных занятиях метод и направление — вот главное. А этому из одних лекций не научишься, из книг также. Не отыскав верного метода, не найдя направления, растеряешь множество времени и сам растеряешься. Найти то и другое может только талант. В реальных науках они в наше время уже то, что они должны быть. Будь профессор хоть бы немой, да научи примером на деле настоящей методе занятия предметом, — он для науки для того, кто хочет заниматься наукой, дороже самого красноречивого оратора.
Покажите образованному в самом ограниченном масштабе на какой-нибудь частичке науки только на самом деле метод и механизм, каким современная наука доходит до её результатов,— и остальное он добудет всё сам, если он действительно ищет знания».
В начале XX столетия, спустя почти полвека после высказываний Пирогова по университетскому вопросу, передовые деятели тогдашней русской высшей школы в своих требованиях реформы опирались на статьи Николая Ивановича. То же самое наблюдается в статьях о постановке дела в средних и низших учебных заведениях.
К первым месяцам пребывания Николая Ивановича в Гейдельберге относится его поездка к Гарибальди по просьбе русских учащихся. В августе 1862 года знаменитый итальянский патриот-революционер был ранен стрелками итальянского короля в сражении при Аспромонте. Взятый в плен, он был, несмотря на рану, посажен итальянским королём в крепость за то, что хотел освободить родину от немецкого ига. Вскоре, однако, Гарибальди был королём «помилован» и отправлен для лечения в Специю.
Всё прогрессивное человечество интересовалось состоянием здоровья героя. Волновались по этому поводу и русские студенты в Гейдельберге. Они-то и устроили поездку Николая Ивановича к знаменитому больному. Как сообщал в Петербург профессорский кандидат Л. Н. Модзалевский, ездивший вместе с Пироговым к итальянскому народному герою, Николай Иванович осмотрел рану Гарибальди, нашёл пулю, «…которую прежде не подозревали, перевёл больного из тесной и душной комнаты в другую и советовал ему совершенно оставить Специю, что тот и сделал. Пирогов явно помог генералу, недавно получил от него письмо и карточку. Все русские были в восторге от решимости Пирогова, так как к этому примешивалось кое-что политическое. Министр наш, получив письмо Пирогова, побежал к государю с докладом».
Письмо, о котором говорит Модзалевский, найдено мною в архиве министерства просвещения. Оно послано Пироговым министру вместе с подробным медицинским отчётом об осмотре раны Гарибальди. Отчёт был тогда же опубликован в «Петербургских ведомостях» и оттуда, в переводе, перепечатан во многих западноевропейских газетах. Письмо и отчёт Пирогова помечены 5 ноября н. ст. Приведу здесь из обоих документов наиболее существенное, относящееся к взглядам гениального русского хирурга на лечение пулевых ран вообще и раны Гарибальди в частности. Оно также характеризует разницу в отношении к больному русского и зарубежных учёных.
Рассказав о том, что делали итальянские врачи до его приезда, Николай Иванович писал: «Я бы никак не решился одобрить исследование раны пальцем, ни к чему не ведущее, по моему убеждению, и даже вредное для больного… я мог действовать совершенно независимо и выразить моё мнение вполне откровенно».
В подробном отчёте Пирогов описывает свои два свидания с героем и состояние его здоровья: «31 октября я увидел эту знаменитую рану. За 2 дня предо мною осматривал её Нелатон, за день была консультация 17 итальянских врачей. По утру 31-го я осмотрел раненую ногу генерала один… Неприятно поражает врача контраст хорошо сохранившегося бюста с болезненною худобою конечностей. Под тёплыми одеялами лежат исхудалые ноги. Этот контраст обыкновенно встречается у людей, сделавших быстрый переход от деятельной, подвижной жизни к постели и бездействию. Этот контраст не так страшен, как кажется; тем не менее он указывает врачу, на что он должен обратить внимание при лечении таких больных. Для них свежий воздух и движение тела, хотя бы пассивное, составляет условия жизни и успеха в лечении, особливо, когда дело идёт о наружном повреждении.
По моему обыкновению, я приступил к осмотру раненой ноги не иначе, как при сравнении её с здоровою. Оказалось, что и здоровая не совсем здорова».
Дальше Николай Иванович объясняет, почему он не считал нужным исследовать рану пальцем или зондом. Свойство раны Гарибальди было и без того ясно русскому учёному.
«Разве недостаточно здравого смысла, чтобы сказать с положительной точностью, что пуля — в ране, что кость повреждена, когда я вижу одно только пулевое отверстие, проникающее в кость; когда узнаю, что пуля была коническая и выстреленная из нарезного ружья; когда мне показывают куски обуви и частички кости, извлечённые уже из раны; когда я нахожу кость припухшею, растянутою, сустав увеличенным в объёме. Неужели можно, в самом деле, предполагать, что такая пуля и при таком выстреле могла отскочить назад, пробив кость и вбив в рану обувь и платье?
Может ли такое предположение хотя на одну минуту привести в сомнение мыслящего человека? Но если, с одной стороны, присутствие пули в ране Гарибальди и без зонда несомненно, то, с другой стороны, зонд, не открыв её в ране, нисколько бы не изменил моего убеждения. И действительно, больного уже не раз зондировали, а пули не отыскали. То, что ощупал зондом Нелатон, при всём доверии к знанию этого хирурга, не увеличивает и не уменьшает ни на волос убеждения, основанного на признаках более верных, чем индивидуальные и кажущиеся ощущения. Другие врачи вводили зонд в рану и прежде, и после Нелатона, а пули не нашли.
Наконец, не в одном материальном отношении считаю я зондирование Гарибальди покуда бесполезным и даже вредным; оно может сделаться вредным и в нравственном отношении, если поколеблет доверие больного…
Всё искусство врача состоит в том, чтобы уметь выждать до известной степени. Кто не дождавшись и слишком рано начнёт делать
попытки к извлечению, тот может легко повредить всему делу; он может наткнуться на неподвижную пулю, и попытки извлечения будут соединены с большим насилием… Кто будет ждать слишком долго, тот, напротив, без нужды дождётся до полного образования нарыва, рожи и лихорадки…
Мой совет, данный Гарибальди, был: спокойно выжидать, не раздражать много раны введением посторонних тел, как бы их механизм ни был искусно придуман, а главное — зорко наблюдать за свойством раны и окружающих её частей. Нечего много копаться в ране зондом и пальцем…
В заключение скажу, что я считаю рану Гарибальди не опасной для жизни, но весьма значительною, продолжительною… Правда, уже и теперь слышались голоса о необходимости отнятия члена; но эти грозные мысли произошли, мне кажется, не столько от серьёзных научных убеждений, сколько от закулисных или, лучше, запостельных обстоятельств.
И больной Гарибальди точно так же, как и здоровый, не перестаёт быть предметом действий различных партий. Что же мудрёного, если и раненая нога служит предметом национальных увлечений, надежд и опасений. Покуда все почитатели его могут быть спокойны; ни жизнь, ни нога его не находятся в опасности.
Но не нужно предаваться и излишнему оптимизму. Пулевая рана вблизи сустава и с нарушением целости сустава с повреждением кости и с присутствием пули в кости, несмотря на геройский стоицизм больного и крепость его сил, всё-таки дело нешуточное. Оно требует со стороны врачей большой осмотрительности и зоркости наблюдения».
Руководство занятиями профессорских кандидатов, статьи по университетскому вопросу оставляли энергичному Николаю Ивановичу достаточно времени для работы над «Военно-полевой хирургией». В течение года он обработал весь свой материал и в 1864 году выпустил в Лейпциге, на немецком языке, «Начала общей военно-полевой хирургии». Прежде чем говорить о содержании этого труда, являющегося в наши дни руководством для работников военно-медицинского дела, надо на основании найденных архивных документов рассказать вкратце историю его создания.
Гениальному русскому учёному пришлось выпустить впервые свой классический труд по военно-полевой хирургии не на родном языке потому, что частные отечественные издательства не решались выпустить большое по объёму специальное сочинение. Сообщая в январе 1864 года министру Головкину, что один лейпцигский книгопродавец предложил издать за свой счёт курс военной хирургии, Николай Иванович писал, что сначала он «было не решался» на это.
Но «трактата Общей хирургии до сих пор еще нет и на немецком языке». Между тем «для военных врачей именно Общая хирургия, применённая к военно-полевой практике, дело очень нужное». А так как немецкий язык был тогда самым распространённым среди врачей всего мира, в том числе и русских, то Пирогов решил пока что выпустить свою книгу на немецком языке. Однако «если бы у нас, в России, разделяли» мнение автора о необходимости такой книги и если бы явились «желающие её издать», то Николай Иванович «без замедления» подготовит к печати русский текст.
Пирогов полагал закончить работу в короткий срок, но тема увлекала его, и составление «Общей военно-полевой хирургии» затянулось. Сообщая министру о занятиях по руководству молодыми русскими учёными, Николай Иванович говорит о своём специальном труде: «Занятия мои почти в течение целых 8 месяцев состояли преимущественно в составлении моей военной хирургии. Хотя этот труд и не может быть отнесён к исполнению моих прямых обязанностей, но я считал окончание его нравственною обязанностью в отношении той науки, которой я занимаюсь с успехом более 35 лет моей жизни. Сидячая жизнь в течение этих 8 месяцев так расстроила моё здоровье, и без того не крепкое, что я после того едва мог оправиться через 4 месяца». «Впрочем,— добавляет Пирогов,— я не считаю потерянным и этого времени для исполнения моей прямой и официальной цели». И это, конечно, не было отпиской чиновника.
Выпустив свой труд на немецком языке, гениальный хирург поспешил ознакомить с ним врачей, читавших только по-русски. Так как отечественных издателей не находилось, то Головнин устроил через своего приятеля, министра финансов М. X. Рейтерна, ссуду в 2 500 рублей для издания книги. Только после этого военно-медицинское ведомство сообщило Николаю Ивановичу, что оно приобретет весь тираж русского издания. Таким образом, ссуда была казне возвращена.
Пирогов обработал текст и отпечатал книгу по-русски (часть I вышла в 1865 году, часть II — в 1866 году). В предисловии Николай Иванович пишет: «В 1864 году я издал в Германии «Начала общей военной хирургии» на немецком языке. Моя книга нашла себе читателей. В 1865 г. я решился издать «Начала военно-полевой хирургии» и для русских врачей. Это не есть перевод с немецкого. С моей стороны было бы непростительно предлагать соотечественникам перевод, сделанный мной, и моей же книги. Напротив, немецкий текст есть перевод с русского. Материалы и все данные были составлены по-русски… Но для русских врачей я счёл необходимым дать моей книге вид руководства, и для этого изложил гораздо подробнее результаты, добытые современною хирургией других стран в последние три войны». Благодаря министра просвещения (в письме от 29 марта 1865 года) за содействие в издании книги, Пирогов заявляет, что для русских врачей он написал «несравненно более обработанную и полнейшую» книгу.
«Я принадлежу к ревностным сторонникам рациональной статистики,— пишет дальше Николай Иванович в предисловии к «Началам общей военной хирургии»,— и верю, что приложение ее к военной хирургии есть несомненный прогресс. Я уверен, что без учения об индивидуальности… невозможен и истинный прогресс врачебной статистики… По моим понятиям, эта наука сделается тогда только рациональною и приложимою (к практике), когда разъяснится, какую роль играет личность больного в каждом данном случае…
Из моей книги (читатель) не может не убедиться, что я верю в гигиену. Вот где заключается истинный прогресс нашей науки. Будущее принадлежит медицине предохранительной. Эта наука, идя рука об руку с государственною, принесёт несомненно пользу человечеству…
Я решился возобновить в памяти прошлые впечатления, разобрать скопленный и уже было заброшенный материал, напомнить и Европе, и русским врачам, что мы в Крымскую войну не были так отставшими в науке, как это можно бы было заключить из нашего молчания…
Я назвал мою книгу «Военно-полевой хирургией» потому, что в ней говорится только о предметах, занимающих военного врача и в военное время».
Рассматриваемая книга Пирогова сыграла огромную роль в истории развития военно-полевой хирургии XIX столетия. Даже для нашего времени этот классический труд во многом сохранил значение руководства в обстановке войны для работников медицинской службы. Это удостоверил в начале Великой Отечественной войны 1941—1945 годов начальник Главного военно-медицинского управления генерал-полковник медицинской службы Е. И. Смирнов. В своей книге «Вопросы организации и тактики санитарной службы» в связи с военно-полевой практикой в районе действующей армии, он подробно разобрал военно-медицинскую доктрину Пирогова.
Эпиграфом к своему исследованию Е. И. Смирнов взял слова Николая Ивановича: «Почему мы так мало знаем о нашем прошлом, так скоро его забываем и так легко относимся к тому, что ожидает нас в ближайшем будущем?»
Свою книгу Е. И. Смирнов начинает заявлением, что «человек, считающий себя организатором санитарной службы, не может не знать истории возникновения и развития первой помощи на поле боя… Когда же мы обращаемся к истории прошлого, мы не можем пройти мимо знаменитых работ гениального русского хирурга Н. И. Пирогова. И каждый раз, когда вчитываешься в его труды, находишь в них много нового, много полезного для наших дней… Нельзя забывать указаний Н. И. Пирогова о том, что «судить о недостатках прошлого не трудно; гораздо труднее хорошо распоряжаться настоящим». Это обязывает организаторов военной медицины глубже и детальнее изучать прошлое русской санитарной службы для того, чтобы лучше распоряжаться настоящим».
Своё учение о военно-медицинском деле Пирогов сжато изложил в двадцати пунктах, объединённых названием «Основные начала моей полевой хирургии» во второй части книги «Военно-врачебное дело» (1879 год). Рассмотрев эти положения с современной точки зрения, генерал-полковник медицинской службы Е. И. Смирнов выясняет, что в них «остается действенным и поныне, что нуждается в по правках, что устарело и представляет только историческую ценность».
Первый пункт «Основных начал» Пирогова — знаменитый, всем известный, афоризм: «Война это травматическая эпидемия». «Советский человек понимает,— пишет по этому поводу Е. И. Смирнов, — что война есть социальное явление, что война есть продолжение государственной политики другими средствами, что государственная политика является целью, а война —- средством для осуществления этой политики. Н. И. Пирогов в данном случае рассматривает войну с точки зрения хирурга, организатора военно-санитарного дела на театре войны. Действительно, война сопровождается «травматической эпидемией», которая определяет содержание работы военной медицины. Однако такое заявление Пирогова в середине прошлого столетия, когда личный состав армии погибал больше от эпидемических заболеваний, чем от огнестрельного оружия противника, следует признать прозорливым, далёким предвидением».
Приведя дальше цифры потерь разных армий в Крымскую, русско-турецкую и первую мировую войны, Е. И. Смирнов выясняет, что «Пирогов, выставляя это первое положение военно-полевой хирургии, преследовал одну цель: показать, что во время больших войн не будет хватать врачей, что представления о нормах больных на одного врача должны быть пересмотрены под углом зрения этой нехватки». На основе опыта империалистической войны 1914—1918 годов и первого периода войны 1941—1945 годов, имея также в виду,что «современные войны ведутся массовыми армиями, мы вправе считать, что первый пункт основных положений Пирогова надо серьёзно учесть при организации санитарной службы военного времени».
Второй пункт пироговских «Начал» — о свойстве ран, о смертности и успехе лечения — имеет исключительное историческое значение. В этом пункте на взглядах Пирогова отразилось состояние науки до введения антисептики. Как было упомянуто выше и как будет показано дальше, Николай Иванович стоял на пути, которым значительно позже дошёл до своего открытия Листер.
Третий пункт «Начал» — «Не медицина, а администрация играет главную роль в деле помощи раненым и больным на театре войны» — является аксиомой, которая всегда должна быть в памяти военно-полевого врача. «Трудно переоценить значение этого утверждения для санитарного обеспечения современных , войн», — пишет генерал-полковник медицинской службы Е. И. Смирнов, подчёркивая вместе с тем, что «это положение Н. И. Пирогова совершенно не означает, что администратор может не быть врачом или быть врачом, но профаном в медицине. Нет, оно имеет в виду медицински грамотного врача-организатора».
Главный хирург Советской Армии академик Н. Н. Бурденко также указывает, что эти слова Пирогова надо понять «не как отрицание медицинской работы, а как требование к администрации, чтобы были созданы условия для правильного использования врачебной работы в смысле сортировки… Пирогов не смотрел на военно-полевую хирургию, как на хирургию, которая может довольствоваться более примитивными приёмами, чем хирургия клиническая. Наоборот, именно на войне требуется сугубо напряжённая работа хирурга в смысле гибкости, импровизации, находчивости и изобретательности, чтобы… помощь была оказана наиболее эффективно и наиболее совершенно».
Своё положение о преобладающем в условиях войны значении административной распорядительности военно-полевого врача Николай Иванович много раз иллюстрировал художественным описанием обстановки на пунктах первичной помощи раненым воинам. Яркие картины суеты, растерянности и в известной мере бесполезной работы врача в такой обстановке даны в «Севастопольских письмах», в автобиографических набросках и в других произведениях Пирогова. Непревзойдённым является описание, данное в первой главе «Военно-полевой хирургии».
«Я убеждён из опыта,— пишет Николай Иванович,— что к достижению благих результатов в военно-полевых госпиталях необходима не столько научная хирургия и врачебное искусство, сколько дельная и хорошо учреждённая администрация. К чему служат все искусные операции, все способы лечения, если раненые и больные будут поставлены в такие условия, которые вредны и для здоровых?.. От администрации , а не от медицины зависит и то, чтобы всем раненым, без изъятия и как можно скорее, была подана первая помощь, не терпящая отлагательств… Представьте себе тысячи раненых, которые по целым дням переносятся на перевязочные пункты в сопровождении множества здоровых; бездельники и трусы под предлогом сострадания и братской любви всегда готовы на такую помощь, и как не помочь и не утешить раненого товарища.
И вот перевязочный пункт быстро переполняется сносимыми ранеными; весь пол, если этот пункт находится в закрытом пространстве (как, например, это было в Николаевских казармах и в дворянском собрании в Севастополе), заваливается ими, их складывают с носилок как ни попало; скоро наполняется ими вся окружность, так что и доступ к перевязочному пункту делается труден; в толкотне и хаотическом беспорядке слышатся только вопли, стоны и последний хрип умирающих; а тут между ранеными блуждают из стороны в сторону здоровые — товарищи, друзья и просто любопытные.
Между тем стемнело; плачевная сцена осветилась факелами, фонарями и свечами, врачи и фельдшера перебегают от одного раненого к другому, не зная, кому прежде помочь; всякий с воплем и криком кличет к себе. Так бывало часто в Севастополе, на перевязочных пунктах, после ночных вылазок и различных бомбардировок.
Если врач в этих случаях не предположит себе главной целью прежде всего действовать административно, а потом уже врачебно, то он совсем растеряется, и ни голова его, ни руки не окажут помощи. Часто я видел, как врачи бросались помочь тем, которые более других вопили и кричали, видел, как они исследовали долее, чем нужно, больного, который их интересовал в научном отношении, видел так же, как многие из них спешили делать операцию, а между тем как они оперировали нескольких, все остальные оставались без помощи, и беспорядок увеличивался всё более и более. Вред от недостатка распорядительности на перевязочных пунктах очевиден: 1) Врачебная помощь разделена бывает неравномерно. Между тем как раненым, которые больше других ноют, подаётся безотлагательная помощь, другие — не менее страдающие, но переносящие боль с терпением, остаются долго без всякого призрения. 2) Безнадёжным раненым, которым гораздо нужнее духовная, чем врачебная помощь, расточаются нередко медицинские пособия без всякой для них пользы, отнимая у врачей время и силы, которые могли бы быть употреблены с большею пользою для других, еще подающих надежду к выздоровлению».
Нарисованная Пироговым картина характеризует не только военную медицину времён севастопольской обороны. По свидетельству Е. И. Смирнова, подобное явление часто наблюдалось на театре военных действий в полевых санитарных учреждениях всех армий первой мировой войны, особенно в санитарной службе царской армии. Оно может -иметь место в каждой войне, если не будет должным образом оценено значение организационных вопросов военной медицины, если не будут учтены уроки истории санитарной службы и особенности современных армейских операций. А лучшее изображение прошлого мы имеем в «Военно-полевой хирургии» Пирогова.
Убедившись вскоре после прибытия в Севастополь, что «простая распорядительность и порядок на перевязочном пункте гораздо важнее чисто врачебной деятельности», Николай Иванович «сделал себе правилом: не приступать к операциям тотчас при переноске раненых на эти пункты, не терять времени на продолжительные пособия, а главное не допускать беспорядка в транспорте, не дозволять толпиться здоровым, не допускать хаотического скучивания раненых и заняться неотлагательно их сортировкой».
Пирогов предложил всем врачам и фельдшерам, находящимся на перевязочном пункте, «с первого появления транспортов начинать раскладывать раненых так, чтобы трудные и требующие безотлагательной помощи отделены были тотчас от легко и смертельно раненых… Здоровым товарищам раненых, навязавшимся в помощники при транспортировке, было строго запрещено приходить на перевязочный пункт и увеличивать собой тесноту. Порядок через это был восстановлен; все врачи, сестры и фельдшера были одинаково заняты; каждый знал своё дело; все тяжело раненые получали первое и главное, неоперативное пособие. Разбор и сортировка продолжались иногда до вечера, целую ночь, до самого утра, пока главные транспорты не прекращались; врачи и помощники при этом не так уставали и выбивались из сил, как прежде,когда им приходилось делать операции в сумятице и беспорядке, господствовавших вокруг них; только немногие, самые нужнейшие операции, имевшие целью остановить кровотечение или уничтожить сильную боль, предпринимались тотчас, не дождавшись окончания транспортов». ,
Это описание своей системы Пирогов дал спустя десять лет после её применения на деле. Вот как Николай Иванович изложил свой метод работы в письме к доктору Зей-длицу под свежим впечатлением от результатов, полученных благодаря этому методу: «У нас было 400 убитых и 1 800 раненых… На мою долю досталось 600 раненых. Посредством особенного способа, который я уже неоднократно испытал в подобных случаях, мне удалось в 1 1/2 дня справиться с главнейшими хирургическими пособиями.
Способ этот состоит в следующем. В моём распоряжении находятся 10 врачей; я ими управляю деспотически, но, смею думать, справедливо. Я распределяю обязанности этих врачей таким образом, что двое или трое из них, по очереди меняясь с другими, должны сортировать вновь прибывших раненых… Тут сначала выделяются отчаянные и безнадёжные случаи… их отделяют от. прочих; им дают наркотические средства, чтобы уменьшить их страданиями тотчас переходят к раненым, подающим надежду на излечение, и на них сосредоточивают всё внимание… Прочих слегка перевязывают фельдшера, под руководством одного или двух врачей… Раненые с сложными переломами тотчас и весьма тщательно исследуются…
Если принесли много раненых, то мы оперируем одновременно на 3 или 4 столах. Тут также необходим известный порядок, чтобы выиграть время, У меня врачи так распределены, что около каждого раненого, которого оперируют, 4 или 5 врачей заняты… Другие ассистенты занимаются остановкой последовательного кровотечения… 3 первых врача продолжают оперировать другого раненого.
Для переноски оперированных и раненых назначены 4 служителя. Они стоят наготове, руки по швам, чтобы тотчас по команде унести оперированного со стола на кровать и принести нового раненого на операционный стол. Таким образом всё идёт как по маслу… Если же запустить первые два дня после сражения, то делается чертовский беспорядок, от которого у каждого голова закружится».
Четвёртый пункт пироговских «Основных начал полевой хирургии» гласит: «Не операции, спешно произведённые, а правильно организованный уход за ранеными и сберегательное (консервативное) лечение, в самом широком размере, должны быть главною целью хирургической и административной деятельности на театре войны». С этим пунктом «нельзя безоговорочно согласиться,— пишет Е. И. Смирнов.— Консервативное поведение хирурга и администратора по отношению к раненому в полевых санитарных учреждениях стоит в противоречии с современными достижениями хирургии. В настоящее время абсолютное большинство . хирургов совершенно Справедливо являются сторонниками первичной хирургической обработки огнестрельных ран как единственно надёжного средства борьбы с инфекцией. Эта точка зрения научна и оправдана жизнью. Чем раньше после ранения осуществлено хирургическое вмешательство, тем лучше».
Объясняя защиту Пироговым консервативного, выжидательного, образа действий хирурга на войне, Е. И. Смирнов приводит из «Военно-полевой хирургии» следующее заявление Николая Ивановича: «Чтобы решиться на деятельное и энергичное предохранение, не нужно ли быть сначала уверенным; что наше предохранительное средство само не вредно или, по крайней мере, менее вредно, чем болезнь. Этой-то именно уверенности у нас, к сожалению, нет».
«Н. И. Пирогов прав,— пишет по этому поводу Е. И. Смирнов: — тогда действительно не было уверенности в хорошем исходе хирургических вмешательств. Сейчас эта уверенность существует, а потому раннее оперативное вмешательство в целях предупреждения инфекции в огнестрельных ранах должно быть положено, в основу доктрины военно-полевой хирургии Красной Армии». «Однако всегда нужно твердо помнить,— добавляет автор: — объём хирургической работы в ролевых и бли- , жайших к фронту стационарных госпиталях зависит не столько от медицинских показаний, сколько от положения дел на фронте, количества поступающих больных и раненых и их состояния, количества врачей, особенно хирургов, на данном этапе, наличия автотранспортных средств долевых Санитарных учреждений я медицинского оснащения, времени года и состояния погоды. В этом суть военно-полевой хирургии, этим она отличается от неотложной хирургии».
В пятом пункте «Основных начал» Н. И. Пирогов развивает свое заявление об административной деятельности военно-полевого хирурга: «Беспорядочное скучение раненых на перевязочных пунктах и в госпиталях есть главное зло, причиняющее впоследствии ничем непоправимые бедствия и увеличивающее безмерно число жертв войны; поэтому главная задача полевых врачей и администраторов должна состоять в предупреждении этого скопления в самом начале войны».
В шестом пункте Пирогов пишет: «Как бы ни было полезно и желательно избегать транспорта тяжело раненых, но скопление их вблизи театра войны — и именно в начале военных действий — неминуемо отзовётся впоследствии вредным влиянием на других раненых». «Эти положения совершенно правильны,— заявляет генерал-полковник медицинской службы Е. И. Смирнов на основании опыта Отечественной войны,— и должны безукоризненно выполняться. Скопление тяжело раненых без медицинских показаний в полевых санитарных учреждениях «смерти подобно», особенно в маневренной войне». Подчеркнув, что при решении этого вопроса необходимо иметь в виду медицинские показания, он далее разъясняет: «Если боевая обстановка на фронте не диктует отступления, если раненому или больному эвакуация жизненно противопоказана,— эвакуировать, так как эвакуация — не цель медицинского обеспечения, а средство». . Седьмой пункт «Основных начал» — о рассеянии раненых, чтобы предупредить распространение заразных болезней,— имеет только исторический интерес. Развитие науки после войн XIX столетия сделало рассеяние больных в виде обязательного правила — лишним. Достижения медицинской науки в области хирургии, нейрохирургии, челюстно-лицевой хирургии, физиотерапии, необходимость комплексного лечения раненого для быстрого восстановления его здоровья, а также недостаток врачей-специалистов — всё это на основании опыта последней войны приводит к необходимости иметь крупные госпитали. Большие госпитали лучше обеспечены лечебной помощью по всем специальностям.
В восьмом пункте «Начал» Пирогов сжато излагает одну из самых важных сторон своего учения — о постановке военно-медицинского дела. Здесь читаем: «Хорошо организованная сортировка раненых на перевязочных пунктах и в военно-временных госпиталях есть главное средство для оказания правильной помощи и к предупреждению беспомощности и вредной, по своим следствиям, неурядицы».
Это положение великого учёного должно быть, по словам советских специалистов, руководящим, основным в практической деятельности личного состава полевой санитарной службы, особенно хирургов. Сортировка — главная и самая ответственная часть работы любого лечебного учреждения, имеющего дело с массовым приёмом раненых и больных; поэтому она должна осуществляться постоянными, штатными работниками данного учреждения, которые несут персональную ответственность за дело. Военная медицина Советской Армии в этом отношении сделала необходимые организационные выводы.
Приведу ещё одно заявление генерал-полковника медицинской службы Е. И. Смирнова по поводу учения Пирогова о сортировке раненых на первичных пунктах помощи. Цитирую (по авторизованной стенограмме его доклада «Идеи Пирогова в Отечественной войне», сделанного в торжественном заседании Хирургического общества г. Москвы и области в ноябре 1942 года. «Почти 90 лет прошло с тех пор, как это бессмертное учение о сортировке раненых и больных на театре военных действий появилось в свет, и тем не менее мы и сейчас находим людей, которые не поняли значения этого учения. Больше того, некоторые из них отрицают какую бы то ни было науку в организационных вопросах военно-полевой хирургии. Я не могу не обратить вашего особого внимания на то мести в учении Пирогова о сортировке раненых и больных, где он говорит о главном в сортировке. Он… считал непременным условием правильного, рационального лечения раненых… обязательное наличие складочного места, сиречь сортировочного госпиталя… Это диктуется государственными интересами сегодняшнего дня».
В условиях Великой Отечественной войны в медико-санитарных батальонах были созданы, в соответствии с учением Пирогова, приёмно-сортировочные отделения. В их обязанности входили только приёмки сортировка раненых, поступавших из частей дивизий. Методы сортировки на перевязочном пункте в Севастополе, описанные Пироговым в письме к доктору Зейдлицу, оказались, по заявлению Е. И. Смирнова, почти целиком и полностью применимы в приёмно-сортировочных отделениях медико-санитарных батальонов Советской Армии. Конечно, условия современной войны и достижения медицинской науки потребовали от деятелей советской военной медицины дополнения и расширения учения Пирогова о сортировке.
Заявление Пирогова в его докладе 1855 года князю М. Д. Горчакову о необходимости держать в районе боя в запасе 70 процентов госпитальных коек на случай нужды в них после сражения, требует, по убеждению генерал-полковника Е. И. Смирнова, только одного добавления: чтобы это классическое заключение было известно работникам военно-санитарного дела. «Вывод, который сделал Пирогов о ёмкости госпитальной базы армии, о её устройстве, есть закон,— заявил во время войны 1942 года начальник военно-медицинского ведомства.— И тот, кто по неграмотности и неопытности его нарушает, тот обрекает многих раненых на смерть и инвалидность, а дело своевременного пополнения действующих войск резервами ставит в тяжёлые условия». Академик Н. Н. Бурденко разъясняет в одной из своих статей о Пирогове, как основоположнике военно-полевой хирургии, учение Николая Ивановича о сортировке. Ода «предполагает быструю постановку диагноза не только с точки зрения анатомических изменений, но и с точки зрения динамики повреждения. Это предполагает работу очень опытного врача. Пирогов знал это и учитывал. Он требовал быстрого приближения помощи к раненым, неоднократно твердил о том, что такую помощь должен оказывать опытный и высококвалифицированный хирург».
Девятый, двенадцатый и тринадцатый пункты «Основных начал» Пирогова развивают четвёртый — о консервативном лечении; об этом говорилось выше.
Пункты десятый и семнадцатый «Начал» требуют осторожного обращения со свежими огнестрельными ранами. Это было во времена Пирогова новшеством, доступным пониманию немногих учёных деятелей хирургии.
Одиннадцатый пункт посвящен гипсовой повязке. О ней говорилось выше.
Пункты четырнадцатый, пятнадцатый и шестнадцатый посвящены вопросам борьбы с госпитальными заразами, вопросам гигиены и антисептики.
Восемнадцатый пункт — об анестезии (обезболивании), как важнейшем средстве при оказании хирургической помощи в полевой практике,— освещен выше, в рассказе о поездке Пирогова на Кавказ.
В девятнадцатом пункте говорится о роли статистики в практике военно-полевого хирурга.
В заключительном — двадцатом — пункте «Основных начал» говорится о «частной Помощи» на театре войны. Здесь имеется в виду женский уход за больными и ранеными, а также помощь предметами и продуктами, поступающими через госпитально-врачебную администрацию в виде пожертвований от гражданского населения страны своим защитникам на полях сражений.
Рассмотрев «Основные начала военно-полевой хирургии» Пирогова в сжатом, резюмирующем изложении, вернёмся к общему тексту его классического труда 1866 года.
Большой интерес представляет, в развитие третьего пункта правил — об административной деятельности врачей,— наставление Николая Ивановича молодым медикам, как им действовать на пунктах первичной помощи. «На перевязочных пунктах, где скопляется столько страждущих разного рода, врач должен уметь различать истинное страдание от кажущегося… Во время войны скоро приучаешься различать малодушных и эгоистических крикунов от истинных страдальцев. С первыми не нужно терять много времени; их крики можно прекратить не болеутоляющими лекарствами, а строгим выговором и повелительным тоном; им нужно дать почувствовать, что намерение их понято; им нужно указать на товарищей, которые спокойно и безропотно переносят свои страдания, хотя и не легче их ранены. Но, если сильный вопль и стоны слышатся от. раненого, у которого черты изменились, лицо сделалось длинным и судорожно искривлённым, бледным или посиневшим и распухшим от крика, если у него пульс напряжён и скор, дыхание коротко и часто, то, каково бы ни было его повреждение, нужно спешить с помощью».
Заботясь об удобстве раненых воинов, об уменьшении страданий защитников родины, Николай Иванович изобретал разные приспособления для их перевозки. Приведя описание усовершенствованной по его проекту повозки, лёгкой, портативной и целесообразной в условиях того времени, Пирогов отмечает, что это облегчало также труд санитаров. «Я и сам возил без труда»,— пишет он.
Отмечу одно отступление Николая Ивановича в первой главе его книги от вопросов, не относящихся непосредственно к военно-полевой хирургии. Указывая, что «для всякого хорошо устроенного госпиталя» в интересах гигиенических, противоэпидемических необходимо запасное летнее помещение, великий учёный и патриот подчёркивает: «Мы в этом отношении опередили Западную Европу. Только теперь мы начинаем находить себе подражателей».
Много места уделяется во второй главе «травматическим сотрясениям». Здесь Пирогов дал классическое описание шока, где художественность изложения соперничает, по словам историка хирургии, с научной точностью. Это описание до сих пор цитируется во всех руководствах и почти в каждой статье о шоке. «Его клинические описания настолько полны,— удостоверяет авторитетнейший в этом вопросе Н. Н. Бурденко,— настолько ярки и точны, что каждый хирург, хотя бы и наблюдавший сотни случаев шока, затруднится что-либо прибавить к описанной Пироговым клинической картине».
Приведу небольшой отрывок из этого художественного описания специально-медицинского случая.
«В осадных войнах, где повреждения большими огнестрельными снарядами встречаются беспрестанно, можно наблюдать общее окоченение во всех возможных видах и степенях,— пишет Николай Иванович в «Военно-полевой хирургии».— С оторванною рукою или ногою лежит такой окоченелый на перевязочном пункте неподвижно, он не кричит, не вопит, не жалуется, не принимает ни в чём участия и ничего не требует; тело холодное, лицо бледно, как у трупа; взгляд неподвижен и обращен вдаль; пульс — как нитка, едва заметен под пальцем и с частыми перемежками. На вопросы окоченелый или вовсе не отвечает или только про себя, чуть слышным шопотом; дыхание также едва приметно. Рана и кожа почти вовсе нечувствительны, но если большой нерв, висящий из раны, будет чем-нибудь раздражён, то больной одним лёгким сокращением личных мускулов обнаруживает признак чувства.
Иногда это состояние проходит через несколько часов от употребления возбуждающих средств; иногда же оно продолжается без перемены до самой смерти. Окоченение нельзя объяснить большою потерею крови и слабостью от анемии; нередко окоченелый раненый не. имел вовсе кровотечений, да и те раненые, которые приносятся на перевязочный пункт с сильным кровотечением, вовсе не таковы; они лежат или в глубоком обмороке или в судорогах.
При окоченении нет ни судорог, ни обморока. Его нельзя считать и за сотрясение мозга. Окоченелый не потерял совершенно сознания;. он не то что вовсе не сознает страдания, он как будто бы весь в него погрузился, как будто затих и окоченел в нём. Подобное же состояние, но в меньшей степени, наблюдается иногда и после ранения малыми огнестрельными снарядами, как, например, после ран пулями в плечевой и бедренно-тазовый суставы».
Дальше Пирогов указывает, что реакция, подобная описанной только что, наблюдается и при «повреждениях мимолетным ядром», «Раненые рассказывают,— пишет Пирогов,— иногда с большою точностью, что повреждение нанесено им ядром или бомбою, пролетевшею мимо и не задевшею их нисколько. Теперь считается это всеми за сказки и за игру фантазии раненого. Не говоря уже о противоречии, в котором находятся такие рассказы с известными нам физическими законами, можно, в большей части случаев, доказать на деле, что эти воздушные повреждения не что иное, как те же ушибы ядром, ослабевшим на лету или дотронувшимся до поверхности тела под весьма тупым углом. Но я видел во время осады Севастополя случай, который трудно объяснить научным образом». Николай Иванович рассказывает о смерти раненого, принесённого на перевязочный пункт в безнадёжном состоянии. Товарищи его сообщили, что бомба упала довольно далеко от пострадавшего. «Здесь нельзя никак полагать,— пишет Пирогов,— чтобы огромная бомба могла дотронуться до тела, не причинив ни малейшего повреждения. Что было здесь причиною смерти, я не знаю; но трудно предположить, чтобы она не имела никакого отношения к мимолетному выстрелу».
Николай Иванович Пирогов искал объяснения этим фактам, расспрашивал очевидцев подобных явлений, сопоставляя показания. Один «весьма образованный и опытный адмирал» рассказал Николаю Ивановичу, «о явлении, ещё более противоречащем физическим законам». Ядро пролетело через корабль на два фута выше палубы, и тем не менее одна доска была вырвана с гвоздями из своего крепления и полетела вслед за ядром. «Мне кажется,— заключает Пирогов,— надобно всё-таки сознаться, что мы не всё знаем о действии больших огнестрельных снарядов на окружающие предметы».
Вопросу о контузиях Пирогов посвятил несколько строк в следующем за «Основами хирургии» классическом труде — в «Отчете» о поездке на театр войны 1870 года. «Я не слышал, хотя и справлялся, о других, более интересных и иногда неожиданно причиняющих смерть повреждениях, приписываемых военными людьми также мимолетным выстрелам, а именно, контузий различных частей тела, соединённых нередко и с сильными кровяными подтёками. Только в Страсбурге один французский солдат, раненный в голову, утверждал, что разрыв кожи с обнажением черепа и с сильным подтёком был ему причинён мимолетным выстрелом какого-то большого снаряда, но как он упал при этом без чувств, то, разумеется, и не мог наверное знать, точно ли до него не дотронулся кусок бомбы или гранаты. Очень жаль, впрочем, что никто в эту, войну не занялся специально этим интересным предметом,— по моему мнению,— всё еще загадочным».
Учение о ранах занимает половину первого тома «Основ военно-полевой хирургии» и значительную часть второго тома. В общем получается исследование объёмом свыше 25 авторских листов. Ничто не оставлено без внимания. Рассмотрены подробно все виды оружия, которым наносятся раны, всякого рода снаряды. Выяснено влияние на раны меткости и скорости’ стрельбы, массы снаряда, формы его и пр. Пирогов приводит наблюдения международной комиссии над действием новейших огнестрельных снарядов и сравнивает их со своими собственными наблюдениями в Севастополе.
«Учение Пирогова о ранах,— по заключению академика Н. Н. Бурденко,— является обобщением колоссального опыта его как хирурга и травматолога. Он совершенно точно и отчётливо различает раны мало инфицированные и раны, склонные к инфекциям вследствие разрушения важных органов. Наблюдения привели его к убеждению, что некоторые раны могут заживать без всякого вмешательства, и даже инородные тела иной раз безобидно вживаются в них. Таким образом, нет необходимости раскрывать рану, исследовать её пальцем, извлекать инородные тела. Правда, в Севастопольскую войну ему часто приходилось раскрывать пулевые раны, осложнённые повреждениями окружающих мягких частей, скоплением крови. Но в дальнейшем, однако, он снова пересматривает свой взгляд, требуя более сдержанного отношения.
В учении о ранах Пирогов дал исчерпывающее описание различного рода осложнений: острые отёки или инфильтрация, травматические отёки, травмы госпитальные, заражения тела и ран (как то: пиэмия или гнойный диатез, септикемия или токсикемия, госпитальное омертвение, столбняк). Все перечисленные формы он классифицировал совершенно точно и ярко описал».
Большой интерес представляет обращение Николая Ивановича к профессорам — наставникам и воспитателям будущих врачей. «Я думал,—пишет он в том же учении о ранах,— что наставники и писатели много грешат, рассказывая своим ученикам и читателям редкие случаи наравне с обыкновенными. В памяти у новичка остаётся не столько исключительность этих редкостей, сколько эффект, произведённый на него их блестящею стороною, а этим эффектом затемняется насущная правда. Это я говорю по опыту. Я испытал на себе не раз как curosa обольщают ложною надеждою на успех и побуждают к действиям, в которых после раскаиваешься. Поэтому я отделяю и в травматических повреждениях редкость и исключение от обыкновенного и насущного».
Для характеристики исключительно редких случаев Пирогов берёт ранения головы, которые делит на пять категорий. В последней он рассматривает «случаи, которые неожиданно счастливым исходом могут побудить к отважным и опасным действиям при постели больного». Рассказав об одном таком случае, окончившемся счастливо вопреки всем условиям, при которых извлечены из раны отломки костей черепа, Николай Иванович призывает врачей к осторожным и обдуманным действиям при постели больного.
Во втором томе «Начал общей военно-полевой хирургии» рассмотрены, между прочим, «последовательные или вторичные явления, свойственные всем нарушениям целости органических тканей». В первом подотделе этой главы — критическом разборе теории воспаления — имеется любопытное замечание об эволюционной теории развития органической жизни на земле. «Уже давно сравнивали,— пишет Пирогов,— воспаление с нормальною периодическою тургесценциею некоторых органов… Этим давнишним сравнением патологи ставили воспаление также в уровень с нормальными отправлениями. Но не будем увлекаться ни аналогиями, ни кажущеюся очевидностию доводов новой доктрины… Мы, например, легко отличаем по внешним признакам дерево от слона, но как скоро нашему уму приходится провести границу между растением и животным,— она исчезает в бесчисленных переходах».
Николай Иванович Пирогов принадлежал к числу счастливых хирургов. Глубокое знание анатомии, вдумчивое отношение к делу, горячая любовь к человеку, блестящий талант хирурга обеспечивали благополучный исход Производимых им операций в ргромном боль-шинстве случаев. Несмотря на это, вопреки . здравому смыслу, смертность в госпитальной хирургической клинике была поразительно велика. Печальный исход хирургического вмешательства находился в страшном противоречии с удивительным искусством гениального учёного.
У других хирургов дело обстояло ещё хуже. Госпитальные эпидемии уносили массу человеческих жизней, делали бессмысленными попытки помочь больным хирургическим путём. «Ещё мало, очень мало делается для коренного преобразования тех огромных вместилищ, которыми распространяются развитые в них заразы на окружающие среды,— со скорбью подлинного врача-гуманиста пишет Пирогов в «Военно-полевой хирургии».— Если я оглянусь на кладбище, где схоронены заражённые в госпиталях, то не знаю, чему более удивляться: стоицизму ли хирургов, занимающихся еще изобретением новых операций, или доверию, которым продолжают еще. пользоваться госпитали у правительств и обществ. Можно ли ожидать истинного прогресса, пока врачи и правительства не выступят на новый путь и не примутся общими силами уничтожать источник госпитальных миазм».
Пирогов настойчиво, мучительно искал эти новые пути. С самого начала своей петербургской деятельности, с 1841 года, задолго до открытия Пастера и до предложения Листера, он знал, что всё зло — в передаче заразы от одного больного к другому. «Когда я вступил главным врачом хирургического отделения во 2-й военно-сухопутный госпиталь в 1841 году,— сообщал Николай Иванович спустя четверть века,— то я не нашёл там особого отделения для нечистых и смертельных ран и пиэмий. Меня уверяли, что для этого не предстояло никакой надобности; я поверил этому… К моему удивлению, все свежие раны приняли вскоре худой вид… Я тотчас же учредил особое отделение, куда я поместил пиэмиков и заражённых».
Чутьё, инстинкт самосохранения подсказывали неграмотным солдатам то, чего не могли понять очень многие учёные и практические врачи, — что зараза передаётся. «Раненые солдаты не менее убеждены в этом,— писал Николай Иванович: — я не раз слыхал, как они просили ординаторов не трогать их раны общею губкою, еще употребляющеюся в некоторых госпиталях, а многие из раненых доставали себе и хранили бережно под подушкой кусок губки для собственного употребления. Чтобы убедить одного ординатора во вреде принятого им способа очищения ран общею губкой, я велел положить её, при нем, в чистую воду; через час вода побелела от гноя и органических частиц, содержавшихся в ноздрях губки, и распространила такой запах, который убедил бы и самого отчаянного скептика».
Пирогов был одним из образованнейших врачей своего времени. Он интересовался всеми сторонами медицинской науки. Но он был занят разнообразными и многочисленными обязанностями по своим официальным должностям. Профессор, директор огромной госпитальнои клиники, директор анатомического института, член учёных, комитетов, инспектор военных госпиталей, консультант нескольких столичных больниц, директор технической части завода военно-врачебных заготовлений — всюду он принимал Деятельное участие, работал по-настоящему, а не только отчитывался. Он составлял руководства для практических врачей, писал научно-публицистические статьи для распространения научных знаний в обществе.
При всём этом Пирогов занимался исследованиями, составившими эпоху в анатомии, распространившими славу его родины на весь мир, имеющими непреходящее значение. Не было физической возможности заняться экспериментальной проверкой возникавших у него идей в области гигиены и антисептики. Но Пирогов знал, что гнойный диатез происходит через заражение, что такой взгляд «заполняет пробелы, оставляемые механической доктриной». Он писал: «Не имея других данных, кроме следствий предполагаемого заражения, защищаемый мною взгляд опирается, однако же, на две немаловажные аналогии: одну, взятую из естественных наук, другую — из самой медицины… Мы знаем из микроскопических исследований, какое множество органических зародышей содержится в окружающем нас воздухе и как легко их сделать предметом наблюдений».
Отсюда понятен переход Николая Ивановича к.заявлению о том, что «от нас недалеко то время, когда тщательное изучение травматических и госпитальных миазм даст хирургии другое направление. Самообольщение и мечты о всемогуществе искусства уже исчезли. Судьба науки уже не в руках оперативной хирургии,— совершился огромный переворот во взглядах, и наши понятия о действиях травмы на организм существенно изменились…»
Вот почему Пирогов с полным правом мог заявить, в 1880 году: «Я был одним из первых в начале 50-х годов и потом в 63 г. (в моих Клинических анналах и в «Основах военно-полевой хирургии»), восставший против господствовавшей в то время доктрины о травматической пиэмии; доктрина эта объясняла происхождение пиэмии механическою теориею засорения сосудов кусками размягчённых тромбов; я же утверждал, основываясь на массе наблюдений, что пиэмия, этот бич госпитальной хирургии с разными её спутниками (острогнойным отёком, злокачественною рожею, дифтеритом, раком и т. п.), есть процесс брожения, развивающийся из вошедших в кровь или образовавшихся в крови ферментов, и желал госпиталям своего Па стера для точнейшего исследования этих ферментов. Блестящие успехи антисептического лечения ран и листеровой повязки подтвердили, как нельзя лучше, моё учение».
Наконец» в «Военно-полевой хирургии» Пирогова, как он с гордостью за русскую общественную мысль подчёркивал в письме к доктору И. В. Бертенсону от 27 сентября 1880 года, ст. стиля,—«уже излагался идеал Общества Красного Креста прежде, чем оно осуществилось на деле».
Много места уделено в «Началах военно-полевой хирургии» самокритике, заявлениям Пирогова о его ошибках. Своё руководство по военно-полевой хирургии для русских врачей Николай Иванович заканчивает напоминанием о заботливом, осторожном обращении с больными: «Я скажу… где только найдёшь признаки сильного сотрясения и ушиба, там без нужды не делай нового травматического сотрясения. Вообще же, тут, как и везде, я остерегусь аподиктическими советами вводить неопытных в заблуждение. Жизнь не укладывается в тесные рамки доктрины и изменчивую её казуистику не выразишь никакими догматическими формулами».
Следует иметь в виду, что, по заявлению советских ученых. «Начала общей военно-полевой хирургии» Пирогова представляют интерес не только для хирургов, не только для врачей-практиков и администраторов военного времени, но и для теоретиков, для патологоанатомов и патофизиологов.
В заключении этого обзора содержания «Военно-полевой хирургии» отмечу сообщаемый в ней факт, имеющий важное значение для историка второй мировой войны. Указы-вая приёмы наилучшего лечения раненых и способы восстановления их работоспособности, великий русский врач-гуманист пишет: «Если бы смертность и число ампутированных уменьшилось, государство было бы вдвойне вознаграждено… Бильгер отвергал ампутацию в войне, как уверяют, из расчёта. Он имел об этом секретное предписание Фридриха II».
Из текста, которого я не привожу по соображениям места, видно, что тяжело раненые солдаты прусской армии оставлялись на произвол случая. Знаменитый генерал-хирург немецкой армии Иоганн Бильгер (1720—1796) по приказу прусского короля Фридриха II (1712— 1786), битого нашими войсками во время Семилетней войны, облегчал немецким солдатам возможность умереть. Делалось это для избавления фридриховской казны от расходов на содержание инвалидов. Вот где нашли гитлеровские военные начальники образец для своей системы убийства тяжело раненых солдат — своих и чужих.
Интересна для нашего времени ещё одна сторона деятельности великого учёного. Эту сторону правильно охарактеризовал в связи с одной из пироговских годовщин действительный член Академии медицинских наук профессор Н. А. Семашко, бывший тогда руководителем здравоохранения нашей страны.
«Николай Иванович Пирогов исповедывал те социально-гигиенические идеи, которые теперь в значительной части проведены в жизнь. Пирогов доказывал, что «будущее принадлежит предупредительной медицине». Эти справедливые слова его теперь проводятся в жизнь. Они могут быть вполне проведены потому, что только власть трудящихся может осуществить полную защиту трудящихся. Только власть Советов не знает социальных препятствий на пути оздоровления населения. Пирогов всегда ратовал за врача-общественника, а настоящая, не ущемлённая общественность может быть лишь при власти трудящихся. Наконец, Пирогов был глубоким поборником науки, которая должна указать пути к оздоровлению населения. Именно так ставится сейчас научная работа, имение в этих целях наша страна покрылась густой сетью научно-медицинских учреждений. В этом смысле Пирогов был провозвестником идей советской медицины».
А вот как оценивал деятельность великого учёного известный русский хирург Н. В. Скли-фосовский. При открытии 3—15 августа 1897 года в Москве, на Девичьем поле, памятника Н. И. Пирогову он сказал: «Народ, имевший своего Пирогова, имеет право гордиться, так как с этим именем связан целый период развития врачебноведения. Начала, внесённые в науку (анатомия, хирургия) Пироговым, останутся вечным вкладом и не могут быть стёрты со скрижалей её, пока будет существовать европейская наука, пока не замрёт на этом месте последний звук богатой русской речи».
Глава седьмая
ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ НИКОЛАЯ ИВАНОВИЧА
Заграничная четырёхлетняя командировка Пирогова для руководства занятиями будущих русских профессоров подходила к концу. В сентябре 1865 года министр Головина, с разрешения царя, предложил Николаю Ивановичу «осмотреть медицинские факультеты наших университетов с тем, чтобы» он представил «министерству подробные соображения об их нуждах и потребностях». Срок и порядок осмотра должен был установить сам Пирогов.
Николай Иванович сообщил своё мнение об этом в двух письмах, найденных в архиве министерства. В одном он, между прочим, писал: «Что касается до поручения осмотреть медицинские факультеты наших университетов, то я постараюсь совестливо исполнить его, по крайнему моему разумению… Мне невозможно будет в течение одного года осмотреть более одного медицинского факультета, чтобы вполне убедиться в действительных его нуждах; поэтому для осмотра всех медицинских факультетов понадобится несколько лет; а чтобы судить верно об их недостатках и предпринимаемых улучшениях, мне самому нужно оставаться в уровне с современною наукой. Тогда я мог бы принести пользу» (письмо от 9—21 октября 1865 года).
В другом письме Пирогов разъясняет, почему он указал продолжительный срок для осмотра всех медицинских факультетов. «Научная и добросовестная оценка не может быть сделана при одном беглом осмотре; если бы требовался один общий обзор, то я мог бы написать доклад тотчас же и не осматривая, так как в общих чертах недостатки наших медицинских факультетов мне давно известны» (письмо от 12 декабря 1865 года).
Пока Головнин выяснял подробности и преодолевал противодействие Александра ІІ, произошло событие 4 (16) апреля 1866 года.
После выстрела Каракозова царь уволил либеральствующего Головкина с поста министра, заменив его ставленником крепостников— графом Д. А. Толстым. Новый министр после доклада царю поручил сообщить Пиро-гову, что он по «высочайшему повелению» освобождён от возложенных на него «поручений».
Николай Иванович получил это извещение в Вишне. Там он и остался, вернувшись к сельскохозяйственным занятиям и деревенской врачебной практике. Пытался учить крестьянских детей грамоте, но встретил препятствия со стороны полиции и духовенства.
Домашние Пирогова старались оградить его покой от наплыва бесплатных пациентов. Заметив это, Николай Иванович стал давать советы тем, кто подходил к нему во время прогулок с жалобами на мелкие недуги. Выходя из дому, он запасался бланками для рецептов.
Николай Иванович сам дал интересное описание своей медицинской деятельности в Вишне. Оно /»составлено, как всё, что писал Пирогов, без прикрас и утайки. Он пишет, что «самые счастливые результаты получил из практики» в своей деревне; «из 200 значительных операций (ампутаций, резекций, литото-мий и пр.)» он в полтора года не наблюдал «ни одного случая травматической рожи, гнойных затеков и гнойного заражения», несмотря на то, что лечение после своих операций он предоставлял одним только силам натуры, раны перевязывались или самим больным или фельдшером, не имевшим почти никакого опыта в хирургической практике. Больные сами присматривали за собою. Ампутированные на нижних конечностях сами держали раненую ногу при перевязках раны, очищали и обмывали ее водой. Между тем именно у них результат превзошел все ожидания Пирогова.
Говоря об условиях счастливого исхода большинства, почти всех, случаев своей деревенской хирургической практики. Пирогов пишет: «Я не могу счастливый результат объяснить иначе, как тем, что мои оперированные в деревне не лежали в одном и том же пространстве, а каждый отдельно, хотя и вместе с здоровыми». И при этом «не встречалось ни одного случая заражения жителей».
По поводу рассказа Николая Ивановича о его деревенской практике проф. В. А. Оппель пишет: «В условиях деревенской практики Пирогов, по тогдашним взглядам, делал удивительные вещи… Вооружённый всеми знаниями науки, изумительный хирург-техник, он явился в хирургическую пустыню, как волшебник, и творил чудеса».
Придворные друзья и поклонники Пирогова принимали меры к возвращению его на государственную службу. Старый приятель Николая Ивановича, лейб-медик царя Ф. Я. Кар рель, пытался в 1868 году устроить для него какое-то высокое назначение по военно-медицинскому ведомству.
Из письма Николая Ивановича к Каррелю можно заключить, что ему не хотелось снова стать в зависимость от царской бюрократии. «Только одно требование отечества, если бы ему встретилась необходимость в моей служебной деятельности, найдёт меня всегда го-
153товым на безусловное и положительное да, а покуда я не столько нужен ему, сколько себе и окружающей меня скромной среде» (письмо от 4 июля 1868 года).
Нажим на Пирогова продолжался. Это видно из других его писем к Каррелю, где он ссылается на «горький опыт» предшествующей службы. Нажим был безуспешен.
Но вот отечество потребовало, и Николай Иванович показал, что он «готов на безусловное» служение родине. Началась франко-прусская война 1870 года. Тогда только что открыло свои действия Российское общество попечения о больных и раненых воинах (с 1879 года — общество Красного Креста). Военно-медицинское ведомство хотело использовать опыт войны для обслуживания нашей армии. Запросили Пирогова, как это осуществить, и предложили ему поехать на театр войны. Николай Иванович согласился и заявил, что поедет на свой счёт. По его «глубокому убеждению, каждый филантроп обязан служить обществу безвозмездно». Таким образом он надеется «принести пользу и нашей военной медицине и делу высокого человеколюбия» (письмо обществу от 19/31 августа 1870 года).
Поездка по местам сражений во Франции и Германии продолжалась пять недель. Николай Иванович осмотрел до семидесяти лазаретов — в Саарбрюкене, Ремильи, Понт-а-Муасане, Корни, Горзе, Нанси, Страсбурге, Карлсруэ, Швецингене, Мангейме, Гейдельберге, Штутгарте, Дармштадте и Лейпциге — с несколькими тысячами раненых.
В письме к жене о? 4 (16) октября из Карлсруэ (семейный архив) Николай Иванович сообщает об условиях, в которых ему пришлось действовать: «Наконец, после разных мытарств приехали сего дня из Франции в Карлсруэ, объехав госпитали Лотарингии и Эльзаса. Приходилось ездить в 3 классе и в телегах, где нет правильных поездов. Сегодня утром выехали из Страсбурга, местами сильно разрушенного».
Вернувшись в, Россию, Николай Иванович сделал 19 (31) октября в заседании правления Общества попечения о больных и раненых воинах доклад о результатах своей поездки. Здесь имеется заявление Пирогова о нарушении немцами в самом начале деятельности Красного Креста Женевской конвенции о международной солидарности в области лечения жертв войны.
Любопытны замечания Пирогова об отношении немецкой военно-медицинской администрации к раненым. Знаменитые немецкие профессора-хирурги рассказывали Николаю Ивановичу, что раненые оставались по двое суток без врачебной помощи. «Распространяться о причинах этого не стану,— говорит Пирогов.— Замечу только мимоходом, что одна из причин такого неустройства кроется в организации медицинской военной части в Пруссии». Немецкий военно-санитарный закон, по наблюдениям Николая Ивановича, развивает во врачах «особенный дух»: они стремятся получать знаки отличия и пр., оставляя без внимания те пункты, где их деятельность была бы несравненно полезнее. «Мне кажется,что это и есть отчасти причина,- почему на перевязочных пунктах, при значительном скоплении раненых, оказывался, по крайней мере в первые дни, большой недостаток во врачах. Что касается до раненых на поле сражения, то первичные значительные оперативные пособия оказывались в весьма малом количестве в немецких войсках».
Высказывая свои соображения об устройстве медицинской части во время войны, говоря о способах лечения, их целесообразности или непригодности, Николай Иванович не оставляет без внимания ни одной подробности, которая может облегчить участь раненого защитника родины.
В этой войне, как и в прежних, Пирогов внимательно присматривался к характеру ранений в зависимости от типа оружия, тщательно изучал действия различных огнестрельных снарядов, делал выводы о приёмах лечения.
Настоятельно указывает Николай Иванович на необходимость готовиться к войне заблаговременно.. Общество попечения «могло бы оказать полезную помощь в будущих войнах подготовлением организованных местных госпиталей, устроенных так, чтобы их можно было переносить с места на место».
В этом смысле Николай Иванович высказывался несколько раз в расширенных заседаниях правления Общества: «Одна из самых важных и трудных задач, которую Обществу предстоит разрешить,— это устройство помещений для раненых и больных в военное время… Вот занятие, которому следовало бы посвятить себя Обществу в мирное время». Во всех протоколах заседаний Общества приводятся его указания об организации дела для обеспечения защитников отечества надлежащей помощью.
В упомянутом выше докладе Пирогов говорит о грубом отношении прусских военных властей к прибывшим из-за границы врачам, в том числе и русским, оказывавшим помощь немецким воинам. Прусская администрация вызывала столкновения, отражавшиеся на больных и оскорблявшие врачей, действовавших «с таким самоотвержением». Кроме того, при оплате труда русских врачей в немецких госпиталях их старались обсчитать.
Наблюдения над военно-полевой медициной в 1870 году Пирогов изложил также в изданной Обществом попечения о больных и раненых воинах книге. Конечно, в это издание руководители Общества, находившегося под покровительством жены царя, немецкой принцессы, не допустили неблагоприятных для немецкой администрации отзывов Николая Ивановича. Пирогов вынужден был согласиться на такую расправу с его трудом, так как хотел, чтобы его медицинские советы могли быть использованы всеми военными врачами. А доклад его был напечатан в малодоступном широким медицинским кругам «Вестнике» Общества.
Говоря о деятельности частных комитетов помощи в эту войну, Николай Иванович с гордостью пишет: «Россия может про себя сказать, что она прежде всех опытом доказала пользу и необходимость организации частной помощи во время войны».
Пирогов снова занимался в Вишне своим садом и парниками, лечил в глиняных мазанках ближних и дальних крестьян и мещан, выезжал на консультации. Иногда какое-нибудь земство запрашивало его мнение об устройстве медицинской сети в губернии (Пермское, в 1872 году), о борьбе с дифтеритом (Полтавское, в 1880 году). Николай Иванович посылал в ответ подробные указания. В них изложены взгляды гениального учёного на организацию лечебного дела для народа.
Пермскому земству Пирогов предложил «сосредоточить деятельность преимущественно на 3 главные предмета: 1) на оспопрививание, 2) на искоренение сифилиса и 3) на учреждение санитарной комиссии». Медицина на местах может принести действительную пользу населению «сосредоточением наличных сил и средств на самые вопиющие недостатки… Эта помощь в будущем даст самые очевидные результаты». Необходимо разъяснить населению сущность принимаемых мер: «массу можно вывести из равнодушия только тогда, когда убедишь её в чём-нибудь наглядно».
С точки зрения предупреждения болезней, Пирогову представляется очень полезным учреждение санитарных комиссий. Необходимо также организовать медико-топографические описания населённых мест, обследовать их в санитарном отношении.
По вопросу о борьбе с дифтеритом Пирогов прислал Полтавскому земству записку, в которой сообщает: «В борьбе с самою заразою и её местными причинами, или общими поветриями… весь успех здесь зависит от правильного и трезвого понимания сути дела со стороны общей и врачебной администрации. К сожалению, это случается редко в самом начале эпидемий, а плохо понятая суть в начале всегда влечёт за собою неправильные и недостаточные распоряжения, впоследствии уже непоправимые».
Сидя в деревне, Пирогов внимательно следил за развитием науки и деятельностью отечественных учёных учреждений. В одном из январских номеров «Петербургских ведомостей» Николай Иванович прочитал отчёт о торжественном акте. Медико-хирургической академии. В речи на этом заседании, 9 января 1872 года, учёный секретарь академии, между прочим, сказал: «Еще в очень недавнее время в России медицинской науки не существовало; мы пользовались готовыми плодами, созревшими на дереве западной науки; только каких-нибудь 12—15 лет пробудилось у нас сознание необходимости пересадить на родную почву ростки науки».
Этот нигилизм и низкопоклонство перед Западом возмутили Николая Ивановича. Он выступил в печати с большой полемической статьёй в защиту отечественной науки. «Когда дело дошло до отрицания,— пишет Пирогов,— то всё отживающее поколение, к которому принадлежу и я, имеет право спросить: кто и как, кроме нас самих может знать о том сознании, которое одушевляло и укрепляло нас в борьбе с окружавшим нас равнодушием и невежеством?»
Огульное отрицание связи настоящего с про-шедшим, допущенное учёным секретарём, опечалило «искренних друзей науки в России». «Занимаясь более или менее самостоятельно медициной с 1828 года», Пирогов смело может «утверждать, что научное направление в изучении этой науки в России, несмотря на неизбежные колебания в прогрессе, в целом шло и идёт вперёд».
По поводу заявления секретаря, что старое здание анатомического института было «гнездом миазм», Николай Иванович пишет: «В него была переведена секционная госпиталя из старой бани, и в них-то, т. е. в гнезде и в бане, было сделано в течение 15 лет до 6 000 вскрытий. Но как бы плохо ни было наше здание, мы всё-таки из всех сил заботились дать изучению медицины в академии анатомо-фиэиологическое направление… В первый раз в академии открыты были демонстративные лекции хирургической и патологической анатомии; каждая значительная операция в госпитале демонстрировалась прежде на трупе, или же объяснялось положение частей на свежа-изготовленных препаратах… В «гнезде миазм» также явились в первый раз на свет скульптурная анатомия и послойное исследование положения частей на замороженных трупах, перешедшие от нас и на запад».
Манифест о русско-турецкой войне 1877— 1878 годов был опубликован 12 (24) апреля 1877 года. Но еще в январе съехались в Кишинёв будущие руководители боевых операций и видные деятели военной медицины.
Вскоре знания и таланты Пирогова снова понадобились отечеству. Его просили отправиться на театр войны для осмотра госпиталей и ознакомления с постановкой военно-санитарного дела.
В октябре Николай Иванович приехал в ставку и сразу вошёл в работу. Он нашёл, что эвакуация прифронтовых лечебных учреждений производится неправильно. Больные и раненые, которые могли скоро вернуться в строй, увозились в отдалённейшие местности.
С. П. Боткин был на театре войны с Александром И, как его лейб-медик. В письмах к жене он сообщал о встречах с Николаем Ивановичем в Болгарии. «Видим толпу врачей,— писал Боткин 13 (25) октября,— и я узнаю старика Пирогова. Поцеловались мы с ним… Старик держал себя умно, скромно и не без такта; мне показалось, что он за это время сильно постарел; впрочем, может быть, и устал». Результатом поездки Н. И. Пирогова на театр войны 1877—1878 годов явился его новый классический труд «Военно-врачебное дело», который во многом сохранил своё значение до нашего времени. Особенно интересна пятая глава второго тома этого труда. Её содержание определяется подзаголовками, которые приведу полностью: «Оказание помощи на перевязочных. Оценка способа Листера на перевязочном пункте. Подготовка раненых к транспорту. Гипсовые повязки глухие, оконные и съёмные. Оказание помощи раненым в транс-порте и в передовых госпиталях. Лечение огнестрельных переломов бедра и ран колена. Соединение способа Листера с гипсовою повязкою. Гипсовая повязка и вытяжение. Кровотечение и перевязка больших артерий. Перевязка ран после вторичных операций. Подкожное впрыскивание, переливание крови и другие особенности лечения».
Вот что пишет Пирогов о методах лечения в военно-полевых госпиталях. «Ни на один способ лечения огнестрельных переломов бедра мы не должны исключительно полагаться; но и ни одного не должно упускать из вида… Убеждённый именно в необходимости соединения различных способов при лечении переломов бедра и ран колена (как и вообще всех повреждений суставов), я и забочусь, главным образом, при постели больного о своевременном и вместе одновременном приспособлении разных способов лечения… Не нужно только пренебрегать ни одним признаком».
Известно,какое большое значение приобрело за последние пятнадцать — двадцать лет переливание крови при лечении многих болезней/ особенно при лечений раненых воинов. В нашей стране это дело широко поставлено в практическом отношении и очень высоко в научном. На международных конгрессах по вопросам трансфузии (например, в Риме в 1935 году) признана первенствующая роль советских учёных в разработке и усовершенствовании метода переливания крови — техника, хранение, транспорт по воздуху и т.п.
Трансфузия вошла в медицинскую практику как один из основных лечебных методов только в начале текущего столетия. Во времена Пирогова к этому делу подходили ощупью. Успешный исход переливания крови был явлением чисто случайным. Применялось оно редко — в самых безнадёжных случаях, когда больной всё равно считался обречённым.
Николай Иванович внимательно следил за опытами зарубежных врачей, сам применял трансфузию. Впервые встречается у него высказывание по вопросу о переливании крови в 1847 году. В заявлении Медицинскому совету от 1 апреля об открытом им новом способе анестезии, который «изменяет весь ход дела», Николай Иванович пишет о приборе, которым можно пользоваться при его способе: «снаряд, употребляемый мною для трансфузии крови».
В «Началах общей военно-полевой хирургии» (1865—1866 годы) Пирогов останавливается на лечении переливанием крови в связи с несколькими опытами. Приведя примеры неудачных трансфузий, Николай Иванович подчёркивает, что здоровье раненых улучшилось после переливания крови, что смертные случаи после трансфузии имели место в «отчаянных случаях».
В дополнениях к «Началам» Пирогов пишет: «замечу, что ни в американской, ни в гол-штинской войне ни разу еще не было испытано переливание крови (курсив Пирогова) в пиэмиях, следующих за травматическими кровотечениями, и в истощениях… Тем не менее недавние опыты… над животными доказывают, что переливанием крови в истощениях можно бы ещё было поддерживать жизнь… Можно принять, что переливание… предотвращает смерть. Самая же операция… безопасна».
В пятой главе второго тома «Военно-врачебного дела» Николай Иванович подробно останавливается на опытах профессора С. П. Коломнина, который во время войны 1877—1878 годов «прибегал несколько раз к переливанию крови в случаях отчаянного анемического истощения… непосредственно за ампутацией… Хотя из четырёх ампутированных, при переливании крови, ни один не остался в живых», но умерли они вследствие других причин. Один оправился именно благодаря переливанию крови, но умер «через месяц вследствие хронической септикемии».
Был ещё такой случай. «Раненный пулей в плечо, потерявший много крови… ослабел… до того, что считался безнадёжным. Ему сделана была трансфузия». Пирогов видел его в Ясском госпитале в сентябре 1877 года «уже с зажившими ранами, а через шесть недель… он отправлен выздоровевшим».
Из заключительного замечания Николая, Ивановича видно, что он относился к переливанию крови положительно, «Артериальная трансфузия в госпитальной практике тем безопаснее венозной, что она не располагает к развитию пиэмий… Во всех случаях переливания ни разу не было замечено особенных явлений со стороны сердца и лёгкого».
В заключительной с границе «Военно-врачебного дела» Николай Иванович пишет: «Полевая хирургия в настоящее время стоит на рас-путьи. С одной стороны ей предстоит… ограничить ещё более первичные операции и культивировать выжидательно-сберегательный способ лечения с его следствиями — вторичными операциями. С другой стороны для полевой хирургии открывается обширное поле самой энергической деятельности на перевязочном пункте… применение антисептического способа в самом строгом значении слова. Выбирать золотую середину… невозможно… Нельзя быть наполовину антисептиком. Чтобы достигнуть безупречного результата, надо и безупречно действовать с момента нанесения раны… Стремление науки по этим двум… направлениям неизбежно и неотразимо».
О жизненности двух основных трудов Н. И. Пирогова в области военной медицины — «Начала общей военно-полевой хирургии» и «Военно-врачебное дело и частная помощь на театре войны в Болгарии 1877— 1878 гг.» — писал во время Великой Отечественной войны один из самых авторитетных специалистов, Главный хирург Советской Армии академик Н. Н. Бурденко: «Как эти книги ярки и интересны в настоящее время. Они, действительно, являются ценным вкладом в мировую сокровищницу медицинских трудов и вместе с тем гордостью нашей общественности». В годы войны эти труды великого русского учёного приобрели особенно важное значение как живое руководство к действию. Военно-полевых хирургов они привлекали «богатством идей, своими мыслями, точными описаниями болезненных форм, исключительным организационным опытом».
Жизнь Пирогова в Вишне шла налаженным порядком: лечение местных и приезжих больных, уход за оранжереями и парниками, выезды на консультацию. Оставалось время и для воспоминаний, для выяснения своего умственного и нравственного развития, для размышлений о сущности, жизни. 5 ноября 1879 года Николай Иванович завёл «Дневник старого врача», писанный исключительно для самого себя, но не без задней мысли, что может быть когда-нибудь прочтёт и кто другой. Название «Дневнику» дано было старое, знакомое читателю шестидесятых годов, популярное в либеральных кругах — «Вопросы ЖИЗНИ».
И содержание «Дневника» сходно с прославленным трактатом о воспитании. Та же откровенность суждений, смелость мысли, острота постановки вопросов. Наряду с этим — прежние мистические рассуждения о сущности бытия и назначении человека. Но теперь этот элемент усилился по многим причинам.
Трактат о воспитании писался в пору кипучей личной деятельности Пирогова. Эта деятельность была тесно переплетена с бурлящей жизнью страны на переходе от феодально-крепостнического к буржуазно-капиталистическому строю. Некогда было заниматься примирением противоречий между материалистическим мышлением учёного-естествоиспытателя и тысячелетним традиционным воззрением обывателя на природу и окружающий мир.
«Вопросы жизни» пятидесятых годов были опубликованы в момент высокого подъёма общественного самосознания, среди половодья русского возрождения. «Дневник старого врача» зародился в период упадка общественного настроения. Интеллигенция испугалась грохота рушившихся устоев. Её возмущала жестокость злобного, старого в борьбе с новым, стремящимся в жизнь. Но вызывал также тре-вогу выход на арену истории трудовой массы, растущей численно, находящей идейных вождей. Часть интеллигенции искала отдыха в робком отгораживании от реальной действительности, в создании анемичных планов всеобщего примирения.
Всё это отразилось в автобиографии великого учёного. Оно сильно проявилось в философских размышлениях и социальных высказываниях Николая Ивановича. Имея в виду ознакомить будущего читателя со своим внутренним миром, с развитием своего сознания и «сменой своих мировоззрений», он старался избежать «тщеславия, рисовки и оригинальничанья». Но как только ему казалось, что он «схватил красную нить своего настоящего (по времени) мировоззрения», она терялась «в путанице переплетённых между собою сомнений и противоречий».
Поэтому в философской части «Дневника старого врача» много рассуждений о «беспредельном и вечном разуме, управляющем океаном жизни», о «силе жизни», которая «приспособила все механические и химические процессы к известным целям бытия», о «мистичности глаз всех животных, плотоядных и травоядных», о том, что «истинно-верующему нет дела до результатов положительного знания».
Наряду с признанием гениальности Дарвина и его теории Пирогов заявляет, что не может «услышать без отвращения и перенести «и малейшего намека об отсутствии творческого плана и творческой целесообразности в мироздании».
Пирогов в молодости был материалистом, но в дальнейшем великий ученый в своих рассуждениях о вере солидаризировался с наиболее реакционными дворянски-помещичьими кругами, поэтому он считал причиной образования видов божественное начало. Этим путем гениальный анатом дошел до таких записей в «Дневнике» за январь 1881 года: «Я за предопределение. По-моему, все, что случается, должно было случиться и не быть не могло»; «веру я считаю такою психическою способностью человека, которая более всех других отличает его от животных; сомнение—вот начало знания; безусловное доверие к избранному идеалу— вот начало веры; нет нужды, если он будет абсурдом»; «истинно-верующему нет дела до результатов положительного знания». ‘Заявив далее, что «в самых тайниках человеческой души рано или поздно. но неминуемо должен был развиться и, наконец, притти осуществленный идеал богочеловека», Пирогов через утверждение, что «всеобъемлющая любовь и благодать святого духа — самые существенные элементы идеала веры христовой», подходит к подробному рассказу о своем детстве. Эти любопытные, очень ценные с фактической стороны, воспоминания Николая Ивановича прерываются известием об убийстве Александра II, так сильно «потрясшем» автора «Дневника», что он стал писать о «гнусной шайке злоумышленников, о крамольниках и пропагандистах».
Подобные откровения примирили с Пироговьм, после его смерти, реакционеров всех цветов и оттенков. Стараясь использовать для своей тёмной пропаганды мистические рассуждения одряхлевшего учёного, они усердно рекламировали эту сторону содержания «Дневника старого врача», умалчивая о положительных сторонах исповеди великого человека. Десятками статей и брошюр они засорили огромную литературу исследований о научных трудах Пирогова, многочисленных воспоминаний о его плодотворной общественно-медицинской и педагогической деятельности.
После «Военно-врачебного дела» вышло из печати при жизни Пирогова новое издание его «Хирургической анатомии артериальных стволов и фасций». Это классическое произведение переиздавалось несколько раз. В 1880 году профессор хирургии Медико-хирургической академии С. П. Коломнин обратился к Пирогову с предложением выпустить новое издание его знаменитого труда. Николай Иванович согласился, потребовав, чтобы авторский гонорар за книгу поступил в пользу нуждающихся студентов Медико-хирургической академии.
В 1880 году газеты обошло известие о пред. стоящем пятидесятилетнем юбилее научной деятельности Николая Ивановича. Врачебная общественность решила отпраздновать это событие,
Установили точную дату юбилея. Торжество было назначено на май 1881 года в Москве, где родился Пирогов. От медицинского факультета, где Николай Иванович получил первоначальное образование, приезжал в Вишню в марте профессор Н. В. Склифосовский. Он пригласил Николая Ивановича на юбилейное торжество от имени Московского университета и московского городского управления.
В воспоминаниях об этой поездке Н. В. Склифосовский писал, что Москва не хотела никому уступить чествования Пирогова: «Он ей принадлежал и по рождению, и по образованию, наконец, по тем особенностям его великого и могучего духа, в которых сказывался в нём воистину русский человек». Целый день провел Склифосовский в Вишне. Беседовали о биологии, физиологии, хирургии, о других научных вопросах, о событиях общественной жизни. Николай Иванович проявил при этом «необычайную свежесть блестящего и острого ума, почти юношескую бодрость духа». Была «увлекательна его объективная критика и трогала искренняя сердечность».
В дни юбилея все выходившие в России печатные издания, частные и официальные, специальные и общие, уделяли много места статьям о Пирогове. В печати появились общие характеристики его, воспоминания об отдельных моментах его жизни, воспроизводились портреты, печатались тексты поднесённых ему адресов, сообщалось о стипендиях, учреждавшихся учёными обществами и отдельными лицами. Все европейские учёные общества и университеты прислали юбиляру адреса и дипломы на звание почётного доктора.
Родной город Николая Ивановича поднёс ему звание почётного гражданина Москвы. Большинство русских университетов давно избрали его почётным членом. Академия наук ещё в 1846 году почтила Николая Ивановича званием члена-корреспондента, тогда еще кафедры медицинских наук для действительного члена академии в ней не было.
В день приезда в Москву, при встрече на вокзале, Николай Иванович произнёс небольшую речь. Этот день напомнил ему «дорогое, отдалённое время», когда по возвращении из-за границы он «мечтал служить России» в своём родном городе. Но московская кафедра была занята другим лицом. Пирогов «сделался бездомным скитальцем и, хотя не жил в Москве, но сердце всегда стремилось к ней».
На торжественном обеде в университете Николай Иванович произнёс большую речь, в которой вспоминал годы своего студенчества. «Но не подумайте, — говорил он, — что я, по обычаю старых людей, намерен восхвалять перед вами прошлое и отдавать ему преимущество перед настоящим. Нет, напротив, склад моего ума не позволяет мне смотреть на предметы и события с односторонней и личной точки ярения. Относясь более объективно к прошлому и к настоящему, я не могу не отдать предпочтения последнему… Вы видите перед собою человека прошлого времени, стоящего в дверях вечности, который смело вас одушевляет надеждою и провозглашает благоденствие будущему».
Заключительный день юбилейного торжества был омрачен усилением предсмертной болезни Николая Ивановича. Потеряв за год до того последний коренной зуб правой верхней челюсти, он отказывался вставить искусственные зубы. На месте выпавших зубов стала развиваться язва, которую Пирогов заметил в начале юбилейного года, но не придал ей тогда особенного значения. В Москве было устроено совещание крупнейших отечественных хирургов. Они признали злокачественность новообразования и предлагали немедленно удалить последнее. Тогда они считали это своевременным, высказывая уверенность в успешном исходе операции.
Жена Пирогова возражала против этого. Она решила обратиться за советом к зарубежному специалисту. Прямо с юбилейного праздника увезли Пирогова в Вену — к знаменитому хирургу Бильроту. Последний спокойно и уверенно сказал, что болезнь не серьёзная, скоро пройдёт без хирургического вмешательства. После смерти Николая Ивановича Бильрот заявил в печати, что он сразу установил характер болезни, но считал, что больной за 70 лет, с явными признаками начинавшегося маразма в теле и с катарактами на обоих глазах не перенесёт операции. Тем более, что и операция не помогла бы: болезнь была неизлечима. Бильрот был уверен, что «в данном случае он не получил бы благоприятного результата», но ему «хотелось изменить взгляд больного на сущность» недуга и приободрить его. Весь обратный путь в деревню Пирогов провёл весело, в шутках и воспоминаниях молодости. «Из убитого и дряхлого,— рассказывает его спутник доктор С. С. Шкляревский,— он опять сделался бодрым и светлым». Но скоро истинный характер болезни выяснился и для самого Пирогова. «Он, очевидно, вполне знал своё безвыходное положение, — писал Шкляревский,— видеть Николая Ивановича, говорить с ним о роковой болезни его — было чрезвычайно тяжело».
Несмотря на это, Александра Антоновна повезла мужа летом 1881 года на одесский лиман, где он купался и был осаждаем многочисленными бедными больными.
В одну из своих обычных прогулок в Вишне, в сентябре, Николай Иванович простудился и слёг. С этого времени началась для него борьба между жизнью и смертью. Но и теперь он продолжал вести свой «Дневник». В конце октября перо выпало из рук Пирогова. Он находился в агонии до самой кончины, последовавшей в 8 часов 45 минут вечера 23 ноября (5 декабря) 1881 года.
Газеты и журналы, русские и зарубежные, снова печатали статьи, заметки, воспоминания, снимки, относящиеся к жизни и деятельности Пирогова. В Вишню прибыли депутаты, присылались венки. Вдова Николая Ивановича решила похоронить его тело в церкви, которую выстроила в Вишне. Был сооружён временный склеп, и в него опустили 24 января 1882 года (ст. стиля) гроб с телом Пирогова. Предварительно тело было набальзамировано доктором Д. И. Выводцевым. Оно сохранялось в гробу, под стеклянной крышкой, много десятилетий. По решению 1-го Всеукраинского съезда хирургов профессор хирургии Н. К. Лысенков совместно с комиссией врачей осмотрел останки Пирогова в октябре 1926 года. В описании этого осмотра сообщается, что тело Пирогова в общем сохранено хорошо. Лицо его в гробу, под стеклом, имеет сходство с известными портретами Николая Ивановича.
По Инициативе генерал-полковника медицинской службы Е. И. Смирнова, после войны в усадьбе Н. И. Пирогова Вишня, при селе Шереметка, Винницкой области, Украинской ССР, учреждён музей имени великого русского учёного — основоположника военно-полевой хирургии. Усадьба была передана в ведение Главного военно-медицинского управления Вооруженных Сил СССР.
После смерти Пирогова было создано несколько учёных медицинских и педагогических обществ в столицах и в провинции его имени. В дореволюционное время в Петербурге, а в советскую эпоху — в Ленинграде и Москве устраиваются ежегодно в ноябре торжественные заседания. Такие же заседания устраиваются и в других городах СССР. В начале апреля 1948 года состоялось в Ленинграде тысячное заседание хирургического общества Пирогова, открывшего свою научную деятельность вскоре после кончины гениального учёного
Советский научный мир, весь советский народ чтит память выдающегося деятеля нашей Родины, русского учёного. В период Великой Отечественной войны особенно выявилась жизненность военно-медицинской доктрины Н. И. Пирогова. Подчёркивая глубокую веру Пирогова в силу и прогресс науки, в великую силу и. мощь нашего народа, академик Н. Н. Бурденко писал в дни войны, что советская военно-полевая хирургия, использовавшая традиции, завещанные Николаем Ивановичем, доказала спою зрелость при обслуживании нашей родной доблестной и непобедимой Советской Армии. Тогдашний начальник Главного военно-санитарного управления армии генерал-полковник медицинской службы Е. И. Смирнов писал в одной из своих руководящих статей:
«Наша Родина дала миру выдающихся людей во всех областях человеческой деятельности, особенно в области военных наук, в области организации победы над врагом. Наша Родина дала миру Н. И. Пирогова, знание военно-медицинских трудов которого необходимо для каждого военного врача, чтобы с честью выполнить долг перед Родиной».
Советская научная общественность творчески разрабатывает наследие Пирогова в многочисленных монографиях и статьях.
Литература:
1.С.Л. Штрайх “Николай Иванович Пирогов”.
, (1)
– коэффициенты фильтра обратного предсказания, состоящего из р звеньев, 
– ошибка обратного предсказания на выходе р-го звена фильтра. Уравнение описывает регрессию значения случайного процесса 
на последующие 
.
, (2)
-квадрат СКО, равный дисперсии ошибки прямого предсказания, Rp – корреляционная матрица (p+1) – го порядка
. (3)
и 
.
, 
и усреднив, легко получить уравнение Юла-Уокера для фильтра обратного предсказания, аналогичное (3)
, (4)
– дисперсия ошибки обратного предсказания на выходе p-го звена фильтра обратного предсказания. Объединив матричные уравнения (2) и (4) можно записать общее уравнение
. (5)
. (6)
, (7)
— некоторые, так называемые, коэффициенты отражения. Умножив справа левую и правую части матричного уравнения (7), на корреляционную матрицу 
можно показать, что коэффициенты отражения удовлетворяют соотношениям
, (8а)
. (8б)
, (9а)
, (9б)
. (10)
(11)
, (12)
, (13)
, 
. (14)
, (15)
. (16)
. (17)
относительно коэффициента отражения Кp дает следующее выражение для коэффициента отражения
. (18)
, 
, (19)
, то на выходе получается ошибка предсказания типа белого шума 
. В случае же когда на вход РФ с обратной связью подается случайный процесс типа белого шума, т.е. 
, то на выходе формируется коррелированный случайный процесс, т.е. 
.
, (20а)
, (20б)
– коэффициенты отражения РФ, 
– число звеньев РФ, 
и 
– ошибки прямого и обратного предсказания в 
-м звене РФ в момент времени 
.
, а это является необходимым условием, чтобы передаточная функция была минимально фазовой функцией и ее полюсы находились внутри единичного круга на комплексной плоскости;
нечувствительны к ошибкам квантования;
-звенного к 
-звенному фильтру, значения 
, который подается на вход синтезатора речи, используют ошибки предсказания анализирующего РФ, пропущенные через НЧ фильтр, с частотой среза 3–4 кГц. Хотя такой способ возбуждения требует существенного увеличения скорости передачи до 9,4 кбит/с, качество восстановленного в декодере сигнала речи, соответствует качеству передаваемой речи в цифровых каналах связи ISDN, и превосходит качество речи в аналоговых радиотелефонных системах.
, (21)
. (22)
. (23)
, (24)
. (25)
Порожня кишка починається у лівій половині черевної порожнини під хребтом, приблизно на рівні переднього краю лівої нирки, і утворює багато (близько 16) безладно розташованих петель. Загальна довжина порожньої кишки становить приблизно 200—225 см. За кольором порожня кишка значно світліша за дванадцятипалу. У стінках її містяться 4—5 великих лімфатичних бляшок.
, где:
[дБ]
[дБ]
[дБА]
57 дБ, и N2 ПК, вентиляторы которых шумят с уровнем 
59 дБ. Кроме того в помещении находятся N3 принтеров, создающих шум с уровнем 
68 дБ и N4 — c уровнем 
63 дБ. 
в помещении от всех источников и сравнить его с нормируемым 
для данного типа помещений. А также расчитать уровень шума L возле открытых окон жилого здания детского дома, расположенного на расстоянии r от данного помещения, для случаев когда окна в нем закрыты и когда они открыты. Преобладающая частота общего шума составляет f. 
, где: 
— суммарный уровень
— уровень шума одного источника
дБ
дБ
дБ
дБ
, где:
— добавка, определяемая из рисунка-таблицы
дБ
дБ
дБ
, дБ
— 6 дБ/км
кг
дБ
, дБ
дБ
, (4.1) 
, (4.2) 
*tо*Т, (4.3) 
=
, (5.1) 
— расход энергии на отопление общезаводских помещений, Гкал; 
— расход энергии на горячее водоснабжение общезаводских помещений, Гкал; 
*to*Т, (5.2) 
=Z*Nхоз, (5.3) 
, (5.4) 
, (5.5) 
, (5.6) 
и прочих затрат Н
принимаются условно 76% и 8% соответственно. 
+Зхоз+Сохф) /100, (5.7) 
СНО++е—,
, давление воды снизу
и сила Архимеда FA. То есть давление воды снизу больше, чем сверху за счет расстояния, равного половине высоты самого пузырька. Сила равна произведению давления на площадь, на которую оно действует: F=
. С увеличением объема растет и площадь нижней половины пузырька, на которую снизу действует давление 
. Однако, существует площадь соприкосновения с поверхностью 
, на которую не действует давление воды снизу. Пузырек отрывается от поверхности, когда равнодействующая всех сил больше ноля и направлена вверх: 
. Такое наблюдается при закачивании газа под маленьким давлением, например, как в случае кальяна.
становится меньшим, чем сумма давления воды 
и давления поступающего в воду газа 
, то есть: 
. В этом случае, изменяя давление поступающего газа 
зависит, главным образом, от температуры (
), концентрации молекул (
) и среднеквадратичной скорости движения молекул 
. Таким образом, падение давления в х раз приводит к уменьшению среднеквадратичной скорости в 
раз. Если среднеквадратичная скорость не упадет ниже определенного предела, то это мало повлияет на вероятность проникновения частицы в другую среду.
) определяется выражением:
. В этом плане наибольшее практическое значение имеет отношение радиуса пузырька (R) к средней длине свободного пробега частиц (Lпч) при данных условиях. Чем больше радиус пузырька при фиксированной длине свободного пробега (при том же давлении), тем меньшее количество частиц имеет возможность достичь границы раздела за время подъема к поверхности. Чем меньше отношение 
, тем меньше рядов молекул отделяет конкретную частицу от границы раздела. Частица участвует в хаотическом движении, поэтому, при столкновении с другой частицей (частицами) она имеет примерно одинаковые шансы отскочить в 4 направлениях. Следовательно, вероятность того, что частица при столкновении примерно сохранит свое направление равна 
. Поэтому, в дальнейшем будем использовать выражение 
, где 
– характерный угол отклонения от вектора перемещения; вероятности перехода в водную среду 
, зависящей скорости и частицы 
, и вероятности быть удаленной от пузырька 
. Как известно, вероятность совпадения нескольких факторов равна произведению вероятностей этих факторов, то есть: 
, или: 
.
, 
-суммарное количество примесных веществ в пузыре, 
– общее количество вещества в объеме этого пузыря.
.
на половину площади пузырька:
Рис.4.4.4. Огнетушители углекислотные ОУ-2 и ОУ-5: 
1.Определим температуру на входе в подогреватель сырой воды:
) к рабочим условиям ( Р = 1,25 ата, Т = 20 оС или 293 о К).
м3/час
= 0,359, 
кг/м3;
= 1630 м3/час;
= 0,87 кг/м3
, кгс/м2;
— безразмерный коэффициент;
— плотность газа, (0,87 кг/м3)
;
= 
;
— кинематическая вязкость газа м2/сек (из справочника 
);
, кгс/м2
безразмерный коэффициент местного сопротивления;
плотность газа, ( 0,87 кгс/м3)
4,5.
, м/сек;
м/сек;
, кгс/м2;
;
;
;
:
, кгс/м2
, кгс/м2
.
пер= 0,1 — коэффициент местного сопротивления перехода;
;
кгс/м2;
= 1521 м3/час;
= 0,359 
= 0,936 кг/м3;
, м/сек;
;
м/сек;
, кгс/м2;
;
;
;
:
;
кгс/м2;
, м/сек;
;
м/сек;
, кгс/м2;
;
;
;
:
;
, кгс/м2;
, кгс/м2;
кгс/м2;
9 кгс/м2;
, м/сек;
;
= 19 м/сек;
, кгс/м2;
;
;
;
:
=
;
, кгс/м2;
, кгс/м2;
;
;
кгс/м2;
; 
принимаем 126 т/ч
берем 118 м3/час
скорость фильтрования.
принимаем 6 фильтров
общая площадь фильтрования
площадь фильтрования 1 фильтра
принимаем 15 мі/час
(5,4 показатели фильтра)
принимаем 2 фильтра
— 0,1 жесткость фильтруемой воды удаляемая в фильтрах первой ступени
в сутки
площадь фильтра
высота загрузки катионита в фильтр
рабочая объемная способность сульфоугля
количество солей жесткости удаляемых в сутки.
– удельный расход соли на регенерацию.
в сутки
– удельный расход NaCl на I регенерацию.
– расход сырой подогреваемой воды
– температура нагретой воды
– температура поступающей воды.
— давление пара от РУ
— температура пара
— теплосодержание пара
— теплосодержание конденсата на выходе из водо-водяного теплообменника
— то же, пара поступающего в пароводяной теплообменник
передается в водоводяном блоке теплообменника
то же, в пароводяном теплообменнике
10 %;
%;
— доля обработанной воды в питательной.
=
– коэффициент использования одного или группы ЭП;
– коэффициент максимума;
– групповая номинальная мощность, кВт;
группы ЭП определяем с учетом коэффициента максимума 
и от группового
– удельная расчетная мощность на 1 м2 производственной площади (F), Вт/м2;
– коэффициент спроса освещения;
– площадь помещения, м2;
– коэффициент загрузки в нормальном режиме;
экономически оптимальное число трансформаторов 1.
– расчетный ток нагрузки;
– длительно допустимый ток на провода, кабели и шинопроводы;
– поправочный коэффициент на условия прокладки проводов и кабелей;
– поправочный коэффициент на число работающих кабелей, лежащих рядом в земле в трубах или без труб.
по роду тока и его значению 
по коммуникационной способности 
Здесь 
– напряжение на установке; 
– номинальное напряжение автомата; 
– рабочий ток установки; 
– номинальный ток автомата; 
– ток короткого замыкания.
и 
. Для сетевых насосов на систему отопления, расчетный ток нагрузки которых равен 331 А, выбираем автомат защиты двигателя с регулируемым тепловым расцепителем 4 – 340 А – GV2ME10. Для подпиточного насоса, насоса исходной воды, расчетные токи нагрузок которых соответственно равны 5,36; 6,6; А, выбираем автоматы защиты двигателей с регулируемым тепловым расцепителем 0,4 – 7,3 А – VAMU0,63. Для вентиляторов горелок котлов, расчетный ток нагрузки которых равен 2,27 А, выбираем автомат защиты двигателей с регулируемым тепловым расцепителем 1,6 – 2,5 А – VAMU2,5.
, преобразование их в коэффициенты логарифма площади 
(log-area-ratios), кодирование 
, которые затем используются для формирования инверсного решетчатого фильтра. 
(1)
предиктора определяются путем минимизации энергии остатка предсказания.
составляет 11 выборок, при частоте дискретизации 8 кГц. Значения импульсной характеристики для соответствующих выборок с индексом 
представлены в таблице 1.
, где 
номер выборки сигнала в субкадре с частотой дискретизации 8 кГц.
одной из этих трех последовательностей, обладающей с максимальной энергией, т. е. 
. 
бит в субкадре или 
бит в кадре.
; 4 коэффициента 
; 4 коэффициента 
; 4 коэффициента 
; 4 значения 
; 4 значения всех 13 импульсов 
. Итого 260 бит/кадр.
кбит/с. Для синхронизации и защиты от ошибок в канале связи отводится 3 кбит/с.
выборки
, представляющей собой прореженный остаток предсказания. 
подается на LTP – синтезатор. 
. 
и период основного тона 
. 
подается на LPC синтезатор, представляющий собой генератор кратковременного предсказания на РФ восьмого порядка с передаточной функцией 
. 
по формуле
(2)
с выхода LPC–синтезатора для уменьшения шумов квантования поступает на постфильтр, на выходе которого получают декодированный речевой сигнал 
.
(3)
(4)
не изменяет положение формантных частот, а изменяет только ширину формантных областей.
определяет полюса фильтра. Нули постфильтра определяет взвешенный инверсный фильтр вида
(5)
(6)
— коэффициенты взвешивания; 
и 
— порядок взвешивающих фильтров.
постфильтр имеет провалы в местах расположения формант, т. е. происходит искажение формантной структуры. Поэтому должно соблюдаться условие 
.