Автор: admin

План реферата

1. Вступление………………………………………………………2

2. Реформация в Германии………………………………………..2 а) Католическая церковь в Германии перед Реформацией………….2 б) Немецкая Реформация. Мартин Лютер…………………………..3 в) Начало раскола Реформации……………………………………….5 г) Народное направление в Реформации. Томас Мюнцер……………6 д) Начало крестьянской войны…………………………………………8 д’) ”Статейное письмо”…………………………………………….8 д’’) Борьба восставших крестьян против господ…………………9 е) Завершение Крестьянской войны. Причины поражения…………10 ж)”Аугсбургское вероисповедование”………………………………..11

3. Реформация в Швейцарии……………………………………..12 а) Предпосылки Реформации в Швейцарии…………………………..12 б) Ульрих Цвигли и его учения…………………………………………12 в) Цвинглиская Реформация в Цюрихе и ее итоги……………………14 г) Кальвинистское вероучение и церковь……………………………..15 д) Историческое значение и судьбы Швейцарской Реформации……16

4. Реформационное движение в Нидерландах…………………..17 а) Усиление феодально-католической реакции……………………….17 б) Кальвинизм в Нидерландах…………………………………………..18 в) Иконоборческое восстание………………………………………….18

5. Реформация в Италии…………………………………………..19

6. Реформация в Англии……………………………………………20

7. Реформация во Франции…………………………………………21 а) Периоды французского Реформационного движения……………..22 б) Буржуазное направление в Реформации……………………………22 в) Дворянское направление в Реформации ……………………………23 г) Гражданские войны………………………………………………….25 д) Нантский эдикт 1598г……………………………………………….26

8. Заключение………………………………………………………..26

Вступление
В первой половине XVI в. в Западной и Центральной Европе развернулось широкое общественное движение, антифеодальное по своей социально- экономической и политической сути, религиозное (антикатолицистское) по своей идеологической форме. Поскольку ближайшими целями этого движения являлись “исправление” официальной доктрины римско-католической церкви, преобразование церковной организации, перестройка взаимоотношений церкви и государства, постольку оно стало называться Реформацией.

В узком значении слово Реформация ( от лат. Reformatio- преобразование)-это борьба за реформирование римско- католической церкви, переживавшей в XIV-XVI в.в. тяжелейший кризис. В широком смысле реформация представляла собой первую значительную битву нарождавшейся буржуазии против феодализма и его идеологической основы- вероучения церкви, которая не отвечала больше предприимчивому духу Нового времени. В отличии от гуманистического движения, ориентировавшего на наиболее образованную часть общества, деятели Реформации обращались за поддержкой к различным слоям населения в водоворот реформационного движения были вовлечены горажани, крестьяне, ученые- богословы, студенты, обедневшее дворянство и даже коронованные особы.

Мысль о необходимости церковных реформ высказывалась задолго до
Реформации. Обеспокоенные нравственным и политическим упадком папства, моральным разложением духовенства, многие богословы и священники пытались изнутри востановить авторитет и чистоту католической церкви. Однако папы не хотели признать необходимость Реформации. Аналогично попытки частных лиц в
XIV-XV в.в. ( Виклиф в Англии, Гус в Чехии, Савонарола в Италии) также не принесли успеха. Папство неистово боролось с любым проявлением ереси.
Несчастных мужчин сжигали как еретиков, а женщин также- по обвинению в колдовстве. Строптивых монархов отлучали от церкви. Но инквизиция так и не смогла подавить дух возмущения против римско-католической церкви. Все больше и больше росла неприязнь крестьян к церкви как крупнейшему землевладельцу. Европейские монархи, чьи алчные взгляды были устремлены на огромное церковное имущество, поощряли этот дух недовольства. Главным очагом европейской Реформации была Германия.

Реформация в Германии

Католическая церковь служила в средние века идеологической опорой всего феодального строя. Она учила, что мир и весь существующий в нём порядок, в том числе и общественный строй, созданы богом и не подлежат никакому изменению, а на долю масс остается лишь покорность властям. Постулировалась идея об исконной «греховности» человека. Согласно этому учению, человек греховен по самой своей природе и собственными силами не способен
“Спастись“ т.е. искупить свою греховность. Только церковь может дать через свои таинства (крещение, покаяние, причащение и др.) недостающую человеку
«благодать» и обеспечить ему вечное «спасение».
Папы и высший католический клир вполне сознавали значение своего учения и своей организации в феодальном мире. Папский Рим не без основания считал себя оплотом существующего строя. Отсюда претензии высшего католического духовенства во главе с папой на то, чтобы установить свою политическую гегемонию, подчинить себе светскую власть, использовать влияние в целях своего обогащения. Папские дипломаты, сборщики церковных поборов и продавцы индульгенций заполняли страны Европы.
Претензии католической церкви вызывали недовольство даже крупных светских феодалов, но в значительно большей степени — жителей. городов, в которых зарождалась новая, буржуазная идеология. В XV и XVI вв. притязания церкви встречали решительный отпор со стороны королевской власти в тех странах, которые встали на путь государственной централизаций. В раздробленной же
Германии папы по-прежнему претендовали на значительную власть. Правда, некоторые германские князья к началу XVI в. начали понемногу ставить в зависимость от себя среднее духовенство своих княжеств. Один из князей даже утверждал, что он сам является папой в своих землях. Не случайно впоследствии значительная часть князей активно поддержала Реформацию.
Однако в непосредственно подвластных ему территориях высшее духовенство
Германии обладало и значительной светской властью. Огромные суммы денег шли из германских земель в папскую казну через разветвленную папскую агентуру — прежде всего духовных князей и всякого рода сборщиков. Это обстоятельство в немалой степени содействовало тому, что реформационное движение, почва для которого подготовлена была и в других странах Европы, началось ранее всего именно в Германии и объединило здесь наиболее широкие слои населения.
Нетрудно себе представить, насколько особое положение церкви в Германии усложняло и обостряло внутреннюю обстановку. Неверно было бы, однако, полагать, что рост неприязни к официальной церкви в немецком обществе означал обмирщение общественного сознания. Напротив, рубеж XV и XVI вв. отмечен всплеском массовой религиозности. Кризисные явления в обществе сказывались на психологическом состоянии людей. Повсеместно распространились эсхатологические ожидания, обостренно переживалась бренность земного мира. Жажда покарать конкретных носителей зла обрушивала гнев толпы на евреев и «ведьм». Забота о спасении души в ожидании
«последних дней» приобретала первостепенное значение. Но обмирщенная,
«погрязшая в грехе» церковь, оказалась не в состоянии удовлетворить религиозные чаяния верующих. Отсюда расцвет неортодоксальных религиозных течений и крепнущее убеждение в необходимости радикально преобразовать —
«реформировать»— официальную церковь. Требования церковной реформы содержались в каждой из выдвигавшихся тогда программ политических преобразований. Правда, каждая социальная группировка понимала реформу по- своему, вкладывая в нее особый смысл. Все же в требовании церковной реформы все разрозненные элементы общественной оппозиции нашли на некоторое время свое общее выражение.

Немецкая Реформация Мартин Лютер

Специфика экономического, социального и политического развития ряда германских земель, переживаемая в начале XVI в. эра бурного экономического и социального подъема в сочетании с неблагоприятными условиями общего национального развития были причиной того, что Реформация -событие, общее для многих европейских стран, — приняла в Германии характер широкого общественного движения, стала первой крупной битвой против феодализма в
Европе.

С началом реформационного движения было связано выступлением Лютера в октябре 1517 г. с 95 тезисами против индульгенций , Мартин Лютер
(1483—1546) родился в городе Эйслебе (Саксония) — одном из крупных в то время центров медной промышленности. Его отец был состоятельным владельцем плавилен и меднорудных разработок. Лютер вырос в среде недовольного своим положением бюргерств, обстановке нараставшей общей оппозиции католическому духовенству. В восемнадцать лет он поступил в Эрфуртский университет, близко познакомился с членами радикального кружка гуманистов и одно время находился под их влиянием. Однако, окончив университет, Лютер поступил в августинский монастырь, там окончательно и сложилось его мировоззрение.
События «безумного года» в Эрфурте, свидетелем которого Лютер был, внушили ему скептическое отношение к народным мятежам. Тогда же он перебрался в недавно основанный университет в столице и получил вскоре степень доктора богословия. Чтобы правильно разобраться в системе политико-юридических взглядов М. Лютера, надо, во-первых, учесть, что уже к середине 20-х годов
XVI в. он резко выступил против крестьянско-плебейского, революционного лагеря Реформации; во-вторых, отграничивать то, что в лютеровских суждениях прямо связано со “злобой дня”, от того, что содержит глубинный теоретический смысл; в-третьих, провести различие между субъективно преследовавшимися самим М. Лютером целями и исторической ролью, которую объективно сыграли высказанные им идеи.

Один из исходных пунктов лютеровского учения — тезис о том, что спасение достигается исключительно верой. Каждый верующий оправдывается ею лично перед богом, становясь тут как бы священником самому себе и вследствие этого не нуждаясь более в услугах католической церкви (идея
“всесвященства”). Только лишь богу — существу совершеннейшему — обязаны люди (от пап и князей до последнего крестьянина и плебея) повиноваться рабски, служить верноподданически. В сравнении с богом абсолютно все смертные ничтожны. Никто из людей не имеет превосходства над себе подобными: клир ничем не отличается от мирян, все сословия одинаковы. Эта трактовка М. Лютером основоположений христианства в условиях Реформации фактически являлась едва ли не первой раннебуржуазной версией принципа равноправия.

Возможность верующим быть внутренне религиозными, вести истинно христианский образ жизни обеспечивается, согласно М. Лютеру, мирским порядком. Действенность этого порядка обеспечивается благодаря опоре учреждений светской власти (государства, законов) на естественное, а не на божественное право. Будучи в конечном счёте производным от воли божьей, естественное право тем не менее представляет собой качественно иной феномен, чем право божественное. Опирающейся на него светской власти естественное право дозволяет управлять единственно внешним поведением людей, имуществом, вещами. Свобода души, область веры, внутренний мир человека находятся, по М. Лютеру, вне юрисдикции государства, за пределами действия его законов.

В своей концепции государства М. Лютер предусмотрел — и это очень важно для понимания её теоретического значения, — что в сфере естественного права, в границах мирских отношений светской власти следует руководствоваться практической целесообразностью, реальными интересами, определяемыми человеческим разумом. Властвует же целесообразно, управляет разумно тот князь (монарх), который употребляет власть не как привилегию, а отправляет её как бремя, возложенное на него богом. Вообще христианский
“управитель должен считать себя слугой, а не господином народа”.

М. Лютер, однако, был чрезвычайно далёк от того, чтобы проповедовать необходимость демократического переустройства тогдашней германской государственности. Он наставлял подданных быть покорными монархам, не восставать против власти и смиренно сносить чинимые ею несправедливости.

Система лютеровских политико-правовых воззрений пронизана противоречиями. Идея усиления роли светской власти, её независимости от папства, которое являлось космополитическим институтом, “работала” на утверждение регионального княжеского абсолютизма. Мысли о монархе как высшем руководителе национальной церкви, о духовенстве как особом сословии, призванном служить государству, освящение светской власти религиозным авторитетом — всё это способствовало насаждению культа государства; суеверная вера в государство надолго становилась характерной чертой господствовавшего в Германии политического сознания. Внутренняя религиозность, за которую ратовал М. Лютер, не предполагала сколько-нибудь серьёзного изменения общественно-политического строя той поры: не требовалось упразднять эксплуатацию крестьян феодалами, ликвидировать абсолютистские режимы, устранять духовное порабощение верующих и т. п.
Однако в напряженной обстановке Германии тезисы Лютера оказали, по словам
Энгельса, воспламеняющее действие, подобное удару молнии в бочку пороха.
Вокруг них объединились все «многообразные взаимно перекрещивающиеся стремления» разных слоев оппозиции. Каждая группировка вкладывала в тезисы
Лютера свои социальные требования, а не то, что имел в виду их автор.
Сам Лютер не остался в стороне от поднявшейся бури всеобщего движения.
Только опираясь на это движение, он мог занять твердую позицию против римской курии, которая хотела с ним быстро покончить. Лютер отказался явиться в Рим на допрос и суд, а попытки папского легата кардинала «Каэтана добиться от духовных и светских властей ареста Лютёра потерпели полную неудачу. На состоявшемся лётом 1519 г. Лейпциге диспуте между Лютером и воинствующим папистом, профессором богословия Экком, Лютер в ответ на обвинение его в гуситской “ереси” смело заявил что в учении Гуса имелись истинно христианские положения и что решения соборов не обязательно выражают божественную волю. Это был уже полный разрыв со всей католической традицией. Лютер писал, что если мы вешаем воров, казним разбойников, сжигаем фанатиков, то почему не броситься с оружием в руках на этих главарей разврата, на этих кардиналов, пап свору римского Содома.

15 июня 1520 г. папа Лев Х издал буллу с угрозой отлучить Лютера. В ответ на это 10 декабря перед городскими воротами Виттенберга Лютер при помощи студентов университета устроил костер из книг некоторых схоластов, сборников канонического права, работ Экка. В пламя полетел и один из печатных экземпляров буллы. В начале января 1521 г. Лютер вместе со всеми своими сторонниками был отлучен от церкви. Решительная позиция, занятая
Лютером в борьбе с папским Римом, поставила его в первые годы Реформации в цёнтр общенародного движения против католичёского духовенства.

Начало раскола Реформации.
В 1520г. и в начале 1521 г. имя Лютера сделалось настолько популярным в разных слоях немецкого народа, что папский представитель вынужден был признать в своем донесении в Рим: «Девять десятых Германии кричат «Лютер!»; остальная десятая — по меньшей мере — «Смерть римскому двору!» Однако тогда же стал выявляться разнородный характёр тех требований, которые связывали с лютёровской «Реформаций» разные слои оппозиции. На Лютера
Ссылались

Римский папа и католические богословы (Карикатура
XVI) многие народные проповедники, выдвигавшиё далеко идущие требования о преобразовании общественного строя. Первые надежды стали возлагать на
Лютера деятели рыцарской оппозиции (выдающийся гуманист фон Гуттен и известный рыцарь Франц фон Зиккинген Гуттен считал что рыцари призваны играть ведущую роль в освободительной войне немецкого народа, и стремился убедить всех немцев довериться рыцарству. Задачи поднятого Реформацией движения Гуттен видел в том, чтобы подготовить весь немецкий народ к такой войне, которая приведет к возвышению рыцарства и превращению его в господствующую политическую силу в освобожденной от папского засилья империи.
Ближайшие годы показали, что эти мечты идеологов рыцарства обречены на провал. .В.1522 г. Рыцарское восстание потерпело полное поражение.
Результатом провала рыцарей, присоединиться к которым Лютёр отказался, был уход оппозиционной их части из лагеря Реформации, что положило начало распаду всего лагеря.

В 1521г. Лютер продолжал бороться за Реформацию со всей непримиримостью.
В этом году ему пришлось столкнуться с императорской властью. Император
Священной Римской империи Карл V стремился превратить империю во всемирную католическую монархию Габсбургов. В Реформации Карл V усматривал опасное для его планов движение. На Вормсском рейхстаге 1921 г. на котором присутствовал император, вызванному туда Лютеру было предъявлено категорическое требование отречься от своего учения. Но Лютер занял твердую позицию и, согласно легенде, решительно заявил: “На этом я стою и не могу иначе”.
Уже после официального закрытия рейхстага, был издан эдикт, провозглашающий над Лютером имперскую опалу. От действия Вормсского эдикта
Лютера спас Фридрих Саксонский, тайно укрыв его в своем замке Вартбург близ Эзенаха.

С этого времени все больше и больше выявлялось стремление Лютера связать судьбу Реформации с интересами Князей. По мере того как стали обнаруживаться расхождения разных примкнувших к Реформации социальных групп, Лютер, отражавший настроения консервативной части бюргерства, не мог уже оставаться центральной фигурой всеобщего народного подъема. Среди более активных и радикальных слоев бюргерства нарастало недовольство намерением Лютёра ограничить Реформацию, лишь областью религиозного учения и держаться в стороне от политической борьбы.

Народное направление в Реформации. Томас Мюнтер.

Настоящим же показателем раскола лагеря Реформации являлось определившееся и оформившееся в эти годы ее народное направления. Выразителем народного революционного понимания Реформации стал Томас Мюнцер.
Мюнцер родился, по-видимому, около 1489 г. в городке Штольберге в Южном
Гарце. Отец его, возможно, был мастером монетного дела. Мюнцер учился в университетах Лейпцига и Франкфурта-на-Одере, получил степень бакалавра богословия. Впервые годы Реформации Мюнцер выступает приверженцем и сторонником Лютера.

Однако в 1520 г., прибыв по рекомендации Лютера в качестве священника и проповедника в саксонский город Цвиккау, Мюнцер не только обнаружил в совместной с лютеранами борьбе против францисканцев более резкий тон и решительные методы, но и показал, что исходит из иных классовых позиций, привлекая на свою сторону подмастерьев и беднейшие слои населения и вкладывая в понимание Реформации новое, революционное содержание.

Крестьянско-плебейский лагерь, который возглавил Томас Мюнцер, обратил реформационное движение в открытую бескомпромиссную борьбу против всяких эксплуататорских порядков, социального неравенства, власти князей, засилья церкви. Пик этой революционной борьбы — Крестьянская война в Германии (1524-
1526 гг.).

Социальные и политико-правовые идеи восставших крестьянских масс были наиболее определённо изложены в “12-ти статьях” и в “Статейном письме”.
Первый документ состоял из относительно умеренных и конкретных требований.
В нём, в частности, говорилось о необходимости выборности и сменяемости духовных лиц общинами, об обязательности отмены крепостного права, об уменьшении размера податей, оброков и барщины, об устранении произвола в управлении и судах и т. д. Содержание “Статейного письма”, вышедшего из ближайшего окружения Т. Мюнцера, было куда радикальнее. Авторы этого письма заявили, что крайне бедственное положение народа больше терпеть нельзя.
Всем крестьянским общинам надо объединиться в “христианский союз и братство”, сообща устранить любыми средствами (в том числе и насильственными) тяготы, создаваемые простым людям духовными и светскими господами. В “христианском союзе и братстве”, который должен будет охватить всю страну, установится справедливый общественный строй; его принципом явится служение “общей пользе”. Поскольку “Статейное письмо” задачу учреждения такого союза связывало с народными массами, постольку вполне логично допустить, что в них оно видело и носителя власти при новом социальном порядке.

Мысль о том, что власть следует передать простому народу, шла, несомненно, от Т. Мюнцера, по мнению которого лишь обездоленному люду чужды эгоистические цели и он движим общими интересами, стремится к “общей пользе”. Т. Мюнцер прорицал лютеровское понимание существовавшего светского государства как организации, устанавливающей и охраняющей с помощью юридических законов “гражданское единство” между разными конфликтующими слоями общества с их различными потребностями и религиозными верованиями.
Он считал, что М. Лютер, обосновывая изъятие из ведения светского государства всех общезначимых дел религиозно-этического плана, фактически оправдывал узурпацию данного государства социальными верхами, которые распоряжались им вовсе не ради поддержания “гражданского единства”, а в целях удовлетворения своих корыстных партикулярных интересов. Волю и цели бога способно осуществить только то государство, которое сообразует своё бытие с общей целью мирового развития, целью всего сущего.

Для того, чтобы сбросить “безбожников с трона правления” и выдвинуть на их место людей низших и простых, надо воспользоваться мечом. Это, по Т.
Мюнцеру, неизбежно и законно. Другого средства нет, пока светские и духовные князья грубой силой подавляют трудящихся крестьян. Новый строй тоже будет вынужден прибегнуть к мечу, ибо ему придётся защищать власть общественного целого над эгоистическими социальными группировками.

Т. Мюнцер был реалистически мыслившим революционным вождём и не предрешал в деталях формы государственного устройства, принципы управления и т. п. в обществе, где простой трудящийся народ и впрямь окажется источником и субъектом политической власти. Во взглядах Т. Мюнцера есть зачатки республиканских идей; в известной степени эти идеи восходят к соответствующим представлениям таборитов. Отчётливо было сформулировано им требование обеспечить охрану основ государства, определение направлений государственной политики и постоянный контроль над нею исключительно самими народными массами. В этом ярко выразился демократизм мюнцеровской программы.
Как теолог (хотя он и приблизился к атеизму) Т. Мюнцер черпал доказательства правоты своих убеждений в Библии, как человек активного революционного действия он стремился к практическому воплощению на земле
“царства Божьего” — общественного строя, в котором не будет существовать ни классовых различий, ни частной собственности, ни обособленной, противостоящей членам общества и чуждой им государственной власти.
Значение мюнцеровского учения заключается в том, что первоочередной задачей он считал революционное освобождение народа от эксплуатации и удовлетворение его повседневных нужд. Нападая на собственность и отвергая частные интересы, Мюнцер практически имел в виду ту собственность, которая являлась исходным пунктом угнетения народа и «шкуродерства», т. е. собственность крупных землевладельцев и богачей вообще. Укрепление трудовой мелкокрестьянской собственности Мюнцер, наоборот, считал необходимым условием освобождения бедного человека от феодального подчинения и его возвышения к «истинной» вере. Особенно энергично Мюнцер отстаивал общинную крестьянскую собственность от посягательств крупных феодалов.
Тесная связь Мюнцера с широкими массами народа в их борьбе против эксплуататоров сделала его вождем крестьянско — плейбейского лагеря, который рассматривал Реформацию как путь к революционному переустройству общества.

Начало крестьянской войны.
Общественное движение в Германии XVI в. достигло своего кульминационного пункта в Крестьянской войне 1521-1525гг. Волнения, начались на юго-западе
Германии в июне 1524 г. Быстро обнаружилась связь мятежных крестьян с реформационным движением в городах.

Большинство крестьянских руководителей в этом первом районе восстания были склонны к переговорам с господами и являлись противниками революционной тактики. Однако пропаганда связанных с Мюнцером анабаптистов стала организующим фактором стихийно начавшихся здесь крестьянских волнений.
Статейное письмо. В кругах, близких к Мюнцеру, в конце 1524 или начале 1525 г. была составлена Первая программа революционного крестьянства —
«Статейное письмо», послужившее введением ко всем разнообразным требованиям и жалобам крестьянских общин.
Так как до настоящее времени, — говорится в этом документе — на бедных простых людей городов и деревень… налагались большие тяготы со стороны духовных и светских господ и властей, которых те и мизинцем не трогали, то из этого следует, что подобного бремени и отягощения невозможно ни переносить, ни терпеть, если только простои бедный человек не хочет пустить совсем по миру с нищенским посохом себя самого, свое потомство и потомство потомства. Объединившемуся народу, говорится далее, необходимо
«освободиться полностью». Мирное решение этой задачи допускалось бы только в том случае, если бы все объединились в целях переустройства жизни на основе принципов «общей пользы». В условиях же существования указанных тягот дело не обойдется без кровопролития.
Дальше говорится, что все, кто уклонился и отказался вступить в братское объединение и заботиться об «общей пользе», должны быть поставлены вне общества. Те, которые не служат общей пользе, сами не должны пользоваться услугами других членов общества. Их следует считать отторгнутыми членами, они должны быть подвергнуты «светскому отлучению».

В силу этого все замки знати и все монастыри, являющиеся источником предательства и народного гнета, должны быть немедленно объявлены в
«светском отлучении». Только там, где дворянство, монахи или священники откажутся от особого положения, направятся в обыкновенные дома, как другие
«чужие люди», и захотят вступить в братское объединение, они должны; быть дружески и добровольно приняты вместе со своим имуществом и получать все, что полагается им по «божественному праву».
Документ не содержит никаких конкретных предложений по, разрешению спорных вопросов с господами и никакой просьбы облегчения тягот. Его составители заявляли о полном устранении силами народа феодальных господ и упразднении зависимости от них крестьян. Объединенный народ ликвидирует вражеские очаги и установит тот порядок, который он считает справедливым, полагая, что и все прочие должны иметь то, что им принадлежит согласно
«божественному праву». В основу этой программы положен принцип передачи власти народу т. е. тот принцип , на котором настаивал Мюнцер.
Борьба восставших крестьян против реформации. На юге Германии стихийно образовалось большое число отрядов восставших крестьян. Господская партия
(местные феодалы, верхушка городов и австрийские власти) стремилась разложить ряды восставших путем переговоров и словесных обещаний. Многие вожаки отрядов оказались столь наивными, что поверили господам. Однако группы восставших отвергали подобные попытки господ и призывали крестьянские массы к борьбе. Эти группы не были объединены—и неодинаково представляли себе цели борьбы, но следовали призывам «Статейного письма».

С начала 1525 г. восстание перекинулось на Верхнюю Швабию, образовались крупные крестьянские отряды. Внушительные силы повстанцев располагались, непосредственной близости от центра Швабского союза — города Ульма. Здесь велась пропаганда умеренности и мирной тактики , а некоторые руководители начали переговоры с господами и заключили перемирие на которое господская партия, занятая собиранием сил для разгрома крестьянских отрядов, смотрела как на средство выиграть время. Пока же крестьянские массы разоряли замки и монастыри, вступали в контакт с социальными низами городов.

В кругах руководителей была составлена сводка крестьянских требований.
Так возникла ставшая знаменитой программа «12 статей». Как во введении, так и в самих статьях говорится о мирных намерениях крестьян и их стремлении только к смягчению феодального гнета.
«12 статей» получили большое распространение среди восставших крестьян были напечатаны и сделались их официальной программой. Однако намерения составителей статей внести в среду крестьян дух соглашательства с господами не увенчались успехом. Крестьянские массы сочетали конкретные требования «12 статей» с революционной тактикой «Статейного письма». Таким образом, «12 статей», несмотря на их умеренный тон, получили значение программы антифеодальной борьбы.

Нарастание революционного настроения наблюдалось и в городах.

Восставшие крестьяне. Заглавный лист брошюры

“12 статей”

Господа выражали опасение, что дальнейшее успехи революционных сил приведут к отпадению и средних слоев горожан, а это приведет к подрыву мощи всей княжеско-феодальной системы.
Военные силы Швабского союза возглавил трухзес (название придворной должности стольника в Германии) Георг фон Вальдбург. В первые же дни апреля юн перешёл в наступление и начал по одиночке рассеивать крестьянские отряды. Некоторые из них оказали войскам союза серьезное сопротивлением. Спасло его лишь то, что ему удалось дезориентировать крестьян переговорами с отдельными вожаками отрядов и действуя всюду шантажом и предательством, внести раскол в ряды восставших. К концу апреля
1525г. основные силы крестьян были разбиты, после чего фон Вальдбург смог направить свои войска на север Германии.

Завершение Крестьянской войны и причины поражения.

Начальные очаги Крестьянской войны были подавлены к началу лета, волнения продолжались по всей Вёрхней Германии. Войскам Швабского союза приходилось то и дёло сталкиваться с сопротивлением. В неравном бою 15 мая 1525 г. отряды восставшие были разбиты. Мюнтер был схвачен и подвергнут жестокой пытке в присутствии князей, но никого из своих сторонников не выдал. После пыток он был казнен.
.Замечательным предводителем восставших крестьян Тироля, боевые действия которых

Расправа с восставшими крестьянами. (Гравюра XVIв) продолжались в 1526 г. и позже, был Михаил Гайсмайер революционер и мыслитель. В начале 1526 г. Гаисмайер составил для Тироля «Земское устройство» — программу коренных политических преобразований, один из выдающихся документов Великой Крестьянской войны. Цель этой программы установление в Тироле народной республики на глубоко дёмократичёской основе. Наряду с общими антифеодальными требованиями «Земское устройство»
Гайсмайера содержало пункты о демократизации суда, о призрении бедных за счет десятины, о роспуске монастырей и превращении их зданий в госпитали и приюты для детей. Предусматривалось, что государство, устранив и истребив господ и угнетателей народа, должно будет запретить крупные купеческие компании и развить большую хозяйственную деятельность по организации горного дела, по подъему сельского хозяйства и развитию новых культур, по строительству дорог и мостов. Государство должно регулировать использование полей, лугов и недр земли. Принципы, лежащие в основе программы Гайсмайера, восходят к положению Мюнцера о том, что «власть должна быть отдана простому, народу» и лозунг «общей пользы» есть требование устранения всех, господ и угнетателей народа
Причины поражения Крестьянской войны. С подавлением восстания в Тироле завершился последний акт Крестьянской войны. За победителями неизменно шли палачи. На крестьян, оставшихся в живых, налагались огромные контрибуции, совершенно их разорявшие.
История Крестьянской воины, образующей вместе со всем общественным движением эпохи Реформации первый этап буржуазной революции в Европе, показывает, что главной силой в борьбе с феодализмом был крестьянско- плебейский лагерь. Поражение восставших крестьян имело тяжелые последствия для всего немецкого народа.
Причину поражения великого восстания немецкого крестьянства в XVI в.
Энгельс видел в разрозненности крестьянских выступлений и неумении всех слоев оппозиции возвыситься над» местными и провинциальными интересами, в том, что «…даже крестьяне и плебеи в большинстве районов Германии не смогли объединиться для совместных действий…».
Объективно перед восставшими немецкими крестьянами и городским плебсом стояли две главные задачи: 1) ликвидация феодальной эксплуатации; 2) преодоление политической раздробленности страны. Положительное решение этих задач устранило бы препятствия к переходу Германии на путь буржуазного развития. В этих условиях решающее значение приобретала позиция немецкого бюргерства: окажется ли бюргерство способным не только участвовать в антифеодальном восстании, но и возглавить его? Ход событий показал, что, несмотря на объективную заинтересованность «Передовых элементов бюргерства
(уже в какой-то мере обуржуазившихся) в победе над феодализмом, в целом оно оказалось неспособным возвыситься над местной ограниченностью и освободиться от опутывавших его связей с миром феодальных отношений для того, чтобы выступить руководителем всех антифеодальных сил.

Аугсбургское вероисповедание.
В начале Крестьянской войны Лютер призывал крестьян и господ к взаимным уступкам. Он специально ездил в Тюрингию, чтобы силой своего авторитета заставить восставших отказаться от вооруженной борьбы. Однако это ему не удалось — радикальные идеи Мюнцера вызывали в Тюрингии большой отклик.
Убедившись в безрезультатности своих усилий, Лютер окончательно выбрал сторону тех, кто любыми средствами готов был подавить крестьянскоё движение. Он пишет печально известный памфлет «Против разбойничьих а грабительских шаек крестьян», где повстанцам посвящены, например, такие слова: «Каждый, кто может, должен рубить их, душить и колоть, тайно и явно, так же как убивают бешеную собаку». С этого момента Лютер окончательно связывает свою судьбу с самой консервативной — княжеско-бюргерской — линией в Реформации.

Разгром радикального крыла Реформации во главе с Мюнцером способствовал дальнейшему распространению лютеровского учения. Во многих городах Германии закрываются монастыри, вводится реформированное богослужение. На сторону
Реформации переходят некоторые немецкие князья, заинтересованные в секуляризации церковных владений. Первым из них стал великий магистр
Тевтонского ордена Альбрехта. Весной 1525 г. он распустил Орден, провел секуляризацию своего княжества и принял титул гёрцога Прусского.
Князья, поддерживавшие Реформацию, стали решительно проводить секуляризацию. Их пример мог стать слишком притягательным и для тех, кто пока еще поддерживал католическую церковь. Поэтому католическое большинство на рёйхстаге 1529 г. потребовало прекратить секуляризацию и подтвердило
Вормсский эдикт. Сторонники Лютера заявили протест, отчего их стали называть протестантами .На следующий год на рейхстаге в Аугсбурге ближайший соратник Лютера, известный гуманист, ученый и теолог Филипп
Меланхтон_(1497—1560), представил императору систематическое изложение основ реформированного христианства, известное под названием «Аугсбургское вероисповедание». В этом документе наряду с положением о том, что князь, а не папа является главой церкви устанавливалась ‘обрядовая и внешняя сторона лютеранского культа.
Обрядность была создана в духе буржуазного требования «дешевой церкви».
Упразднялась внешняя пышность католического культа, почитание икон и мощей; вместо торжественной католической мессы вводилась простая литургия, в которой большое место занимала проповедь, а из семи таинств оставлено было только два — таинство крещения и причащения. Самый факт создания церкви и церковной организации верующих свидетельствовал об отступлении Лютера от первоначального принципа «оправдания только верой».
«Аугсбургское вероисповедание» было составлено так, что все еще оставались возможности искать пути к компромиссу с католической церковью. Однако рейхстаг решительно отверг учение протестантов и потребовал привлечь их к имперскому суду. Назревал вооруженный конфликт.

Реформация в Швейцарии
Предпосылки Реформации в Швейцарии. К началу XVI в. города заметно усилили нажим на свои сельские округи, на союзные земли и фогтства, урезая их административно-судебные права и вольности. В отдельных случаях крестьяне добивались своих целей. Берн в конце XV в. отменил в сельских областях серваж, унифицировал статус разных групп крестьян. В целом социально-экономическое развитие порождало осложнения и конфликты, обстановка в стране накалялась. Последние десятилетия XV и начало XVI в. отмечены цепью волнений и восстаний из-за наемнических пенсий, злоупотреблений властей в городах и сельских округах. В 1513—1515 гг. прошла серия восстаний против коррупции властей кантонов Цюрих, Люцерн,
Золотурн и других, их злоупотреблений с пенсиями, выплачивавшимися вербовщиками семьям погибших наемников.
Продолжался нажим кантональных властей на церковь. В конце XV в. они присвоили себе функции назначения священников, установления им оплаты, распоряжения некоторыми церковно-монастырскими землями. Однако решение религиозного вопроса в целом в разных кантонах оказалось различным.
В лесных кантонах патриархальный традиционализм, особенно широко развитое в них военное наемничество, влияние главных католических вербовщиков —
Франции, Габсбургов, папы римского — стабилизировали социально- экономический застой и католицизм. Лесные кантоны остались в стороне от
Реформации.

Иная обстановка сложилась в большинстве городских кантонов и близких к ним по уровню развития союзных землях. В них пробивались ростки раннебуржуазных отношений, усиливалась оппозиция обуржуазившихся слоев бюргерства к правящей патри-цианско-цеховой олигархии. Военное наемничество прогрессивные социальные слои расценивали как отвлечение рабочих рук, препятствие для развития производства, источник коррупции властей и обогащения остатков враждебного городам дворянства. Успехи гуманизма, светского образования подрывали и без того поколебленный авторитет католицизма. Интересы этих слоев органично вписывались в прогрессивные тенденции социально-экономического развития Европы. Среди них зрели идеи выхода за узкие рамки отдельных кантонов, превращения Швейцарии в территориально более широкую федерацию под эгидой Цюриха и Берна, Оплотом гуманизма и светской культуры стал Базельский университет. В первой трети
XVI в. с ним связывались имена Эразма Роттердамского, Себастьяна Бранта,
Беатуса Ренануса. Близкие к ним издатели Фробен и Амербах публиковали труды гуманистов, а затем и реформаторов.

Ульрих Цвингли и его учение. Ульрих Цвингли, сын зажиточного сельского старосты, родился в 1484 г. Окончил латинскую школу в Берне. Прошел курс обучения в Венском и Базельском университетах. Установил прочные связи с
Эразмом Роттердамским и другими гуманистами. В 1506 г. он стал священником в Гларусе, в 1515 г. как полковой священник был свидетелем битвы при
Мариньяно. Тяжелые впечатления от нее укрепили у Цвингли отвращение к военному наемничеству. Уже в 1516 г. он начал высказывать отдельные реформационные идеи. Окончательно принять реформацию его побудило выступление Лютера в 1517 г., знакомство с сочинениями великого германского реформатора. В 1519 г. Цвингли был приглашен священнослужителем в собор
Цюриха. Здесь он начал свою реформационно-проповедни-ческую деятельность.
Богословская доктрина Цвингли впитала в себя ряд общереформационных положений: признание Священного писания главным источником божественной истины, отрицание церковной иерархии, монашества, целибата и др.
Если Лютер на первое место ставил тезис об оправдании верой, был склонен делить сферы жизни человека на мир внешней и внутренней религиозности, отличался жесткостью и прямотой в своих определениях, то для Цвингли характерны большая терпимость, гуманность, определенная диалектичность. Его философскому принципу было присуще не механическое разделение категорий, а их синтез. Природа и общество, естественное право и божественное право, познание и вера для него были не противоположностями, а разными сторонами глобального явления. Отсюда его тезис: «Верю, чтобы познать».

Знакомство с теорией евхаристии (таинство причастия) нидерландских богословов Вессела Хансфорта и Корнелиса Хуна, собственные размышления побудили Цвингли увидеть в евхаристии лишь акцию напоминательного значения о жертве Христовой.

Центральное место в доктрине Цвингли занимала идея божественного провидения; божественное предопределение рассматривалось как ее составная часть. Оно не персонифицировано и может распространяться на всех подлинных членов истинной церкви. Такие и подобные им трактовки, республиканский дух цвинглианства и предопределили расхождения между Цвингли и Лютером.
Исходный тезис социально-экономического и этического учения Цвингли гласил: все, чем владеют люди, в том числе и богатство, есть милость божия, и надо суметь этим благочестиво распорядиться. Лишнее нужно отдавать безвозмездно навсегда или на срок. Но в человеческом обществе властями узаконена частная собственность, ссуды под проценты. Эти нормы надо выполнять. Крестьянина не должно обременять личной несвободой, но он обязан безропотно нести установленные повинности, наемный работник — добросовестно трудиться, а должник — платить проценты.
Нерабочими днями являются лишь воскресенья, и предназначены они не для пьяного разгула, безделья, а для молитвы, воспитания детей в духе истинной веры и благонравия. Такие нормы отвечали чаяниям прогрессивного бюргерства, нарождающейся буржуазии, обеспечивали покорность трудового люда.
Необходимость государства и законов Цвингли выводил из признания библейской традиции о первородном грехе и греховности общества. Светские власти и законы созданы по господней воле для пресечения пороков и преступлений. Но они праведны лишь постольку, поскольку выражают и осуществляют предначертания законов божественных. В противном случае они становятся беззаконием, а власти подлежат отрешению и замене. Следуя политическим взглядам Аристотеля, реформатор лучшей формой государства считал аристократическую. Цвингли учитывал и швейцарские политические реалии. В условиях формального ежегодного «переизбрания властей народом» на первый план выходило не тираноборчество, а создание, опираясь на народную поддержку и с участием цвинглианской церкви, такого аппарата светской власти и форм ее функционирования, которые бы соответствовали божественным законам. На этом тернистом пути Цвингли, как и всем реформаторам, пришлось не раз вступать в острые конфликты с властями и терпеть горькие неудачи.
Цвинглианская реформация в Цюрихе. Учение Цвингли нашло живой отклик среди бюргерства, городского плебса, а также крестьянства кантона Цюрих и его фогтств. В 1522 г. магистрат отменил посты, безбрачие духовенства, порвал связи с епископом Констанцским. В своих январских «67 тезисах» 1523 г.
Цвингли заявлял о готовности передать дело реформы в руки магистрата, отрицал всякие притязания на светскую власть, выражал согласие идти на уступки в вопросах о феодальных повинностях крестьян. Он соглашался вести переговоры о крещении детей, формах причастия с оживившимися в Цюрихе анабаптистами. Магистрат вел себя осторожнее. В 1523 г. проводилась секуляризация церковно-монастырских имуществ в кантоне, постепенно закрывались монастыри. Повинности бывших монастырских крестьян остались неизменными, но использовались на нужды городской благотворительности. Этим вбивался клин недовольства между крестьянами и городским плебсом.
Цвингли вышел победителем из двух религиозных диспутов 1524 г. Реформация в
Цюрихе успешно развивалась в духе его учения. Прекратилось служение мессы, иконы и предметы культа были удалены из церквей, светские лица получали причащение под обоими видами. Проводились некоторые социально-политические реформы в духе цвинглианства, например запрет военного наемничества и получения пенсий от иноземных государей. Большинство мест в магистрате перешло к представителям прогрессивных слоев бюргерства и цехов.
Цвинглианство объявлялось обязательным для всех жителей кантона. Проводил эти меры и контролировал их исполнение магистрат, однако не без споров и конфликтов с церковью. Противники Цвингли приписывали ему стремление узурпировать светскую власть. Отвергая эти упреки, Цвингли заявлял, что он имеет целью лишь «духовное узаконение государства» посредством тесного контакта властей Цюриха с ним как с «уполномоченным проповедником».
К 1526 г. Реформация завершилась в Цюрихе, но продолжала распространяться по стране и к 1528 г. победила в Берне и Базеле. Берн сделал известные уступки крестьянам своей округи, более демократическим по составу стал его магистрат. Политический строй и порядки в Базеле остались неизменными.
Цвинглианство восторжествовало также в Шаффхаузене, Санкт-Галлене, Гларусе, здесь города стали насаждать его в своих сельских округах и фогтствах.
Конфессионально-политический раскол Швайцарии достиг предела. Сложились протестантский союз (Цюрих, Берн, Шаффхаузен, Констанц) и католический
(Швиц, Ури, Унтервальден, Люцерн и Валлис), заключивший соглашение с
Австрией.
Окрыленный успехами Цвингли мечтал о создании в центре Европы сильной федерации из протестантских кантонов и имперских княжеств. В 1529 г. в
Марбурге была организована встреча заинтересованных сторон для решения этого вопроса, но она закончилась неудачей. Лютер упорно отстаивал свои религиозно-политические взгляды и отказался пойти на компромисс с Цвингли.
Не желая медлить, Цвингли в том же году двинул к Каппелю хорошо организованную армию с целью сломить католический союз кантонов и добился успеха. В 1529 г. по «Белому миру» союз католических кантонов с Австрией был расторгнут, а в совместно управляющихся фогтствах стала проводиться
Реформация. Тем не менее вражда сохранилась. Осложнилось положение Цвингли в самом Цюрихе, где враги обвинили его в узурпации власти. Вторая
Каппельская война 1531 г. ставила задачу уничтожить союз католических кантонов, но решающая битва закончилась разгромом войск Цвингли и его гибелью.

По второму Каппельскому миру 1531 г. союз протестантских кантонов был распущен. Для других земель устанавливалось правило — «чья власть, того и вера», на практике означавшее возврат ряда областей к католицизму. Центр реформационного движения сместился на юго-запад Швейцарии.
Кальвинистское вероучение и церковь. В своем вероучении Кальвин не только использовал общереформационные положения. Во многом он дополнил их, а также довершил разработку ряда вопросов, поставленных его предшественниками, или по-новому расставил акценты. Лютер и Цвингли сформировали в основных чертах теорию божественного предопределения. Кальвин сделал акцент на его абсолютности и неизменности. Одни априорно осуждены богом на погибель, другие предызбраны к вечному спасению, при этом господь может выносить свой приговор не только в отношении отдельных лиц, но даже целых народов.
Бесполезно та кие решения отгадывать, нельзя их изменить показной набожностью, добрыми делами и прочими способами. Лишь внушенное святым духом неотступное следование канонам кальвинизма, добродетельная и деятельная жизнь «во славу божию» могут восприниматься как признак предызбранности к вечному блаженству.

Такая постановка вопроса устраняла фатальность, пассивность, вселяла надежду и даже убежденность у кальвиниста, что он является избранником божиим, побуждала прилагать все силы и энергию для выполнения своего долга.
В этом проявлялась независимая от воли самого человека, заложенная в нем божественность. Характеризуя материальную подоплеку учения Кальвина о божественном предопределении, Энгельс подчеркивал: «Его учение о предопределении было религиозным выражением того факта, что в мире торговли и конкуренции удача или банкротство зависят не от деятельности или искусства отдельных лиц, а от обстоятельств, от них не зависящих»’.

В органической связи с учением о предопределении находилась вся теологическая система социально-экономических и этических норм кальвинизма.
Собственность (владение), как и все сущее на земле, есть дар божий. То, чем владеют люди, должно оцениваться как милость божия, использоваться на общее благо. Обязанностью владельца является бережливость, приумножение владения
«на благо общине». Кто этого не делает по нерадению или неумению, тот нарушает божественные заповеди. Богатство духовное выше богатства земного.
Бог может дать его и взять обратно. Если же владелец утратит его из-за греховных побуждений и обанкротится, его должна постигнуть и мирская, и духовная кара. В то же время богач, охваченный корыстью и видящий в богатстве земном идола, утрачивает покровительство божье. Однако бог испытывает людей не только богатством, но и бедностью. Бедняк должен нести свое бремя с достоинством. Бедность не равнозначна, однако, святости, а бедняки, ставшие бродягами, попрошайками и ворами, утрачивают защиту господню, являются преступниками. Труд земной есть божий дар, и его главная цель — поддерживать жизнь общества, охранять и приумножать дары земли.
Поэтому самый достойный труд — крестьянский. Лень — величайший порок. Дни отдыха — лишь воскресенья и пять крупных праздников в году. В духе времени
Кальвин содействовал даже попыткам создания кальвинистской колонии в
Бразилии «для распространения истинной веры».

Военное наемничество, как богопротивное, запретили.
Большое внимание Кальвин уделял проблемам государства. Человек и общество грешны и порочны. Чтобы разумно, по божественной воле управлять ими, существуют государство, светские власти. Им даны меч и право, исходящее из божественных законов, что обеспечивает подлинный авторитет светским властям, которым люди обязаны повиноваться. Власть государя ограничена божественным промыслом и необходимостью обеспечивать благо его подданных.
Нечестивых государей, тиранов постигает кара божья, могущая проявиться и в восстаниях народа. Но это был лишь общий постулат, заимствованный Кальвином из Библии, призванный служить отвлеченной угрозой безбожным и тираническим правителям. На практике Кальвин проявлял большую осторожность в трактовке права на сопротивление тирании. Оно, по мнению Кальвина, принадлежало только нижестоящим властям, сословно-представительным учреждениям. Сначала надо было исчерпать все меры легального и пассивного сопротивления, а насилие применять лишь как исключительную меру. Просьбу гугенотов в 1560 г. поддержать их план заговора против короля Франции Кальвин на этом основании отверг. Концепция государства у Кальвина основывалась на французских реалиях. Уступки, делавшиеся в Женеве, определялись местной спецификой.
Лучшей формой государственного правления Кальвин считал олигархию, худшей — демократию.
Кальвин поставил целью любой ценой сохранить духовную независимость церкви от государственной власти. Она должна помогать церкви и охранять ее доктрину, служителям же церкви надлежит молиться за нее, не вмешиваться в ее дела. Властям необходимо также внимать советам служителей церкви, насаждающих слово и законы божьи. На практике такой гармонии достигнуть не удалось.
Кальвинистская церковь строилась на республиканских основах. Во главе общины стояли старшины, избиравшиеся из числа богатых светских лиц, и опытные проповедники-министры, получавшие скромную фиксированную оплату.
Этот совет (консистория) ведал всей религиозной жизнью общины, рассматривал дела, связанные с проступками против религии и морали. Вопросы о догматах кальвинизма решались на особых собраниях министров — конгрегациях, позднее превратившихся в местные, а затем и «национальные» синоды. Основной их задачей являлась борьба с отклонениями от ортодоксальной доктрины и ересями. Дьяконы ведали сбором и расходованием средств на нужды церкви и благотворительность.
Историческое значение и судьбы швейцарской реформации. Швейцарский союз, продолжая в XVI в. формироваться в самостоятельное государство, органически вписывался в складывавшуюся систему европейских держав с присущими ей процессами взаимосвязей и взаимовлияний. Поэтому и Реформация в Швейцарии составляла часть широкого и многоликого реформационного движения, распространившегося, хотя и в разной мере, в большинстве европейских стран.
Цвинглианство, выражавшее собственно швейцарские потребности, весьма энергичное на начальном этапе, потерпело в итоге поражение. Попытка его выйти за пределы Швейцарии и дать идеологическое знамя новой федерации реформированных швейцарских кантонов и имперских княжеств потерпела крах.
Неблагоприятно складывалась и внутренняя обстановка. Известные успехи промышленности и ремесла, сельских промыслов и кредита, возникновение раннебуржуазных торгово-промышленных компаний и банков имели слабую общую базу, хозяйственная конъюнктура отличалась неустойчивостью, капиталов не хватало, предпринимательством занимались преимущественно выходцы из Франции и Северной Италии. Подъем сменился спадом, а затем и кризисом. Успехи более динамичного кальвинизма сузили зону распространения цвинглианства. Реальная действительность требовала приспособления к новым условиям. Преемник
Цвингли — Буллингер — пошел по такому пути, делая уступки Кальвину. Это нашло свое выражение в текстах общего символа веры (1549).

Иначе сложились судьбы кальвинизма. Женева была для него лишь обусловленным рядом причин трамплином. Будучи объективно религией самой смелой части тогдашней буржуазии, кальвинизм во всех своих социально- идеологических приоритетах, поведенческих нормативах, моральном кодексе выражал потребности не швейцарской кантональной провинциальности, а общеевропейского исторического процесса. Поэтому в противоположность цвинглианству он вышел на европейскую арену. В условиях острого противоборства между силами прогресса и феодальной реакции республиканизм и организационные принципы кальвинизма использовались французскими дворянскими гугенотами для борьбы против абсолютизма, польскими панами — для атак на королевскую власть. Вместе со своими адептами кальвинизм перемещался и в колониальные владения европейских стран.

Реформационное движение в Нидерландах

Усиление феодально- католической реакции. В XV в. значительная часть нидерландских земель входила в состав герцогства Бургундского. Его длительная борьба с Францией за гегемонию в регионе завершилась поражением бургундской армии в битве при Нанси в 1477 г. (см. т. 1, гл. 9). Массовые восстания в Бургундии принудили наследницу престола Марию Бургундскую издать Великую привилегию, восстанавливавшую попранные Карлом Смелым привилегии страны, а для укрепления своего положения вступить в брак с
Максимилианом Габсбургом, который позднее стал германским императором.
Нидерландские земли оказались в династической зависимости от Габсбургов. В
XVI в. император Карл V Габсбург распространил свою власть на новые области—Фрис-ландию, Утрехт, Оверэйссел, Хронинген, Дренту и Гелдерн. По
Аугсбургскому миру 1548 г. и Прагматической санкции 1549 г. 17 областей
Нидерландов: Артуа, Эно (Геннегау), Люксембург, Намюр, Фландрия, Лимбург,
Турне, Мехельн, французская Фландрия (Лилль, Дуэ, Орши), Голландия,
Зеландия, Утрехт, Фрислан-дия, Гелдерн, Оверэйссел (с Дрентой) — в качестве неделимого наследственного округа включались в империю на условиях выплаты ими символической квоты имперского налога. Епископство Льежское пользовалось особым самостоятельным правовым статусом. После раздела империи в 1555 г. Нидерланды отошли под власть короля Испании
Филиппа II.

В первой половине XVI в. в Нидерландах быстро шло разложение феодальных отношений, развертывался процесс первоначального накопления и зарождались капиталистические формы хозяйства. На их небольшой территории к этому времени имелось около 300 городов и свыше 6500 деревень с населением примерно в 3 млн. человек. Нидерланды часто называли «страной городов».
Бедствия эти усугубляла хищническая политика иноземных монархов. Они хозяйничали в стране и давили ее налогами, разоряли династическими войнами, поддерживали внутреннюю реакцию — феодальную аристократию, католическую церковь, а в городах — верные им и католицизму правящие фракции патри- цианско-цеховых олигархий. Это вызвало раскол. Менее покорные патрицианские группы обособлялись, тайно склонялись к ереси. Нарождавшиеся новые классы — буржуазия и мануфактурный пролетариат — болезненно испытывали на себе последствия реакционной политики иноземного абсолютизма. Острые социальные конфликты становились неизбежными. Они вылились в ряд восстаний. Наиболее крупными были народное движение 1534— 1535 гг. в северных провинциях под руководством революционных анабаптистов и Гентское восстание 1539—1540 гг.
Оба они отличались большой остротой и сложностью социальных противоречий, которые сказались и в годы революции.

Политика Карла V характеризовалась нараставшей реакционностью. С 1521 г. стали издаваться особые законы — «плакаты» — против еретиков, был учрежден трибунал инквизиции. После массовых народных выступлений 1534—1535 гг. преследования еретиков становятся особенно жестокими. Беспрерывные династические войны с Францией подорвали финансы Нидерландов. Если для
Карла V Испания была важной составной частью его владений, то для Филиппа
II она стала главнейшей. Вся политика Филиппа II определялась интересами испанского дворянства, стремившегося к беспощадному ограблению подвластных стран.

Для достижения своих целей Филипп II наметил следующие меры: оставить в
Нидерландах испанские войска, введенные туда во время войны с Францией; сосредоточить фактическую власть в стране в руках узкой группы членов
Государственного совета (консульты), рабски преданных монарху; увеличить число епископов с 4 до 18, дав им полномочия инквизиторов для искоренения ересей. Этим монарх не ограничился: чтобы освободиться от долгов, он объявил в 1557 г. государственное банкротство, от чего нидерландские финансисты понесли огромные убытки.
Нововведения Филиппа II задели интересы различных слоев населения
Нидерландов. Закон 1559 г. об учреждении новых епископств означал, что отныне «плакаты» против еретиков будут применяться со всей жестокостью.
Оговорка о назначении епископами лишь богословов с университетским образованием отнимала выгодные епископские синекуры у дворян, а намерение содержат! епископов за счет монастырей грозило пребендам аббатов, также выходцев из дворян. В 1560 г. в Испании была повышена вывозив» пошлина на шерсть, в связи с чем ввоз ее в Нидерланды сократился почти в два раза.
Затем нидерландским купцам закрыли доступ в испанские колонии. Англо- испанский конфликт парализовал нидерландско-английскую торговлю, что оставило без работы тысячи людей.

Поскольку все эти акты исходили от чужеземных правителей они приобретали характер национального угнетения, и их проводники в Нидерландах
— наместница Маргарита Пармская и кардинал Гоанвелла заслужили всеобщую ненависть в стране.

Кальвинизм в Нидерландах
Под влиянием указанных выше причин, а также в связи с ростом дороговизны и голодом в 1565—1566 гг. в Нидерландах началось сильное брожение среди городской бедноты, рабочих мануфактур, крестьян. Местами происходили голодные бунты. На арену открыто выступил кальвинизм. С начала 60-х годов кальвинистские консистории в крупных торгово-промышленных центрах (Турне,
Валансьене, Антверпене, Хондсхоте и других местах), которыми руководили в большинстве случаев богатые буржуа, перешли к организации массовых выступлений. На кальвинистские проповеди, проходившие обычно в окрестностях городов по ночам, стекались тысячные толпы бедного люда, привлеченного не только религиозным рвением, но и щедро раздававшейся там консисториями милостыней. Все большее число людей приходило на проповеди с оружием, и эти проповеди выливались затем в подлинные вооруженные смотры. Среди руководителей и идеологов народных масс встречались и такие, которые требовали введения всеобщего христианского равенства и свободы. Дело шло к восстанию.

В оппозицию к правительству встала и значительная часть нидерландского дворянства. Ядро оппозиции сначала группировалось вокруг вельмож, членов
Государственного совета — принца Оранского, графов Эгмонта и Горна. Дворяне были недовольны нарушением их привилегий королем и надеялись поправить свои финансы за счет секуляризации монастырских земель, реформировав церковь в угодном им духе. В связи с этим в их среде стали распространяться лютеранство и кальвинизм. Видя подъем народного движения, дворяне, с одной стороны, были не прочь использовать его в своих интересах, но с другой — опасались его. Поэтому они решили взять на себя роль «посредников» между волновавшимся народом и правительством и таким образом достичь своих целей.
Иконоборческое восстание 1566 г. Первым актом начавшейся Нидерландской буржуазной революции и освободительной войны было иконоборческое восстание.
В августе 1566 г. вооруженные народные отряды стихийно, а местами подстрекаемые консисториями начали погромы церквей, истребление икон, статуй святых и прочих предметов католического культа в окрестностях Хонде
-хота, Армантьера, Касселя. Церковные драгоценности порой уничтожали, но чаще собирали и использовали на нужды восстания и благотворительности.
В Антверпене инициаторами восстания выступили ремесленники и городская беднота. В Турне в погромах церквей помимо горожан участвовали сотни крестьян. Руководящую роль там играли консистории. За счет конфискованных церковных ценностей были навербованы отряды из бедняков, которые охраняли город. Повстанцы сожгли финансовые и поземельные документы монастырей и церквей. То же самое происходило в Валансьене.
В Мидделбюрхе (Зеландия) иконоборцы при поддержке богатых лиц и некоторых членов магистрата принудили власти освободить арестованных еретиков. В
Утрехте действия иконоборцев носили ярко выраженный социальный и политический характер. Наместница оценивала их не только как
«ниспровержение религии», но и как «уничтожение судопроизводства и всего политического порядка».
Всей своей силой восстание обрушилось против оплота испанского владычества
— католической церкви. Погрому подверглись по всем Нидерландам несколько тысяч церквей. Восстание постепенно распространялось на север. Руководили им обычно кальвинистские консистории, а местами — отдельные дворяне- кальвинисты, члены союза. Базой восстания были Фландрия, Брабант, Турне,
Голландия, Зеландия, Утрехт. В окраинных аграрных областях иконоборчество затронуло лишь отдельные районы и города. 23 августа 1566 г. наместница вынуждена была заявить о смягчении деятельности инквизиции, «плакатов», допущении кальвинистских проповедей там, где они уже проводились ранее, об амнистии членам союза дворян. Окончательно решить все эти вопросы должен был Филипп II.

Успех восстания мог быть закреплен лишь в случае развития движения и сплоченности всех сил, которые выступили с оружием в руках. Однако ни консистории, ни тем более Союз дворян не оказались способными взять власть в свои руки. Они хотели «попугать» правительство и добиться с ним соглашения, но испугались сами, увидев размах движения и услышав возгласы восставших: «Поповской крови и имущества богачей!» Поэтому маневр наместницы, рассчитанный на раскол движения, удался. Союз дворян принял ее условия, самораспустился, а некоторые его члены, как и лидеры аристократической оппозиции — граф Эгмонт и принц Оранский, начали преследовать иконоборцев. Консистории вели переговоры с правительством, добиваясь новых уступок, и уже отрекались от своего участия в восстании.

Примиренческая, нерешительная тактика консисторий лишила движение руководства. Правительство воспользовалось этим, чтобы разоружить народные отряды, собрало военные силы и перешло в наступление. К весне 1567 г. иконоборческое восстание было подавлено, а вместе с ним поражением завершился и первый этап Нидерландской революции. В Мадриде спешно готовили карательный поход в Нидерланды под руководством герцога Альбы.

Реформация в Италии
Предреформационное движение началось в Италии в последние десятилетия XV в. оно было связано с именем Джироламо Савонаролы. Идеи морального очищения общества, религиозного обновления и реформы церкви в первые десятилетия XVI в. стали одной из характерных черт умонастроений самых разных слоев. В них находили отражение и классовые чаяния простого народа, и недовольство церковной политикой (особенно деятельностью папства, постоянно вмешивавшегося в своих корыстных целях в дела итальянских государств), нараставшее в аристократических и придворных кругах, в купеческой среде и даже у части клира. В народе (в частности, среди крестьян) были сильны традиции средневековых ересей вальденсов и альбигойцев. Притягательными для простого народа стали идеи анабаптистов и антитринитариев, получившие широкое распространение в Италии в первые десятилетия XVI в. Особенно крупные масштабы реформационные выступления приняли в Южной Италии, где они носили четко выраженный антипапский и антииспанский характер. Неаполь стал одним из главных центров Реформации. В 30-е годы здесь развернулась деятельность кружка Хуана де Вальдеса, осмысливавшего с гуманистических позиций основы христианской веры и, подобно другим реформаторам, развивавшего тезис о необходимости отмены церковной иерархии.
Популяризацией идей Вальдеса в народе занялся известный проповедник
Бернардино Окино, разделявший также многие антицерковные позиции
Меланхтона.

Очаги реформационного движения возникли в Лукке и Флоренции, Венеции и
Ферраре, ряде других городов. С одной стороны, к протестантским доктринам — лютеранству, кальвинизму, цвинглианству, учению Меланхтона, — а также к сложившейся на итальянской почве «философской ереси» проявляли интерес образованные круги итальянского общества, включая представителей гуманистической интеллигенции. Отсюда одна из особенностей Реформации в
Италии, проявлявшаяся в тесном переплетении религиозных и философских идей и заметном влиянии гуманизма на реформационные теории. С другой стороны, идеи Реформации находили многочисленных приверженцев в среде мелких ремесленников и торговцев, городской бедноты. Здесь были и свои проповедники, создавались секты, а религиозные идеи получали социальную интерпретацию. Не всегда эти два течения сливались в единое русло реформационного движения. Теоретическое осмысление реформационных учений, характерное для кружков, включавших представителей аристократии, клира, купеческой верхушки, интеллигенции, не имело четкой практической ориентации и было очень пестрым в идейном отношении. Раздробленность сил Реформации, не вылившейся в Италии в крупное социальное движение, облегчила победу церкви, перешедшей в активное наступление после Тридентского собора.
Реформация в Англии. Важным средством укрепления абсолютизма при Тюдорах явилась реформа церкви в Англии, которая началась при Генрихе VIII. Поводом к ее проведению послужил отказ папы римского разрешить развод короля
Генриха VIII с его первой женой Екатериной Арагонской, родственницей Карла
V. В ответ на этот отказ английский парламент в 1534 г. освободил церковь
Англии от подчинения Риму и «Актом о супрематии» провозгласил главой церкви короля. В основе Реформации лежало стремление английских дворян и горожан создать национальную протестантскую церковь как орудие абсолютизма, а также завладеть церковными землями и имуществом. Парламентскими актами 1536 и
1539 гг. в Англии были закрыты все монастыри, а их имущество и земли конфискованы королем; в 1545 г. были закрыты все часовни, имуществом которых также завладела корона. Эти конфискации в конечном итоге увеличивали земельные владения дворянства и буржуазии, а также значительно пополнили королевскую казну. Новые собственники церковных земель, чтобы увеличить свои доходы, сгоняли с земли крестьян — прежних ее держателей, огораживали ее и повышали земельную ренту.

Реформация проводилась путем жесточайшего террора. От англичан требовали полного подчинения новой организации церкви. За отрицание ее основных принципов полагалась смертная казнь. Опасаясь роста народной оппозиции по отношению к новой церкви, Генрих VIII запретил самостоятельно читать и толковать Библию мастеровым, поденщикам, земледельцам и слугам, потому что они могли истолковать ее в духе радикальных сектантских учений.
Активнейшими деятелями Реформации были Томас Кромвель — канцлер королевства, и Томас Кранмер, занявший после Реформации пост архиепископа
Кентерберийского.

При Марии Тюдор (1553—1558), дочери Генриха VIII от первого брака, ярой католичке, вышедшей замуж за наследника Карла V Габсбурга и будущего короля
Испании Филиппа II, в Англии восторжествовала католическая реакция.
Используя поддержку не довольных абсолютистской политикой дворян, главным образом из экономически отсталых районов Англии, Мария восстановила католичество и стала преследовать деятелей Реформации, за что получила прозвище «Кровавой». Однако Мария не решилась возвратить церкви монастырские земли и имущества, отнятые короной при ее отце и перешедшие в руки светских владельцев. Уже известие о готовящемся браке Марии и Филиппа
II в 1554 г. вызвало крупное восстание, начавшееся в Кенте и руководимое выходцем из нового дворянства Томасом Уайатом. Собрав отряд численностью до
10 тыс. человек, главным образом из кентских крестьян, он двинулся на
Лондон с двумя целями: защитить Англию от угрозы ее порабощения испанцами и освободить королеву от ее происпански настроенных советников. Но страх дворян и богатых горожан перед народным восстанием привел это выступление к поражению, хотя отряд Уайатта подошел к Лондону. Уайатт был казнен. Однако недовольство в Англии союзом с Испанией все более росло. Мария помогала своему мужу деньгами и оружием и начала войну с Францией. Но в 1558 г. французские войска овладели городом Кале, последним владением Англии на континенте.
После смерти Марии английская корона перешла к Елизавете I (1558—1603), дочери Генриха VIII от второго брака, который не был признан папой. При
Елизавете абсолютизм еще более укрепился. Она восстановила реформированную церковь, в этом ее поддержало большинство дворян и буржуазии. При ней была составлена окончательная редакция англиканского символа веры (так называемые «39 статей»), которую принял парламент в 1571 г. Англиканизм — умеренное течение в протестантизме. В его символе веры признавался догмат о спасении людей от грехов посредством веры в искупительную жертву Христа и в
Священное писание как источник этой веры, но при этом не отвергались и
«добрые дела», которые должны совершать верующие в пользу церкви, как проявление этой веры. Признавались два таинства — крещение и причащение.
Церковь стала национальной, богослужение велось на английском языке, отвергались власть папы над ней, индульгенции, почитание икон и мощей, уменьшалось число праздников. Вместе с тем в реформированной церкви сохранялась иерархия духовенства, возглавляемая епископами, владевшими своими землями. Духовенство подчинялось только королю как часть его государственного аппарата и было обязано пропагандировать среди мирян идею о полном и беспрекословном их подчинении королю и его должностным лицам и о недопустимости мятежей. По-прежнему взималась десятина, которая стала поступать в пользу короля и превратилась в важный источник его доходов.

Реформация во Франции.
В 20-е годы XVI века во Франции начали распрост раниться реформационные идеи. В идейной подготовке Реформации важную роль сыграло гуманистическое движение. Центром распространения гуманистических знаний с 1530 г. сделалась Коллегия королевских лекторов в Париже. Под влиянием гуманизма во
Франции задолго до Реформации распространялись идеи реформы церкви. Магистр свободных искусств Лефевр д’Этапль, сторонник очищения церкви, еще в 1512 г. (за пять лет до выступления Лютера) сформулировал два основополагающих принципа будущей Реформации — оправдание верой и понимание Священного писания как единственного источника религиозной истины.
Французское реформационное движение делится на три периода. Первый период
(20-е — начало 30-х годов XVI в.) был связан с умеренным распространением лютеранства (преимущественно в городах). К 20-м годам XVI в. относится первое выступление богословского факультета Парижского университета —
Сорбонны — против ереси. В 1521 г. были осуждены Лефевр д’Этапль и его единомышленники. Реформационные идеи являлись формой социального протеста для большинства ремесленников, эксплуатируемых цеховыми мастерами.
Французский король, не видя в этом движении большой опасности, пока занимал позицию веротерпимости.

Второй период (1534—1559) характеризовался решительным выступлением сторонников новой веры, ростом числа еретиков и постепенным расширением социальной базы Реформации за счет низшего духовенства. В 1534 г. афиши, составленные приверженцами Реформации, были расклеены даже в королевском дворце. Это выступление, оцененное Франциском I как неслыханная дерзость, побудило короля отказаться от политики веротерпимости и принять серьезные меры. В 1535 г. было сожжено 35 еретиков и около 300 заключено в тюрьму. В
1536 г. вышло первое издание «Наставления в христианской вере» Кальвина , и кальвинизм стал вытеснять лютеранство. Успехи нового реформационного учения и его воинствующий характер заставили Генриха II в 1547 г. учредить
«Огненную палату» для суда над еретиками. Основную массу осужденных составляли черное духовенство и ремесленники. Преследования лишь усилили тягу сторонников кальвинизма к организационному объединению. В 1559 г. в
Париже собрался первый синод кальвинистских церквей Франции, на котором были представлены двенадцать кальвинистских общин, в том числе Парижа,
Орлеана и Руана. С 1560 г. Реформация вступила в новую стадию, которая характеризовалась значительным расширением движения за счет примкнувшего к нему дворянства. Это внесло существенное изменение в характер Реформации.
Монарх вновь занял позицию веротерпимости и, более того, склонял папу к умеренной, в духе гусизма, реформе церкви: он хотел предоставить мирянам право причащаться под обоими видами, отменить обет безбрачия для духовенства и ввести национальный язык в богослужении. Такая реформа не ущемила бы материальные интересы монархии, однако могла умалить авторитет папы, и римская церковь не дала согласие на преобразования. С 1560 г. начались гражданские, или религиозные (гугенотские), войны, составившие третий, самый длительный период Реформации.
Реформационное движение было неоднородно в социальном отношении. В нем можно выделить два основных направления — буржуазное и дворянское.
Буржуазное направление в Реформации. В сравнении с дворянским буржуазное направление в Реформации имело более ранние и более прочные корни. Уже в первые десятилетия XVI в. реформационные идеи, близкие к лютеранству, стали формой выражения социального протеста для части городского населения, страдавшего от эксплуатации и непосильных налогов. Реформационные идеи усваивались главным образом подмастерьями и наемными рабочими.
Обособившиеся в замкнутую привилегированную группу цеховые мастера в основном держались королевской веры — католицизма.
В 40-е годы XVI в. в торгово-промышленных слоях города нашел питательную среду кальвинизм. Кальвинистские идеи отвечали интересам складывающейся буржуазии и использовались преуспевающими представителями торгово- промышленной части города. При этом следует подчеркнуть политическую сторону использования кальвинизма. Молодая буржуазия тяготилась абсолютной властью монарха: цеховой политикой, налогообложением, подчинением государственной системе управления вместо городской. В XVI в. она еще защищала свои локальные интересы. В стремлении устранить препятствия для своей деятельности буржуазия под знаменем кальвинизма выступала против абсолютизма за сохранение муниципальных привилегий. Подобная позиция толкала буржуазию на объединение с сепаратистски настроенной частью феодальной аристократии и дворянства. В большинстве случаев этот союз был не очень прочным, инициатива в нем находилась в руках дворянства, что в значительной степени повлияло на исход Реформации.
Особенности социально-политического развития Франции обусловили распространение кальвинизма преимущественно в южных и юго-западных городах страны, хотя сторонники нового реформационного учения были и в городах других областей Франции. В юго-западных городах провинций Они, Перигор,
Керси и в Лангедоке сосредоточивалось около 2/3 всех протестантов Франции.
К тому же города Ларошель, Бордо, Монтобан, Тулуза, Монпелье и Ним являлись крупными торгово-промышленными центрами, социально-экономическое развитие которых способствовало обострению борьбы между городской верхушкой и торгово-предпринимательской частью городов. Внутригородская борьба оправдывала вмешательство королевской власти и ликвидацию режима коммунального управления. Так, в Ларошели правление торгово-промышленной олигархии (купцов, арматоров, домовладельцов, землевладельцев), вызвавшее внутригородскую борьбу уже в 1535 г., привело к вмешательству Франциска I и к отмене коммунального управления, место которого заняла постоянная мэрия.

В северных, западных и центральных провинциях Франции одной из причин распространения кальвинизма была налоговая политика абсолютной монархии.
Особое место в городском реформационном движении занимал плебс. Активность городских низов наиболее отчетливо проявилась в иконоборческом движении, в разгроме и грабеже церквей, монастырей в районах Ларошели, в Пуату, Бретани и Западной Нормандии. Городские низы являлись непременными, иногда главными участниками волнений в городах Юго-Западной Франции. Их выступления осложняли борьбу, обнажая социально-экономическую подоплеку Реформации. Но это самое разрушительное движение не выдвинуло ни собственных руководителей, ни программ. Оно не было самостоятельным. Что касается крестьянства, то оно в основном оставалось верным католицизму. Во французской деревне реформационные идеи имели незначительное распространение, и главным образом в Юго-Западной Франции.

Дворянское направление. Ядром антиабсолютистской оппозиции в целом стала часть феодальной аристократии при дворе и в провинции. Опору ее составляли представители рядового дворянства, еще сохранившие зависимость от аристократии. Новая централизованная система вассальных связей, которую утверждал абсолютизм, нарушала прежний характер вассалитета, ослабляя власть знати в отношениях между королем и провинциальным дворянством, настраивая аристократию на поиски средств укрепления своего изменившегося положения. Средство для укрепления своих связей с провинциальным дворянством титулованная знать увидела в кальвинизме. В 1560 г. на ассамблее Генеральных штатов часть дворянства высказалась за право сеньора на выбор религии для себя и своих подданных.
Особенностью этой антиабсолютистской оппозиции являлись разрозненные выступления дворянства, разделенного на два соперничавших в борьбе за власть лагеря. Кальвинистский лагерь локализовался преимущественно в юго- западных и южных областях Франции. Аристократия и дворянство юга видели в кальвинистской Реформации средство к улучшению своего экономического положения за счет секуляризации церковных владений. Приверженцы этого феодально-аристократического лагеря назывались гугенотами. Их вождями были представители боковой линии царствующей династии — король Наварры Антуан
Бурбон (после 1562 г. — его сын Генрих Наваррский, будущий король Генрих
IV) и принц Конде. Гугенотскому дворянству противостояло дворянство католического лагеря, базировавшегося в старинном домене короля — северо- восточных и центральных провинциях. Входя в Королевский совет и пользуясь преимуществом при назначении на церковные должности и потому не будучи заинтересованным в секуляризации церковных •земель, это дворянство считало себя защитником престола и католической веры. Но оно тяготилось опекой монарха, ревниво относилось к успехам нового дворянства при дворе и стремилось воспрепятствовать централизаторской политике короны.
Вождями этого лагеря были герцог Франсуа Гиз, главнокомандующий королевской армией, и его брат кардинал Лотарингский Карл Гич. Однако непреодолимой грани между этими двумя лагерями не существовало. В ходе движения многие дворяне не раз меняли свое вероисповедание, что свидетельствовало о том, что конфессиональная принадлежность была у них не убеждением, а вопросом тактики ведения политической борьбы.
Интересы дворян-гугенотов нашли отражение в памфлетах так называемых монархомахов (тираноборцев), в которых прокламировалось право подданных на свержение и даже убийство монархов, забывших свой долг и превратившихся в тиранов. Из кальвинистского вероучения было взято определение тирановластия, которое позволило монархомахам обосновать право на свержение тирана, презревшего волю бога и нарушившего древние привилегии и вольности народа. При этом под «народом» монархомахи понимали феодальную аристократию. Политическим идеалом монархомахов являлась ограниченная монархия. Автор известного трактата «Франко-Галлия», представитель
«дворянства мантии» Франсуа Отман (1524—1590), пытался исторически обосновать притязания гугенотской феодальной аристократии на политическую власть, апеллируя к далекому прошлому, когда знать принимала участие в выборах монарха. Вместе с тем как представители привилегированного сословия монархомахи защищали свои классовые интересы перед лицом народных восстаний, солидаризируясь в этом с дворянами-католиками. «Берегитесь господства черни или крайностей демократии, которая стремится к уничтожению дворян», — подчеркивалось в одном из памфлетов. Однако в дворянском направлении в Реформации прослеживалась и другая линия, представленная, в частности, убежденными кальвинистами — адмиралом Гаспаром де Колиньи и видным военачальником, ближайшим сподвижником Колиньи Франсуа де Лану.
Беспокоясь о судьбе страны, Колиньи и де Лану связывали будущее Франции не только с активностью внешней политики: с войной против Испании, с поддержкой освободительного движения в Нидерландах, с колонизацией Америки,
— но и с созидательной деятельностью дворянства на государственной службе и на хозяйственном поприще.
Особое место в дворянском направлении занимало духовенство, проявившее себя довольно активно уже во второй период реформационного движения. Судебные протоколы «Огненной палаты» Генриха II свидетельствовали о распространении протестантских идей главным образом среди низшего, разночинного по происхождению духовенства. Своеобразное положение галликанской церкви под патронатом монархии, ослабившее влияние папства, отнюдь не устранило противоречия в среде французского духовенства. Напротив, вмешательство монархии в дела галликанской церкви и подчинение последней государству вносили немало осложнений в положение клира, углубляя противоречия между князьями церкви — крупнейшими феодальными владыками — и мелкими сельскими и городскими священниками, близкими к народным массам. Церковная политика монархии разделила духовенство на сторонников и противников королевской политики. Церковная оппозиция монархии сближалась с папством. Среди тех, кто поддерживал монарха, не было единства в оценке степени зависимости галликанской церкви от государства. Вследствие этого сословная программа духовенства в Реформации не могла быть единой, и потому духовенство не представляло самостоятельного направления в реформационном движении.
Папская ориентация части епископства была близка сепаратистской оппозиции феодальной аристократии, тогда как реформационные идеи части низшего духовенства объединяли ее с антифеодальными движениями городских низов, а также с частью кальвинистски настроенной буржуазии.
Гражданские войны. Противоречия между двумя группировками феодально- аристократической оппозиции, конфессионально разделенной, нашли воплощение в Амбуазском заговоре (1560), ставшем прелюдией гражданских войн.

Первые вооруженные столкновения между гугенотами и католиками были вызваны акцией герцога Гиза против гугенотов, собравшихся в Шампани в местечке Васси в 1562 г. Убийство нескольких гугенотов и ранение около 100 участников собрания всколыхнули всю Францию, положив начало открытой вооруженной борьбе.

В 1570 г. в Сен-Жермене был заключен мир, по которому кальвинистское богослужение допускалось повсюду, кальвинистам разрешалось занимать государственные должности. В качестве гарантии исполнения условий мира им были предоставлены в полное владение четыре города-крепости Монтобан,
Коньяк, Ларошель и Лашарите. Однако гугеноты недолго праздновали победу: 24 августа 1572 г. в день святого Варфоломея началось новое наступление на кальвинистов. Для этого была использована свадьба Генриха Наваррского с сестрой Карла IX Маргаритой Валуа. К свадьбе в Париж съехались гугенотская аристократия и представители рядового дворянства из южных провинций. С санкции Карла IX Гизы приступили к осуществлению задуманной акции: в ту же августовскую ночь началось избиение застигнутых врасплох гугенотов. Колиньи был убит одним из первых. Генрих Наваррский и принц Конде спаслись, перейдя в католичество. В Париже только к полудню 24 августа было убито 2 тыс. гугенотов: дворян, купцов, ремесленников и даже иностранцев- немцев и фламандцев. Резня продолжалась несколько дней и перекинулась в провинции.
События в Париже вызвали восстание гугенотского дворянства на юге Франции.
В 1575 была создана гугенотская конфедерация, которая была воплощением дворянского политического идеала — ограниченной штатами и знатью монархии.
Помимо королевской санкции на образование гугенотской конфедерации протестантам была предоставлена свобода вероисповедания (кроме Парижа и территории королевского двора), дано право судиться в своих палатах, учрежденных в некоторых королевских судах, предоставлены восемь крепостей, кроме полученных ранее, и право иметь свою армию.

Интересы гугенотов в известной мере были удовлетворены. Однако не был положен конец войнам.
После 1575 г. острее обнажились политические интересы другого лагеря феодально-аристократической оппозиции, представленного католическим дворянством северных и центральных провинций, вдохновителями выступлений которого являлись Гизы. Провокаторы массовых убийств гугенотов, Гизы посягали на овладение государственной властью, открыто переходя на путь антидинастической борьбы. Для этой борьбы Гизам нужна была организация, аналогичная гугенотской конфедерации. Такой организацией стала Католическая лига, возникшая в 1576 г. Принадлежность к Лиге была объявлена обязательной для всех католиков. Члены ее должны были повиноваться главе Лиги — герцогу
Генриху Гизу, претенденту на престол Франции.

Католическая лига объединила в своих рядах феодальную аристократию, дворянство и формирующуюся буржуазию северных и центральных провинций
Франции., Однако этот союз, внешне противостоящий гугенотской конфедерации, а по существу, долженствующий служить политическим интересам Гизов в их династической борьбе, был непрочным. Несовпадение политических и экономических интересов рядового дворянства, буржуазии и феодальной аристократии ослабляло Лигу, сделало возможным использование этого союза королем Генрихом III (1574—1589) в интересах укрепления монархии: он объявил себя главой Лиги и отменил эдикт о, свободе вероисповедания.
Позиция Генриха III вызвала протест со стороны гугенотов, поспешивших создать в Ларошели кальвинистскую унию, которую возглавил Генрих
Наваррский. Кальвинистскую унию поддержали шведский и датский короли, английская королева и немецкие князья. Появление унии спровоцировало новую войну между католиками и гугенотами, завершившуюся восстановлением эдикта о свободе вероисповедания.
В 1593 г. Генрих Наваррский принял католичество и в 1594 г. Париж открыл перед ним ворота. Генрих Наваррский стал королем Франции под именем Генриха
IV (1589—1610), положив начало правлению династии Бурбонов и предопределил судьбу французской Реформации. Гражданские войны вскрыли все особенности этого движения: антиреформационную позицию монархии, антиабсолютистский характер выступлений феодально-аристократического лагеря, использовавшего кальвинизм в сепаратистских интересах; слабость формирующейся буржуазии, выразившуюся в том, что представители поднимающегося класса защищали средневековые муниципальные привилегии и дали увлечь себя дворянству; силу народных масс, выступления которых оказали наибольшее влияние на ход событий в самый решающий момент гражданских войн.
Нантский эдикт 1598 г. Умный и осторожный политик Генрих IV начал с примирения враждующих сторон. Его политика компромисса была продиктована трезвой оценкой социально-политической ситуации в стране. В 1598 г. был заключен мир с Испанией и издан Нантский эдикт, который объявил отныне католичество официальной государственной религией и в то же время сохранил за гугенотами право вероисповедания (кроме Парижа). Католическое духовенство получило прежние права и имущество. Кальвинистам разрешалось занимать государственные должности наравне с католиками. Кроме того, гугеноты получили право созывать политические собрания, организованные по образцу Генеральных штатов, и иметь при королевском дворе своих представителей для сношений с королем; в качестве гарантии исполнения эдикта им было отдано около 200 крепостей, главными из которых были
Ларошель, Сомюр и Монтобан. Эти права представляли собой «королевскую милость» — они жаловались на определенный срок, по истечении которого подлежали продлению или отмене.

Заключение

Реформация упростила, удешевила и демократизировала церковь, поставила внутреннюю личную веру выше внешних проявлений религиозности, придала нормам буржуазной морали божественную санкцию.

Реформаторское движение достигло высшей точки в 16 веке. В ряде европейских стран, хотя и разными путями, был осуществлен переход к новой, протестантской церкви. Кое-где мещанство удовлетворилась реформацией католической церкви. 17 век уже не знает Реформации. В последующем развитии постепенно образуются условия для эпохи буржуазных революций.

Следовательно, очевидна та исключительная роль эпохи Реформации в становлении мировой цивилизации и культуры. Не провозглашая никакого социально — политического идеала; не требуя переделки общества в ту или иную сторону; не совершая никаких научных открытий и достижений в художественном творчестве, Реформация изменила сознание человека, открыла перед ним новые духовные горизонты. Человек получил свободу самостоятельно мыслить, освободился от авторитарной опеки папства и церкви, получил высшую для него санкцию — религиозную — на то, что только собственный разум и совесть могут подсказать ему, как следует жить.
Реформация способствовала появлению человека буржуазного общества — независимого индивида со свободой нравственного выбора, самостоятельного и ответственного в своих суждениях и поступках. В носителях протестантских идей выразился новый тип личности с новой культурой и отношением к миру.

Литература

1. Философский словарь. — М., 1986 г.
2. Всемирная история: ( учебное пособие ). — М: Мысль, Т.2. 1985 г.
3. История философии в кратком изложении. /Пер. С чешского под ред. И.И.
Богута — М: Мысль. 1995 г.
4. Учебный курс по культурологии. — Ростов-на-Дону: Феникс. 1996 г.
5. Лютер. Избранные сочинения. — СП-Б. 1994 г.
6. Соловьев. Прошлое токует нас: (очерки по истории философии и культуры).
— М: Политиздат. 1991 г.
7.Некрасов Ю.К. Реформация и крестьянская война. Вологда, 1984
8. Смирин М.М. Народная реформация Томаса Мюнцера и великая крестьянская война. 1955
9. Смирин М.М. Эразм Роттердамский и реформационные движения в Германии.
М.,1978
10. Чистозвонов А.Н. Реформация как фактор Германской XVI // Средние века.
М.,1985 вып.48
11. Порозовская Б.Д. Иоганн Кальвин, его жизнь и деятельность. СПб., 1891
12. Порозовская Б.Д. Ульрих Цвингли , его жизнь и деятельность. СПб., 1892

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГУМАНИТАРНЫЙ

УНИВЕРСИТЕТ ПРОФСОЮЗОВ

КРАСНОЯРСКИЙ ФИЛИАЛ

Юридический факультет

ДИСЦИПЛИНА: История

Контрольная работа

ТЕМА : История пароходства на Енисее

(по согласованию с преподавателем)

Выполнил : Студент 1 – Ю СО

Бородаев Владислав

Владимирович

Проверил : К. И. Н. Доцент

Соловьев С.А.

г. Красноярск

П л а н :

Введение

1. Река Енисей………………………………………4

2. Первые пароходы. Вклад купцов Гадаловых в развитие пароходства на

Енисее………………5

3. Енисейское пароходство после Октябрьской революции……………………………………….8

4. Защита Диксона в 1942 году……………………9

5. Енисейское пароходство в наше время……..10

Заключение

Введение

“Не в обиду будет сказано ревнивым почитателям Волги, — в своей жизни я не видел реки великолепнее Енисея. Пускай

Волга нарядная, скромная, грустная красавица, зато Енисей могучий, неистовый богатырь, который не знает, куда девать свои силы и молодость. На Волге человек начал удалью и кончил стоном, который зовется жизнью; на Енисее же жизнь началась стоном, а кончится удалью, какая нам и во сне не снилась“. И далее: “Я стоял и думал, какая полная, умная и смелая жизнь осветит со временем эти берега”!

А.П. ЧЕХОВ

Перед приходом в Сибирь русских на территории современного
Красноярского края жили племена тюркской, кетской, самодийской и тунгусской языковых групп.

Необъятные просторы Сибири, неизведанные ее богатства с давних пор привлекали к себе внимание правительственных кругов, торговых и промышленных людей России.

В конце XVI столетия русский народ, по выражению А.М. Горького,
«без помощи государства… присоединил Москве огромную Сибирь руками Ермака и понизовой вольницы, беглой от бояр».

После гибели Ермака дальнейшее продвижение в глубь Сибири продолжали царские воеводы, и, несмотря на национальный и классовый гнет, который нес царизм, присоединение к России малых народов. Населяющих
Сибирь, сыграло огромную прогрессивную роль в развитии этого края. Оно взламывало господствовавшие здесь ранее патриархально-родовые отношения, несло с собой более высокую культуру.

Правительство царской России было весьма заинтересовано в получении из Сибири ценной пушнины, занимавшей видное место во внешней торговле.
Москва стремилась также к изысканию здесь рудных и других полезных ископаемых, а также к заселению обширного края путем принудительной отправки в Сибирь крестьян для обеспечения служивых, торговцев и промышленников хлебом. Наряду с крестьянами-переселенцами в сибирские леса и степи бежали из крепостной, казарменной и монастырской неволинаиболее энергичные и свободолюбивые русские люди.

Опираясь на созданные укрепления (военные крепости-остроги) они совершали географические и геологические открытия, способствовали распостранению промыслов, торговали с метсными туземными племенами.

На протяжении трех столетий единственной транспортной артерией в торговле и сообщении северных и южных районов Приенисейского края была река
Енисей.

До середины XIX века плотами и баржами сплавляли лес, скот, хлеб, овощи, рыбу, пушнину, графит. Доставка грузов в северные районы была сравнительно нетрудным делом. Гораздо сложнее осуществлялись перевозки товаров из низовья, так как суда против течения приходилось водить конной тягой, а нередко и при помощи бурлаков.

1. Река Енисей

Енисей (по-эвенкийски Ионесси, буквально – большая вода, а по-ненецки
– Енасе, что значит «широкая река»).

В гранитных порогах пути пробивая,

От вольных тувинских степей

Спешит к океану река штормовая,

Красавец тайги – Енисей.

( И. Рождественский ).

Истоками его являются Большой Енисей (Бий-Хем) и Малый Енисей (Ка-
Хем). Река течет почти по меридиану на север в пределах Красноярского края и впадает в Карское море. Длина Енисея составляет 3 478 км, а по площади водного бассейна – 2 640 тысяч километров, он занимает второе место среди рек России (после Оби) и седьмое место среди рек мира.

Для бассейна Енисея характерная резкая ассимитричность: его правобережная часть в 5,6 раза больше левобережной. Бассейн Енисея представляет собой возвышенность – горы Южной Сибири и большая часть
Среднесибирского плоскогорья. Основная часть бассейна покрыта тайгой.
Гидрографическая сеть Енисея включает 198 620 рек и 126 364 озера.

По величине стока Енисей занимает первое место среди рек России.
Максимальный расход у Игарки достигает 154 000 кубометров в секунду.

Енисей – важнейший водный путь Красноярского края. Регулярное судоходство ведется на протяжении 3 013 километров – от пос. Означенного до устья. Основные грузопотоки идут от Красноярска до Дудинки. Главные порты и пристани: Абакан, Красноярск, Стрелка, Лесосибирск, Туруханск,
Игарка, Усть-Порт. Морские суда поднимаются до Игарки. С созданием
Красноярской ГЭС водный путь разделен на две изолированные части.

2. Первые пароходы. Вклад купцов Гадаловых в развитие пароходства на
Енисее.

31 мая (12 июня) 1863 года над рекой прозвучал гудок первого парохода, получившего имя «Енисей» (длина 25 сажен, ширина 3 сажени, мощность 60 л.с.). Построен был пароход в 1862 году в Енисейске. Строительство парохода вела компания енисейских купцов. Среди них – Баландин, Грязнов,
Калашников, Кытманов, непосредственно строителем был механик-самоучка –
Худяков.

Газета «Енисейские губернские ведомости» так сообщала об этом событии, которое стало отсчетом в деятельности енисейских речников: «Горожане взволнованно спешили на набережную – поглядеть, как чудо техники отходит в свое первое плавание… Величественно плыл пароход по гладкой поверхности
Енисея, который своею тишиною как бы приветствовал нового гостя, нарушившего его вековое спокойствие…»

В навигацию 1863 года пароход совершил несколько рейсов в низовья
Енисея, в частности, первый из них сделан из Енисейска до Усть-Кеми и обратно. Первым капитаном судна ходил Попов Андрей Павлович. Пароход проработал на Енисее до 1907 года.

К 1875 году на Енисее было уже 4 парохода и 7 барж. Они перевозили за навигацию до 130 тысяч пудов груза.

В 1881 и 1883 годах красноярский купец Н.Г.Гадалов покупает у немецкой фирмы «Кноп» поочередно пароходы: 80-сильную «Москву» и 100-сильный
«Дальман». Соорудив быстро причал и подсобное хозяйство, Н.Г.Гадалов открывает свое пароходство. Его пароходы курсируют по линии Красноярск-
Минусинск. Вскоре пароходство пополняется пароходами «Россия», «Граф
Игнатьев» и «Усердный». Укрепив пароходное дело, Н.Г. Гадалов пускает суда через Казачинские пороги до Енисейска. Гадаловский фарватер оказался удачным, и енисейская артерия стала полнокровно служить Красноярску.

В 1888 году небольшой пароход «Сибирячка» поднялся по Подкаменной
Тунгуске, побывал на Вельмо и Тее. В следующем году этот же пароход плавал по Нижней Тунгуске и Большому Касу.
Основным типом несамоходного судна на Енисее была баржа. Размеры барж составляли: в длину 14-30 сажен, ширину 1.4-6.7 сажени, а осадка с грузом – не более 10 четвертей. Грузоподъемность барж не превышала 40 000 пудов.

Пароходы на Енисее совершали рейсы обычно с возами, буксируя вверх две баржи, а вниз – не более трех. Скорость движения с баржами против течения выше Красноярска составляла семь, а вниз по течению – 19 верст в час. Наибольшее число судов работало на участке от Минусинска до
Краснярска. Другие занимались перевозками грузов преимущественно на нижнем участке от Енисейска до устья, а также от Красноярска до Енисейска.

С появлением паровых судов, ростом их количества, увеличением грузоподъемности, существенно расширяется номенклатура перевозимых грузов: хлеб, дрова, соль, лес, каменный уголь и т.д. Количество перевозок грузов по речным путям Сибири в 1913 году составляло 6,2% от общего объема перевозимых грузов по рекам Сибири. В Енисейском бассейне в упомянутом году было перевезено 145 тыс. тонн различных грузов.

В губернии бойко развивалась торговля, и это требовало перевозки по
Енисею большого количества грузов и пассажиров. Несмотря на напряженный режим работы, в свободное от рейсов время пароходы часто выполняли необычную, благотворительную миссию. «Енисейские губернские ведомости» 3 июля 1882 года сообщали, что Н.Г. Гадалов устроил на своем пароходе
«Москва» гулянья, а выручку – 256 рублей – передал в пользу приюта арестантских детей. Гадаловы бережно относились к этой традиции. Та же газета 7 июня 1902 года извещала. Что Н.Н.Гадалов выделил бесплатно пароход
«Сибиряк» для гулянья по Енисею, а собранные деньги передал на нужды
Красноярской женской гимназии.

В 1893 году прибыл на Енисей пароход «Лейтенант Малыгин». Пароход знаменит тем, что на его борту в 1897 году из Енисейска в Красноярск следовал вице-адмирал Макаров. В последующем, пароход был переправлен на озеро Байкал, где остался на постоянную работу.

В 1887 году для работы на Ангаре с высокими скоростями течения и множеством порогов были построены пароходы «Св. Николай» мощностью 560 л.с., «Св. Инокентий» (240 л.с.) и «Илим» (120 л.с.), а также несколько барж. Пароходы были приобретены крупным золотопромышленником Сибиряковым
А.М. Поскольку пароход «Св.Инокентий» был оборудован туерной лебедкой, он в
1903 году был поставлен в Казачинский порог, где проработал до 1968 года.

В конце 19 века в России происходит настоящий промышленный переворот.
Он толкает красноярских купцов на установление торговых связей с Европой.
Гадаловы первые из красноярских купцов пошли в «поход» на Европу и прорубили туда торговое «окно».

Старший сын Н.Г.Гадалова Александр весной 1890 года выехал в Англию для изучения судостроения. В Лондоне он знакомится с европейской технологией постройки пароходов, осваивает опыт организации акционерных пароходных компаний. После возвращения его в Красноярск семейство берется за расширение пароходства: укрепляя базу для ремонта, строит чугунно- литейный и механический заводы, в деревне Коркино обустраивает место для зимней стоянки пароходов.

В 1890 году Гадаловы, объединившись с купцом Е.Жернаковым, учреждают
Сибирскую акционерную компанию срочного буксирно-пассажирского пароходства по рекам Енисею, Оби и Иртышу с основным капиталом 1 млн. 250 тысяч рублей.
К этому времени Гадаловы имели 8 пароходов и несколько барж. Пароходство давало ощутимую прибавку сибирской экономике.

Особенно популярным Гадаловское пароходство стало после того, как летом 1891 года в Красноярске побывал наследник престола, будущий царь
России Николай II. Наследник к Красноярску подъехал на пароходе «Св.
Николай», конвоируемым гадаловским пароходом «Граф Игнатьев».

В 1893 году Российское правительство заключает с Англией торговый договор на поставку рельсов, для Сибирской железнодорожной магистрали, через Северный морской путь в Красноярск. Летом 1893 года из Шотландии вышел совместный русско-английский караван под командой опытного аглийского капитана Виггинса. Караван, груженный железнодорожными рельсами, удачно преодолел Ледовитый океан, Карское море и , достигнув устья Енисея, бросил якоря в селении Гольчиха. Историческое значение экспедиции Виггинса заключается в том, что она первой проложила северный транспортный путь из
Европы в Сибирь.

3. Енисейское пароходство после Октябрьской революции.

После Октябрьской социалистической революции существенно изменилась и роль речного транспорта. Он становится важной составляющей единой транспортной системы страны. Речному транспорту поручается решение важнейших государственных задач. Так было на строительстве многочисленных электростанций в бассейнах Сибири, когда речной флот обеспечивал стройки необходимыми материалами, так было, когда на севере Красноярского края начали осваивать богатейшие месторождения цветных металлов, строили
Норильский горно-металлургический комбинат. Первые тонны сибирской нефти, добытые в Тюменской области, были вывезены в речных нефтеналивных судах.

Водные пути в царской России принадлежали государству, флот – частным лицам и отдельным компаниям. Таким образом, судоходство находилось в ведении отдельных судовладельцев, их объединений или обществ. Со временем управление работой флота было передано Министерству путей сообщения.

В 1918 году был издан декрет Совнаркома о создании первого советского центрального органа управления национализированным флотом и судоходством, который спустя три месяца был переименован в Главное Управление водного хозяйства (Главвод). Революционные события и гражданская война оказали влияние на сибиирское судоходство. Флот Енисейского бассейна активно участвовал в военных действиях с интервенцией и белогвардейщиной. После восстановления советской власти на территории Сибири (1920 году) Главвод был передан в Народный Комиссариат путей сообщения (НКПС) и созданы управления внутренних водных и речных государственных пароходств. В 1923 году организованы Западно-Сибирское и Амурское Управления. В начале 30-х годов образовано Управление речного транспорта. В 1931 году из состава
Западно-Сибирского пароходства выделены Енисейское и Иртышское пароходства.
С 1947 года по 1954 год центральным органом речного транспорта Сибири становится созданное в городе Новосибирске Главное Управление речного флота
Восточных бассейнов (Главвосток).

4. Защита Диксона в 1942 году.

В годы войны часть пароходов Енисейского пароходства была переоборудована для ведения боевых действий. На них были установлены пушки и пулеметы. В основном эти суда работали в устье Енисея и Карском море.

Весной 1942 года гитлеровское военно-морское командование в Норвегии разработало план операции «Вундерланд» (Страна чудес), главная цель которой заключалась в нарушении нашего судоходства на трассе Северного морского пути, нанесении ударов по советским арктическим конвоям.

Надводные и подводные корабли германского флота должны были незамеченными проникнуть в Карское море для действия на коммуникациях проходящих вдоль северного побережья. В качестве основной ударной силы выделялись крупные корабли «Лютцов» и «Адмирал Шеер». Разведку льдов и поиск советских караванов должны были вести подводные лодки U-251, U-255 и
U-601. Однако за полтора месяца до начала операции выбыл линкор “Лютцов”, наскочивший на мель в районе острова Громсей.

“Адмирал Шеер” принадлежал к серии германских кораблей, получивших название “карманных” линкоров. Он имел уже значительный “опыт” нападения на безоружные суда. Во время пиратских рейдов “Адмирал Шеер” потопил 19 судов общим водоизмещением 137 тыс. тонн.

16.08.42 года рейдер вышел из Нарвика в сопровождении 4 миноносцев и эскадрильи самолетов. От острова Медвежьего он шел уже самостоятельно вокруг мыса Желания, в обход Новой Земли.

После безуспешных попыток обнаружить советские караваны “Адмирал
Шеер” напал в районе острова Белуха на ледокольный пароход “А.Сибиряков”
(названный в честь знаменитого Иркутского купца Анатолия Сибирякова) со 104 пассажирами на борту. Капитан “А.Сибирякова” Анатолий Алексеевич Качарава попытался увести судно за о. Белуха, где было много отмелей, но из-за малой скорости сделать этого не смог и был вынужден принять неравный бой.
“А.Сибиряков” был вооружен лишь 2 пушками и одним спаренным пулеметом. В ходе схватки, после очередного залпа “Адмирала Шеера” (имевшего на вооружении 28 крупнокалиберных орудий) на “А.Сибирякове” начался пожар.
Теплоход погиб, успев оповестить суда в Арктике и Диксон, где располагался штаб морских операций, о появлении в наших водах фашистского корабля. С тех пор “А.Сибиряков” вошел в историю под именем “Северного Варяга”.

“Адмирал Шеер”, потопив “А.Сибирякова” пошел на Диксон, но в условиях непогоды, сделав несколько залпов по радиостанции вынужден был уйти под огнем орудий сторожевого катера СКР-19 (переоборудованного из ледокольного парохода “Дежнев”).

В последствии “Адмирал Шеер” был потоплен англичанами у берегов
Норвегии.

Согласно данных штаба военно-морских операций на Западном побережье
Новой Земли, у Белужьей Губы находилась временная беза германских подводных лодок. По рассказам очевидцев, немецкие подводные лодки во время Великой
Отечественной войны неоднократно заходили в Енисейский залив, подходили к берегу, где экипаж собирал грибы и ягоды, и даже доходили до Дудинки, но документально эти факты ничем не подтверждены.

5. Енисейское пароходство в наше время.

В настоящее время в составе материально-технической базы речного транспорта Красноярского края главная роль принадлежит транспортному флоту.
Здесь работают все виды транспортных судов: пассажирские и грузопассажирские, грузовые самоходные сухогрузные (грузовые теплоходы) и наливные (танкеры), грузовые несамоходные сухогрузные и наливные, а также буксирные.

Пассажирский флот Енисея является одним из лучших в бассейнах Сибири и Дальнего Востока, осуществляет перевозки пассажиров и туристов от верховьев Енисея в южных районах края до Диксона – на Севере.

Гордостью пассажирского флота является теплоход «Антон Чехов», который совершает рейсы, в основном с иностранными туристами, по маршруту
«Красноярск-Диксон». Он построен в Австрии в 1978 году и отличается высоким уровнем комфортабельности.

В 1953-54 годах на верфи им. Матиас Тезен в Висмаре построены пассажирские теплоходы «Александр Матросов», «Валерий Чкалов» пассажировместимостью 343 человека, которые используются по туристическому маршруту «Красноярск-Дудинка».

Видное место занимают дизельэлектроходы «Антон Рубинштейн»,
«Байкал», «Бородин», «Прокофьев», «Композитор Калинников», «М.Ю.
Лермонтов», «Литва», «Латвия», «Ипполитов Иванов». Суда построены на заводе
Комарно ЧСР, имеют пассажировместимость 247 человек и скорость движения до
20 км/ч.

На участках с ограниченными условиями плавания работают суда на воздушной подушке типа «Заря» пассажировместимостью 66 человек и скоростью движения 43 км/ч. Также введены в эксплуатацию принципиально новые скоростные суда на подводных крыльях типа «Метеор» пассажировместимостью
150 человек и скоростью до 70 км/ч, типа «Восход» на базе теплохода
«Ракета» пассажировместимостью 71 человек и скоростью до 60 км/ч.

Флот Енисейского бассейна выполняет перевозки большого количества грузов различной номенклатуры, работает в разных судоходных условиях: от крайнего мелководья до участков с озерными и морскими условиями плавания.
В этой связи в пароходстве находятся многообразные типы транспортных судов, предназначенные для эксплуатации на различных участках.

В связи с переходом страны на рыночную экономику и падением пассажиро и грузоперевозок по Енисею руководством Енисейского речного пароходства в 1994 году было принято решение об использовании флота на загранперевозках. В период с 1994 года до 1999 года осуществлено переоборудование и перегон для работы в бассейнах Черного, Средиземного и
Балтийского морей 19 единиц флота. Суда выполняют грузоперевозки под фрахтом иностранных фирм и компаний.

Заключение.

В заключении хочется привести примерную хронологию исторических дат, связанных с развитием пароходства:
1862г. – появился первый пароход «Енисей» на Енисее,
1882-1891гг. – сооружен Обь-Енисейский канал,
1909г. – начало строительства Красноярской ремонтно-эксплуатационной базы флота,
1918г. — принято решение на общем собрании речников национализировать акционерное общество пароходства на реке Енисей,
1922г. – Совет труда и обороны утвердил положение «О правилах речного транспорта»,
1923г. – Красноярская судостроительная верфь выпустила первую продукцию – плашкоутные и моторные лодки,
1929г. – Советское правительство приняло решение о строительстве города
Игарка и Игарского речного порта,
1931г. – объединенным постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР создано 15 речных пароходств. В том числе и Енисейское,
1931г. – осуществлена первая морская экспедиция по перегону речных судов по
Северному морскому пути,
1934г. – образован Красноярский речной порт; организованы Минусинская и
Павловская ремонтно-эксплуатационные базы флота,
1935г. – основана Кононовская РЭБ флота,
1936г. – основана Подтесовская РЭБ флота,
1946г. — основан Ачинский речной порт на реке Чулым,
1950г. – образовано Верхнеенисейское районное управление (г.Абакан)
1952г. – основана Ермолаевская РЭБ флота,
1971г. – Енисейское речное пароходство награждено орденом Ленина, образован
Маклаковский речной порт,
1973г. – образованы Таймырское (г.Дудинка) и Ангарское (п.Стрелка) районное управления,
1974г. – образовано Кызыльское районное управление (г. Кызыл),
1976г. – введен в действие Красноярский судоподъемник.

Литература :

1. Павлов П.Н., Степынин В.А., Логвинов В.К. «История Красноярского края» Учебное пособие по краеведению. Красноярское книжное издательство 1967.

2. Козаченко В.А. «Летопись Енисея». Красноярское книжное издательство
1997.

3. Е. Нифантьев «Город на Енисее». Красноярское книжное издательство 1973.

4. В.И. Чумаченко «Вахта на Енисее». Красноярское книжное издательство
1989.

5. Г.Ю. Симкин «Енисейское ускорение». Красноярское книжное издательство
1978.

6. Л. Киселев «Сибириада Гадаловых». «История без вырванных страниц».
«Красноярский рабочий» 25 мая 1991 года.

6. Л. Киселев «Духа прерванный полет». «Страницы истории». «Красноярский рабочий» 21 сентября 1999 года.

Крестьянский вопрос в работах Александра Ивановича Кошелева.

Содержание

Введение

1. Биография А. И. Кошелева

2. Крестьянский вопрос в работах Кошелева 1840-х годов

3. Крестьянский вопрос в работах Кошелева 1850 – 1860-х годов

Заключение

Список литературы

Введение

В 1856 – 1857 гг. в ряде южных губерний произошли крестьянские волнения. Они быстро затихли, но лишний раз напомнили, что помещики сидят на вулкане. Крепостное хозяйство таило в себе и другую угрозу. Оно не обнаруживало явных признаков скорого своего краха и развала. Оно могло просуществовать еще неопределенно долгое время. Но свободный труд производительнее подневольного – это аксиома.

Крепостное право диктовало всей стране замедленные темпы развития. Крымская война наглядно показала растущее отставание России. В ближайшее время она могла перейти в разряд второстепенных держав.

Нельзя забывать и третью причину. Крепостное право, слишком похожее на рабство, было безнравственно.

По нашему мнению, крепостное право – это основная причина и главный источник зла, опутавшего Россию того времени. Но эту проблему необходимо было решать, а не отворачиваться от нее. Насильственное решение вопроса также не могло устранить проблему.

Одним из деятелей того времени был Александр Иванович Кошелев, который большую часть своих работ посвятил рассмотрению и решению крестьянского вопроса в России. В нашей работе мы рассмотрим взгляды Кошелева на крестьянский вопрос.

Принимая во внимание все вышеизложенное, можно говорить о том, что данная тема является весьма актуальной, и будет изучена нами более детально в данной курсовой работе.

Объектом данной работы являются взгляды Александра Ивановича Кошелева, предметом – крестьянский вопрос во взглядах Кошелева в период с 1840-х по 1860-е гг.

Данная тема мало изучена в отечественной историографии. В целом, всю литературу по данной проблеме можно разделить на три группы.

Работы, посвященные личности Александра Ивановича Кошелева. К этой группе работ относятся статьи Горнова В. («Пуще всего нам должно избегать фанфаронить либерализмом…», 2004 г.) и Алексеева В. («Один из славянофилов», 2006 г.). Обе работы прослеживают формирование личности и взглядов Кошелева, анализируют разные периоды жизни и деятельности славянофила.

Работы, посвященные изучению славянофильской журналистики, в том числе журналу «Русская беседа», издателем и редактором которого был А. И. Кошелев. К этой группе относятся «Очерки по истории русской журналистики. 1840 – 1850.» Дементьева А. Г. (М. – Л., 1951 г.) и «Славянофильская журналистика» Пирожковой Т. Ф. (М., 1997 г.). Наиболее подробно на издании «Русской беседы» остановилась в своей работе Пирожкова, посвятив этому отдельную главу. Автор дает характеристику Кошелеву как издателю, приводит цитаты из переписки славянофилов, посвященной «Русской беседе», анализирует причины критики, возникающей в обществе после появления той или иной статьи.

Общие работы, затрагивающие отношение к крестьянскому вопросу в обществе и правительстве. К этой группе относится коллективная монография, изданная в 1978 г. под редакцией Нечкиной М. В. В работе дается анализ ситуации, сложившейся в обществе в предреформенное время, анализируются проекты освобождения крестьян, подготовленные разными представителями либерально-буржуазного лагеря. В частности, уделяется внимание проекту, подготовленному Кошелевым. К этой же группе можно отнести работы Цимбаева Н. И. («Московские споры либерального времени», М., 1991 г.; «История России XIX века», М., 2004г.), Леонтовича В. В. («История либерализма в России, 1762 – 1914.», М., 1995г.) и Корнилова А. А. («Курс истории России XIX века», М., 2004 г.). Авторы подробно останавливаются на анализе атмосферы, царившей в обществе, на разработке законов об освобождении крестьянства и на психологическом действии, произведенном освобождением.

Важный вид источников, использованный нами при изучении данной темы – законодательные акты: «Манифест 19 февраля 1861 года об освобождении помещичьих крестьян из крепостной зависимости»1 и «Общее положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости»2.

Еще один вид источников – публицистика. Впервые о необходимости освобождения крестьян Кошелев сказал в статье «Охота пуще неволи»3, которая была опубликована в 1847 г. в «Земледельческой газете» под названием «Добрая воля сильнее неволи». К этому же виду источников можно отнести и проект освобождения крестьян Ю. Ф. Самарина4.

Важным источником, который помогает нам подробно изучить отношение Кошелева к крестьянскому вопросу, являются его «Записки»5. Мемуары Кошелев начал писать в 1869 г. Непосредственной причиной, побудившей Кошелева к составлению своих воспоминаний, стала смерть его старых друзей – кн. В. Ф. Одоевского и Н. П. Шишкова, которые имели намерение писать воспоминания, но «сошли в могилу, его не исполнивши»6. За год была написана небольшая часть воспоминаний, доведенных до первой поездки автора за границу (1831 г.). Затем последовал перерыв до октября 1877 г., когда М. П. Погодин, ознакомившись с «Записками», настоял на их продолжении. Впервые воспоминания Кошелева были опубликованы в 1884 г. в Берлине его женой. Особенностью «Записок» можно назвать то, что Кошелев старался не сообщать в своих воспоминаниях обо всех тонкостях взаимоотношений в славянофильском кружке – публике, т. е. людям посторонним, с точки зрения Кошелева, об этом знать не полагалось.

Следующий вид источников, позволяющий нам судить о взглядах Кошелева на крестьянский вопрос, — эпистолярия. Письма Кошелева к кн. Черкасскому содержат ценные сведения и интересные сведения о положении в деревне до и после (в первый год) объявления воли.

Цель нашего исследования – проанализировать взгляды А. И. Кошелева на крестьянский вопрос.

Можно выделить три задачи нашего исследования:

Проследить формирование личности А. И. Кошелева и изменение его взглядов.

Проанализировать взгляды Кошелева на крестьянский вопрос в 1840-х гг.

Проанализировать взгляды на крестьянский вопрос в 1850 – 1860-х гг.

Методы, которыми пользовались при исследовании данной проблемы – метод сравнительно-исторического анализа и историко-генетический метод.

1. Биография А. И. Кошелева

Александр Иванович Кошелев был одним из лидеров либерального славянофильства, автором проектов общегосударственных преобразований, учредителем газет и журналов. Он вращался в известных литературных кругах, среди выдающихся личностей, дружил, спорил, творил. Его любили и ценили за щедрость сердца и широту души. Свои воспоминания Кошелев писал, сознавая насколько это важно: «Да поможет мне Бог совершить дело, которое со временем может быть полезным»1.

Александр Кошелев родился в Москве 9 мая 1806 г. (по ст. стилю). Его отец Иван Родионович получил прекрасное образование, владел несколькими языками, в Москве был известен как «либеральный лорд». Мать – Дарья Николаевна Дежарден (Desjardins), дочь французского эмигранта, рожденная в России и крещенная в православную веру – была женщиной энергичной и начитанной.

В раннем возрасте обучением Кошелева занимались родители – отец занимался с сыном русским языком, историей, географией, мать – французским. Позже появились наемные учителя – А. Ф. Мерзляков, у которого Кошелев вместе со своими сверстниками братьями Киреевскими брал уроки риторики и изящной словесности, и Х. А. Шлецер — младший, преподававший политическую экономию. В 1822 г. Кошелев поступил в Московский университет, через год оставил его, не желая подчиняться требованиям начальства, но продолжал изучать интересующие его науки у университетских преподавателей. Московский университет сдружил молодых людей, чьи произведения стали украшением русской литературы: Дмитрий Веневитинов, Владимир Одоевский, братья Хомяковы, братья Киреевские, Александр Кошелев. В этой среде «золотой» молодежи зародилось общество любомудров.

В 1824 году Кошелев держал в университете экзамен, требовавшийся указом 1809 г., после чего поступил на службу в Московский Архив Коллегии иностранных дел – хранилище дипломатических документов допетровской эпохи и начала петровского царствования. При Архиве уже состояли представители «золотой» молодежи: Одоевский, Веневитинов, С. П. Шевырев, через которых Кошелев познакомился с будущими декабристами Е. П. Оболенским, И. И. Пущиным, К. Ф. Рылеевым, М. А. Фонвизиным. Служба не была обременительной, и начальник архива А. Ф. Малиновский, чтобы как-то занять «архивных юношей», заставлял их описывать по годам дипломатические отношения России с тем или иным государством. В свободное время юноши упражнялись не только в любомудрии и литературной полемике, но также совершенствовали навыки верховой езды и фехтования: казалось, что эти умения понадобятся в случае «решительных действий». В преддверии событий декабря 1825 г. «любомудры» заняли более радикальные позиции, а Кошелев на собраниях, проходивших у его внучатого брата М. М. Нарышкина, даже высказывался о «необходимости произвести в России перемену правления»1.

Восстание на Сенатской площади взбудоражило Кошелева и его товарищей: каждый день ожидали новых известий, готовились к любому развитию событий. Впрочем, воодушевление вскоре сменилось разочарованием и укрепило уверенность в неприемлемости просвещения и нравственного самосовершенствования.

В 1826 г. Кошелев получил назначение в Санкт-Петербург, на службу в Министерство иностранных дел. Вскоре в северную столицу перебираются братья Веневитиновы и Хомяковы, а также прежние «архивные юноши». Ко времени пребывания Кошелева в Петербурге относится первое знакомство с А. С. Хомяковым, с которым он сошелся особенно близко у постели умирающего Дмитрия Веневитинова и который имел впоследствии решительное влияние на его образ мыслей.

Летом 1831 г. Александр Кошелев отправляется за границу. Германия, Швейцария, Франция, Англия – все производит на него неизгладимое впечатление. В Веймаре он знакомится с великим Гете, в Женеве встречает знакомых – Степана Шевырева и Сергея Соболевского, и они вместе слушают академический курс лекций: по ботанике у Декандоля, по химии у Деларива и по уголовному праву у Росси. О влиянии последнего Кошелев позже напишет: «Этот человек развил во мне много новых мыслей и утвердил во мне настоящий либерализм, который, к сожалению, у нас редко встречается… Этому доброму на меня влиянию знаменитого Росси я весьма многим обязан по деятельности моей и по делу освобождения наших крепостных людей…»1.

Жизнь Кошелева кардинально изменилась после того, как он женился на Ольге Петрово-Солововой и в тот же год приобрел у князя В. В. Долгорукого село Песочное в Сапожковском уезде Рязанской губернии. Дела в имении были в полном беспорядке, поэтому Кошелев вышел в отставку, переехал в имение и серьезно занялся сельским хозяйством. Здесь он ввел мирское управление: мир выбирал старосту, но Кошелев был против обычного единогласия. Старосте и миру был предоставлен суд вместе с раскладкой податей. В имении Кошелев завел несколько школ. Находившийся в имении винокуренный завод Кошелев вовлек в откупные операции. Откуп он держал до 1848 г.; практика убедила его в неудобстве этого способа ведения дела, и он предоставил министру финансов записку о замене откупной системы введением акцизного сбора. Записке, однако, не было дано хода. Будучи сапожковским уездным предводителем дворянства, Кошелев являлся неутомимым преследователем злоупотреблений крепостного права, не стесняясь вступать в борьбу с самыми богатыми и влиятельными помещиками. Чтение Святого писания и творений отцов церкви навело Кошелева на мысль о безусловном уничтожении крепостного права. Осенью 1847 г. Александр Иванович предложил реформировать отношение помещиков с крепостными. Губернатор не отважился обсуждать этот вопрос без согласования с Санкт-Петербургом. В ответе на письмо Кошелева министру внутренних дел Л. А. Перовский сообщил, что «Его Величество находит неудобным в настоящее время подвергать это дело обсуждению дворянства.»1. Однако «Земледельческая газета» опубликовала в сокращении статью Кошелева «Охота пуще неволи». Еще до ее публикации рязанские помещики приняли идею земледельца в штыки.

На зиму семья Кошелева возвращалась в Москву, где предпочтение отдавалось не светским увеселениям, а литературным вечерам, устраиваемым в домах Елагиной, Свербеевых и у самого Кошелева. Именно там стали проявляться начала борьбы между зарождавшимся славянофильством и господствовавшим тогда западничеством. Как отмечает сам Кошелев в своих «Записках», к первому направлению тогда принадлежал только Хомяков, тогда как и братья Киреевские, и сам Кошелев еще принадлежали к последнему2.

О славянофильстве Кошелева следует сказать отдельно. Три обстоятельства привели его в славянофильский кружок: давняя близость к Хомякову и братьям Киреевским, настойчивые усилия славянофилов содействовать освобождению крепостных, чему Кошелев очень сочувствовал, и тяга к философии, которую он изучал серьезно и глубоко. В молодости любомудр-шеллингианец, Кошелев ценил Спинозу «выше евангелия». В 1840 – 1850-е гг. он читал труды отцов церкви, размышляя о том, что христианин может быть рабом, но не должен быть рабовладельцем. В славянофильстве как разновидности либеральной идеологии Кошелева привлекала верность православной традиции. В некоторых вопросах Кошелев расходился с остальными членами кружка. Единственный из славянофилов, он сочувственно относился к олигархическим притязаниям дворянства. Его суровая критика правительственной бюрократии имела целью отстоять дворянские привилегии, что отчетливо проявилось во время службы в Царстве Польском. Кошелевская идея сословной Земской думы противоречила теории бессословного общества, которую разрабатывали в пореформенные годы И. Аксаков, Ф. Чижов и В. Елагин.

Расстался Кошелев со славянофильством безболезненно, будучи убежден, что пора славянофилов и западников безвозвратно миновала. Отход от славянофильства вовсе не означал разочарования в православной патристике, хотя нельзя не отметить, что в поздних брошюрах Кошелева заметно воздействие позитивизма.

Кошелев утверждал, что славянофилы являлись «самыми усердными поборниками освобождения крестьян»1 — не случайно правительство нашло возможность пригласить для работы в Редакционные комиссии Ю. Самарина, А. Попова и князя Черкасского. В свою очередь, Кошелев в 1857 г. единолично составляет весьма объемную записку с обоснованием необходимости уничтожения крепостного права и отправляет ее государю.

В 1858 г. по представлению рязанского губернатора М. К. Клингенберга (а фактически стараниями вице-губернатора М. Е. Салтыкова-Щедрина) Кошелев был назначен членом от правительства в Рязанский губернский комитет по крестьянскому делу. Кошелев был среди восемнадцати депутатов от губернских комитетов, потребовавших представить на их рассмотрение окончательный проект крестьянской реформы, выработанный Редакционными комиссиями.

В 1861 г., после оглашения манифеста Александра II, Кошелеву пришлось вызывать батальон Сибирского гренадерского полка для усмирения крестьянского бунта в Песочне – так его бывшие крестьяне отреагировали на условия выкупа земли. Дворяне Сапожковского уезда, которых он с 1847 г. убеждал в необходимости реформы, также возненавидели своего бывшего предводителя. Друзья – славянофилы, с которыми у него не было расхождений по крестьянскому вопросу, ускоряли Кошелева в излишней лояльности и стремлении к сотрудничеству с властью, и были недалеки от истины.

Еще в 1854 г., в условиях финансового кризиса, вызванного войной, Кошелев составил записку «О денежных средствах России в настоящих обстоятельствах» и в 1855 г. подал ее Александру II. В 1859 – 1860-х гг. он был членом комиссии по проектам нормативного устава поземельных банков и ипотечного положения, в 1860 г. – председателем Винокуренной подкомиссии. В 1862 г., став председателем Московского общества сельского хозяйства, Кошелев выступает с проектом созыва Земской думы. В период Польского восстания 1863 – 1864 гг. Кошелев одобрял действия виленского генерал-губернатора М. Н. Муравьева, считал невозможным существование самостоятельного польского государства и был назначен управляющим финансами в Царстве Польском. Участие его (а также князя Черкасского) в действиях правительства в Польше вызвало негативную реакцию в среде славянофилов. Кошелев же отвечал: «Я в душе за власть…»1.

Как самый богатый из славянофилов, Кошелев финансировал многие славянофильские издания, часть из них редактировал сам. В 1852 г. на его средства был издан первый том «Московского сборника» (под редакцией И. С. Аксакова), в 1856 г. основан журнал «Русская беседа», в 1858 г. – газета «Сельское благоустройство» (до августа 1858 г. Кошелев сам редактировал оба издания). В 1861 г. Кошелев издал полное собрание сочинений И. В. Киреевского, в 1871 – 1872 гг. субсидировал журнал «Беседа» (редактор С. А. Юрьев), в 1880 – 1882 гг. – газету «Земство» (редактор – В. Ю. Скалон).

С 1865 г. и до конца дней Кошелев был гласным Сапожковского уездного и рязанского губернского земских собраний, с 1870-х гг. – гласным Московской городской думы.

В последние годы он занимался в основном публицистикой, написал и опубликовал десятки статей в журнале «Русская мысль», газетах «Голос», «Рязанские губернские ведомости», «Русь». Он обращал внимание читающей публики на непомерность государственных расходов, доказывал необходимость жесткой экономии в финансовой сфере, развивал идею единения дворянства с другими сословиями с целью постепенного преодоления всевластия бюрократии, критиковал земские учреждения за развитие в них «дворянско-крепостнического и адвокатско-либеральнического» направления, отмечал слабое представительство крестьян в земствах.

Некоторые работы Кошелева, которые, по цензурным соображениям, нельзя было опубликовать в России, печатались в Берлине и Лейпциге. Он считал своим долгом предостерегать правительство от ошибочных действий даже тогда, когда само оно не желало его слушать.

Отношение Кошелева к благотворительности было нетрадиционным для того времени. Он довольно прохладно относился к мероприятиям церкви в сфере социальной помощи, критически оценивал практику закрытых форм призрения (богаделен и инвалидных домов), отдавая предпочтение общественной медицине и земским благотворительным заведениям.

Теракт 1 марта 1881 г. перечеркнул надежды Кошелева на реализацию его политического идеала – Земской думы, стал для него серьезной моральной травмой. Но он не прекратил работать. В день своей смерти 12 ноября 1883 г. Кошелев успел посетить заседание Московской городской думы. Хоронили его на кладбище Донского монастыря рядом с могилами друзей-славянофилов.

2. Крестьянский вопрос в работах Кошелева 1840-х годов

В первой половине XIX в. Россия еще оставалась аграрной страной. Основную массу населения составляли крестьяне, большинство которых принадлежало помещикам и находилось в крепостной зависимости. В решении крестьянского вопроса Россия значительно отставала от других европейских государств. Личная зависимость крестьян от помещиков и их незаинтересованность в результатах труда делали сельское хозяйство менее эффективным. Назревшая необходимость изменения существующего положения стала очевидной уже во второй половине XVIII в. В начале XIX в. правительство попыталось прикрыть наиболее уродливые и порицаемые обществом формы крепостничества. Так, было запрещено печатать в газетах объявления о продаже крепостных, в 1803 г. издан указ о вольных хлебопашцах.

При Николае I крестьянский вопрос обострился еще больше. Передовые общественные деятели требовали его немедленного решения. Крестьяне выражали свое недовольство волнениями (за время царствования Николая I насчитывают не менее 556 крестьянских волнений, часто – целых сел и волостей1), большую часть которых пришлось усмирять не простыми полицейскими средствами, т. е. путем выезда полицейского начальства и простой порки крестьян, а путем вызова воинских команд, часто кровопролитием. Это показывает, что действительно спокойно на эту ситуацию смотреть нельзя было даже с точки зрения государственной безопасности. Поэтому крестьянский вопрос занимал далеко не последнее место в царствование Николая I. Для изыскания средств к улучшению положения крестьян несколько раз созывались Секретные комитеты, членами которых были высшие государственные чиновники по выбору императора, связанные подпиской о неразглашении сведений о своих занятиях. Николай I ставил перед Секретными комитетами вопросы, связанные как с выработкой общих принципов переустройства деревни, так и с созданием частных законодательных актов. Секретные комитеты возникали по усмотрению императора, и деятельность большинства из них была бесплодной.

Следует обратить внимание на отношение самого Николая I к данной проблеме. Крестьянский вопрос император понимал, прежде всего, как вопрос об отмене крепостного права, об освобождении крестьян. При этом опыт показывал, что освобождение крестьян не сопровождаемое наделением их землей в значительной мере ухудшает их экономическое положение. Крестьян можно было освободить только в том случае, если они будут наделяться частью земель, принадлежащих помещику. При этом Николай был убежден в том, что земля является частной собственностью дворян по закону, и хотя сам он был сторонником освобождения, нарушить закон император не мог, т. к. считал это несовместимым с достоинством монарха.

Главным инструментом смягчения социальной напряженности при Николае I стала мелочная регламентация отношений между помещиками и крепостными крестьянами. При нем было издано больше указов для защиты крестьян от помещиков, чем при его предшественниках: всего 108 с 1826 по 1855гг. таким образом, на протяжении его царствования выстраивалась система законодательных запретов, призванная показать правительственную заботу о крестьянах и ограничить помещичий произвол. Например, было запрещено отдавать крепостных на заводы и ограничено право помещиков ссылать крестьян в Сибирь. В 1841 г. был принят закон, не разрешавший продавать крестьян поодиночке и без земли. В 1843 г. безземельных дворян лишили права покупать крестьян. В 1842 г. был издан указ «Об обязанных крестьянах», продолживший линию, намеченную указом 1803 г.1 при этом новый указ сохранил рекомендательный характер. Он разрешал помещикам отпускать крестьян на свободу с предоставлением им земельного надела, но не в собственность, а в пользование. За данный надел крестьяне обязаны были выполнять прежние повинности, т. е. работать на барщине или платить оброк. Правительство также пыталось вмешаться во взаимоотношения помещиков и крестьян. В западных губерниях вводились инвентари, регламентировавшие размеры крестьянских наделов и повинностей, способы возможного наказания крестьян.

Крестьянский вопрос волновал в это время не только правительство, но и общественных деятелей, многих помещиков. К исходу 1830-х гг. русское общество как бы очнулось от долгого затишья, наступившего после 14 декабря 1825 г., и начался удивительный взлет общественной мысли. В сороковые годы XIX в. атмосфера, царившая в обществе, была более живой, более либеральной, хотя общественное оживление было относительным. Основы николаевского строя не изменились; он по-прежнему опирался на военную и чиновную бюрократию, от подданных требовалось слепое и беспрекословное подчинение, исправно работал репрессивный аппарат III Отделения, официальная идеология внушала мысль о величии России и о скорой гибели Запада. Все было как в тридцатые годы XIX в. Но режим приобрел уверенность, которой ему не хватало в последекабристское время, стал чуть беспечен. Вольные разговоры в избранных гостиных становились известны, но не казались опасными. Именно в это время в московских гостиных вспыхнул спор о России, поводом к которому стала публикация «Философического письма» Чаадаева. Года три – четыре спустя в Москве были высказаны новые воззрения на судьбу России, на характер русского исторического развития в его взаимосвязи с западноевропейским. Соответственно своим воззрениям участники московских бесед постепенно соединились в два кружка: западников и славянофилов. Об их спорах сказано немало, но о чем бы эти споры ни велись и какие бы формы они не принимали, в конечном счете, они сводились к обсуждению разных аспектов главного общественного вопроса – вопроса о крепостном праве. Московские споры сыграли исключительную роль в пробуждении общественного внимания к народу, к русской крепостной деревне.

Первые подступы к реформе были сделаны именно в сороковые годы XIX в. В 1841 г. западник А. П. Заблоцкий-Десятовский составил записку «О крепостном состоянии в России», в 1847 г. славянофил А. И. Кошелев опубликовал в «Земледельческой газете» статью, где доказывал (дело в подцензурной печати небывалое) преимущества «охотного», вольного труда перед трудом невольным.

Среди многих помещиков в 1840-х гг., особенно в Тульской, Рязанской, Орловской губерниях, также создается представление, что существующее положение не может дольше существовать и что ликвидация крепостного права, при возможности удержать за собою землю, будет выгоднее самого крепостного права. Это выразилось в тех заявлениях, которые наиболее развитые и умные помещики этих губерний делали правительству в сороковых годах XIX в. Так, в 1844 г. тульские помещики предлагали приступить к освобождению своих крестьян, обязываясь даже дать им по одной десятине земли на душу, но с тем условием, что крестьяне возьмут на себя большую часть долгов помещиков. По этому поводу завязалась переписка, был учрежден комитет, впрочем, не приведший ни к каким практическим результатам. В 1847 г. тульские помещики опять собирались и сделали вторичное заявление; в Туле как раз был тогда сочувствовавший этой идее молодой губернатор Муравьев; но после 1848 г. всякие разговоры об изменении существующего строя должны были прекратиться вследствие реакции, начавшейся в правительственных кругах.

Такое же предложение исходило в 1847 г. от помещиков Рязанской губернии. И даже в нечерноземной Смоленской губернии было аналогичное движение, которое привело к свиданию и переговорам между депутацией смоленских дворян и императором Николаем в конце сороковых годов.

Как мы отметили выше, не остался в стороне от этой проблемы и Кошелев. В 1835 году, после женитьбы на Ольге Федоровне Петровой – Соловово, он купил себе имение в Сапожковском уезде Рязанской губернии. Дела в имении были, по словам Кошелева, в полном беспорядке, поэтому он вышел в отставку и занялся сельским хозяйством. Главное его внимание в это время было сосредоточено на крестьянском вопросе: будучи Сапожковским уездным предводителем дворянства, Кошелев неоднократно вступался за крестьян своего уезда против тех помещиков, которые их притесняли, чем вызвал неудовольствие со стороны местного дворянства, а особенно — со стороны губернского предводителя. Как сам Кошелев отмечал в своих «Записках», именно с этого времени он стал стремиться «к ограничению помещичьей власти и к освобождению крестьян и дворовых людей от крепостной зависимости»1. Как мы уже отмечали, осенью 1847 г. Кошелев решил сделать рязанскому дворянству предложение «насчет упорядочения отношений помещиков к их крепостным людям, т.е. сделать первую попытку к прекращению крепостного права на людей.»1. Рязанский губернский предводитель дворянства, к которому Кошелев обратился в сентябре, не решился передавать предложение дворянству без разрешения из Петербурга. Министр внутренних дел Л. А. Перовский в ответе на письмо Кошелева сообщил, что «докладывал о моем предложении государю императору и что хотя оно вполне согласно с видами правительства, однако его величество находит неудобным в настоящее время подвергать это дело обсуждению дворянства. К этому министр присовокупил, что если бы я желал подать такой благой пример по моим имениям, то такие мои действия вполне заслужили бы одобрение его величества.»2.

В это время Кошелев написал статью, в которой, «не осмеливавшись проводить общую мысль об освобождении крепостных людей»3, убеждал помещиков на основании указа от 12 июня 1844 г. освобождать дворовых людей, заключая с ними условия. Эта статья под заглавием «Охота пуще неволи» была отправлена в редакцию «Земледельческой газеты» (редактор А. П. Заблоцкий-Десятковский), где была напечатана под названием «Добрая воля сильнее неволи» и со значительными урезками. Автор уверен, что успеха можно добиться только без принуждения, добровольно. В статье Кошелев развивал мысль о том, что свободный труд производительнее крепостного и что только «одна восточная… лень удерживает нас в освобождении себя от крепостных людей»4, мешает помещикам, на основании указа от 12 июня 1844 г., обратить своих дворовых в обязанных крестьян. Анализируя барщинную работу крестьян, Кошелев говорит: «На господина работает он три дня и на себя также три дня. В свои дни он отрабатывает земли больше, справляет все домашние дела и еще имеет много свободного времени. ‹…› Отчего? – Охота пуще неволи»1.

В 1849 г. Кошелев вновь обратился к министру внутренних дел с запиской, в которой предлагал:

воспретить помещикам переводить впредь кого-либо из крестьян в дворовые;

считать дворовыми только тех, кто не владеет и более 10 лет не владел никаким полевым земельным наделом, не имеет постоянной оседлости и тех, кто сам изъявит желание на перечисление в дворовые;

перечисление в дворовые произвести без раздробления семейств.

На письмо министру Кошелев не получил никакого ответа, в связи с тем, что в феврале 1848 г. во Франции произошла революция, отозвавшаяся в России правительственной реакцией: все предполагавшиеся преобразования были отложены и «всякие стеснения мысли, слова и дела были умножены и усилены»2.

В 1850-м году Кошелев представил министру внутренних дел проект освобождения своих крестьян с наделением их землей, состоявшей в их пользовании, за выкуп по 40 руб. серебром за десятину. На это предложение он вновь не получил никакого ответа.

3. Крестьянский вопрос в работах Кошелева 1850 — 1860-х годов

В 1851 году Кошелев с кружком московских славянофилов решил издать четыре тома сборника, который они окрестили «Московским» и в котором собирались высказать свои взгляды на различные предметы. В 1852 г. вышел первый том «Сборника», в котором была помещена статья Кошелева «Поездка русского земледельца в Англию на всемирную выставку». Вторую свою статью об этой поездке Кошелев хотел поместить во втором томе, но он не был пропущен цензурой, а сама статья, по словам Кошелева, «пропала без вести»1.

В это же время, в 50-е годы XIX века, в русском обществе усилились критические настроения, ускорившие формирование либерально-буржуазного лагеря. Основное ядро либерально-буржуазного лагеря составляли помещики, начавшие понимать необходимость перестройки своего хозяйства на новый лад, и тесно связанная с ними дворянская интеллигенция. Тяготели к этому лагерю и некоторые представители чиновничества, прекрасно знавшие пороки и недостатки бюрократической системы управления, отрицательно влиявшей на все стороны общественно-политической жизни страны.

Определенное влияние на рост оппозиционных настроений в стране оказывала удушающая обстановка николаевского царствования. Недовольство существовавшими порядками пополняло ряды либералов. Поражение России в Крымской войне только ускорило развитие событий.

Значительными идейными центрами русского либерализма в это время становятся кружки столичной интеллигенции: А. В. Станкевича – в Москве, К. Д. Кавелина – в Петербурге. В этот период активизировалась и деятельность видных представителей славянофильства: братьев И. С. и К. С. Аксаковых, А. И. Кошелева, Ю. Ф. Самарина, А. С. Хомякова. Под оболочкой своих славянофильских взглядов они разработали программу буржуазных преобразований, близких либерально-западническим требованиям.

В конце Крымской войны у либералов возникла мысль заявить о своей политической программе, создав серию записок, в которых бы давалась оценка политического положения страны, и намечался бы план преобразований для выхода из создавшегося кризиса. Такие записки писали Кавелин, Чичерин и прочие либералы. Не остался в стороне и Кошелев, написав в конце 1854 года записку «О финансовых средствах России к продолжению борьбы с Турциею и Европою», подав ее уже в следующем году новому императору. В записке Кошелев развивал мысль о необходимости оживления государственного кредита внутри государства, считая «что для этого вернейшим средством был бы созыв выборных от всей земли русской»1. Судьба этой записки, по словам Кошелева, была «печальна и комична»: в конце июля 1855 года он получил извещение, что записка отправлена к министру финансов.

Основное место в русской общественно-политической жизни и в либеральных программах занимал вопрос об уничтожении крепостного права. Проекты решения крестьянского вопроса составлялись представителями всех оттенков либеральной мысли. В частности, с записками по крестьянскому вопросу выступили представители славянофильства – кн. В. А. Черкасский, Ю. Ф. Самарин и А. И. Кошелев. Все они были крупными помещиками и остро ощущали, что крепостное право мешает дальнейшему прогрессу сельского хозяйства. Все три записки в июле 1856 г. были прочитаны в имении Кошелева, куда съехались помещики Рязанской губернии, чтобы посмотреть новые образцы жатвенных машин. Несомненно, что ознакомить других помещиков со своими взглядами на крестьянский вопрос авторы записок решили не без влияния заявления Александра II московскому дворянству о необходимости освободить крестьян «сверху», а не ждать, пока они сами «освободятся снизу». Это заявление способствовало в какой-то мере дальнейшему развитию либерального движения. Выходило, что «сам царь» дал помещикам сигнал рассуждать об отмене крепостного права.

Кн. В. А. Черкасский в записке «О лучших средствах к постепенному исходу из крепостного состояния» намечал ряд мер, среди которых на первом месте было предоставление крестьянину права «требовать отпущения своего на волю с семейством своим без земли»2. Для этого, по его мнению, должен был быть установлен один срок – осенний Юрьев день. Крестьяне должны были освобождаться за выкуп (лишь сохраняя право собственности на «все свое движимое» имущество), но «усадьба и посеянный на земле хлеб должны оставаться в пользу помещика»1. Автор записки, представляя интересы помещиков черноземной местности (Тульская губерния), считал, что некоторое увеличение свободных безземельных крестьян может спасти от «непроизводительного застоя» помещичьи хозяйства. Он также считал необходимым отпускать на волю дворовых людей после 35-летнего возраста вместе с детьми.

Черкасский считал, что правительство должно поощрять владельцев отпускать крестьян на свободу, а также разрешить литературное обсуждение вопроса о крепостных крестьянах. В заключительной части записки Черкасский отмечал, что «Россия в настоящую минуту не требует еще немедленного радикального преобразования крепостного состояния», но «необходимо устранения некоторых главнейших злоупотреблений его»2. Следовательно, Черкасский даже не ставил вопрос об уничтожении крепостного права.

Ю. Ф. Самарин в записке «О крепостном состоянии и о переходе из него к гражданской свободе» делал вывод, что «крепостное право отживает свой век, становится в тягость и что терпение народное истощается»3. Он считал, что необходимо:

положить предел естественному развитию крепостного права;

«открыть исход из него отдельным личностям, поднимающимся выше уровня крепостного состояния»4;

облегчить и поощрить добровольные сделки.

По мнению Самарина, через несколько лет после издания нового Положения о добровольных сделках правительство назначит последний срок для их заключения, а затем законодательным порядком установит сумму вознаграждения, полагающуюся помещику за упразднение крестьянских повинностей. С выплатой этого вознаграждения помещик теряет права «как на землю, состоящую у крестьян во владении, так и на их труд»1.

Программа Самарина, равно как и программа кн. Черкасского, предлагавшая постепенные, растянутые на длительный срок меры, не удовлетворяла А. И. Кошелева, который настаивал на более решительных мерах. В записке, представленной Александру II в феврале 1857 г., Кошелев писал, что крепостное право осуждено на смерть «как общественной совестью, так и современными требованиями промышленности, народного хозяйства и государственной безопасности»2, что «не завтра, а ныне должно приступить решительными мерами к решительному делу уничтожения крепостного состояния»3. Это, по его мнению, не только не разорит дворянство, как считают защитники крепостного права, но поднимет его «возбуждением в нем личной деятельности, изощрением его умственных способностей, развитием в нем самостоятельности и улучшением его нравственности»4.

Кошелев – сторонник капиталистических форм ведения хозяйства. Он неоднократно отмечал, что усовершенствования в области сельского хозяйства требуют приложения к нему вольного труда и техники, что отмена крепостного права необходима для дальнейшего развития и промышленности. Кошелев торопил с реформой, стремясь, как и другие либералы, с ее помощью предотвратить новую крестьянскую войну.

Выступая сторонником освобождения крестьян с землей, Кошелев указывал, что лишение их оседлости породит в России такой пролетариат, какого нет даже в Европе. Его волновало и положение помещичьего хозяйства, которое могло остаться без рабочих рук. Нынешние наделы, по его мнению, «драгоценны как норма, как основание для будущих вечных наделов»5.

Кошелев выступал за сохранение общинного устройства русской деревни, видя в нем силу «в настоящем и залог нашей крепости и нашего могущества в будущем»1. Оно дает возможность обеспечить «выкупные платежи и взносы государственных податей, устроить земельную собственность согласно с существующими сельскохозяйственными обычаями, отвратить навсегда опасность бобыльства и, что всего важнее, учредить разом, без проволочек и излишних хлопот как правильное судопроизводство, так и сильное управление в деревнях»2. По его мнению, личный выкуп значительно ослабит связи между крестьянами, а выкуп обществами «существенно их скрепит»3. Защита Кошелевым, как и другими славянофилами, общинного землевладения преследовала далеко идущие цели: не только предотвратить социальные конфликты в деревне и сохранить существующий в стране самодержавный строй, но и укрепить помещичье хозяйство, обеспечив его дешевыми рабочими руками страдающих от малоземелья и связанных круговой порукой крестьян.

Таким образом, Кошелев считал всю землю собственностью помещиков и признавал необходимым компенсировать помещиков как за отходящую к крестьянам землю, так и за личность освобождаемого (что и было сделано на практике – за свое освобождение и землю, полученную после него, крестьяне должны были платить выкуп), заботясь о том, чтобы в черноземной местности, где земля дорога, дать ее помещикам побольше, а в промышленных районах, где главную ценность представляет крестьянский труд, получить за него денежную компенсацию, которая будет направлена на перестройку помещичьего хозяйства на капиталистический лад. Для того чтобы освобождение крестьян шло успешно, правительство, по мнению Кошелева, должно принять на себя роль посредника между помещиками и крестьянами, уплатив за крестьян выкупные суммы, а затем постепенно их взыскивать с крестьян.

По проекту Кошелева освобождение крестьян должно было совершиться в 12 лет. Предполагалось предоставить помещикам сначала право в течение первых трех лет входить с крестьянами в добровольные сделки на счет количества выкупаемой земли, ее цены при максимуме, установленном правительством по разным губерниям, и на счет сроков уплаты и границ отводимого надела. В следующий трехлетний срок предполагалось составление условий о выкупе при посредничестве выборных от дворянства и крестьянства. Наконец в третий, уже шестилетний, срок при продолжении действия первых двух сроков должно было вступить в действие обязательное определение всех условий выкупа, через чиновников, назначенных от правительства.

По мнению Самарина, меры, предлагаемые Кошелевым, были ужасны по радикальности.

Впоследствии проект Кошелева, как и многие другие, был передан сначала в главный комитет по крестьянским делам, а затем в Редакционные комиссии, учрежденные под председательством Я. И. Ростовцева. Здесь также, по словам Кошелева, его проект сначала оказался самым радикальным, но скоро радикализм его был превзойден и его «чуть-чуть не зачислили в отсталые»1.

Пользуясь большей свободой печати, наступившей в новое царствование, Кошелев стал издавать в 1856 г. журнал «Русская Беседа», который выходил четыре раза в год, а с марта 1858 г., как приложение к этому журналу, книги «Сельское благоустройство», посвященные исключительно ходу подготовки освобождения крестьян.

Когда были учреждены губернские комитеты по крестьянскому вопросу, Кошелев, получивший в обществе репутацию либерала в крестьянском вопросе, был назначен в рязанский комитет членом от правительства (по предложению рязанского губернатора Клингенберга). Здесь он вскоре встал во враждебные отношения ко всем остальным членам. Особенно обострились эти отношения по следующему поводу. И. С. Аксаков, заведовавший изданием «Русской беседы» в отсутствие Кошелева, напечатал в ней статью кн. В. А. Черкасского, в которой было сказано, что не желательна внезапная отмена телесных наказаний в крестьянском быту. Эта статья вызвала бурю негодования и в печати, и в обществе, как против автора, так и против издателя журнала, ее поместившего, т. е. против Кошелева. Возражая на эти нападки, Аксаков написал, что не следует нападать на людей, которые борются в настоящее время в губернских комитетах против своекорыстия и невежества. Это заявление вызвало новые бури уже в губернских комитетах: в тульском против кн. Черкасского, и в рязанском против Кошелева. Члены рязанского комитета потребовали, чтобы Кошелев возражал против «клеветы», напечатанной Аксаковым, Кошелев отказался, и тогда депутаты подали ходатайство начальнику губернии о том, чтобы он был исключен из комитета. Однако Кошелев поехал в Санкт-Петербург, представил там дело в надлежащем свете и добился, что другой член от правительства, Маслов, подписавший ходатайство об его удалении, был сам удален, по высочайшему повелению, а на его место был назначен, по выбору самого Кошелева, Д. Ф. Самарин. С новым своим товарищем Кошелев продолжал энергично защищать крестьянское дело в рязанском комитете, но, когда были учреждены под председательством Ростовцева Редакционные комиссии, он не был приглашен в их состав и примкнул к оппозиции последним: в 1859 году Кошелев, будучи одним из так называемых депутатов от губернских комитетов первого созыва, подал вместе с 18 другими депутатами ходатайство о том, чтобы им было дозволено представить свои соображения на окончательные труды Редакционных комиссий до поступления их в Главный комитет по крестьянскому делу, и написал на них самую жестокую критику. Главнейшие из выставленных им против комиссии обвинений были следующие:

комиссии нарушают совершенно без всякой необходимости право собственности помещиков отдачей их земель в бессрочное пользование крестьянам за неизменные повинности, Кошелев требовал обязательного выкупа;

комиссии произвольно назначают высшие крестьянские наделы по губерниям;

благодаря комиссиям совершенно устраняется влияние дворян на крестьян, а на смену ему является мнение чиновников.

Этой критикой Кошелев навлек на себя сильное неудовольствие правительства и поэтому должен был совершенно устраниться от активного участия в разрешении крестьянского вопроса. Однако оставаться совершенно спокойным он не мог. В письме к кн. В. А. Черкасскому от 26 мая 1860 года Кошелев пишет: «решить вопрос как можно скорее становится с каждым днем большею необходимостью. Решайте хоть недостаточно, хоть неполно, но решайте скорее. <…> Если замедлите, то может выйти бунт, а если будете вводить большую регламентацию, то дело испортите вконец»1. Как сообщал Кошелев, крестьяне отказывались выходить на оброк, считая, что тем самым они останутся в зависимости от помещиков и после реформы. 30 июня 1860 года Кошелев пишет: «Мы здесь в деревне все желаем лишь одного: окончания предпринятого дела. Теперь мы дошли до того, что готовы пойти на жребий между разными предложенными проектами и охотно примем нелепый, лишь бы он обещал окончание общей неурядицы. Крепостное право более не существует, а взамен его нет ничего»2.

Манифест 19 февраля 1861 года не принес желаемого облегчения ни помещикам, ни крестьянам. В письме Ю. Ф. Самарину от 20 апреля 1861 г. Кошелев пишет: «…почти все Манифестом недовольны и … всякий только толкует его по-своему. <…> Положение помещиков в нынешнем году вообще будет очень неприятно, и притесненными будут не крестьяне, а помещики»3. Кн. В. А. Черкасскому 4 мая того же года Кошелев сообщает: «Власть помещика уничтожена, а новых властей нет. <…> уставных грамот крестьяне решительно подписывать не хотят. Это новая кабала, которую выдумали бары…»1.

Кошелев был единственным из «старых славянофилов», кто не только дожил до отмены крепостного права, но и в течение более двадцати лет вел активную общественную деятельность в условиях пореформенной России, работал в органах земского и городского самоуправления. Деятельность пореформенной России оказалась далекой от тех идеалов, которые проповедовали славянофилы. Их работы по-прежнему подвергались суровой цензуре и по большей части запрещались.

В 1862 году Кошелев написал большую научную статью «Что такое дворянство и чем оно должно быть?», опубликованную в виде брошюры в Лейпциге, под названием «Какой исход для России из нынешнего положения?». В статье отмечалось, что во всех слоях российского общества царит недовольство сложившимся в стране положением. Дворянство утратило владение землей и крепостными людьми, причем это произошло для него неожиданно, и как оно будет жить дальше, на что существовать, какое место займет в жизни страны – неизвестно. Крестьяне получили свободу, но со столь заметным уменьшением земельных наделов, что не смогут обеспечить даже собственный прокорм, не говоря уже об уплате податей. К тому же для них оставлены телесные наказания, и розга стала главным средством их вразумления. Среди них широко распространено убеждение в том, что «Царь хотел дать нам волю, да бары его обманули и нас вновь себе закабалили». Крестьяне не верят, что царь мог их оставить бесприютными сиротами. Недовольны новыми порядками купцы и мещане. Все это, по мнению Кошелева, не означает, что в стране стало хуже, чем было. Напротив, стало лучше, но прежде все было определенно, а теперь везде царит путаница, впрочем, естественная для любого переходного периода. Далее в стране рассматривается состояние крестьянского, дворянского, финансового дела, бюрократии и т. д.

Кошелев критикует бюрократические методы управления народным хозяйством, справедливо отмечая, что оно во многом напоминает порядки времен крепостного права. По его мнению, все намерения государя прекрасны, но их исполнение по милости бюрократии таково, что все эти благие предначертания остаются тщетными. Старая система управления, более или менее функционирующая в условиях крепостного права, оказалась совершенно не соответствующей новым условиям развития России.

В этой статье Кошелевым «… в первый раз печатно была высказана мысль, что для завершения освобождения крепостных людей, для прекращения существования у нас везде беспорядков и злоупотреблений и для водворения… большего смысла в управлении вообще необходимо… созвать общую земскую думу»1.

Антиконституционные воззрения Кошелева, высказанные в статье, вызвали в обществе толки о его неискренности, в ответ на которые он написал новую брошюру («Конституция, самодержавие и земская дума»), в которой доказывал непригодность для России первой и необходимость второго.

Жизнь Кошелева после реформы была посвящена земской и публицистической деятельности. Он долгое время был гласным Москвы и президентом Московского общества сельского хозяйства. Поприщем его земской деятельности была рязанская губерния, где находилось главное его имение. Особенно много и плодотворно поработал он в должности председателя училищного совета Сапожковского уезда, которую он оставил после введения положения о народных училищах 25 мая 1874 г.

В 1872 г. Кошелев был приглашен в комиссию, известную под названием Валуевской, занимавшуюся исследованием положения сельского хозяйства в России, но не сошелся во взглядах с большинством ее членов, относившимися отрицательно к общине, и напечатал свое мнение по этому вопросу за границей («Об общинном землевладении в России», Berlin, 1875 г.).

В России публицистическая деятельность Кошелева за этот период выразилась главным образом в деятельном участии в двух периодических изданиях: в журнале «Беседа», издававшемся под редакцией С. А. Юрьева (1871 – 1872 гг.) и в газете «Земство» (1880 – 1882 гг.), которую редактировал В. Ю. Скалон. Оба издания существовали недолго. Кроме того, Кошелев издал за границей по разным вопросам общественной жизни еще ряд книг, которые не могли появиться в России по цензурным условиям.

Заключение

В заключение хотелось бы отметить следующее. Кошелев был талантливым предпринимателем, способным решать сложные организационно-управленческие задачи. Оставшееся после него огромное имение вскоре перестало приносить доход – без личного участия рачительного хозяина оно развалилось. Немалую роль в формировании его взглядов сыграло его окружение: профессора Московского университета, братья Киреевские, с которыми он был знаком с детства, любомудры, Хомяков. Не последнюю роль сыграла и семья. Следует помнить, однако, и о том, что Кошелев всегда играл вторые роли. Среди любомудров блистали Д. В. Веневитинов и И. В. Киреевский. Среди откупщиков – В. А. Кокорев и Бенардаки. Задумав «сделаться первым агрономом России», Кошелев достиг многого, но уступил здесь Н. П. Шишкову, С. А. Маслову. В славянофильском кружке первенствовал А. С. Хомяков, славянофильские газеты и журналы успешнее редактировал И. С. Аксаков. Проекты Кошелева по крестьянскому вопросу отличались продуманностью, но в Редакционные комиссии попали кн. Черкасский и Ю. Ф. Самарин. Политику царизма в Царстве Польском намечал Н. А. Милютин. В пореформенное время заграничные брошюры Кошелева читались с интересом, но современники помнили, что он «из откупов шагнул в литературу».

В 40-е гг. XIX в. Кошелев одним из первых обратил внимание на положение крестьян в стране, пытался убедить русское общество в необходимости освобождения крепостных в своей статье «Охота пуще неволи». Однако следует учесть и то, что свою статью он решил напечатать лишь с позволения правительства, а крестьян считал необходимым отпускать на волю для того, чтобы улучшить положение помещиков – от вольного крестьянского труда было бы больше выгоды.

Нельзя забывать о том, что Кошелев сам был помещиком, именно поэтому забота не только о крестьянах, но и о помещиках просматривается и в его работах 1850 – 1860-х гг. В своем проекте освобождения крепостных Кошелев преследовал далеко идущие цели: предотвратить социальные конфликты в деревне, сохранить самодержавный строй, а также укрепить помещичье хозяйство, обеспечив его дешевыми рабочими руками страдающих от малоземелья крестьян.

Список источников и литературы

Источники:

Из писем А. И. Кошелева к кн. В. А. Черкасскому за май – сентябрь 1860.//Конец крепостничества в России (документы, письма, мемуары, статьи) / Сост., общ ред., вст. ст. и коммент. В. А. Федорова. – М.; Изд-во МГУ, 1994. – С. 192 – 193.

Из письма А. И. Кошелева к кн. В. А. Черкасскому от 4 мая 1861 г.// Конец крепостничества в России (документы, письма, мемуары, статьи) / Сост., общ ред., вст. ст. и коммент. В. А. Федорова. – М.; Изд-во МГУ, 1994. – С. 334 – 335.

Из письма А. И. Кошелева к кн. В. А. Черкасскому от 12 октября 1861 г.// Конец крепостничества в России (документы, письма, мемуары, статьи) / Сост., общ ред., вст. ст. и коммент. В. А. Федорова. – М.; Изд-во МГУ, 1994. – С. 335 – 336.

Из письма А. И. Кошелева к кн. В. А. Черкасскому от 20 ноября 1861 г.// Конец крепостничества в России (документы, письма, мемуары, статьи) / Сост., общ ред., вст. ст. и коммент. В. А. Федорова. – М.; Изд-во МГУ, 1994. – С. 336.

Из письма А. И. Кошелева Ю. Ф. Самарину от 20 апреля 1861 г.// Конец крепостничества в России (документы, письма, мемуары, статьи) / Сост., общ ред., вст. ст. и коммент. В. А. Федорова. – М.; Изд-во МГУ, 1994. – С. 333 – 334.

Кошелев А. И. Охота пуще неволи//Русское общество 40 – 50-х годов XIX в. Часть I. Записки А. И. Кошелева. – М.: Изд-во МГУ, 1991. – С. 200 – 202.

Манифест 19 февраля 1861 года об освобождении помещичьих крестьян из крепостной зависимости.// Конец крепостничества в России (документы, письма, мемуары, статьи) / Сост., общ ред., вст. ст. и коммент. В. А. Федорова. – М.; Изд-во МГУ, 1994. – С. 211 – 216.

Общее положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости.// Конец крепостничества в России (документы, письма, мемуары, статьи) / Сост., общ ред., вст. ст. и коммент. В. А. Федорова. – М.; Изд-во МГУ, 1994. – С. 216-229.

Проект Ю. Ф. Самарина.// Конец крепостничества в России (документы, письма, мемуары, статьи) / Сост., общ ред., вст. ст. и коммент. В. А. Федорова. – М.; Изд-во МГУ, 1994. – С. 95 – 97.

Русское общество 40 – 50-х годов XIX в. Часть I. Записки А. И. Кошелева. – М.: Изд-во МГУ, 1991. – С. 44 – 199.

Литература:

Алексеев В. Один из славянофилов.//Наш современник, 2006, №5. – С. 272 – 277.

Горнов В. Александр Иванович Кошелев: «Пуще всего нам должно избегать фанфаронить либерализмом…»//Русский либерализм: идеи и люди. – М.: Новое издательство, 2004. – С. 68 – 84.

Дементьев А. Г. Очерки по истории русской журналистики. 1840 – 1850 гг. – М. – Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1951. – С. 7 – 108, 339 – 404.

Корнилов А. А. Курс истории России XIX века/Корнилов А. А.; Вступ. ст. Левандовского А. А. – М.: ООО «Издательство Астрель»: ООО «Издательство АСТ», 2004. – С. 335 – 360, 439 – 445.

Леонтович В. В. История либерализма в России, 1762 – 1914. – М.: Русский путь, Полиграфресурсы, 1995. – С. 179 -189.

Пирожкова Т. Ф. Славянофильская журналистика. — М.: Изд-во Моск. ун-та, 1997. – С. 126 – 166.

Революционная ситуация в России в середине XIX века. Коллективная монография под ред. М. В. Нечкиной. – М.: Изд-во «Наука», 1978. – Глава шестая. — С. 83 – 99.

Цимбаев Н. И. История России XIX века. – М.: Филол. о-во «Слово»; Изд-во ЭКСМО, 2004. – С. 303 – 319, 335 – 360, 439 – 446.

Цимбаев Н. И. Московские споры либерального времени.// Русское общество 40 – 50-х годов XIX в. Часть I. Записки А. И. Кошелева. – М.: Изд-во МГУ, 1991. – Стр. 5 – 43.

1 Манифест 19 февраля 1861 года об освобождении помещичьих крестьян из крепостной зависимости.// Конец крепостничества в России (документы, письма, мемуары, статьи). – М., 1994. – С. 211 – 216.

2 Общее положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости.//Там же. – С. 216 – 229.

3 Кошелев А. И. Охота пуще неволи.// Русское общество 40 – 50-х годов XIX в. Часть I. Записки А. И. Кошелева. – М., 1991. – С. 200 – 202.

4 Проект Ю. Ф. Самарина.// Конец крепостничества в России (документы, письма, мемуары, статьи). – С. 95 – 97.

5 Русское общество 40 – 50-х годов XIX в. Часть I. Записки А. И. Кошелева. – М., 1991. – С. 44 – 199.

6 Там же. – С. 44.

1 Там же. – С. 44.

1 Цит. по кн.: Горнов В. Александр Иванович Кошелев: «Пуще всего нам должно избегать фанфаронить либерализмом…»//Русский либерализм: идеи и люди. – М., 2004. — С. 69.

1 Русское общество 40 – 50-х годов XIX в. Часть I. Записки А. И. Кошелева. – М., 1991. – С. 68.

1 Там же. – С. 84.

2 Там же. – С. 78.

1 Там же. – С. 92.

1 Цит. по кн.: Горнов В. Александр Иванович Кошелев: «Пуще всего нам должно избегать фанфаронить либерализмом…»//Русский либерализм: идеи и люди. – М., 2004. — С.79.

1 Корнилов А. А. Курс истории России XIX века/Корнилов А. А.; Вступ. ст. Левандовского А. А. – М.: 2004. – С. 310.

1 В 1803 г. был принят указ о вольных хлебопашцах, по которому помещики могли отпускать крестьян на волю с землей за выкуп.

1 Русское общество 40 – 50-х годов XIX в. Часть I. Записки А. И. Кошелева. – М., 1991. – С. 79.

1 Там же. – С. 83.

2 Там же. – С. 84.

3 Там же. – С. 84.

4 Кошелев А. И. Охота пуще неволи// Русское общество 40 – 50-х годов XIX в. Часть I. – М., 1991. – С. 202.

1 Там же. – С. 201.

2 Русское общество 40 – 50-х годов XIX в. Часть I. Записки А. И. Кошелева. – М., 1991. – С. 84.

1 Русское общество 40 – 50-х годов XIX в. Часть I. Записки А. И. Кошелева. – М., 1991. – С. 94.

1 Там же. – С. 95.

2 Цит. по кн.: Революционная ситуация в России в середине XIX века. – М., 1978. – С. 90.

1 Там же. – С. 90.

2 Там же. – С. 90.

3 Там же. – С. 91.

4 Там же. – С. 91.

1 Там же. – С. 91.

2 Там же. – С. 91.

3 Там же. – С. 91.

4 Там же. – С. 91.

5 Там же. – С. 92.

1 Там же. – С. 92.

2 Там же. – С. 92.

3 Там же. – С. 92.

1 Русское общество 40 – 50-х годов XIX в. Часть I. Записки А. И. Кошелева. – М., 1991. – С. 101.

1 Из писем А. И. Кошелева к кн. В. А. Черкасскому за май – сентябрь 1860.//Конец крепостничества в России (документы, письма, мемуары, статьи) – М.; 1994. – С. 192.

2 Там же. – С. 192.

3 Из письма А. И. Кошелева Ю. Ф. Самарину от 20 апреля 1861 г.// Конец крепостничества в России (документы, письма, мемуары, статьи) – М.; 1994. – С. 333 – 334.

1 Из письма А. И. Кошелева к кн. В. А. Черкасскому от 4 мая 1861 г.// Конец крепостничества в России (документы, письма, мемуары, статьи) – М.; 1994. – С. 334 -335.

1 Русское общество 40 – 50-х годов XIX в. Часть I. Записки А. И. Кошелева. – М., 1991. – С. 125.

Санкт-Петербургский государственный университет

культуры и искусств

Библиотечно-информационный факультет

Реферат по истории библиотечного дела

Тема:

Либерея Ивана Грозного

Выполнила: Сапожкова Дарья Сергеевна

121 группа

Преподаватель: Вольнова Любовь

Владимировна

Санкт-Петербург 2009

Оглавление

Введение

1. Происхождение библиотеки

2. Первое упоминание

3. Второе упоминание

4. Состав библиотеки

5. Последующие упоминания

5.1 В правление Петра I

6. Поиски в XX в.

7. Легенда о проклятии библиотеки

8. Схема исторических подземных ходов кремля

Список литературы

Введение

Пожалуй, никакая другая библиотека не вызывала такого жгучего интереса, как книжное собрание московских князей. Загадка исчезновения библиотеки (либерии) Грозного, первого царя Московии Ивана IV (1530-1584), будоражит умы многих людей в нашей стране и за рубежом. Собрание издавна было окружено ореолом таинственности, романтической загадочности и породило множество всевозможных легенд о подземельях, где за тридевятью замками спрятаны неслыханные сокровища. Об этой либерее (то есть библиотеке) ожесточенно спорят специалисты. Одни из них посвятили всю свою жизнь, чтобы доказать, что ее не было и быть не могло. Другие посвятили всю свою жизнь, чтобы доказать, что она не только существовала полтысячи лет назад, но и сохранилась до наших дней. Интерес к поиску библиотеки то затухает, то вспыхивает с новой силой, по мере накопления новых сведений. Стимулом к новым устремлениям к поискам явилось проявление интереса к своей древней истории, а также публикации по этой проблеме книг Р. Пересветова «Тайна выцветших строк», «По следам находок и утрат», статей писателя В. Осокина и других авторов.

Что же в действительности известно науке? Кто и когда видел либерею, какие свидетельские показания сохранились, кто занимался ее поисками? Наконец, немаловажен и вопрос ее происхождения.

1. Происхождение библиотеки

Термин “либерея” взят из Ливонской хроники рижского бургомистра Франца Ниенштедта. (1540-1622) — дерптский купец, с 1565 г. бургомистр Риги. Оставил после себя записки и ливонскую хронику, куда вошел рассказ пастора Веттермана о знакомстве его с книгами библиотеки Грозного). Так последний называл библиотеку, замурованную загадочным царем Грозным в московском тайнике.

Возникла библиотека в Москве в XV в. Из греческих рукописей и книг царской и патриаршей библиотеки, которые, дабы не достались они туркам, были спешно вывезены в 1453 году Фомой Палеологом из Царьграда вместе с семьей в Рим. Но в Риме книжные сокровища сторожила новая беда, едва ли не большая…исподволь подбиравшийся к ней Ватикан! Тогда Фома решился на героический шаг: выдать дочь за полумифического князя в далеком Московском Залесье, а с нею вместе туда отправить и библиотеку “на хранение», до поры до времени.

Великий князь Московский Иван III Васильевич овдовел и женился на византийской царевне Софье Палеолог, получив «в приданое» уникальную библиотеку, принадлежавшую последнему императору Византии Константину XI, а к тому времени — семейную реликвию Палеологов. Племянница императора Софья (Зоя), обнаружив Москву деревянной и пережив в ней незначительный пожар, тут же выписала из Италии знаменитого художника и архитектора Аристотеля Фиораванти, слава которого гремела на всю Европу и Турцию как первого гидротехника и подземника. Аристотель явился в Москву “на 10 рублев” жалования в месяц. Софья велела ему построить под Кремлем белокаменный тайник — для «приданого». Она же и подсказала, как считают историки, Ивану Васильевичу перестроить Кремль, и с XV века Московский Кремль сделался белокаменным, а это свойство было перенесено и на саму Москву, которую «белокаменной» зовут до сих пор. Софья ревниво стерегла свой греческий клад, а Ивану III, не понимавшему ни слова по-гречески, было мало дела до непонятных книг. О подземной библиотеке забыли, пока сын и преемник Ивана III Василий, обходя потайные родительские углы, не наткнулся случайно на замурованный каземат. Вскрыв его зрители ахнули при виде множества рукописных книг. Василий III Иванович привлек для перевода имеющихся в «либерее» книг монаха Максима Грека. Переводя «Толковую Псалтирь», Максим заодно сделал и опись «либереи». Это отражено в «Сказании о Максиме Философе».

Неизвестно, каким образом передавалась библиотека от Ивана III сыну Василию, а от Василия — Ивану Грозному. Есть мнения, что и внук, и даже сын Ивана III почему-то добывали для себя эту библиотеку, разыскивая ее по тайникам. Якобы и Иван, и Василий замуровывали книгохранилище. С чем это было связано, не совсем понятно, если не следовать логике «проклятия», о котором будет сказано ниже. Как бы то ни было, «либерея» всегда была любимым и лелеемым Иваном Грозным сокровищем. В какой бы дворец он не переезжал, от дворца царя Ивана всегда проводили тайный ход к библиотеке, дабы государь всегда имел возможность оказаться в хранилище и прикоснуться к заветным фолиантам.

2. Первое упоминание

Первое упоминание содержится в «Житии Максима Грека». Максим Грек — образованный человек, полиглот, книжный знаток, подлинный ученый-энциклопедист. Светское имя его Михаил Триволис. Родился он в семье албанского воеводы. Молодость провел в Италии. Здесь на протяжении многих лет слушал лекции в высших школах Болоньи, Падуи, Милана, во Флоренции изучал философию у прославленного гуманиста Иоанна Ласкариса, принимал участие в движении Савонароллы; в Венеции познакомился с выдающимся типографом Альдом Мануцием (один из шрифтов до наших дней сохранил название «альдине»).

В 1505 году Михаил Триволис постригся в монахи в Ватонедском монастыре на Афоне и получил имя Максим Грек. Монастырь этот славился тем, что ему достались коллекции книг двух византийских императоров — Андроника Палеолога и Иоанна Кантакузена.

Максим Грек с увлечением читал самую разнообразную литературу. Своей эрудицией и глубоким умом он вскоре завоевал уважение всей братии.

В марте 1515 года на Афон пришла грамота московского великого князя. Василий Иванович просил прислать для разбора княжеской библиотеки старца Савву. Но Савва был слишком дряхл для такой далекой поездки, и выбор пал на Максима Грека. В грамоте с Афона указывалось на него как на «искусного божественному писанию и на сказание или толкование всяких книг и церковных, и глаголемых еллинских».

В Москву Максим прибыл в 1518 году и оставался на Руси до конца жизни. Порой считают, что он нужен был только для перевода на русский язык греческих книг, что никакой библиотеки в Москве не было (Хотя уже сам факт вызова переводчика подтверждает наличие литературы на греческом языке). Но в некоторых сказаниях о Максиме Греке прямо говорится, что он был призван для разбора богатейшей библиотеки московских князей и для составления каталога.

Ученый монах был принят с почетом, князь обласкал его и поместил в кремлевском Чудове монастыре. Так длилось девять лет. Потом Грека обвинили в ереси и в сношениях с турецким султаном, заключили в Иосифо-Волоколамский монастырь, где его «морили голодом, стужею и угаром». И все его дальнейшие годы проходили в темницах и под надзором, пока он не попал в Троице-Сергиев монастырь, где получил относительную свободу. Страдания Максима сделали его в глазах современников святым, и уже в XVI веке стали возникать сказания о Максиме-философе. В одном из них рассказывается: «По меле же времени великий государь приснопамятный Василий Иоанович сего инока Максима призвав и вводит его во свою царскую книгохранителышцу и показа ему бесчисленное множество греческих книг. Сей же инок во многоразмышленном удивлении бысть о толиком множестве бесчисленного трудолюбного собрания и с клятвою изрече пред благочестивым государем, яко ни в Грецех толиков множество книг сподобихся видети… Аз же, — сказал Максим Грек, — ныне, православный государь, Василий самодержьче, никогда только видех греческого любомудриа, яко же ваше сие царское рачительство о божественном сокровище. Великий же государь Василий Ивановичь в сладость послуша те его и преда ему книги на рассмотрение разбрати, которые будет еще непреложены на русский язык» (Вольный перевод этого текста Н.М. Карамзин включил в седьмой том своей «Истории государства Российского»).

В «Сказании» нет сведений о том, составил ли Максим Грек каталог, какие книги были в библиотеке, какие произвели особенно сильное впечатление. Известно, однако, что он перевел вначале «Толковую псалтырь», а потом, по просьбе Василия III, занимался переводом и исправлением других богослужебных книг…

Сообщение «Сказания о Максиме Греке» почти ни у кого не вызывает сомнений. Лишь С. Белокуров считал его недостоверным. Даже выпустил объемную книгу (вышла в свет в конце прошлого столетия), в которой утверждал, что не только библиотеки, но и вообще никаких греческих книг в Москве в то время не было, так как русские-де не доросли до понимания греческих и латинских ценностей. Возражение же против «Сказания» у него одно — оно создано слишком поздно. Но ведь при жизни к святым никого не причисляли и биографий о них не писали, так что и «Сказание» не могло появиться раньше второй половины XVI века (Максим Грек умер в 1556 году).

Надо признать, что свидетельство это все же носит общий характер.

После заточения максима грека о библиотеке снова забыли.

Есть гипотеза, что тайну библиотеки выдал юному Грозному в 1533 году в бывшей Троицкой лавре тот же Максим Грек, незадолго до своей смерти.

Честолюбивый юноша ухватился за открытие, тут же набредя на мысль создать из него себе в веках “памятник нерукотворный». Отовсюду он стал собирать, стягивая со всех концов Европы, не щадя средств и влияния, и прятать в подземных тайниках Кремля книжные раритеты, которые хныча бесплодно ищет Европа.

3. Второе упоминание

Второе сообщение о московской библиотеке уже записано со слов очевидца; оно отличается большей обстоятельностью и конкретными деталями о тройных замках и о двух сводчатых подвалах. Кто же этот очевидец? И кто записал его «показания»?

Бывший рижский бургомистр Франц Ниенштедт в том же XVI веке составил «Ливонскую хронику». В ней есть рассказ о выселении в 1565 году немцев из Дерпта в русские города. Эта мера была вызвана тем, что Иван Грозный подозревал жителей в тайных связях с врагами России. Среди выселенных в Москву оказался и пастор одной из церквей Дерпта — магистр Иоганн Веттерман вместе с некоторыми своими прихожанами. В «Ливонской хронике» приводится такая история. «Его (т.е. Веттермана. — А. Г) как ученого человека очень уважал великий князь, который даже велел в Москве показать ему свою либерею, которая состояла из книг на еврейском, греческом и латинском языках и которую великий князь в древние времена получил от константинопольского патриарха, когда предки его (царя) приняли христианскую веру по греческому исповеданию. Эти книги как драгоценное сокровище хранились замурованными в двух сводчатых подвалах. Так как великий князь слышал об этом отличном и ученом человеке, Иоганне Веттермане, много хорошего про его добродетели и знания, потому велел отворить свою великолепную либерею, которую не открывали более ста лет с лишком, и пригласил через своего высшего канцлера и дьяка Андрея Солкана, Никиту Висровату и Фунику, вышеозначенного Иоганна Веттермана и с ним еще несколько лиц, которые знали московитский язык, как-то: Томаса Шреффера, Иохима Шредера и Даниэля Браккеля, и в их присутствии велел вынести несколько из этих книг. Эти книги были переданы в руки магистра Иоганна Веттермана для осмотра. Он нашел там много хороших сочинений, на которые ссылаются наши писатели, но которых у нас нет, так как они сожжены и разрознены при войнах, как то было с Птолемеевой и другими либереями.

Веттерман заявил, что, хотя он беден, он отдал бы все свое имущество, даже всех своих детей, чтобы только эти книги были в протестантских университетах, так как, по его мнению, эти книги принесли бы много пользы христианству. Канцлер и дьяк великого князя предложили Веттерману перевести какую-нибудь из этих книг на русский язык, а если согласится, то они предоставят в его распоряжение трех вышеупомянутых лиц и еще других людей великого князя и несколько хороших писцов, кроме того, постараются, чтобы Веттерман с товарищами получали от великого князя кормы и хорошие напитки в большом изобилии, а также хорошее помещение и жалованье и почет, а если они только останутся у великого князя, то будут в состоянии хлопотать и за своих».

Бесхитростно и неторопливо ведет свое повествование автор хроники. Веттерман и его товарищи решили день посовещаться. Предложение было очень уж заманчивым. Но тут взяло их раздумье: «Как только они кончат одну книгу, то им сейчас же дадут переводить другую, и, таким образом, им придется заниматься работой до самой своей смерти».

Немцы отказались, но отказ свой облекли в такую форму: «Когда первосвященник Онаний прислал Птолемею из Иерусалима в Египет 72 толковника, то к ним присоединили наиученнейших людей, которые знали писание и были весьма мудры; для успешного окончания дела по переводу книг следует, чтобы при совершении перевода присутствовали не простые миряне, а наумнейшие, знающие писание и начитанные люди». Этот вымышленный предлог немцы и просили передать Ивану Грозному. «При таком ответе, — продолжает хроникер, — Солкан, Фуника и Висровата покачали головами и подумали, что если передать такой ответ великому князю, то он может им прямо навязать эту работу (так как велит всем им присутствовать при переводе), и тогда для них ничего хорошего из этого не выйдет; им придется тогда, что и наверное случится, умереть при такой работе, точно в цепях. Поэтому они донесли великому князю, будто немцы сами сказали, что поп их слишком несведущ, не настолько знает языки, чтобы выполнить такое предприятие. Так они все и избавились от подобной службы. Веттерман с товарищами просили одолжить им одну книгу на шесть недель; но Солкан ответил, что если узнает про это великий князь, то им плохо придется, потому что великий князь подумает, будто они уклоняются от работы».

Свою пространную «новеллу» Франц Ниенштедт заканчивает ссылкой на очевидцев: «Обо всем этом впоследствии мне рассказывали сами Томас Шреффер и Иоганн Веттерман. Книги были страшно запылены, и их снова запрятали под тройные замки в подвалы».

Но нельзя ли установить, какие конкретно книги привели в восхищение Максима Грека и Иоганна Веттермана? Оказывается, можно. Существует список. Правда, копия, даже не копия, а отдельные выдержки, но какие! В список вошли исключительные редкости античного мира.

4. Состав библиотеки

250 лет пролежал этот список в архивах, не привлекая особого внимания, во всяком случае, нигде не сохранилось указаний, чтобы кто-нибудь воспользовался им. Лишь в 1882 году профессор Дерптского университета Дабелов, читавший курс гражданского права, опубликовал в юридическом справочнике статью сугубо специального характера. В ней как бы между прочим приведены названия греческих и латинских книг, которые находились в библиотеке русских великих князей. Не всех, а только юридических. Где же почерпнул профессор такие сведения? В архиве приморского городка Пярну. Оттуда ему прислали четыре старые тетради — материалы для научного труда. В одной из них он обнаружил два пожелтевших листка. Безвестный немецкий пастор, которого называют «дабеловским анонимом», перечислил редкие книги московской царской библиотеки. Документ относился к XVI веку. Пастор приводит огромную цифру — 800! Столько греческих и латинских рукописей на пергаменте видел он своими глазами. Сам он описывает лишь некоторые из них.

Профессор снял копию с этого библиографического извлечения, а тетради отправил обратно в Пярну.

Перечень дабеловского анонима начинался словами: «Сколько у царя рукописей с Востока; таковых было всего до 800, Ливиевы истории, Цицеронова книга и восемь книг Историарум, Светониевы истории о царях… Тацитовы истории. Вергилия Энеида и Итх… «, которые частью он купил, частью получил в дар. Большая часть суть греческие; но также много и латинских».

«Итх…» — это «Итхифалеика», популярная среди современников Вергилия, но ко времени Смуты на Руси уже считавшаяся утерянной. Кроме известных гимнов Пиндара, библиотека содержала и другие его стихотворения, о которых не знал никто. Историческая же часть «либереи’ была самой полной: историки были представлены почти все и в полном объеме!

Среди греческих упомянуты «Полибиевы истории». Из сорока томов историка Полибия сквозь толщу времени дошло до нас пять, да несколько разрозненных отрывков. Может быть, пастор видел как раз те, которые неизвестны науке?. Он просто назвал: Аристофановы комедии, Пиндаровы стихотворения, не указав их заглавий… Далее в списке — «Базилика, новелла конституционес. Каждая рукопись также в переплете», «Гефестионова географика» и некоторые другие.

Историей Тита Ливия открывался список римских произведений. Причем пастор добавил, что ему предложили перевести именно «Ливиевы истории». Потом идут Цицероновы книги «Де република» и восемь книг «Историарум». Ценнейшие труды древности! Сочинение Цицерона «Де република» восстановлено далеко не полностью, а из восьми томов «Историарума» не сохранилось ни единого. Затем автор уже категорически утверждает, что «Светониевы истории о царях» им переведены… Речь идет о труде Гая Светония «Жизнь двенадцати цезарей».

«Тацитовы истории» и «Вергилия Энеида», «Оратории и поэмы Кальвуса», «Юстинианов кодекс конституций и собрание новелл» — что ни строка, то неожиданность… Мы наслышаны об ораторском искусстве Кальвуса, но нет сведений о его поэмах, так же как о «собрании новелл», включенных в Юстинианов кодекс.

И примечание: «Сии манускрипты писаны на тонком пергаменте и имеют золотые переплеты. Мне сказывал также царь, что они достались ему от самого императора и что он желает иметь перевод оных, чего, однако, я не был в состоянии сделать».

Таков список: в нем из 800 манускриптов перечислено всего несколько десятков, но и перечисленное уникально…

5. Последующие упоминания

Слухи о таинственной либерее распространились по странам Европы в том же XVI веке. Во всяком случае, в Московию засылались специальные разведчики в составе официальных посольств. Так, просвещенные люди в Риме считали, что в Кремле есть какая-то библиотека с греческими книгами, они связывали ее с последними императорами Византии. И когда в Москву направился литовско-польский канцлер Лев Сапега для того, чтобы поздравить Бориса Годунова с вступлением на царство, Рим дал ему в «провожатые» своего агента Петра Аркудия. Грек по национальности, он на протяжении 14 лет обучался в Риме. Закончив курс и выдержав положенные диспуты, получил степень доктора философии и богословия.

Петр Аркудий, близкий к книжному делу, хорошо знал греческие и латинские рукописи и, как нельзя больше, подходил для поисков царской библиотеки. Русские, по словам этого агента, сначала рассказывали заманчивые вещи, показывали даже «Четьи-Минеи», но пустить в библиотеку отказались. Аркудий так и не смог обнаружить ее следов. И, оправдывая неуспех, написал в Рим, что библиотеки нет и никогда не было. Вот строки из этого донесения: «О греческой библиотеке, — относительно которой некоторые ученые люди подозревают, что она находится в Москве, — при всем нашем великом старании, а также с помощью авторитета господина канцлера не было никакой возможности узнать, что она находилась когда-нибудь здесь». Да и вообще великие князья московские — люди необразованные…

В том же духе высказался и Лев Сапега: он шел даже еще дальше, утверждая, что в Москве библиотек вовсе нет, за исключением немногих церковных подборок. Это было, конечно, несправедливо и оскорбительно. Достаточно того, что за одну лишь середину XVI века на Руси были изданы историко-литературные своды, начато книгопечатание, работали крупные книжные мастерские, велась книжная торговля.

Кто-кто, а уж поляки-то имели представление о книжных возможностях Московской Руси. Вот один из примеров. Еще в XV веке секретарь польского короля Якуб познакомился в Москве со знаменитым архитектором Василием Дмитриевичем Ермолиным, который был великим книжником. Вернувшись в Польшу, Якуб прислал письмо; хотя оно и не сохранилось, судить о его содержании можно по ответу Ермолина, который известен как «Послание от друга к другу». Якуб просил купить для него в столице «Пролог полный на весь год в одном переплете да Осьмигласник по новому, да Два творца в одном переплете, а к ним жития 12 христовых апостолов в одном переплете». Ермолин сообщил, что эти книги имеются в продаже в большом количестве («купить можно много»), но переплетены они не так. Поэтому пусть Якуб вышлет бумагу, денег и подождет. Ермолин обещает заказать для него эти книги: «А я многим доброписцам велю такие делать по твоему приказу с хороших списков, как хочет твоя воля».

Другой пример не менее показателен. В том же XV веке Ян Длугош, работая над «Историей Польши» в трех томах, использовал русскую летопись; кроме того, в польских землях долгое время провела русская, так называемая Радзивилловская (Кенигсбергская) летопись. Так она называется потому, что «обитала» у польского магната Богуслава Радзивилла, а он передал ее в Кенигсбергскую библиотеку (Во время Семилетней войны летопись была возвращена в Россию).

… Прошли годы, и ученик Аркудия Паисий Лигарид так же упорно, как и его учитель, пытался проникнуть в тайну. В его письме к царю Алексею Михайловичу есть такие строки: «Сад, заключенный от алкающих, и источник, запечатанный от жаждущих, — по справедливости почитаются несуществующими. Я говорю сие к тому, — пояснял Лигарид, — что давно уже известно о собрании вашим величеством из разных книгохранилищ многих превосходных книг; почему нижайше и прошу дозволить мне свободный вход в ваши книгохранилища для рассмотрения и чтения греческих и латинских сочинений».

Высказывалось предположение, что Лигарид имел в виду Патриаршую библиотеку, а к Никону, истинному ее владельцу, он обратиться не мог, так как у них-де были враждебные отношения. Но в письме вполне ясно речь идет о превосходных книгах царской библиотеки, особо подчеркнуто наличие греческих и латинских. Петр Аркудий, по всей вероятности, рассказывал своим ученикам о легендарной либерее, которую ему не удалось разыскать.

Ее сокровищ Лигарид не увидел, хотя другими библиотеками Москвы пользовался неоднократно.

Та же участь постигла и хорвата Юрия Крижанича. Хотя он был сторонником сближения славянских народов, призывал Алексея Михайловича распространить русскую книгу на Балканах, Карпатах, в Польше, его все-таки считали агентом Ватикана и, в конце концов, сослали в Тобольск.

Так вот, Юрий Крижанич во второй свой приезд в Россию (конец 1659 года) подал через Посольский приказ царю прошение. В нем он добивался того, чтобы его назначили придворным библиотекарем — он готов даже самолично составить каталог. Вначале Крижанич указывает, что как в древние времена в Египте, Ассирии, Персии, Греции, так и ныне в Европе у всех самодержцев есть библиотеки, а присматривает за ними человек, который много языков знает и в книгах разбирается. Потом переходит к делу: «Ваше царское величество имеет многие книги. Не зло б было во един ряд их разложити, сочтати, списати, да ваше царское величество на время буде могло очи имел забавити, разумевающе, о цели всякие книги спрашивают и что учат и ради учения да книги пред руками будут. Аще богу и вашему царскому величеству будет угодно, могу в сем деле послужити: бо умеемо четыре языки совершенно: словенский, латынский, немецкий, итальянский; умеемо и другие четыре языка несовершенно: греческий пиеменыи, греческий простыи, польский и венгерский. Сие разумеем и можем преводити на словенский или на латынский язык свершено, хотя ж говорити их совершенно не можемо»…

В библиотеку его не допустили, поручив лишь перевод некоторых книг…

Шведский богослов Николай Берг, выпустивший уже при Петре I труд о русской церковной книжности, упоминает и о библиотеках, в том числе о библиотеке великих князей. Он отмечает каллиграфическое мастерство переписчиков, широкое распространение книг, наличие фондов в монастырях и церквах. И далее уже со слов И. Спарвенфельда — языковеда, дипломата и библиофила — прибавляет: «Есть какая-то библиотека у царя, довольно богатая рукописными и печатными книгами и что она хранится в его личном дворце».

Осталось сказать, что и французские купцы обращались с просьбой к Ришелье о приобретении в Москве редких сочинений.

Итак, немцы и итальянцы, поляки и шведы, французы и хорваты в той или иной форме в разное время и по разному поводу проявляли осведомленность о таинственной царской библиотеке. А что же сами русские? Неужели они абсолютно ничего не знали о тех восьмистах томах, что спрятаны в подземельях Кремлевского дворца? Ведь даже, по свидетельству иностранцев, царские чиновники присутствовали при знакомстве хотя бы с несколькими книгами.

Однако источники XVII века об этом ничего не сообщают, собственно, и из XVI века только ведь и дошло несколько строк из «Сказания о Максиме-философе».

Первые сведения о тайнике с книгами относятся к началу XVIII века. Тогда же начались и первые раскопки, первые практические шаги, направленные на поиски сокровищ…

5.1 В правление Петра I

1724 год. Пономарь одной из московских церквей Конон Осипов послал длинное «доношение» в правительственную канцелярию. В нем, в частности, говорилось: «Есть в Москве под Кремлем-городом тайник, и в том тайнике есть две палаты, полны наставлены сундуками до стропу. А те палаты за великою укрепою; у тех палат двери железные, поперек чепи в кольца проемные, замки вислые, превеликие, печати на проволоке свинцовые, а у тех палат по одному окошку, а в них решетки без затворов. А ныне тот тайник завален землею, за неведением, как виден ров под Цехаузной двор и тем рвом на тот тайник нашли на своды, и те своды проломаны и, проломавши, насыпали землю накрепко».

Пономарь объяснял, что эти сведения он получил от дьяка Большой царской казны Василия Макарьева. Макарьев же еще во время правления Софьи был послан в тайник, вошел в него близ Тайницких ворот, а вышел — к реке Неглинной, в круглую башню. Более того, «и в те окошка он смотрел, что наставлены сундуков полны палаты; а что в сундуках, про то он не ведает…»

Правительство Петра I не оставило без внимания эго «доношение». Оно было прочтено в Сенате, а сам Петр наложил резолюцию: «Освидетельствовать совершенно вице-губернатору». Новые попытки ни к чему не привели, в связи с чем последовало распоряжение «той поклажи больше не искать».

Спустя десять лет Осипов снова шлет бумагу в Сенат. Дважды обсуждался вопрос о раскопках, и разрешение было дано. Работы развернулись обширные, рвы копали в пята местах, но опять — неудача. Что это были за сундуки — осталось загадкой. Хранились ли в них книжные богатства или архив Ивана Грозного — неизвестно…

6. Поиски в XX в.

Прошло полтора столетия. Казалось, судьба древних античных книг должна быть предана забвению. Но в конце XIX века выступили крупные русские ученые. Прежде всего — палеограф Н.П. Лихачев. Он согласился, что и Веттерман и Максим Грек могли видеть содержимое библиотеки, но решительно восставал против перечня книг, обнаруженного Дабеловым. Затем слово взял знаток старой Москвы И.Е. Забелин. Он не отрицал наличия библиотеки. Более того, предположил, что книгохранилище находилось в ведении царского казначея Н. Фуникова (недаром он был в подземелье, когда книги показывали Веттерману). Ученый полагал также, что библиотека Ивана Грозного могла помещаться в какой-нибудь сводчатой подклети, недалеко от жилых деревянных царских хором. Вместе с тем, по его мнению, библиотека погибла в большом пожаре 1571 года.

Веские аргументы в пользу таинственной либереи привел академик А.И. Соболевский. «Сундуки с книгами где-то существуют, засыпанные землей или невредимые, и от нашей энергии и искусства зависит их отыскать», — делал он окончательный вывод.

Пока шло обсуждение, вспыхивали споры, директор Оружейной палаты князь Н.С. Щербатов вновь организовал (в конце прошлого века) раскопки в Кремле. Однако и они ничего не дали. Тогда были обследованы две кремлевские башни — Троицкая и Арсенальная, но и их тайники оказались пустыми. Тогда же, получив разрешение от Александра III, принялся за поиски немецкий ученый Тремер. Никаких результатов он тоже не добился, а уезжая на родину, изрек: «Наука поздравит Россию, если ей удастся отыскать свой затерянный клад».

Неоднократно предпринимались подобные попытки и после победы Советской власти. Часть подземной территории Кремля изучалась, например, при строительстве Дворца съездов в 1959-1960 годах. Много сил отдал этому археолог-любитель И. Стеллецкий, и — безуспешно.

Несколько лет назад была создана комиссия по розыскам библиотеки Ивана Грозного. Ее три года возглавлял академик М.Н. Тихомиров. Это ему принадлежат слова: «Библиотека московских царей с греческими и латинскими рукописями — это факт, не подлежащий сомнению». В небольшой, но удивительно емкой работе он указывает, что в ту далекую пору греческие книги не были редкостью на Руси. Их доставляли представители духовенства, художники, ремесленники, купцы. «Наконец, вспомним, — пишет М.Н. Тихомиров, — о приезде в Москву наследницы византийских императоров Софьи Фоминичны Палеолог, вышедшей замуж за Ивана III. С ней приехали многие греки. И неужели Софья и ее многочисленные спутники не имели с собой книг на родном языке? Факт совершенно невероятный. А ведь великий князь Василий Иванович, по сказанию, владевший библиотекой, был сыном Софьи. Возникает законный вопрос: если у русских существовала потребность в греческом языке, то куда же делись греческие книги, привозимые в Россию?»

Выдвигалась версия, что царскую либерею взял с собой Иван Грозный в Александрову слободу во время опричнины. Летопись сообщает, что в слободу из Москвы отправили большой обоз, в котором была «вся казна». А тогда к казне причислялись и книги. Но и эта версия никак фактически не подтвердилась.

На вопрос писателя В. Жукова, стоит ли продолжать дальнейшие изыскания, председатель археологической комиссии АН СССР профессор С.О. Шмидт ответил: «Раскопки, проводившиеся на протяжении трех столетий, по разным причинам ни разу не были доведены до конца. Я присоединяюсь к мнению М.Н. Тихомирова, что библиотека вполне может существовать и, вероятнее всего, под землей, на территории Кремля. Сейчас специальные поиски библиотеки не ведутся, но появляется возможность получения дополнительных сведений о рукописях этой библиотеки и в памятниках древнегреческой письменности, и, возможно, в материалах архивов турецких султанов, архивах Афонских монастырей…» Таким образом, само наличие таинственной либереи у большинства исследователей сомнений не вызывает. Она была. А вот в том, сохранилась ли она до наших дней, — мнения резко расходятся. И все же хочется верить, что где-то, может быть, в подземельях Кремля, или Коломенского, или Александровой слободы «притаились» дубовые сундуки окованные железом, а в этих сундуках — заветные книжные сокровища…

7. Легенда о проклятии библиотеки

Археологические тайны, а библиотека Ивана Грозного относится к разряду именно таковых, если они не поддаются разгадке на протяжении веков, конечно, обрастают легендами, суевериями, «знаками». Неспроста возникло упоминание о «слепоте», подстерегающей людей, почти нашедших разгадку и блуждавших где-то около библиотеки. Интересно было бы узнать о состоянии здоровья прошлых искателей «из простых» — Конона Осипова, Василия Макарьева, Фуникова, Веттермана, Джерома Горсея, которому Иван Грозный самолично подарил Библию из своей библиотеки, теперь хранящуюся в Британском Музее. Состояние здоровья и личные и семейные дела царствовавших особ нам хорошо известны. Ведь и в самом деле бытовало и бытует мнение, будто Софья Палеолог была колдуньей и наложила на хранилище книг и рукописей не больше и не меньше — «проклятие фараонов», о коем узнала из древнего пергамента, свитка, хранившегося в той же библиотеке! Мы знаем непростую судьбу Иоанна IV. Истинный любитель «либереи» и старинных знаний, прекрасно ориентировавшийся в мировой истории, особенно античной, Иван Грозный после юношеских удач претерпел много потрясений, сказавшихся не только на его личном здоровье и судьбе, но и на судьбе и здоровье России. Известно, что с 1564 года и почти до самой своей смерти Иван Грозный прожил в Александровской слободе, но это не совсем верно: покинув Москву, он много и долго искал пристанища Коломенское, Вологда, Александров… Возвращался и жил вне Кремля…

Отчего бы? Только ли мятежи и боярские домогательства были тому причиной? Не навис ли над ним рок «проклятия»?. Александров, фактически на двадцать лет превратившийся в столицу Руси, тоже не удовлетворял царя: он рвался из него, но не мог вырваться. Очень просто все списать на душевную болезнь, как это проделал А.К. Толстой, но не все пока объяснимо, и эта тоже ждет исследователя скрупулезного иго. Ведь доподлинно известно, что царь собирался даже эмигрировать!. .

Предощущая, предвосхищая все дальнейшее что произойдет с ним, с детьми и с Россией, он не знал только одного — почему? Философский вопрос «За что? ‘1, конечно, тоже мог бы прозвучать, но он, к счастью, уже глубоко исследован специалистами по последним годам Ивана Грозного, царя Федора, царя Бориса и Смутного времени. И, не зная «Почему?», царь продолжал возить за собой пресловутую библиотеку… Последние три года, после безобразного убийства будущего наследника и сына Ивана, Иоанн Грозный находился в смутном разуме. А славная династия.

Рюриковичей кончилась на безвольном и слабоумном Феодоре.

Борис Годунов искал библиотеку царя! И тоже плохо кончил. Искал ее Лжедмитрий! Судьба его известна.

Поисками библиотеки занялся Наполеон Бонапарт, войдя в Москву!

И, конечно же, подобрался к находке вплотную! Непревзойденный полководец все последующие годы, которых оставалось около двадцати (как у царя Ивана после выезда из Москвы), проиграл все свои битвы.

8. Схема исторических подземных ходов кремля

Список литературы

1. Стеллецкий И.Я. Мертвые книги в московском тайнике. — М.: Московский рабочий, 1993. — 272 с.

2. Бацалев В. Тайны археологии. Радость и проклятие великих открытии. — М.: Вече, 1999.

3. Глухов А.Г. Легендарная Либерея. — М., 1979. — С.141-156.

4. http://millllly. mylivepage.ru/

Сергеев С. М.

Консерватизм и традиционализм

Споры о терминах, вероятно, самые сложные в гуманитарных науках с их почти онтологической неточностью в дефинициях. Но в то же время совершенно очевидно, что невозможно правильно понять то или иное явление (историческое, в нашем случае), не дав ему правильного наименования. Приблизительность последнего влечет за собой приблизительность знания о сути предмета исследования. По небесспорной, но интересной мысли о.Павла Флоренского, “суть науки — в построении, или, точнее, в устроении т е р м и н о -л о г и и (разрядка автора. — С.С). Слово, ходячее и неопределенное, выковать в удачный термин — это и значит решить поставленную проблему” (1).

“Консерватизм” относится к числу чрезвычайно сложных и расплывчатых терминов. Долгое время в отечественной публицистике, где с середины XIX в. тон задавали либеральные и социалистические органы печати, это понятие было практически ругательным, синонимом мракобесия, обскурантизма, всего того, что противоречит нормальному общественному развитию. В политической литературе начала ХХ века можно было прочесть, что “консерваторы — это группа, которая опирается на силу предрассудков, суеверий, преданий и народного невежества, которые они породили за время своего господства. Консерваторы стремятся сохранить то, что мешает обществу жить и развиваться, а людям дышать” (2).

В известном справочном издании того же времени говорилось, что консерватизм есть “стремление отстаивать существующее против всякого новшества, господствующие политические и социальные формы — против стремлений к глубоким и широким преобразованиям, в особенности, если они имеют революционный характер” (3). Сказано более деликатно, но суть та же самая. Впоследствии подобное представление, густо приправленное марксистской фразеологией, стало основой трактовки данной темы советской гуманитарной наукой. Так, в опубликованной уже в период “перестройки” научно-популярной брошюре, ее авторы подразумевали под консерватизмом “тип политики господствующих классов антагонистического общества с соответствующей идеологической надстройкой, с определенной партийно-организационной базой. <…> Консерватизм направлен против общественного прогресса, противодействуя ему разнообразными методами — от провозглашения готовности к ограниченным реформам до откровенного насилия <…>” (4). В словарях 1980-х гг. консерватизм подавался как “приверженность к старому, отжившему и вражда ко всему новому, передовому” (5), как явление, противостоящее “прогрессивным тенденциям социального развития” (6).

Но, … “времена меняются”, и сегодня такие оценки выглядят уже как маргинальные. Более того, ныне именовать себя “консерватором” стало и модно, и престижно, свидетельством чему служат высказывания видных представителей “российской элиты” — от политиков до кинорежиссеров. Естественно, изменился и тон наших обществоведов. “Мы категорически против того, чтобы заведомо выносить русскому консерватизму <…> какие-либо приговоры <…>” (7), обнадеживающе заявляет в предисловии к новейшему исследованию проблемы В.Я. Гросул. Однако, нельзя сказать, чтобы с исчезновением тенденциозного негативизма в отношении консерватизма, данное явление обрело четкую удовлетворительную дефиницию. Напротив, для большинства попыток создать последнюю характерна еще большая расплывчатость, чем прежде. Скажем, тот же В.Я. Гросул определяет консерватизм как “идейное и политическое течение охранительного характера, направленное на принципиальное сохранение существующих социальных отношений и государственного устройства <…>” (8). При внешней справедливости этой трактовки, она лишена историзма и, в сущности, применима ко всем векам и государствам от конца III тысячелетия до н.э. до начала XXI столетия н.э., от Шумера до Российской Федерации. Всегда и везде существовали люди и идейно-политические течения, отстаивавшие общественный status quo против реформ или революций. Таким образом, под консерватизмом можно понимать некую всечеловеческую жизненную установку, состоящую в приверженности к устоявшемуся и апробированному в противовес новому и неизведанному. Подобный подход сделался весьма распространенным в современной научной литературе. Для А.Н. Родионова, скажем, “консервативная традиция предстает в виде цепи защитных реакций на вызовы революционных и радикальных движений и умонастроений, направлена на погашение их дестабилизирующих импульсов” (9). В.И. Приленский видит в консерватизме “понятие, обозначающее политические силы, которые в тот или иной период борются за сохранение традиционных, сложившихся основ общественной жизни, а также характеризующее определенный тип или стиль мышления” (10). Отдает дань расширительному толкованию консерватизма и А.В. Репников, утверждающий, что он “в определенной степени присущ всем политическим движениям” (11). Та же размашистость проявляется и в хронологии консерватизма. Американец Р. Пайпс в 1970 г. взял за исходную точку русского варианта этой идеологии конец XV в.(12), а наш соотечественник В.А. Гусев в 1993 г. переместил ее уже в XI столетие, объявив основоположником русской консервативной традиции митрополита Иллариона (13).

Расширительный подход к консерватизму имеет под собой определенные основания, свою логику и некоторые плюсы. Действительно, консерватизм как структура сознания или тип мышления имеет много общего во все века и у всех народов. Но при такой его интерпретации мы теряем возможность продуктивного исследования консерватизма как особой идеологии, противостоящей и либерализму, и социализму (коммунизму), имеющей свою систему ценностей, свою историю, своих классиков (Э. Берка — в Англии, Ж. де Местра и Л. де Бональда — во Франции, А. Мюллера — в Германии, Х. Доносо–Кортеса — в Испании, Н.М. Карамзина и К.Н. Леонтьева в России…). Естественно, что понимая консерватизм расширительно, возможно говорить не только о консервативных либералах, но и о консервативных коммунистах и даже и о консервативных нигилистах. Мы нисколько не утрируем: современный шведский философ Т. Топше совершенно серьезно доказывает, что любой устоявшийся порядок традиционен и защита его и есть консерватизм, приводя в качестве примера коммунистов-ортодоксов из СССР (14). А вот мнение российского философа В.И. Толстых: “Консерваторы есть и среди либералов, и среди социалистов, и среди националистов, образуя “фундаментальное” крыло любой из существующих идеологий” (15). Следуя этой логике, нетрудно обнаружить либеральных, социалистических и … консервативных консерваторов. А если мы еще вспомним, что некоторые мыслители находят социализм уже в Древнем Египте и в империи инков, а слово “либерал” давно стало синонимом бытового и административного демократизма, то легко вообще ликвидировать всю устоявшуюся идеологическую триаду конца XIX — начала ХХ вв.: консерватизм, либерализм, социализм (коммунизм). Мы не консерваторы в области научных методологий, но нам кажется, что, если в культурологии или психологии понимание консерватизма как структуры сознания не только уместно, но и перспективно, то в социально-политической истории оно только запутывает проблему. Нет сомнения, что упомянутая выше триада не объемлет всей полноты исторической конкретики, что она являет собой схему… Но, возможна ли вообще гуманитарная наука без таких схем, как неких “идеальных типов” (М. Вебер) (16)? Думается, что нет. Рассмотрение К.П. Победоносцева, П.Н. Милюкова и М.А. Суслова как звеньев “цепи защитных реакций на вызовы революционных и радикальных движений” нам не представляется слишком многообещающим делом для историка общественной мысли. Если мы обратимся к фактам, то сразу же увидим неудобство расширительной трактовки консерватизма. Например, когда в 1797 г. Жозеф де Местр полемизировал с известным либеральным идеологом Б. Констаном (автором брошюры с характерным названием “О мощи нынешнего правительства Франции и о необходимости принять его сторону”) (17), то, кто из них был “консерватором”, кто отстаивал “существующие социальные отношения и государственное устройство”? Республиканец Констан, а не монархист де Местр. В 1880–1890-е гг. консерваторами выглядят совсем не К.Н. Леонтьев или Л.А. Тихомиров, а публицисты либерального “Вестника Европы” типа Л.З. Слонимского, защищающие от “вызовов радикальных движений” “старый порядок”, сложившийся в результате Великих реформ. Конечно, Ж. де Местра и К.Н. Леонтьева можно назвать “реакционерами”, но вряд ли это будет вполне корректно: первый прямо говорил, что проект возврата к дореволюционному состоянию Франции подобен разлитию Женевского озера по бутылкам (18), а второй недвусмысленно утверждал, что “возвратиться вполне к прежнему и нельзя, и не нужно <…>” (19) (курсив здесь и в других цитатах, кроме особо оговоренных случаев — их авторов). Нередко, не только в публицистике, но и в научной и научно-популярной литературе (например, у А.Н. Медушевского, О.В. Кишенковой, А.М. Руткевича (20)) мы встречаем смешение “консерватизма” славянофилов и К.Н. Леонтьева с “консерватизмом” либералов вроде Б.Н. Чичерина и религиозных философов начала ХХ в. вроде Н.А. Бердяева или С.Л. Франка. Но между этими “консерватизмами” различий больше, чем сходства…

Нельзя, однако, не заметить, что сама семантика понятия “консерватизм” провоцирует на подобный “универсалистский” подход к теме. “Консервировать”, т.е. сохранять можно все, что угодно, — и либерализм, и коммунизм в том числе. А что же хочет сохранить “консерватизм”? Слово на сей вопрос однозначного ответа не дает, в отличие от тех же “либерализма” и “коммунизма”, четко и ясно выражающих центральные идеи обозначаемых этими терминами движений. Кроме того, получается, что “консерватизм” как идеология имеет только негативную дефиницию, что он “трактуется с помощью негативных определений, выступая как антитеза программе всяких изменений вообще” (21) (А.Н. Медушевский). На самом же деле, позитивная программа в “консерватизме”, как и в других идеологиях играла не меньшую роль, чем критика идейных противников. Нам, поэтому, представляется, что явление, именуемое “консерватизмом”, нуждается в другом, более точном названии.

Мы думаем, что искомый термин давно уже найден, имя ему — традиционализм. В данном контексте он впервые был использован (со ссылкой на Макса Вебера) Карлом Манхеймом в 1927 г. (22) Но для последнего он означал не идеологическую структуру, а ее эмоциональную подпочву — нерефлектирующую приверженность прошлому. “Консерватизм” же понимался Манхеймом именно как идеология, как осознанный традиционализм. Его точку зрения разделяют некоторые современные отечественные исследователи (23). Но такое словоупотребление совершенно произвольно и, в сущности, не опирается на какие-либо серьезные доводы. Мы же присоединяемся к позиции польского социолога и культуролога Е. Шацкого, поменявшего в манхеймовской дихотомии “консерватизм” и традиционализм местами. Причем Е. Шацкий здесь не выступает каким-то новатором, а присоединяется к целому ряду предшественников — известных западных философов (П.Р. Роден, А. Рош, А. Лаланд, Э. Шилз, Р. Арон) (24). Сам он называет традиционализмом “не просто склонность противодействовать любому изменению, а более или менее систематизированную совокупность утверждений о специфической ценности всего, что старо” (25). Далее, конкретизируя данное понятие, Е. Шацкий, ссылаясь на Э. Шилза, обозначает “консервативные” доктрины Нового времени как “идеологический традиционализм” (26). Очень важна оговорка польского ученого о том, что “идеологический традиционализм не исключает из своей картины мира социальных изменений <…>”, что “защита “доброго старого времени” была для большинства представителей “идеологического традиционализма” “скорее защитой неких общих принципов (таких, например, как иерархия, авторитет, антииндивидуализм, приоритет обычая над законом), нежели защитой конкретного социального порядка, существовавшего в определенном месте в определенное время” (27). В подтверждение своей мысли Е. Шацкий приводит весьма выразительное высказывание Жозефа де Местра: “Наверняка человеком будут управлять всегда, но никогда одним и тем же способом. Разные обычаи, разные верования неизбежно вызовут к жизни разные законы” (28).

Среди российских ученых наиболее близкую нам точку зрения мы обнаружили у специалиста по французской общественной мысли М.М. Федоровой, чьи рассуждения с удовольствием процитируем: “<…> консерватизм означал не просто возврат к прошлому, но и определенный проект переустройства <…> общества, но на иных началах, чем предлагал <…> либерализм, а позднее социализм. Таким образом, смыслообразующим элементом для консерваторов выступает традиция, понимаемая как сохранение и развитие всего ценного, что было накоплено тем или иным народом за всю его историю и реконструкцию политических институтов в соответствии с этими культурно-историческими ценностями <…> Вот почему <…> общественно-политический проект консерватизма в целом следовало бы назвать традиционализмом в качестве одной из тенденций в рамках консерватизма <…>” (29).

И у Е. Шацкого, и у М.М. Федоровой совершенно справедливо отмечено, что идея развития отнюдь не чужда “консерваторам”. Поэтому, когда И.Л. Беленький формулирует, что консерватизм — это “система воззрений на мир, ориентированная на сохранение и поддержание исторически сформировавшихся “органических” форм государственной и общественной жизни, ее морально-нравственных оснований <…>” (30), в его достаточно удачном определении как раз не хватает слова “развитие” рядом с “сохранением” и “поддержанием”… Но может ли “консервируемое” развиваться? По точному смыслу слова, нет. А вот традиция, без всякого сомнения, развиваться может, не переставая при том выполнять функции сохранения, и потому традиционализм — термин, в данном случае, гораздо более адекватный.

С принятием термина традиционализм идеология, ранее именовавшаяся “консерватизм”, приобретает позитивный вектор, присущий всем идеологиям без исключения, у нее появляется совершенно определенный и ясный субъект — традиция. Традиционализм выступает не против развития вообще, а против антитрадиционных (с его точки зрения) вариантов развития, выдвигая им в противовес свою собственную положительную программу, опирающуюся на опыт прошедших столетий. Использование этого термина прекращает путаницу вокруг двойного смысла понятия “консерватизм”. Можно спокойно согласиться с его расширительным толкованием и признать, что и у либералов, и у социалистов, и у традиционалистов есть свои радикалы и свои консерваторы. Кроме того, традиционализм сразу же вызывает ассоциацию с таким понятием, как традиционное общество. И эта ассоциация, конечно, не случайна, ибо традиционализм и является, в сущности, рациональным выражением идеалов традиционного общества. По точной формулировке В.М. Ракова, “традиционализм есть отстаивание ценностей традиционного общества в условиях модернизации” (31).

Идеологический традиционализм появляется в Европе в конце XVIII в. как реакция на идеологию Просвещения и его социальное следствие — Французскую буржуазную революцию. Это общее место в работах, посвященных “консерватизму” (например: “<…> консерватизм <…> — дитя реакции на Французскую революцию и Просвещение <…>” — американский исследователь проблемы Р. Нисбет) (32). До тех пор, пока ценности традиционного общества не были поставлены под радикальное сомнение, потребности в подобной идеологии не существовало. Как замечает английский ученый Р. Арис, — “<…> пока прежний порядок оставался неизменным, <…> традиционалистские тенденции никогда не выливались в замкнутую систему идей или политическое движение” (33). В России зачатки идеологического традиционализма можно найти у противников церковных реформ патриарха Никона и особенно у противников преобразований Петра I, какие-то намеки на него встречаются у М.М. Щербатова и А.С. Шишкова. Но, конечно, подлинной датой рождения русского традиционализма следует считать 1811 г. — время создания “Записки о Древней и Новой России” Н.М. Карамзина. Это сочинение стало “своеобразным манифестом” русского политического консерватизма (34) (Ю.С. Пивоваров); “самым выдающимся памятником зарождающегося русского политического консерватизма” (35) (В.Я. Гросул); “<…> от Карамзина тянется длинная нить русского политического консерватизма, охватывающего самые разнообразные направления — от славянофильства и почвенничества до “византизма” и веховства” (36) (А.Ф. Замалеев). Конец традиционализма как реальной социально-политической силы в Европе и России естественно связан с крушением в результате Первой мировой войны и буржуазных революций монархических режимов в Германии, Австро-Венгрии и России, т.е. его можно датировать 1917–1918 гг. При этом идеологический традиционализм отнюдь не исчезает, более того, он существует и по сей день, но с течением времени все более маргинализируется, ибо его социальная база — остатки традиционного общества, — довольно быстро размывается. На сегодняшний день традиционализм в чистом виде есть удел небольших групп интеллектуалов, не имеющих никакого веса в реальной политике. Так называемый “неоконсерватизм” на Западе представляет собой в целом консервативный либерализм, отстаивающий свободный рынок, гражданское общество и парламентаризм, т.е. все то, с чем боролись Жозеф де Местр и К.Н. Леонтьев (37). Другое дело, что элементы традиционализма были впитаны различными идеологиями ХХ в. — тем же либерализмом, национализмом, фашизмом, всевозможными видами “национального социализма” и даже коммунизмом. Такие традиционалистские понятия как авторитет, иерархия, религиозная вера, — оказались в разной степени всем им необходимы.

Итак, традиционализм (“консерватизм”) — это направление мировой общественной мысли, возникшее в Европе в конце XVIII в., а в России — в начале XIX в. Традиционализм является идеологическим ответом традиционного общества на вызов модернизации и сопутствующей ей идеологии Просвещения с ее подчеркнутым отрицанием исторической традиции как предрассудка, рационализмом, индивидуализмом, механицизмом, экономическим и политическим либерализмом, приоритетом формального права. Традиционализм выступает за сохранение, поддержание и развитие исторически сложившихся религиозных, культурных, политических и хозяйственных основ данного общества. Для традиционализма характерны: 1) признание религии (в случае России — православного христианства) фундаментом общества; 2) понимание общества как своеобразного организма, продукта постепенного исторического роста; 3) предпочтение “мудрости веков” абстрактным схемам, обычая — формальному праву; 4) приоритет общности над индивидом; 5) социальный иерархизм; в случае России — 6) подчеркивание ее цивилизационной самобытности; 7) апология самодержавной монархии (38).

Две тенденции в русском традиционализме 1880–1890-х гг.

Проблема типологии русского традиционализма (“консерватизма”) не менее сложна и запутанна, чем проблема его дефиниции. В историографии по этой проблеме было высказано немало интересных суждений. У Р. Пайпса, например, классификация данного явления совпадает с его периодизацией, и он выделяет четыре типа “консерватизма”: церковный, дворянский, интеллигентский и бюрократический (39). Представителями “интеллигентского” или “нового” “консерватизма”, возникшего после 1860 г., американский ученый называет И.С. Аксакова, Н.Я. Данилевского, Ф.М. Достоевского, Ап.А. Григорьева, М.Н. Каткова, К.Н. Леонтьева, К.П. Победоносцева, Ю.Ф. Самарина (40). Список чрезвычайно пестрый, но различий между вышеназванными мыслителями Р. Пайпс не фиксирует совершенно, хотя достаточно сопоставить позиции И.С. Аксакова и К.П. Победоносцева, или А.А. Григорьева и М.Н. Каткова, чтобы они обнаружились. Их легко различить, как нам кажется, любому человеку, неплохо знающему историю и культуру России XIX в., а уж тем более специалисту по общественной мысли. О нелепости определения Р. Пайпсом “консерватизма” 1880–1890-х гг. как “бюрократического” уже говорилось.

В недавних работах российских ученых подход к проблеме классификации гораздо более продуман. К.А. Лотарев, скажем, разграничивает консервативное, охранительное и реакционное направления в русском традиционализме (41), но они у него практически не прописаны. В.М. Раков выделяет два варианта: “радикально-охранительный” и славянофильский (42). К первому он относится резко отрицательно (“упрощенческий, конфронтационный вариант”), а второе считает “явлением плодотворным”. Недостатком данной типологии являются весьма приблизительные представления ее создателя о славянофильстве, куда им записаны наряду с И.В. Киреевским и А.С. Хомяковым, Н.В. Гоголь, Ф.М. Достоевский, Л.Н. Толстой и В.С. Соловьев (последний подается как самый яркий символ этого направления). А К.Н. Леонтьев каким-то странным образом попал в число и “славянофилов”, и “радикалов-охранителей”.

М.С. Вершинин считает, что в отечественном “консерватизме” существовало два основных типа. Первый — “ценностный”, предполагающий, что “цель общества в сохранении и воплощении основополагающих ценностей — ценностей социальной интеграции: Бог, Родина, община, этничность, общее прошлое, общая судьба и др. (славянофилы, “почвенники”). Второй — “структурный”, который исходит из того, что стабильность обеспечивается не сохранением ценностей, а общественными структурами (М.Н. Катков, К.Н. Леонтьев, К.П. Победоносцев, Л.А. Тихомиров) (43). В таком разделении есть определенный смысл: действительно, представители второго типа больше размышляли о вопросах государственного и общественного устройства, чем представители первого. Но абсолютизировать такое разделение было бы неверно. Из всех “структурников” только М.Н. Катков в полной мере может быть к ним причислен. Ни К.Н. Леонтьев, ни Л.А. Тихомиров, ни даже К.П. Победоносцев никогда и нигде не писали о приоритете “структур” над “ценностями”. С другой стороны, и многие славянофилы (особенно, И.С. Аксаков и Ю.Ф. Самарин) думали не только о “ценностях”, но и о “структурах”.

Близок по ходу мысли к М.С. Вершинину А.В.Р епников, отделяющий от славянофилов особую группу “консервативных государственников” (Н.Я. Данилевский, К.Н. Леонтьев, К.П. Победоносцев, Л.А. Тихомиров) (44).Резон для такого отделения опять-таки имеется, проблема государства у указанных мыслителей играет гораздо более значительную роль, чем у славянофилов. Странным, правда, выглядит отсутствие в этой группе государственника par exellence — М.Н. Каткова. Неудачен, как нам кажется, сам термин, — что же, И.С. Аксаков, “антигосударственник” или “негосударственник”? Как быть с тем, что Н.Я. Данилевского многие славянофилы считали своим виднейшим теоретиком? Но главное в том, что фигура К.П. Победоносцева выбивается из всего остального ряда, легко объединяемого по близости историософских или социально-политических идей. К.Н. Леонтьев ссылается на Н.Я. Данилевского, Л.А. Тихомиров — на К.Н. Леонтьева при разработке самых существенных вопросов своих концепций; нетрудно провести между этими тремя мыслителями единую идейную линию. Ссылки же на К.П. Победоносцева у К.Н. Леонтьева и Л.А. Тихомирова носят прикладной или прагматический характер, а Н.Я. Данилевский же о Константине Петровиче и вовсе не упоминает, впрочем, как и тот о Николае Яковлевиче…

Своеобразную “поколенческую” классификацию предложил Э.А. Попов, который разводит “консерваторов-ортодоксов” (К.П. Победоносцев) и “новое поколение” (К.Н. Леонтьев, Л.А. Тихомиров, Д.А. Хомяков), выдвинувших программу “консервативных реформ” (45). Отделение К.П. Победоносцева от К.Н. Леонтьева и Л.А. Тихомирова и определение последних как “консервативных реформаторов” нам кажется совершенно справедливым, но сама терминология — расплывчатой и неудовлетворительной. Во-первых, не ясно, что такое “ортодоксальный консерватизм”. Во-вторых, понятие “новое поколение”, вполне применимое к Л.А. Тихомирову и Д.А. Хомякову, нимало не подходит к К.Н. Леонтьеву и формально (он младше К.П. Победоносцева всего на четыре года), и фактически (печататься Константин Николаевич начал раньше, чем Константин Петрович, раньше выступил и как теоретик традиционализма, главный теоретический труд К.П. Побеносцева “Московский сборник” вышел через пять лет после смерти К.Н.Леонтьева).

Подход к проблеме типологии традиционализма, предлагаемый нами, имеет довольно продолжительную генеалогию. Еще в 1899 г. П.Б. Струве тонко подметил, что современный ему русский “консерватизм” не представляет собой единого целого и обозначил в нем два направления: “консервативную романтику” (“консерватизм” как “целостное культурное миросозерцание”) и “консервативную казенщину” (“консерватизм” как “узкое направление практической политики”) (46). И если “консервативная романтика, создавая или воссоздавая целостный культурно-общественный идеал, требует его целостного воплощения в жизнь”, то “консервативная казенщина охраняет данную конкретную <…> действительность<…>” (47). Это очень близко к классификации М.С. Вершинина, но гораздо точнее и внятнее. “Романтика” и “казенщина”, конечно, никуда не годятся в качестве исторических терминов, но главный водораздел между “консерваторами” П.Б. Струве определил совершенно верно. В 1969 г. А.Л. Янов вычленил два типа “реакционных идеологий” — “охранительный” и “консервативный”: “Охранительные идейные течения <…> исходили из нерушимости существующей структуры во всей ее целостности. И, стало быть, любое изменение структуры казалось охранителям революцией, катастрофой, гибелью системы. <…> В основе же консерватизма лежало представление о непрерывности определенной культурной традиции, другими словами, о приоритете и нерушимости лишь какого-то одного элемента существующей структуры, будь то “православие”, “народность” или “византизм”. Ради оптимального функционирования именно этого элемента консервативная мысль, как правило, проектировала иной, отличный от существующего набор связей его с другими элементами системы. А, стало быть, и принципиально другую структуру системы” (48). Постигнуть смысл яновской тирады не очень просто, из-за ее интеллектуальной и лексической невразумительности. Но, если попытаться отбросить абсурдные рассуждения о “приоритете” того или иного “элемента”, и пересказать сей текст нормальным языком, то мы увидим, что автор правильно нащупал точку расхождения разных направлений традиционализма. Излишне, наверное, говорить, что сама терминология А.Л. Янова просто анекдотична: по своему смыслу слова “охранитель” и “консерватор” — синонимы.

Используя находки П.Б. Струве и А.Л. Янова, мы определяем две тенденции русского традиционализма как “консервативную” (или “охранительную”) и “творческую”.

Если первая видит цель своих усилий в сохранении существующего status quo как он есть, то вторая желает преобразования наличной действительности, но не в духе либеральных или социалистических идей или банального реставраторства, а на основе продолжения и развития православно-монархических традиций русской жизни в новых, соответствующих духу эпохи формах. Если первая руководствуется прежде всего интересами конкретной политической ситуации (“практической политики”), то вторая исходит, в первую очередь, из “целостного культурно-общественного идеала”, который она пытается воплотить в жизнь.

Попытаемся подтвердить нашу гипотезу на материале 1880-1890-х гг. Нам представляется, что выразителями консервативного традиционализма в эту эпоху являлись К.П. Победоносцев, М.Н. Катков, В.А. Грингмут, а традиционализма творческого — И.С. Аксаков и другие поздние славянофилы, К.Н. Леонтьев, Л.А. Тихомиров. Разберем сначала консервативную тенденцию.

С самого начала необходимо оговориться, что всякий консерватизм относителен и что противники любых изменений вообще вряд ли существовали когда-либо в природе. Ни К.П. Победоносцев, ни М.Н. Катков, ни В.А. Грингмут, естественно, не призывали к некой абсолютной социально-политической неподвижности России. Напротив, М.Н. Катков был идеологом большинства так называемых “контрреформ” Александра III, а К.П. Победоносцев — инициатором возрождения системы церковно-приходских школ. Речь идет о другом: меры, которые предлагались консервативными традиционалистами, являлись частичными, представляя лишь незначительную коррекцию той социально-политической системы, которая сложилась в стране в период Великих реформ Александра II, эти меры не носили характера принципиального пересмотра основ данной системы. Консерваторы пытались приостановить процессы разложения традиционного общества в России, но позитивного Большого проекта общественного развития, который мог бы стать достойной альтернативой Больших проектов либералов или социалистов они не выдвинули. Вообще, теоретическая база консервативных традиционалистов оказалась разработана очень слабо, во многом потому, что они были слишком тесно привязаны к реалиям текущей политической жизни.

Консерватизм К.П. Победоносцева имел наиболее последовательный характер. Скептик и пессимист, он вообще не верил в возможность улучшения общества посредством переделки его государственных и социальных институтов, считая, что только благодаря исправлению человеческих нравов можно достичь каких-нибудь положительных изменений. Государственную программу, которую он пытался осуществить, можно назвать “программой нравственного перевоспитания общества” (49). Ко всему же, что выходило за пределы этой программы, К.П. Победоносцев относился, по меньшей мере, с недоверием (характерно его любимое присловье — “не надо”). Поэтому он был противником всякой “коренной ломки” социального бытия, и даже основные “контрреформы” 1880-х гг. встретили в нем решительного противника (50). В публицистике К.П. Победоносцева также невозможно найти хоть какой-нибудь намек на положительный социально-политический проект, она практически вся посвящена критике основ либерализма и социализма, тотальный критицизм пронизывает и его письма. Любопытен в этой связи отзыв в дневнике славянофила А.А. Киреева о победоносцевском “Московском сборнике”: “<…> есть превосходные страницы, в особенн[ости] переводные, но в этом сборнике — весь Победоносцев. Умно написано, виден культурный человек с сильно развитым анализом, но с полным отсутствием синтеза, от этого — сильная критика, разрушение и никаких созидательных сил, кастрат!” (51) Хорошо передают сущность мировоззрения К.П. Победоносцева и строки из письма к нему И.С. Аксакова, однокашника обер-прокурора Святейшего Синода по Училищу правоведения: “Если бы в те времена спросили тебя: созывать ли Вселенские Соборы, которые мы признаем теперь святыми, ты представил бы столько основательных критических резонов против их созыва, что они бы, пожалуй, и не состоялись<…>. Твоя душа слишком болезненно чувствительна ко всему ложному, нечистому, и потому ты стал отрицательно относиться ко всему живому, усматривая в нем примесь нечистоты и фальши” (52). Не слишком одобрял К.П. Победоносцев и теоретические изыскания идеологов творческого традиционализма. В декабре 1896 г. Л.А. Тихомиров записывает в дневнике, что “Победоносцев <…> не особенно доволен моей публицистикой за то, что касаюсь идеалов Монархии. Он этого всегда боится” (53). В январе 1897 г. — похожая запись: обер-прокурор говорил В.А. Грингмуту (намекая на Л.А. Тихомирова), “что нетактично или непрактично писать о самодержавии…” (54).

Бодрый, темпераментный М.Н. Катков был, казалось бы, полной противоположностью К.П. Победоносцева, но их роднило полное отсутствие разработанной теоретической программы. М.Н. Катков являл собой типичного журналиста, меняющего свои взгляды в зависимости от политической ситуации. Впрочем, несмотря на все его повороты, он оставался верен одной идее, “а идея эта, — по точным словам Н.П. Гилярова-Платонова –единство Русского государства и его мощь. Частные факты, теоретические права и интересы преклонялись перед ней, исчезали в ней” (55). О том же свидетельствовал и К.Н.Леонтьев: “<…> говорил он почти всегда вовремя и кстати, заботясь лишь о действиях завтрашнего дня <…>. Умалчивая о том, что прежде его это самое сказали Хомяков, Аксаков, Н.Я.Данилевский, Тютчев, <…> он повторял чужие мысли в такие только минуты, когда становилось возможным их немедленное приложение <…>. Оттого Катков так часто и менял свои мнения, оставаясь всегда верен одной основной цели: принести пользу русскому государству, принести ему пользу так, как он сам в данную минуту понимал эту пользу” (56). “Великий оппортунист” (57), М.Н. Катков не создал какой-нибудь самостоятельной идеологии и потому, как бы ни старались исследователи его творчества, им никак не удается связно определить его своеобразия как мыслителя (58). По верному замечанию В.В. Розанова, “невозможно даже политическую часть идей Каткова свести ни в какую систему <…>” (59). Теоретическая девственность Михаила Никифоровича хорошо выразилась в таком его пассаже из статьи 1881 г.: “Что теперь нам делать? Прежде всего не задавать подобных вопросов. В этих-то беспрерывных вопросах и состоит наш опасный недуг. Что нам теперь делать? Да просто стать на ноги, очнуться от дремоты, отряхнуться от праздности и делать то, что у каждого под руками.<…> Что делать? Очевидно, следует делать то, что требуется основными законами нашей страны” (60). Суженный кругозор политического эмпирика привел М.Н. Каткова к выводу, что “Россия в настоящем своем положении совершенно здорова, что она не нуждается ни в славянофильских, ни в либеральных переустройствах, чтобы идти по пути православия, самодержавия и народности <…>” (61). Процитированное выше суждение В.А. Грингмута о М.Н. Каткове достаточно полно объемлет собственную программу этого правоверного катковского апологета и ученика. Правда, В.А. Грингмут испытал на себе некоторое влияние К.Н. Леонтьева, прежде всего в трактовке славянского вопроса, но в целом леонтьевский пафос оказался ему чужд (недаром, К.Н. Леонтьев дважды, в письмах к разным корреспондентам называет его “предателем” (62)). Служивший под руководством В.А. Грингмута в “Московских ведомостях” Л.А. Тихомиров неоднократно отмечает в дневниках его “пренебрежение к теоретической работе” (63) и даже характеризует своего начальника как “чистокровного бюрократа” (64). В.В. Розанов отмечал “чрезвычайную элементарность” идей и личности Владимира Андреевича (65). Будучи типичным эпигоном, В.А. Грингмут лишь довел до логического конца линию М.Н. Каткова, возведя в систему его лозунги 1880-х гг.

Консервативная тенденция в традиционализме с первого взгляда кажется более очевидной, чем творческая. Но при внимательной работе с материалом становится ясно, что как явление мысли второе направление несравнимо значительнее первого, ибо только во втором случае можно говорить о четкой системе взглядов, об идеологии. Вряд ли нужно доказывать, что И.С. Аксаков, К.Н. Леонтьев или Л.А. Тихомиров являются более оригинальными мыслителями, чем К.П. Победоносцев, М.Н. Катков или В.А. Грингмут. В отличие от консервативных, творческие традиционалисты пытались создать свой Большой проект развития России, который можно было бы противопоставить как равноправный проектам либералам и социалистов. И надо сказать, что по своей радикальности идеи творческих традиционалистов часто не уступали идеям их оппонентов. И это оттого, что восприятие традиции И.С. Аксаковым и К.Н. Леонтьевым было динамическим, а не статическим, как у К.П. Победоносцева и М.Н. Каткова.

Понимание того, что слова “традиционализм” и “развитие” не есть антонимы, в последние годы начинает прочно утверждаться в отечественной историографии. Так, например, О.В. Кишенкова характеризует “консерватизм” “не как безоглядную защиту старого, отжившего, а как идею обновления, которое не предполагает разрушения всего предшествующего <…>” (66). Т.А. Филиппова и К.А. Лотарев употребляют понятие “консервативное обновление” (67). А.В. Репников высказывается по данной проблеме, используя весьма близкую нам терминологию: “<…> консерваторы не были просто “охранителями” <…> Они были еще и творцами. Термин “консервативное творчество” имеет полное право на существование” (68). Однако четкого разграничения (в том числе и терминологического) двух главных направлений традиционализма сделано еще не было. Мы отдаем себе отчет, что словосочетание творческий традиционализм звучит достаточно необычно, и ,возможно, кому-то покажется неудобоваримым. Но нам оно представляется наиболее адекватным для обозначения рассматриваемого явления.

Начнем с того, что само понятие творчество имеет для И.С. Аксакова, К.Н. Леонтьева и Л.А. Тихомирова принципиальное значение. Слова “творчество”, “творческий”, “творить”, “творец” и т.д. встречаются в текстах этих мыслителей очень часто и всегда употребляются в позитивном смысле. Чтобы не быть голословным, приведем сооответствующие цитаты.

И.С. Аксаков. Верховная власть “со времен Петра была <…> не свободна от ржавчины отрицания. От этой-то ржавчины и необходимо ей вполне избавиться, чтоб стать снова и вполне — силою творчеcкою(выделено здесь и далее нами. — С.С.) и зиждущею” (69). “Наш недуг <…> утрата внутренней цельности и творчества жизни” (70). “Ни народ без того слоя, который призван служить ему органом самосознания, ни этот самый слой сам по себе <…> не могуттворить ничего. А ведь именнотворчества <…> и недостает нашей земле” (71).“Поистине, колоссальный подвиг предназначен нам <…> восстановить в себе цельность и творчество народной жизни” (72). “Необходимо <…> покончить с периодом казенщины; необходимо энергии отрицания противопоставить энергию положительного творчества <…>” (73). “Народность — есть то же самое, что в отдельном человеке личность, но вмещающее в себе большее богатство творчества <…>” (74).

К.Н. Леонтьев. Противопоставляя оригинальность “охранения (старого)”, “оригинальности творчества (нового)”, он отдает предпочтение последнему, ибо “надежно только созидание чего-либо нового <…>” (75). К.Н. Леонтьев резко критикует “консервативную” прессу за “равнодушие ко всему творческому”(76). “Пусть то, что на Западе значит разрушение, — у славян будет творческимсозиданием…” (77). “<…> у нас слишком еще мало<…> своего творчества <…>” (78). Похвала католичеству за то, что в его истории — “что ни шаг, то творчество, своеобразие, независимость, сила” (79). “Я всегда готов был ненавидеть русский ум и русский вкус за недостаток творчества и стиля” (80). Необходимо “способствовать <…> национальному творчеству на всех поприщах, начиная с государственного и художественного и кончая промышленным ” (81).

Л.А. Тихомиров. От успешности “процесса национального самоопределения <…> зависит все наше социальное творчество” (82). Тихомиров призывает “не пересоздавать русское, а создавать его, творить из него и сообразно с ним” (83). Царствование Александра III “дает исходный пункт живому творчеству научной мысли, а, стало быть, подготовляет умственный капитал для своеобразного и самостоятельного развития страны” (84). “<…> вся свободная творческаяработа сосредоточилась” в среде традиционалистов (85). Революционеры “составляют вечную помеху социальному творчеству…” (86). “Вредное действие бюрократии <…> состоит в том, что она всю жизнь нации подводит под однообразные обязательные нормы, уничтожая <…> всякую свободную творческую работу нации <…>” (87). “Значение государства состоит в том, что оно дает место сознательному человеческому творчеству в широких пределах национального или даже (в идеале) всемирного союза” (88). “<…> государство при монархической верховной власти наилучше обеспечивает качественную сторону коллективного творчества” (89).

Подобных высказываний нетрудно подобрать еще много, но и так очевидно, что понятие творчество отнюдь не случайное для всех троих вышепроцитированных мыслителей. У них встречаются и другие общие ключевые понятия, например, созидание, зиждительность, органичность, весьма близкие по смыслу к творчеству и потому еще более утверждающие нас в правильности нашей терминологической новации. Конечно, можно было бы прибегнуть к более “академичному” определению данного явления, обозначить его как “традиционалистский реформизм” или “реформаторский традиционализм”, но слово реформа объемлет лишь социальный аспект проектов традиционалистов и не затрагивает более широкий (и более для них важный) аспект культурно-исторический. Не подходит нам и ставшее модным в современной публицистике, с легкой руки А.Г. Дугина, словосочетание консервативная революция, которым, кстати, тот же Дугин определяет мировоззрение и славянофилов, и К.Н. Леонтьева (90). Перенося понятие, возникшее в Германии в 1920-х гг. в среде непримиримых противников Веймарской республики, пытавшихся синтезировать “правые” и “левые” ценности (А. Мелер ван ден Брук, Э. Юнгер, Э. Никиш и др.) публицист как будто не замечает, что, в отличие от последних, русские традиционалисты выступали лишь за преображение существующего государственного и социального строя, а не за его уничтожение, а слово революция в их лексиконе имело определенно негативное значение.

Отделяя персонажей нашего исследования от консерватизма, мы специально проследили их субъективное отношение к этому понятию. Выяснилось, что всем им оно казалось неподходящим для обозначения их философской и общественной позиции. И.С. Аксаков вобще отказывался идентифицировать себя с консерваторами, впрочем, как и с либералами, видя и в тех, и в других помеху нормальному развитию общества и называл их соответственно “лжеконсерваторами” и “лжелибералами”, противопоставляя им “направление народное”, которое “только <…> одно и консервативно, и либерально вместе” (91). Естественно, главным выразителем “народного направления” И.С. Аксаков считал славянофильство, чьим лидером он являлся в 1860-1880 гг. В понятии славянофил, таким образом, снималось для И.С. Аксакова противоречие между консерватором и либералом. Вспомним, однако, что сам термин славянофилы не может считаться слишком удачным, ибо онвозник как презрительная кличка, данная кружку А.С. Хомякова, Киреевских и Аксаковых их оппонентами-западниками, и отцы-основатели “славянофильства” долгое время ее чурались (92). И.С. Аксаков жестко отчитывал современных ему “охранителей” за отсутствие творческого духа: “Лишенные точной руководящей мысли, они знают только одно различие: “старое” да “новое”, преисполненные искреннейшего испуга при встрече лишь с призраком чего-либо “нового” (хотя бы это новое было само по себе очень и очень старо, но только забыто или презренно), они в то же время испытывают “влечение — род недуга” ко всему “старому”, — хотя бы это старое было никуда не годным, или само в свою пору было незаконным и насильственным новшеством! <…> Они ничего не охраняют, а разве лишь мертвят, обрывая у охраняемого ими корня всякий новый росток, новый стебель <…>” (93).

К.Н. Леонтьев, во многом идейный антагонист И.С. Аксакова, тем не менее, тоже не определял себя как консерватора и писал, что это наименование для противников либералов и социалистов “не совсем правильно” (94). Он пытался найти другое название для своего направления, и у него возникали достаточно экстравагантные словосочетания, вроде “прогрессивно-охранительное”, “реакционно-двигающее”, “реакционно-прогрессивное” (95), “консервативно-творческое” (96) и т.д. Константина Николаевича раздражали его союзники, занимавшиеся “робким охранением существующего и только одного существующего <…>” (97). Он постоянно подчеркивал, что “нужна жизнь новая” (98).

Л.А. Тихомиров, подобно И.С. Аксакову, не относил себя ни к консерваторам, ни к либералам, предпочитая называть свой идейный лагерь лагерем “русских националистов”, “именуемых со стороны противников “консерваторами”, “реакционерами” и т.п., в действительности же — являвшихся сосредоточием всего прогресса русской мысли” (99). Именно его единомышленники казались Льву Александровичу носителями нового, а оппоненты-либералы — “реакционерами”. Л.А. Тихомиров отмежевывается от “ложного”, “малодушного” консерватизма, т.к. он “из боязни поколебать основы общества, скрывает их, не дает им возможности расти и развиваться” (100). Истинный же консерватизм, по его мнению, “совершенно совпадает с истинным прогрессом в одной и той же задаче: поддержании жизнедеятельности общественных основ, охранении свободы их развития, поощрении их роста” (101). Отвечая на упреки, что-де его идеалы в “прошедшем”, Л.А. Тихомиров писал: “Нет, нисколько. Мои идеалы в вечном, которое было и в прошлом, есть в настоящем, будет и в будущем. Жизнь личности и жизнь общества имеет свои законы, свои неизменные условия правильного развития. Чем лучше, по чутью или пониманию, мы с ними сообразуемся, тем мы выше. <…> Идеалы мои <…> в том, чтобы видеть <…> возможно большее торжество жизненных начал. “Реакционно” же такое мое мировоззрение или “прогрессивно” — право, меня это ни на одну йоту не интересует” (102).

Итак, и И.С. Аксаков, и К.Н. Леонтьев, и Л.А. Тихомиров выступали не за сохранение всего старого, а за творческое развитие традиционных основ русской жизни, говоря словами Леонтьева, “совершенно новых по частным формам, но вечных по существу своему” (103). Но выражение этих вечных устоев России они мыслили себе только в рамках знаменитой уваровской триады “Православие, Самодержавие, Народность”, будучи уверенными в том, что все ее составляющие способны к плодотворному развитию.

Подробному рассмотрению идеологии творческого традиционализма будут посвящены следующие главы диссертации. Пока же попытаемся сформулировать несколько постулатов, общих для всех творческих традиционалистов, чтобы затем проверить на конкретном материале соответствие этих постулатов мировоззрению каждого из персонажей нашего исследования.

1. Понимание России как самобытной цивилизации (находящейся в стадии становления), принципиально отличающейся как от Запада, так и от Востока. Понимание “истинного прогресса” как органического процесса развития русской цивилизации по своему собственному пути.

2. Отрицательное отношение к европейской цивилизации ХIХ в., в особенности к таким ее элементам, как секуляризм, индивидуализм и парламентаризм.

3. Определение духовно-общественных основ России формулой “Православие, Самодержавие, Народность”, при подчеркивании несомненного главенства первого члена триады.

4. Признание русской действительности 1880-х гг. недостаточно традиционной для простого ее охранения. Призыв к ее преобразованию на основе традиционных ценностей. Наличие Большого социально-политического проекта данного преобразования.

5. Осознание Православной Церкви как духовно-общественного фундамента страны. Идея создания сильной, самостоятельной, независимой от светской власти церковной организации. Требование освобождения Церкви от гнета синодальной бюрократии.

6. Идея изменения социальной структуры России и расширения социальной базы самодержавия.

7. Призыв к серьезной теоретической работе для осмысления новых путей развития традиционных основ русской жизни.

8. Требование активной внешней политики для расширения границ русской цивилизации и оздоровления внутриполитической ситуации в империи.

Следует сразу отметить, что консервативные традиционалисты были солидарны с творческими в полной мере лишь по пункту Ж 2. Обоснование самобытности русской цивилизации у них отсутствует. Более того, издававшийся М.Н. Катковым журнал “Русский вестник” откликнулся на первую публикацию “России и Европы” Н.Я.Данилевского в высшей степени неблагожелательной рецензией П.К. Щебальского, в которой, между прочим, недвусмысленно утверждалось: “Ныне культура одна для всех, это та, которая с Востока перешла в Грецию и оттуда разлилась по всей почти Европе и Америке, обещая проникнуть во все части света <…>” (104). К.Н. Леонтьев впоследствии писал, что этот “пустейший отзыв” “стыдно читать” (105). Внешне соглашаясь с приоритетом Православия, они, по сути, ставили на первое место самодержавие. Поэтому они были резкими противниками независимости Церкви. Особенно последовательную позицию здесь занимал К.П. Победоносцев (106). М.Н. Катков развернуто по данному вопросу не выступал, но К.Н. Леонтьев на основе личных бесед с ним утверждал: “Феофан Прокопович <…> вот кто в нем жил <…> Государство — прежде; Церковь — после; видимо, думал Катков. Дальше идеалов Петра I он не шел” (107); Катков “в делах Церкви хуже анафемы” (108). Социальные идеи М.Н. Каткова сводились к усилению роли дворянства. В принципе, выступая за внешнеполитическую активность России, консерваторы не имели ее продуманной концепции. Об отношении же их к теоретической работе и преобразовательным проектам мы уже говорили выше.

В заключение, два слова о генеалогии обоих, выявленных нами, направлений русского традиционализма. Они, конечно, возникли гораздо раньше 1880-х гг. Идейный фундамент консервативной тенденции заложен еще Н.М. Карамзиным в его “Записке о Древней и Новой России”, эту тенденцию продолжали и развивали в 1830–1840-е гг. идеологи так называемой “официальной народности” (М.П. Погодин, С.П. Шевырев), она получила отражение в публицистике Н.В. Гоголя и Ф.И. Тютчева. Творческий традиционализм оформился в классическом славянофильстве 1840–1850-х гг.; в 1860-х гг. появились его новые ответвления в лице почвенничества (А.А. Григорьев, Ф.М. Достоевский, Н.Н. Страхов) и учения Н.Я. Данилевского. Но именно в эпоху 1880–1890-х гг. оба течения достигают своей окончательной завершенности.

Список литературы

1. Священник Павел Флоренский. Соч. в 4-тт. Т.3(1). М., 1999. С.210.

2. Каменев Ю. Что такое либерал и консерватор. М., 1906. С.5.

3. Водовозов В. Консерватизм // Новый энциклопедический словарь. Т.22. Пг,. Б.д. С. 500.

4. Галкин А.А., Рахшмир П.Ю. Консерватизм в прошлом и настоящем. М., 1987. С.5.

5. Советский энциклопедический словарь. М., 1980. С.628.

6. Философский энциклопедический словарь. М., 1983. С. 273.

7. Русский консерватизм XIX столетия. Идеология и практика. М., 2000. С. 14.

8. Там же.

9. Современный консерватизм. М., 1992. С.49.

10. Приленский В.И. Консерватизм // Русская философия. Словарь. М., 1999. С.235.

11. Репников А.В. Консервативная модель переустройства России // Россия в условиях трансформации. Историко-политологический семинар. Материалы. Вып.2. М., 2000. С.25.

12. Пайпс Ричард. Русский консерватизм во второй половине XIX века. М., 1970. С.1.

13. Консерватизм в России. (“Круглый стол”) // Социологические исследования. 1993. Ж 1. С.44.

14. См. Рахшмир П.Ю. Три консервативные традиции: общее и особенное // Исследования по консерватизму. Вып.2. Пермь, 1995. С.14-15.

15. Консерватизм как течение общественной мысли и фактор общественного развития. (Материалы “круглого стола” // Полис. 1995. Ж 4. С.38.

16. См.: Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С.389-414. “Идеальный тип — не “гипотеза”, он лишь указывает, в каком направлении должно идти образование гипотез. Не дает он и изображения действительности, но представляет для этого однозначные средства” // Там же. С.389 (курсив автора. — С.С.).

17. Местр Жозеф де. Рассуждения о Франции. М., 1997. С.192. (сноска).

18. См.: Консерватизм как течение общественной мысли… С.41.

19. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство. М., 1996. С.228.

20. Консерватизм в России … С.52.; Кишенкова О.В. Концепция общественной модернизации в политической доктрине российской консервативной мысли XIX — нач. ХХ вв.: Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., 1996. С.24; Руткевич А. Что такое консерватизм? М. СПб., 1999. С. 213.

21. Консерватизм в России… С.49.

22. См.: Манхейм К. Диагноз нашего времени // Консервативная мысль. М., 1994. С.593-597.

23. См. например: Рахшмир П.Ю. Указ. соч.; Раков В.М. Особенности русского традиционализма // Исследования по консерватизму. Вып. 2. Пермь, 1995. С.70.

24. Шацкий Е. Традиция. Обзор проблематики // Шацкий Е. Утопия и традиция. М., 1990. С.365-366, 369-370, 377-378.

25. Там же. С.378.

26. Там же.

27. Там же. С.380, 381.

28. Там же. С.382.

29. Консерватизм как течение общественной мысли… С.41.

30. Беленький И.Л.. Консерватизм // Отечественная история. Энциклопедия. Т.3. М., 2000. С.15.

31. Раков В.М. Указ. соч. С.70.

32. Цит. по: Галкин А.А., Рахшмир П.Ю. Указ. соч.- С.8. (Советские авторы полностью согласны с американским коллегой).

33. Цит. по: Шацкий Е. Указ.соч. С.380.

34. Пивоваров Ю.С. Политическая культура пореформенной России. М.,1994. С.169.

35. Русский консерватизм XIX столетия… С.43.

36. Замалеев А.Ф., Осипов М.Д. Русская политология. СПб., 1994. С.60.

37. См. подробнее: Неоконсерватизм в странах Запада. Ч.1-2. М., 1982.

38. При выявлении признаков традиционализма мы использовали схему С. Хантингтона (См.: Шацкий Е. Указ. соч. С.399-400).

39. Пайпс Р. Указ соч. С.1.

40. Там же. С.5.

41. Лотарев К.А. Политический консерватизм в процессе реформирования российского общества. История и современные проблемы.: Автореферат диссертации на соискание уч
ной степени кандидата политических наук. М., 1995. С.14.

42. Раков В.М. Указ. соч. С.75-77.

43. Вершинин М.С. Типологические особенности политической философии русского консерватизма // Отечественная философия: русская, российская, всемирная. Нижний Новгород, 1998. С. 39.

44. Репников А.В. Консервативная концепция русской государственности. М., 1999. С.44-45.

45. Попов Э.А. Разработка теоретической доктрины русского монархизма в конце XIX –начале ХХ века: Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Ростов-на-Дону, 2000. С.4-5, 27.

46. Струве П.Б. Романтика против казенщины. (В.В.Розанов. “Сумерки просвещения”. СПб., 1899) // Василий Розанов. Pro et contra. Кн. 1. Спб,. 1995. С.362.

47. Там же. С.363.

48. Янов А.Л. Славянофилы и Константин Леонтьев // Вопросы философии. 1969. Ж8. С.100.

49. См. подробнеее: Полунов А.Ю. К.П. Победоносцев в начале 1880-х гг.: Программа нравственного перевоспитания общества // Россия и реформы. 1861-1881. М., 1991.; Он же. Под властью обер-прокурора… М., 1996. См. также общую характеристику мировоззрения К.П. Победоносцева в наших работах: К.П. Победоносцев // Великие государственные деятели России. М., 1996.; К.П. Победоносцев // Русские писатели. 1800-1917. Биографический словарь. Т.4. М., 1999 (совместно с А.А. Гумеровым).

50. Зайончковский П.А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970. С.32, 405-406.

51. НИОР РГБ. Ф.126. К.12. Л.74.

52. К.П. Победоносцев и его корреспонденты. Т.1. Полутом 1. М.-Пг., 1923. С.277.

53. ГАРФ. Ф. 634. Оп.1. Ед. хр.6. Л.66.

54. Там же. Л. 80 об.

55. Гиляров-Платонов Н.П. Сборник сочинений. Т.2. М., 1899. С.523.

56. Леонтьев К.Н. Указ. соч. С.443.

57. Там же. С.458.

58. См.: Твардовская В.А. Идеология пореформенного самодержавия. М., 1978.; Ванеян С.С. Катков М.Н. // Русские писатели. 1800-1917. Биографический словарь. Т.2. М., 1992.; Лебедева Г.Н. Социально-философская концепция консерватизма в творчестве М.Н.Каткова: Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук. СПб., 1996.

59. Розанов В.В. Письмо в редакцию // Северный вестник. 1897. Ж 4. С.87.

60. Катков М.Н. О современных вопросах России. М., 1898. С.6.

61. Грингмут В.А. Катков как государственный деятель // Памяти Михаила Никифоровича Каткова. 1897 — 20 июля — 1897. М., 1897. С.56.

62. Леонтьев К.Н. Избранные письма. СПб., 1993. С.507.; Александров А.А. Памяти К.Н.Леонтьева. Письма К.Н.Леонтьева к А.Александрову. Сергиев Посад, 1915. С. 80.

63. ГАРФ. Ф.634. Оп.1. Ед. хр.6. Л.76 об.; Там же. Л.192.

64. Там же. Л.201.

65. Розанов В.В. Указ. соч. С.88.

66. Кишенкова О.В. Указ соч. С.3-4.

67. Филиппова Т.А. Мудрость без рефлексии // Кентавр. 1993. Ж 6. С.55; Лотарев К.А. Указ. соч. С.24.

68. Репников А.В. Консервативная концепция российской государственности… С.43.

69. Аксаков И.С. Полное собр. соч. Т.5. М., 1887. С.74.

70. Там же. С.39.

71. Там же. С.82.

72. Там же. С.552.

73. Там же. С.43.

74. Там же. Т.2. М., 1886. С.570.

75. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство… С.514.

76. Там же. С. 645.

77. Там же. С. 392.

78. Там же. С.674.

79. Там же. С.699.

80. Леонтьев К.Н. Собр. соч. Т.9. М., 1914. С.333.

81. Там же. Т.5. М., 1912. С.263.

82. Тихомиров Л.А. Славянофилы и западники в современных отголосках // Русское обозрение. 1892. Ж10. С. 920.

83. Он же. К вопросу об упадке творчества // Русское обозрение. 1893. Ж 8. С.906.

84. Он же. Между прошлым и будущим // Русское обозрение.1895. Ж 11. С.428.

85. Он же. Современные направления // Русское обозрение. 1897. Ж 2. С.1030.

86. Он же. Борьба века. 2-е изд. М., 1896, С.36.

87. Он же. Единоличная власть как принцип государственного строения. Нью-Йорк, 1943. С.93.

88. Там же. С.127.

89. Там же. С.128.

90. Дугин Александр. Консервативная революция. Краткая история идеологий третьего пути // Элементы: Евразийское обозрение. 1992. Ж 1. С.15-16.

91. Аксаков И.С. Полн. Собр. Соч. Т.2. С.538.

92. См. подробнее: Цимбаев Н.И. Славянофильство. М., 1986. С.23-33.

93. Аксаков И.С. Полн. собр.соч. Т.4. М., 1886. С. 666.

94. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство … С. 432.

95. Там же. С.391, 393.

96. Леонтьев К.Н. Собр. соч. Т.9. С.281.

97. Он же. Восток, Россия и Славянство … С.456.

98. Там же. С.362.

99. Тихомиров Л.А. Современные направления … С.1030.

100. Он же. Борьба века … С.38.

101. Там же.

102. Тихомиров Л.А.. К чему приводит наш спор? // Русское обозрение. 1894. Ж 2. С.913-914.

103. Леонтьев К.Н. Указ. соч. С. 378.

104. П.Щ. [П.К. Щебальский]. Заметка // Русский вестник. 1869. Ж 7-8. С.368.

105. Леонтьев К.Н. Указ. соч. С.470.

106. См. его аргументацию в книге: А.Р. Историческая переписка о судьбах Православной Церкви. М., 1912. С. 32-48.

107. Леонтьев К.Н. Указ. соч. С.454.

108. РГАЛИ. Ф.290. Оп.2. Ед. хр. 86. Л.1.