Автор: admin

КЕМЕРОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Городской классический лицей

РЕФЕРАТ

ПО ТЕМЕ:

«Прокуратура при Петре I и его преемниках. Генерал-прокурор П.И. Ягужинский»

Выполнил: ученик 10 кл. «Г»

Лякин В.Е.

Научный руководитель:

Сафонов Н.А.

Кемерово 1999

Предисловие.

При Петре I Россия окончательно превратилась в чиновничье-дворянскую монархию с неограниченной властью монарха. Ломался привычный, устоявшийся веками образ жизни; претерпевали коренные изменения все основные го­сударственные структуры — Петр Великий твердой и уве­ренной рукой насаждал новые, необычные для Российского государства органы, которые день ото дня укреплялись и набирали силу. Боярскую думу сменил Правительствую­щий сенат; приказы сохранились лишь частично, уступив место так называемым коллегиям. С организацией Святей­шего синода император добился полного подчинения церк­ви своей власти. Создавались регулярная армия и полиция, преобразовывалось местное управление. Существенно обнов­лялось и российское законодательство — в первой половине XVIII века в год в среднем издавалось по 160 указов. И это — лишь малая часть тех преобразований, которые провёл в жизнь один из величайших монархов, когда-либо правивших Россией. Их просто не счесть: чего стоит лишь одно строительство новой столицы — Санкт-Петербурга, по праву признанного одним из красивейших городов мира? А строительство флота и первые морские победы, а также торговые отношения, расширенные при помощи этого же флота? Изменения коснулись также и внутренней стороны российской жизни: Пётр поменял стиль жизни части народа путём «европеизации» быта и, в частности, костюмов. Правда, среди историков есть мнения о некой искусственности Петровской европеизации, так как она, по их мнению, проходила и проявлялась только внешне, но это уже другой, не менее обширный вопрос. Также, нельзя пропустить один из важнейших этапов развития не только России, но и мирового развития — становление России империей в 1721 году.

Но нельзя забывать или преуменьшать другую выдающуюся заслугу Петра I. Он впервые задумался о создании в России органов, специально предназначен­ные для контроля и надзора за соблюдением законов. Примером ему и прочим правителям из других стран послужила Франция, принявшая в 1586 году закон о прокуратуре. А аналогичным органом в России стал институт фискалов.

22 февраля 1711 года был издан указ о Правительствую­щем сенате: «Определили быть для отлучек наших Прави­тельствующий сенат для управления». Сенат учреждался в качестве коллегиального органа. В него входили первона­чально десять высших сановников России — сподвижников Петра I: граф И.А. Мусин-Пушкин, князь П.Голицын, М.Долгорукий и др. Функции Сената тогда не были четко определены. Впоследствии он стал решать вопросы финан­сов, управления различными отраслями хозяйства, правосу­дия и т.п. Сенат стал высшим управленческим и судебным органом. Сюда направляли со всей России на окончательное рассмотрение и решение многие дела. Только император мог пересмотреть «приговор» или определение Сената.

Указами от 2 и 5 марта 1711 года учреждалась долж­ность фискалов. Их глава, обер-фискал состоял при Сенате, но назна­чался непосредственно государём. Фискалы образовывались при всех центральных и местных органах: коллегиях, кан­целяриях, судах и др. В их основную обязанность входило «тайно проведывать, доносить и обличать» о всех наруше­ниях закона, злоупотреблениях и воровстве и всем прочем, что «во вред государственному интересу может быть». С этой целью они принимали «доносы» от частных лиц, имели право входить в присутственные места, требовать для просмотра дела и документы, и объяснения чиновников.

Довольно скоро оказалось, что в деятельности самой фис­кальной службы множество недостатков. Пользуясь весьма широкими полномочиями и не чувствуя должной ответст­венности, многие фискалы не прочь были поживиться за счет тех мест, при которых они состояли, погрязнув в лихо­имстве и злоупотреблениях. Широко распространённое взяточничество среди фискалов объяснялось также тем, что им не полагалось жалованья, и им попросту не на что было жить. Их стали почти открыто нена­видеть, так что само слово «фискал» люди относили к та­ким же бранным, как, например, «шпион», «доноситель».

Надежды, возлагаемые Петром I на фискалов, оправда­лись не полностью. Кроме того, оставался без контроля и присмотра высшей государственный орган — Правительст­вующий сенат. Правда, иногда император поручал контро­лировать сенатскую деятельность своим наиболее доверен­ным лицам, таким, как генерал-ревизор Зотов и обер-секретарь Сената Щукин, и даже отдельным офицерам гвардии. Но эти функции они выполняли временно, эпизодически, что не удовлетворяло Петра I.

Император понимал, что нужно создать новое учрежде­ние, стоящее как бы над Сенатом и над всеми другими госу­дарственными учреждениями. Таким органом стала проку­ратура. Указ о ней состоялся 12 января 1722 года. В нём от­мечалось: «Быть при Сенате генерал-прокурору и обер-про­курору, также во всякой коллегии по прокурору, которые должны будут рапортовать генерал-прокурору».

Прокуратура создавалась в России как представительный орган прежде всего императорской власти, осуществляющий от ее имени и по ее поручению повсеместный и постоянный надзор и контроль за действиями и решениями Правительст­вующего сената, других центральных и местных учрежде­ний. Суть самой должности прокурора ее основатель Пётр I выразил такими словами: «Сей чин яко око наше, стряпчий по делам государственным».

27 апреля того же года Пётр издаёт указ о должности генерал-прокурора и всех прокуроров, в котором говорилось об их полномочиях, правах и обязанностях. По этому указу генерал-прокурор должен постоянно находиться в Сенате и следить за постоянным точным пониманием и исполнением закона, а также, как и все прокуроры, доносить императору о делах. Прокуроры могли писать протесты на людей, отклонивших замечания прокуроров, но если донос был ложным, что нередко ради корысти делали фискалы, прокуроры наказывались. Также, прокуроры должны были осуществлять надзор за заключёнными и надзор за следствием по уголовным делам.

Конечно, все прокуроры были хорошо материально обеспечены, чтобы предотвратить взяточничество в их среде по причине безденежья.

И прокуратура не обманула Петровы ожидания. При нём надзорные органы и прокуроры исправно выполняли свои функции, чего добивался Пётр. Все дела рассматривались быстро и по существу; не было ложных доносов и, с другой стороны, мало какое нарушение закона могло пройти незамеченным в Сенате и других присутственных местах. Однако при преемниках Петра прокуратура пришла в упадок. При Екатерине I все дела решал Тайный Совет, а Анна Иоанновна полностью зависела от Бирона, о чём подробнее будет рассказано позже. Только Елизавета  решила продолжать дела отца. Ещё до неё, в 1840 году генерал-прокурором назначается Н. Трубецкой, который был на этой должности 19 лет и пережил 8 царствований. Он издал указ о необходимости прокурорам проявлять особую «заботу и ревность» в уголовных (колодничьих, как их тогда называли) делах. При нём также была образована школа юнкеров, где учились будущие юристы, прокуроры.

При Екатерине II генерал-прокурор становится над Сенатом, он ведёт внутренние дела, возглавляет тайные экспедиции, получает большие полномочия. А на местах прокуроры были независимы от губернаторов и осуществляли за ними строгий надзор, докладывая о малейшем правонарушении. Появляются должности стряпчих по гражданским и уголовным делам, а также уездные стряпчие…

В 1802 году М.М. Сперанский и Александр I учреждают 8 министерств. И министр юстиции был одновременно и генерал-прокурором вплоть до 1917 года. Первым министром юстиции был всего 1 год знаменитый писатель, поэт и политик Г.Р. Державин. Он был очень активным прокурором, боролся с казнокрадством, взяточничеством, злоупотреблением. На него начали поступать жалобы от разных чиновников и начальников, что он не даёт им служить и мешает в работе. И Александр I был вынужден уволить его, сказав при этом знаменитые слова «Ты слишком ревностно служил».

В 1837 году, в год смерти А.С. Пушкина, на базе его родного, Царскосельского лицея был основан правовой факультет и, таким образом, было положено начало школе прокуроров. Так как в лицее учились почти только дворяне, то вероятность попадания в прокуроры простых людей была минимальна.

Об этом же, в частности, говорили и «Основные положения о прокуратуре», принятые Государственным Советом в 1862 году:

1. Основная функция прокуратуры — наблюдение за точным и абсолютным соблюдением закона.

2. Все прокуроры назначаются государём из дворян и несменяемы.

3. Хорошее материальное обеспечение прокуроров, чтобы не брали взяток.

4. У прокуроров должна была быть хорошая профессиональность и выдающиеся особенности.

В результате судебной реформы 1864 года прокуратура вошла в состав суда на правах строгой автономии, а министр юстиции продолжал исполнять обязанности генерал-прокурора.

Но вернёмся назад. Необходимо отметить, что должность генерал-прокурора, установленную Петром I в 1722 году, за все время ее существования, вплоть до ок­тябрьских событий 1917 года, — почти два столетия — за­нимали 33 человека. Первым в их ряду стоял сподвижник Петра I, один из «птенцов гнезда Петра Великого» генерал-аншеф, обер-шталмейстер, кабинет-министр и дипломат, кавалер всех высших орденов Российской империи, граф Павел Иванович Ягужинский, о котором и пойдёт речь в данном реферате.

ЛЮБИМЕЦ ПЕТРА

Первым в истории государства Российского генерал-про­курором был сподвижник императора Петра Великого граф Павел Иванович Ягужинский.

Ягужинский родился в 1683 году. Отец его был бедным литовским органистом. Около 1686 года он вместе с мало­летними сыновьями, Павлом и Иваном, в поисках лучшей доли перебрался в Москву, где устроился органистом в лю­теранскую церковь, находившуюся в Немецкой слободе. Впоследствии, когда его сын Павел вошел в силу, он посту­пил на военную службу и даже дослужился до чина майора.

Павел с молодости отличался веселым и живым нравом, слыл сообразительным и остроумным юношей. Эти его каче­ства, а также обаятельная внешность привлекли к нему внимание фельдмаршала графа Федора Головина, который и взял его к себе на службу.

Начало XVIII века ознаменовалось в России многими важными событиями. Молодой царь Пётр энергично при­нялся за обширнейшие преобразования, всемерное укрепле­ние Русского государства. Задачи им были поставлены гран­диозные. Для их выполнения он мог опираться только на молодых, талантливых и энергичных людей, хотя и не при­надлежащих к знатным родам. При удачном стечении об­стоятельств любой способный простолюдин мог подняться на высшие ступени государственной иерархии. Пётр разы­скивал для своей службы неординарных людей, где только мог — в России и за границей.

В 1701 году Ягужинский впервые встретился с Петром I. Царь был заворожен образной, красивой речью юноши, бле­щущей умом и остроумием, его умением быстро и толково составить любую бумагу. А красивая внешность еще больше придавала ему обаяние. Пётр I зачислил Ягужинского в гвардию, в Преображенский полк. Когда его произвели в офицеры, царь «пожаловал» Ягужинского своим денщиком. Ему предстояло дежурить при царе и фактически выпол­нять обязанности его личного адъютанта. С этого времени начинается стремительная и блестящая карьера Ягужинско­го, ставшего одним из любимцев Петра.

В 27 лет он уже камер-юнкер и капитан Преображенско­го полка, затем полковник, генерал-адъютант. Спустя не­продолжительное время он получает чин генерал-майора и, наконец, генерал-лейтенанта. Ягужинский хорошо знал несколько иностранных языков, был исключительно начитан­ным человеком и к тому же очень ловким. Поэтому Пётр неоднократно доверял ему важные дипломатические мис­сии: в 1713 году он ведет переговоры с королем Дании, в 1720 — с прусским королем, участвует в ряде конгрессов. По поручению Петра он присматривает за границей толко­вых людей, которые могли бы «российскому языку удобнее научиться», с тем чтобы использовать их в качестве чинов­ников в коллегиях.

Ягужинский постоянно был среди тех приближенных к Петру людей, которые сопровождали царя в его загранич­ных путешествиях.

Пётр возлагал на него и другие важные обязанности, требующие смекалки и честности. В 1718 году сложилось тяжелое положение в только что образованных коллегиях: работали они из рук вон плохо и часто вносили только пу­таницу в дела. Нужен был человек, который бы быстро во всем разобрался и толково доложил царю. Выбор пал на Ягужинского. В указе от 2 июня 1718 года Пётр I написал:

«Господа Сенат! В прошлом декабре я при отъезде своем начало учинил коллегиям и чтобы оные в нынешнем году себя в такое состояние привели, дабы с будущего 1719 года в состоянии были каждая дело свое зачать; а когда возвра­тился я из Москвы, тогда нашел в некоторых немного, а в иных ничего. Того ради господам президентам накрепко ныне подтверждается, дабы коллегии свои с ревностью дела производили, для которого побуждения произвели мы гене­рал-майору Ягужинскому в коллегиях часто сей наш указ напоминать, побуждать и смотреть, также по вся месяцы рапортовать себе, сколько которая коллегия в который ме­сяц авансировала, дабы видеть ревностного и презорца».

Ягужинский успешно справился с этими своими обязан­ностями и обоснованно заслужил похвалу Петра I.

«БЫТЬ ПРИ СЕНАТЕ ГЕНЕРАЛ-ПРОКУРОРУ»

12 января 1722 года оказалось знаменательной датой в истории Российского государства. В тот день царь подписал указ, направленный на улучшение деятельности всех орга­нов государства. В нем определялись обязанности сенаторов, предписывалось присутствовать президентам некоторых коллегий в Сенате, устанавливалась ревизион-коллегия и учреждались при Сенате должности генерал-прокурора, ре­кетмейстера, экзекутора и герольдмейстера. Пётр предло­жил представить ему кандидатов на эти должности.

В отношении прокуратуры в указе отмечалось: «Быть при Сенате генерал-прокурору и обер-прокурору, также во всякой коллегии по прокурору, которые должны будут ра­портовать генерал-прокурору». Спустя несколько дней были установлены должности прокуроров при надворных судах.

В этом же указе Пётр писал: «Ныне ни в чем так надле­жит трудиться, чтобы выбрать и мне представить кандида­тов на вышеписанные чины, а буде за краткостью времени всех нельзя, то чтобы в президенты коллегий и в генерал и обер-прокуроры выбрать; что необходимая есть нужда до наступающего карнавала учинить, дабы потом исправиться в делах было можно; в сии чины дается воля выбирать изо всяких чинов, а особливо в прокуроры, понеже дело нужное есть». Из этого указа видно, какое важное значение Пётр при­давал новой должности прокурора как блюстителя законов, хотя функции прокуроров тогда еще не вполне сложились.

Однако и того срока, который он установил, Пётр не стал дожидаться — слишком большие надежды он возлагал на должность генерал-прокурора. Поэтому уже 18 января 1722 года он назначает на должность генерал-прокурора Павла Ивановича Ягужинского.

По отзывам современников, Ягужинский был видный мужчина, с лицом неправильным, но выразительным и жи­вым, со свободным обхождением, капризный и самолюби­вый. Он был очень умен и деятелен. За один день Ягужин­ский делал столько, сколько другой не успевал за неделю. Мысли свои выражал без лести перед самыми высокими са­новниками и вельможами, порицал их смело и свободно. Талантливый и ловкий, он не робел ни перед кем. Не слу­чайно светлейший князь Меншиков «от души ненавидел его».

Ближайшим помощником Ягужинского, обер-прокуро­ром Сената, этим же указом был определен Григорий Гри­горьевич Скорняков-Писарев, выдвинувшийся из среды гвардейских офицеров. Он уже имел опыт в Тайной канце­лярии, и особенно отличился при ведении следствия по ряду политических дел.

Положение первого генерал-прокурора Сената было очень сложным. Царь, человек исключительно энергичный, нередко сам выполнял прокурорские обязанности: он посто­янно ездил в Сенат и строго следил за принимаемыми там решениями. С первых же дней образования прокуратуры Пётр I дал понять всем сенаторам, какое место он намерен отвести прокурору в государственных делах. Представляя сенаторам первого генерал-прокурора, он сказал: «Вот мое око, коим я буду все видеть. Он знает мои намерения и же­лания; что он заблагорассудит, то вы делайте; а хотя бы вам показалось, что он поступает противно моим и государ­ственным выгодам, вы однако ж то выполняйте и, уведомив меня о том, ожидайте моего повеления».

Эта же мысль Петра нашла отражение и в указе от 27 апреля 1722 года «О должности генерал-прокурора». В нем отмечено: «И понеже сей чин — яко око наше и стряпчий о делах государственных, того ради надлежит верно посту­пать, ибо перво на нем взыскано будет».

По первоначальному замыслу Петра I, генерал-прокурор должен был выступать в роли высшего должностного лица в государственном аппарате, в руках которого сосредоточивался бы надзор за правильным и законным ходом управле­ния страной, и прежде всего ее центральными учреждения­ми. Предполагалось, что генерал-прокурор должен стоять на страже интересов государя, государства, церкви и всех граждан, которые не могут сами защитить свои интересы.

Однако в ходе дальнейшей работы над указом о функци­ях прокуратуры Пётр отказался от таких всеобъемлющих обязанностей генерал-прокурорской должности. Центр тя­жести переносился исключительно на надзирающую роль генерал-прокурора за деятельностью всех государственных органов, и прежде всего Сената.

Указ «О должности генерал-прокурора» был утвержден 27 апреля 1722 года. Он устанавливал основные обязанно­сти прокурора, его полномочия по надзору за Сенатом, ру­ководству подчиненными органами прокуратуры. Указ предписывал, что «генерал-прокурор повинен сидеть в Се­нате и смотреть накрепко, дабы Сенат свою должность хра­нил и во всех делах, которые к сенатскому рассмотрению и решению подлежат, истинно, ревностно и порядочно, без потеряния времени, по регламентам и указам отправлял, разве какая законная причина ко отправлению ему поме­шает, что все записывать повинен в свой юрнал». Прокуро­ру вменялось в обязанность наблюдать также за тем, чтобы в Сенате «не на столе только дела вершились, но самым действом по указам исполнялись», а также «накрепко смот­реть, дабы Сенат в своем звании праведно и нелицемерно поступал». Если генерал-прокурор обнаруживал, что Сенат нарушает законы, то он обязан был предложить Сенату исп­равить ошибку, а если не послушает — «протестовать и оное дело остановить».

НАДЗОР ЗА СЕНАТОМ

Основное внимание в своей прокурорской деятельности Ягужинский сосредоточил на контроле за повседневной ра­ботой Сената, за правильностью и законностью разрешения дел, их своевременным прохождением, порядком в Сенате и т.п. Стремясь к возвышению над Сенатом, Ягужинский все свои предложения, даваемые им сенаторам, обычно при­крывал авторитетом Петра, к которому был очень близок. ^

Первое время генерал-прокурор прилагал немало усилий, чтобы навести в Сенате элементарный порядок. Коллегиаль­ные решения были еще чужды сознанию самолюбивых са­новников. Сенаторы не привыкли считаться с чужим мне­нием и уважать его, поэтому в сенатском собрании зачастую возникали ссоры, крики и брань, а иногда и драки. В связи с этим 16 октября 1722 года Ягужинский написал особое «предложение» Сенату, в котором просил сенаторов воздер­жаться от ссор и споров, «ибо прежде всего это неприлично для такого учреждения, как Сенат».

В то время в Сенате существовал следующий порядок рассмотрения дел. По выслушивании сенаторами доклада по какому-либо вопросу им разрешалось переговорить между собой о том или ином деле, для чего давался срок от получаса до трех часов. Для определения точного времени генерал-прокурор всегда имел под рукой песочные часы. Как только доклад заканчивался, он тотчас ставил часы на стол. Когда весь песок высыпался, сенаторы обязаны были немед­ленно садиться на свои места и «подавать голоса», начиная с младших.

Постепенно генерал-прокурор занимает ключевое поло­жение в государственном управлении. Русский историк В.О. Ключевский писал по этому поводу: «Генерал-прокурор, а не Сенат, становился маховым колесом всего управления; не входя в его состав, не имея сенаторского голоса, был, од­нако, настоящим его президентом, смотрел за порядком его заседаний, возбуждал в нем законодательные вопросы, су­дил, когда Сенат поступал право или неправо, посредством своих песочных часов руководил его рассуждениями и пре­вращал его в политическое сооружение на песке».

Наблюдательные иностранцы отмечали, что генерал-про­курор Ягужинский — второе после императора лицо в госу­дарстве по своей силе и значению.

Однако давалось все это Ягужинскому с огромным тру­дом. Он ясно осознавал, что только поддержка Петра I обес­печивает ему возможность твердо отстаивать интересы зако­на. Особенно трудно ему приходилось потому, что отноше­ния с основным помощником — обер-прокурором Скорняковым-Писаревым у него не сложились.

С самого начала своей службы в прокуратуре Скорняков-Писарев частенько забегал к императрице и жаловался на свое незавидное положение, нерасположение к нему гене­рал-прокурора Ягужинского. Намекал он об этом и в пись­мах к Петру I. Так, осенью 1722 года обер-прокурор писал Петру: «А без Вашего Величества жить нам, бедным, скуч­но». В письме же императрице Екатерине он был более от­кровенен: «А без вас нам, бедным, жить зело трудно; о чем я Вашему Величеству в Коломне доносил, то уже с бедным, со мною и чинится: Павла Ивановича (т.е. Ягужинского, -Авт.) некоторые плуты привели на меня на недоброходство».

Вскоре после этого он снова пишет Петру I: «И ныне па­че на меня Павел Иванович по наговору от него, Шафирова, озлобился и публично при Сенате кричал на меня и бить че­лом хотел».

Вот в такой обстановке, при натянутых отношениях со своим ближайшим помощником в Сенате, приходилось Ягу­жинскому создавать и укреплять органы прокуратуры. А ведь ему надо было заботиться и о местной прокуратуре, ко­торая только-только вставала на ноги.

Не случайно в одном из писем Петру I Ягужинский от­мечал: «Всемилостивейший Государь! Я совестью своею и всеми сенаторами засвидетельствую, сколько в том верности моей и старания ни было, однако ж с превеликою трудно­стью при таких страстях дела в порядке содержать было можно, особливо будучи безо всякого надежного вспомощника».

Наряду с руководством органами прокуратуры Ягужин­ский был начальником всей сенатской канцелярии: он опре­делял порядок делопроизводства и прохождения дел, следил за дисциплиной и т.п. Поток же дел в Сенате был чрезвы­чайно большой. Вскоре Ягужинский заметил, что один обер-секретарь не справляется с такой массой дел. К тому же он не всегда был беспристрастен. По этому поводу Ягу­жинский пишет предложение Сенату: «Понеже несказаемая бездна дел и к тому же не небезлодозрителен один и може партии иметь, а когда другой будет, то один за другим — глаза».

Сенат согласился с предложением Ягужинского и устано­вил еще одну должность обер-секретаря.

НА СТРАЖЕ ЗАКОНА

Способный от природы, энергичный и честный Ягужин­ский пользовался полным доверием Петра I, сказавшего про него однажды: «Что осмотрит Павел, так верно, как будто я сам видел». Это доверие Ягужинский оправдывал всегда. В то время, как многие крупные, даже приближен­ные к императору вельможи нередко погрязали в лихоимст­ве и других злоупотреблениях, на генерал-прокурора даже не падала тень такого подозрения.

Пётр I, всегда жестоко преследовавший сановников за взяточничество и воровство, часто поручал генерал-прокуро­ру Ягужинскому ведение «розыска», то есть следствия по такого рода делам, хотя расследование преступлений и не входило тогда в прямую обязанность прокуроров.

В 1722 году Пётр I получил прошение посадского челове­ка Сутягина, в котором тот доносил о злоупотреблениях ярославского провинциал-фискала Попцова. В доносе сооб­щалось, что Попцов содержит беглых крестьян, за взятки освобождает от рекрутства и разворовывает казенные день­ги. Подобную жалобу Сутягин подавал еще несколько лет назад, но она затерялась где-то в чиновничьих канцеляриях. А теперь она дошла до императора. Пётр приказал свое­му кабинет-секретарю Макарову отослать полученную чело­битную Ягужинскому для того, чтобы тот все исследовал, Ягужинский быстро выяснил суть дела и установил, что Попцов, признавая свою вину, изобличает во взяточничестве и обер-фискала Нестерова. Генерал-прокурор установил так­же, что «яростным защитником» проворовавшихся фиска­лов был обер-прокурор Скорняков-Писарев. Ягужинский тотчас донес обо всем Петру I. Император, не оставлявший без внимания такие факты, писал ему из Астрахани 15 ок­тября 1722 года: «Г. Ягужинский, письмо твое октября от 5 числа до нас дошло, в котором пишешь, что фискал Попцов с розыску показал во взятках и в других преступлениях на обер-фискала Нестерова и в своих преступлениях винился, и оное дело велите, по отлучении своем, следовать и раз­ыскивать прокурору Егору Пашкову и для того придайте ему в помощь из прокуроров, кого он будет требовать, и ежели обер-фискал дойдет до розысков, также и другие, то велите розыскивать».

Вскоре обер-фискал Нестеров был изобличен во взяточ­ничестве и казнен.

Пётр I внимательно следил за тем, чтобы в государст­венные учреждения не проникали люди нечестные, уже од­нажды скомпрометировавшие себя. По этому поводу он не раз обращался к Ягужинскому. В одном из писем к гене­рал-прокурору он отмечал: «Бывший офицер Языков, ко­торый был в розыске и явно наказан яко вор, а слышал, что его из войсковой коллегии определили или хотят оп­ределить к делу, чего вам накрепко смотреть надлежит, чтоб того не чинили, понеже паки честь изгадят и ворам потачку сделают».

Император не ошибся в своем выборе генерал-прокурора. Ягужинский ревностно и очень оперативно выполнял все поручения Петра I. Он никогда не волокитил исполнение, как это частенько практиковали другие вельможи, а, пол­учив какое-либо задание, уже через день-другой рапортовал Петру I о результатах.

Вполне доверяя Ягужинскому, император нередко остав­лял решение тех или иных вопросов на усмотрение генерал-прокурора. В одном из писем он предлагал: «Г. Генерал-прокурор, указы посланы отсель о некоторых делах, а наи­паче о медных деньгах; как сам усмотришь из оных, зело надлежит исполнить».

Когда дело касалось интересов закона, Ягужинский не боялся противостоять даже членам царской фамилии. Об этом свидетельствует такой случай.

Один из дворовых людей царицы Прасковьи Федоровны, вдовы царя Ивана Алексеевича (брата Петра I), Деревнин как-то раз поднял и припрятал у себя оброненное фавори­том царицы Юшковым письмо. Эта пропажа очень беспоко­ила царицу, так как письмо было написано ею. Подозрение пало на Деревнина. К тому же Юшков обвинил его еще и в краже денег. Дворового человека посадили в Тайную канце­лярию, где подвергли допросам. Деревнин все начисто отри­цал, и дело продвигалось медленно, что, разумеется, не уст­раивало царицу. И тогда она решила лично учинить ему допрос. Однажды вечером, под видом раздачи милостыни аре­стантам, она вместе со своими слугами проникла в Тайную канцелярию. Там она подвергла колодника Деревнина са­мым изощренным пыткам и истязаниям. Царица собствен­норучно била его, а ее слуги в это время жгли Деревнина свечами, после чего облили голову и лицо «крепкой водкой» и подожгли. Караульщик едва смог сбить с колодника пла­мя. Боясь ответственности за содеянное царицей, которая к тому же и не думала униматься, дежурный офицер сообщил о происшествии обер-прокурору Скорнякову-Писареву, но тот отказался вмешиваться в это дело. Тогда офицер раз­ыскал генерал-прокурора Ягужинского, который немедлен­но приехал в Тайную канцелярию. Он отобрал у царицы арестованного и велел направить его под караулом к себе в дом. На требования царицы отдать ей Деревнина Ягужинский сказал: «Что хорошего, государыня, что изволишь ез­дить ночью по приказам. Без именного указа отдать невоз­можно».

Помощник Ягужинского обер-прокурор Скорняков-Писарев не только «криво толковал государевы указы», как отозвался о нем генерал-прокурор, но и был задирист и не­сдержан, что не могло не отразиться и на делах. Так, од­нажды в доме генерал-прокурора, когда праздновалась оче­редная победа Петра I в баталиях, Скорняков-Писарев из­бил прокурора Юстиц-коллегии. А однажды, во время от­лучки Ягужинского, когда его обязанности в Сенате выпол­нял Скорняков-Писарев, в сенатском собрании произошла стычка обер-прокурора Скорнякова-Писарева с Шафировым, которая стоила одному карьеры, а другой чуть не ли­шился головы.

Публичная ссора в Сенате со взаимными оскорблениями между обер-прокурором Скорняковым-Писаревым и вице-канцлером Шафировым не прошла мимо внимания Петра I, который приказал возбудить следствие. Генерал-проку­рор Ягужинский вынужден был даже допрашивать своего помощника. Дело кончилось для Шафирова трагически, так как он был приговорен к смертной казни. Как всегда бывало в таких случаях, к его «дерзкому поведению» в Се­нате следователи присовокупили еще растрату государст­венных средств и незаконную выдачу жалованья брату.

При исполнении приговора палач опустил топор рядом с головой вице-канцлера. После этого тайный кабинет-секре­тарь Макаров объявил, что Пётр I, в уважение заслуг Ша­фирова, заменяет смертную казнь ссылкой в Сибирь. Поведение в Сенате Скорнякова-Писарева Пётр I нашел «незаконным и неприличным», снял его с должности обер-прокурора, отобрал у него деревни и отправил наблюдать за работами на строящемся Ладожском канале.

Обер-прокурорский стол в Сенате занял лейб-гвардии ка­питан И.И. Бибиков. Он, как и генерал-прокурор, службу свою начал в Преображенском полку. С образованием орга­нов прокуратуры его назначили на очень важный пост — прокурором ревизион-коллегии, а затем и обер-прокурором в Сенате. В 1724 году он был направлен в Стокгольм для «приискания в русскую службу чиновников». Обер-прокурором Сената Бибиков оставался до 1727 года, когда он был назначен президентом ревизион-коллегии. Затем был пре­зидентом Камер-коллегии, губернатором в Иркутске и «главным командиром» в Малороссии.

«СМОТРЕТЬ НАД ВСЕМИ ПРОКУРОРАМИ»

Генерал-прокурору были подчинены все прокуроры в коллегиях и народных судах. В соответствии с «должно­стью» он обязан был «смотреть над всеми прокуроры, дабы в своем звании истинно и ревностно поступали». Все ниже­стоящие прокуроры действовали именем генерал-прокуро­ра, под непосредственным его наблюдением и покровитель­ством. От него они получали наставления и указания, к не­му обращались со своими «доношениями» и протестами. Ге­нерал-прокурор должен был все «прокурорские доношения «предлагать» Сенату и инстиговать, чтоб по ним исполнено было».

Прокуроры назначались на должности Сенатом по пред­ложению генерал-прокурора. За те или иные проступки они могли быть наказаны только Сенатом.

Сам же генерал-прокурор и обер-прокурор несли ответст­венность только перед императором. В указе о «Должности генерал-прокурора» на этот счет отмечалось: «Генерал и обер-прокуроры ничьему суду не подлежат, кроме нашего». Только в крайнем случае, во время отлучки императора. Се­нат формально мог арестовать генерал-прокурора за «тяж­кую» и «времени не терпящей вину», например, за измену. Но и в этом случае запрещалось применять к нему какое-либо наказание.

Если на местных прокуроров поступало «доношение», что они «званий своих истинно и ревностно не исполняют», то генерал-прокурор обязан был представить такое «доно­шение» Сенату со своим мнением.

Никаких особых личных требований для службы в про­куратуре в то время не определялось. Ведено было избирать их «из всяких чинов», но «лучших». В Табеле о рангах 1722 года генерал-прокурор был отнесен к третьему классу, обер-прокурор — к четвертому. Прокуроры в коллегиях со­стояли в шестом, прокуроры при надворных судах — в седь­мом классе.

Прокуроры формально были независимы от тех учрежде­ний, при которых они состояли. Правда, эта независимость иногда нарушалась. У провинившихся прокуроров иногда делалось удержание из жалованья. Однако когда это дохо-дило до генерал-прокурора, то он всегда вмешивался и вно­сил «предложение» в Сенат, который рассматривал вычеты из жалованья прокуроров как уклонение от законного по­рядка и подтверждал привилегированную подсудность про­куроров.

Многие прокуроры со дня их назначения развернули до­вольно активную работу. Они строго наблюдали и контроли­ровали деятельность учреждений и организаций, при кото­рых состояли, обращая внимание на все недостатки и упу­щения: на нарушения закона, волокиту, несвоевременный приход на службу, воровство и растрату денег и т.д.

Так, в 1723 году прокурор Юстиц-коллегии Ржевский до­носил генерал-прокурору Ягужинскому, что многие члены коллегии «никогда вовремя не приезжают в присутствие», отчего все делопроизводство «замедлено». По докладу Ягу-жинского Сенат вызвал для дачи объяснений о таких непо­рядках президента коллегии.

Спустя некоторое время тот же прокурор доносил, что в этой «коллегии за умалением членов дела остановились и уп­равлять некому». Ягужинский внес предложение в Сенат — «пополнить коллегию новыми членами». Сенат с этим согла­сился.

В то время существовал такой порядок действий проку­роров. Заметив нарушение, прокурор вначале устно предла­гал устранить его, а если его обращение не помогало, то он приносил протест. Письменный протест поступал в тот ор­ган, который нарушил закон и от которого зависело на том «протесте утвердиться», то есть принять его, или же «ос­таться при своих мнениях». В последнем случае руководи­тель учреждения обязан был направить в вышестоящую ин­станцию или Сенат вместе с протестом прокурора свои объ­яснения о причинах несогласия с прокурором. Принесение прокурором протеста приостанавливало исполнение того действия или постановления, которое опротестовывалось. В то же время прокурор, чей протест был отклонен, направ­лял специальное «доношение» генерал-прокурору, от кото­рого зависело, поддержать своего подчиненного или нет.

Непосредственное уголовное преследование лежало вне компетенции прокурора. Он только наблюдал за ходом рас­следования дела и имел «попечение» о колоднических, то есть арестантских, делах.

В круг ведения прокуроров входил также надзор за фис­калами, за которыми они должны были «иметь крепкое смотрение». Фискалы в коллегиях и надворных судах доно­сили о всех замеченных ими злоупотреблениях прокурорам.

Прокуроры на местах наблюдали также за правильным «собиранием» казенных доходов, за безубыточным для казны производством по подрядам и откупам, за правильно­стью финансовой отчетности и др.

Очень интенсивно начал свою деятельность прокурор при Московском надворном суде князь Василий Гагарин. Он направил генерал-прокурору Ягужинскому несколько серьезных «доношений». В одном из них сообщал, что на­дворный суд не соблюдает указов о розыске преступников, отчего, по его мнению, «чинится ворам послабление». В другом сообщал о незаконных действиях председателя на­дворного суда Тарбеева при слушании дел. По докладу Ягужинского Сенат распорядился направить для исследования этого дела президента Юстиц-коллегии сенатора Матвеева.

Прокурор Гагарин смело вступал в противоборство с силь­ными и влиятельными людьми и умел добиться принятия справедливого решения по делу. В этом отношении характерен такой случай.

В Московском надворном суде слушалось дело по обвине­нию дворовых людей могущественного вельможи Салтыкова — неких Максимова и Герасимова. Они подозревались в убийстве двух крепостных крестьян, совершенном, по сло­нам обвиняемых, по прямому указанию приказчика Архипова. Максимов и Герасимов были арестованы. Для их изо­бличения необходимо было провести очные ставки с Архиповым и другими людьми Салтыкова. Однако вельможа за­упрямился и отказался отпускать своих людей в суд. «Ро­зыск» приостановился. Находясь долгое время под арестом в исключительно тяжелых условиях, обвиняемый Макси­мов умер. Прокурор Гагарин, выявив все эти «бесчинства», донес о них генерал-прокурору Ягужинскому. Тот в ноябре 1724 года внес свое предложение в Сенат, который и начал слушать дело. Сенаторы приказали немедленно взять при­казчика Архипова и доставить его «за караулом» в Юстиц-коллегию, при этом установили Салтыкову определенный срок для выполнения своего решения, дополнив при этом, что, если «он на тот срок не поставит, тогда взят и держан будет сам в Сенате».

За свои «доношения» прокуроры несли ответственность. Это относилось и к генерал-прокурору. Правда, за неумыш­ленные, ошибочные донесения, «без вымысла», никакого взыскания на прокуроров не налагалось, так как считалось, что «лучше доношением ошибиться, нежели молчанием». В случае же частого повторения ошибок прокурор подлежал ответственности, хотя четко и не определенной в законе.

Отмечалось лишь, что «не без вины будет». В случае же тяжкого преступления даже генерал-прокурор мог быть на­казан как «явный разоритель государства».

При необходимости Ягужинский собирал своих подчи­ненных и давал им конкретные поручения. Так, 20 мая 1724  года Пётр I написал Ягужинскому: «Г. Генерал-прокурор,  которые прокуроры от коллегий здесь в Москве, прикажи им,  чтоб они свои конторы здесь гораздо посмотрели, так ли  делается, как надобно, и ежели что не так, чтоб тебе рапортовали,  и оных бы, сыскав и освидетельствовав, наказать, понеже за  глазами, чаю, много диковинок есть».

Ягужинский очень болезненно воспринимал и искренне огорчался, когда император «напоминал ему о его должно­сти», то есть давал поручения по делам, которые входили в круг повседневных обязанностей прокурора.

Узнав о поручении, Ягужинский в тот же день предло­жил обер-секретарю Сената собрать прокуроров от всех кол­легий и объявить им письмо Петра I. В своем обращении к обер-секретарю он сетует на то, что «прокурорам и без тако­го напоминания то надлежало чинить и мне рапортовать». Ягужинский потребовал от подчиненных, чтоб «каждый от своей конторы, где неисправа есть, сегодня, или кончая за­втра, мне рапортовал и мне бы было что Государю донесть». Затем Ягужинский с укором добавляет: «Мне не без зазре­ния, что Государь мне сам о должности моей напоминает. Нашей прокурорской конторе о сем тоже думать надобно».

Указание было исполнено немедленно, и уже через день Ягужинский доложил Петру I о положении дел в колле­гиях.

Генерал-прокурор Ягужинский умел настоять на том, чтобы в прокуратуру попадали нужные ему люди — энер­гичные и волевые. Когда однажды сенаторы заупрямились и не хотели назначать прокурорами дворян Отяева и Куту­зова, Ягужинский в резкой форме заявил сенаторам, что «не признает за ними (т.е. кандидатами в прокуроры. — Авт.) никакого явного порока и мнит в том быть некоторой страсти», а потому, подчеркнул он, и «принимет в том от вот перед Его Величеством на себя».

Большинство прокуроров на местах было назначено не только с его ведома, но и по его прямой рекомендации. При пополнении рядов прокуратуры Ягужинский испытывал определенные трудности. Должность была новая, доселе небывалая, людей приходилось отбирать тщательно и скрупулёзно, чтобы не пропустить нечестных и беспринципных. В одном из писем Петру I Ягужинский сообщал: «Во­истину трудно было людей достойных сыскивать».

Будучи приближенным к императору и пользуясь его полным доверием, Ягужинский оказывал огромную поддер­жку подчиненным ему прокурорам, всячески выводя их из-под влияния учреждений, при которых они состояли. При случае он всегда находил возможность испрашивать чины и награды для прокуроров, выставлять их перед Петром I как особенно усердных, преданных и честных слуг.

Например, в одном из «доношений» Ягужинский писал: «В коллегиях которые определены прокуроры не токмо дол­жность звания своего исправляют прилежно, но и, сверх то­го, тщатся, где что могут видеть, и исправить к интересу Вашего Императорского Величества нигде не пропущают, и Ваше Величество изволите при счастливом возврате своем в Москву сами свидетельствовать, что я сию похвалу им не ложно придаю, и господа президенты к ним респект такой имеют и только зерцало и прокуроров твердят».

Ягужинский просит Петра I, чтобы прокуроры пользова­лись «протекцией» императора в случае, когда «может не­которым иногда вместо защиты обида чинится».

ПРИ ПРЕЕМНИКАХ ПЕТРА

После смерти Петра I прокуратура как государственный орган переживала не лучшие свои времена. Тем не менее ге­нерал-прокурор Ягужинский, во многом благодаря своему уму и ловкости, сумел сохранить благосклонность преемни­ков императора. По восшествии на престол Екатерины I Ягужинский, немало сделавший, чтобы посадить ее на трон, немедленно представил ей записку «О состоянии Рос­сии», в которой проявил себя истинным государственным человеком. Обрисовав положение дел в империи, он посето­вал на то, что хотя по должности своей постоянно напоми­нал Сенату о всех нуждах, но мало чего добился, поскольку «большая часть токмо в разговорах о той или другой нужде с сожалением и тужением бывает, а прямо никто не поло­жит своего ревнительного труда».

Ягужинский предложил Екатерине I ряд мер для «внут­ренней и внешней целостности государства». При этом он советует ей затребовать «порознь» у всех министров мнения об этих мерах. Что же конкретно предлагал генерал-проку­рор? Он настаивал на уменьшении размеров сборов подуш­ных денег, считал необходимым «распустить по домам» тех офицеров, в которых «не имеется великая нужда», предлагал назначить одного из сенаторов для постоянных объездов всех провинций в государстве. По его мнению, это будет способствовать пресечению воровства, поскольку теперь «ни страху, ни порядку и провинциях не будет». Ягужинский полагал, что надо учредить особую комиссию для ревизии счетов о взыскании государственных доходов, иметь надле­жащее попечение о коммерции и т.п. Ряд мероприятий, как опытный дипломат, он предложил и в отношении внешне­политической деятельности государства.

Екатерина I хотя и благоволила Ягужинскому, однако мало интересовалась делами прокуратуры. Сама должность генерал-прокурора была фактически упразднена. Сенат так­же оказался в тени. На первое место в государстве выдви­нулся Верховный тайный совет, образованный 8 февраля 1726 года, который и управлял всеми делами.

В августе 1726 года Ягужинский назначается полномоч­ным министром при польском сейме в Гродно.

Исчезновение из Сената генерал-прокурора имело своим последствием почти полное умаление роли прокуратуры. Историк С.А. Петровский писал по этому поводу: «Время высокого положения генерал-прокурора есть вместе с тем время процветания, наибольшей энергии и деятельности са­мого Сената; время упадка генерал-прокурора при ближай­ших преемниках Петра I — время унижения Сената». Обязанности генерал-прокурора при Сенате вначале вы­полнял обер-прокурор Бибиков, которого затем сменил М. Воейков.

При вступлении на престол в 1730 году Анны Иоанновны Ягужинский пережил несколько неприятных моментов. Дело в том, что ряд высокопоставленных сановников, так называемые «верховники», вздумали ограничить власть императрицы. Вначале Ягужинский примкнул к ним и так­же высказывался за ограничение самодержавной власти мо­нарха. Но затем его политическое чутье подсказало ему иной путь, и он решил предупредить Анну Иоанновну о за­говоре «верховников». С этой целью он послал 20 января 1730 года в Митаву, где находилась императрица, свое дове­ренное лицо — камер-юнкера П.С. Сумарокова с письмом и устными наставлениями. Он писал, что идею ограничения власти монарха предлагает лишь небольшая кучка людей, и наставлял Анну Иоанновну, как ей надобно было посту­пить, когда к ней придут посланцы от Верховного тайного совета. Сумароков сумел выполнить поручение Ягужинского, хотя на обратном пути он был арестован.

2 февраля 1730 года на совместном заседании Верховного тайного совета, Синода и Генералитета Ягужинский был об­винен в измене, арестован и посажен в Кремлевский казе­мат. У него отобрали шпагу, ордена, а все бумаги опечата­ли. Генерал-прокурора подвергли допросам. Арест ближай­шего сподвижника Петра I наделал много шуму в Москве. Поэтому жителям Москвы, с барабанным боем, было объявлено, что Ягужинский арестован за письмо к императрице, содержание которого «противно благу отечества и Ее Величеству».

В Москве со дня на день ожидали, что Ягужинский бу­дет казнен. Однако заговор «верховников» потерпел неуда­чу, последовали казни и ссылки. Ягужинский вновь возвысился.

При Анне Иоанновне Верховный тайный совет был уничтожен. Сенат же вновь восстанавливается «на таком ос­новании и в такой силе», как при Петре I. На деле Сенат стал лишь безропотным исполнителем решений нового вер­ховного органа, созданного императрицей, — Кабинета.

Именным указом от 2 октября 1730 года Анна Иоаннов-па восстановила и органы прокуратуры. «Ныне небезызве­стно нам есть, — говорится в указе, — что в коллегиях и канцеляриях в государственных делах слабое чинится уп­равление и челобитчики по делам своим справедливого и скорого решения получить не могут и бедные от сильных утесняемы, обиды и разорения претерпевают». При Петре же, отмечается далее, «для отвращения всего этого был уч­режден чин генерал-прокурора и ему помощника обер-про­курора при Сенате, а в коллегиях — прокуроров». В указе определяется: «Быть при Сенате генерал и обер-прокурорам, а при коллегиях и других судебных местах — прокурорам и действовать по данной им Должности».

Не забыла императрица и Ягужинского. В указе отмеча­лось: «И для того ныне в Сенат, покамест особливый от нас генерал-прокурор определен будет, иметь в должности его надзирание из членов сенатских генералу Ягужинскому, а в его дирекции в должность обер-прокурора быть статскому советнику Маслову, а прокуроры ж в коллегии и канцеля­рии, в которые надлежит, определяются немедленно».

Ягужинский был «пожалован» императрицей Анной Иоанновной сенаторским званием. Несмотря на то, что по­ложение его в Сенате стало двойственное, так как раньше, осуществляя надзор, он сам не был сенатором, генерал-про­курор сумел поддержать свой авторитет. Иностранцы отме­чали, что влияние Ягужинского в Сенате все более возраста­ло. Например, английский посланник К. Рондо сообщал ан­глийскому правительству о том, что «Ягужинский первое по власти лицо после Ее Величества; он вправе войти в лю­бую коллегию и пересмотреть в ней все дела; коллегии должны слушаться его приказаний; даже Сенат не может пред принять ничего без его согласия».

Однако это была уже лебединая песня Ягужинского как генерал-прокурора. Вокруг императрицы стали возвышаться другие лица, силу набирал ее любимец Бирон. После не скольких ожесточенных схваток с ними, особенно с Бироном, менее чем через год после своего вторичного назначе­ния на должность генерал-прокурора Ягужинский, по сви­детельству современников, «с радостью воспринял весть и назначении его послом в Берлин вместо ссылки в Сибирь».

Официально Ягужинский продолжал считаться генерал-прокурором, хотя его обязанности при Сенате выполняли обер-прокуроры. Когда Ягужинский отбыл в Берлин, обер-прокурором был Анисим Маслов, человек весьма своеобраз­ный. С одной стороны, он относился к Сенату осторожно, редко вступал в острые конфликты с ним. В своих «предло­жениях » Сенату он чаще всего только констатировал факты нарушений и отступлений от законов, мнения своего не вы­сказывал и ничего не требовал от Сената. Например, в мар­те 1733 года прокурор Сыскного приказа рапортовал ему о существенных непорядках в делах этого учреждения. Обер-прокурор Маслов переслал это донесение в Сенат, указав только: «Передаю в высокое рассуждение Сената». Узнав от прокурора о злоупотреблениях по подушному сбору со сто­роны секретаря Калужской провинции, Маслов предложил Сенату «то дело рассмотреть и за такие воровские того сек­ретаря поступки учинить указ».

В 1735 году Белгородский прокурор Львов буквально за­валил обер-прокурора Маслова «доношениями» о грубей­ших нарушениях законов в провинциальных учреждениях. Маслов же сделал следующее предложение Сенату: «Те его, прокурора Львова, прежние доношения собрав, рассмотре­ние учинить».

И так было почти по всем донесениям, поступавшим от местных прокурорских работников.

С другой стороны, обер-прокурор Маслов вдруг проявлял такую твердость, принципиальность и непреклонность, что приводил в трепет сенаторов. Так, он направил императ­рице Анне Иоанновне несколько рапортов, в которых гнев­но обличал недобросовестность и бездельничество некото­рых высших сановников и сенаторов. Потом вдруг написал рапорт о бедственном положении крепостных крестьян.

Вот что писал об этом историк В.О. Ключевский: «Мас­лов провел в 1734 году строгое предписание кабинет-министрам составить «учреждение» для помещиков, «в каком бы состоянии они деревни свои содержать могли и в нужный случай им всякое вспоможение чинили». Но не рассчитывая на поворотливость Кабинета, Маслов поспешил сам соста­вить и подать Анне недавно найденный в архиве проект же­сткого указа, который, ставя накопление подушной недо­имки в вину «бессовестным» помещикам, отягощавшим своих крестьян излишними работами и сборами, предписы­вал Сенату прилежно обсудить способ бездоимочного и нео­тяготительного сбора подушной и установить меру кресть­янских оброков и работ на господ, грозя Сенату строгим взысканием, если он не учинит вскоре «такого полезного учреждения». Бойко поставлен был жгучий вопрос о зако­нодательной нормировке крепостного права…».

Ограничение власти помещиков в отношении своих кре­постных крестьян, что предполагал сделать Пётр I, не входи­ло тогда в интересы сенаторов, которые были владельцами многочисленных крепостных душ. Сенаторы переполоши­лись, не зная, как им поступить, как угомонить беспокойно­го обер-прокурора. Идти открыто против проекта указа, со­ставленного по поручению Петра Великого, они не могли, а принимать указ в таком виде не хотели. Однако к этому вре­мени Маслов был уже тяжело болен, и в 1735 году он скон­чался. Только тогда, как писал Ключевский, Сенат «вздох­нул свободно». На проекте, найденном Масловым, секретарь императрицы по ее поручению начертал: «Обождать». Ждать российским крестьянам пришлось слишком долго.

Заменивший Маслова на посту обер-прокурора Ф. Соймонов выступал более решительно и активно по всем вопросам, а не только по принципиальным. Он чаще и определеннее не только включал в свои предложения Сенату конкретные ме­ры, но и готовил проекты решений по этим делам. И почти всегда они проходили в Сенате без каких-либо изменений.

В Пруссии Ягужинский находился до 1736 года, после чего возвратился в Россию. Он получил графское достоинст­во, и императрица назначила его своим кабинет-минист­ром. Он продолжал носить и звание генерал-прокурора, так как никого другого на эту должность так и не назначили, хотя фактически от прокурорских дел он уже отошел.

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ЖИЗНИ

За свою ревностную службу и преданность императору Ягужинский не раз награждался различными знаками от­личия, большими имениями и крупными денежными сум­мами. В самом начале своей карьеры, в июне 1706 года, он получил на Яузе у Москвы в вечное владение остров. 3 февраля 1717 года Ягужинский был пожаловал в Дерптском округе огромным имением, которое он впоследствии продал более чем за 50 тыс. рублей. В феврале 1724 года ему был отдан в вечное владение отнятый у осужденного вице-канцлера Шафирова Мишин остров со всеми людьми и строениями. В мае того же года Пётр I «пожаловал» ему орден Св. Андрея Пер­возванного и сделал капитаном, то есть начальником недав­но учрежденной роты драбантов, или кавалергардов, что бы­ло очень почетно. На следующий год он получил орден Св. Александра Невского. Он был «пожалован» также преемни­ками Петра I в графское Российской империи достоинство.

Личная жизнь Ягужинского вначале не была удачной. В 1710 году он женился на Анне Федоровне Хитрово. Хотя он получил за женой огромное состояние, сразу сделавшее его одним из богатейших людей России, брак этот не был счаст­ливым. Его жена оказалась женщина неуравновешенная, склонная к распутству, бездумным оргиям и непредсказуе­мым поступкам. Вскоре после свадьбы она перестала выез­жать в свет, а в 1722 году вообще «впала в совершенную ме­ланхолию» и была настолько больна, что приводила гене­рал-прокурора в отчаяние. Вскоре необузданные выходки жены заставили Ягужинского подать в Синод прошение, в котором он просил «развязать» его с женой. В качестве ос­новного мотива он выдвинул ее «христианскому закону противные поступки и иные чинимые мерзости… наипаче же бы малые мои дети от такой непотребной матери вовсе не пропали». От этого брака у Ягужинского был сын (умер­ший в 1724 году) и три дочери.

21 августа 1723 года последовал указ Синода о разводе. Сама же Анна Ягужинская была сослана в Переяславль-Залесский (Федоровский) монастырь, где она умерла в 1733 году.

Вскоре после развода Ягужинский женился вторично — на Анне Гавриловне Головкиной, дочери канцлера. От этого брака он имел сына, который дослужился до генерал-пору­чика и умер в 1806 году, не оставив наследников, и троих дочерей. Вторая жена генерал-прокурора Ягужинского, по свидетельству современников, пользовалась славой лучшей танцовщицы во всем Петербурге, она была «высока ростом, имела прекрасный стан и отличалась приятностью в обхож­дении».

Судьба ее оказалась трагической. После смерти Ягужин­ского она вышла замуж на обер-гофмаршала М.П. Бестужева-Рюмина, но в 1743 году, за участие в заговоре против Елизаветы Петровны, была наказана кнутом и, «по уреза­нии языка», сослана в Сибирь.

Генерал-прокурор Ягужинский всегда жил на широкую ногу. Он тратил огромные суммы на обстановку, слуг, эки­пажи. У него были лучшие в столице кареты, так что Пётр I частенько одалживал их у него для своих выездов. Госу­дарь любил бывать в доме Ягужинского, где всегда было ве­село.

Пётр лично присутствовал на свадьбе своего фаворита с девицей Головкиной, а крестным отцом у родившегося сына Ягужинского был герцог Голштинг-Готорпский, жених од­ной из дочерей императора.

Отзывы иностранцев о Ягужинском противоречивы. На­пример, испанский посол при Российском дворе герцог де Лирия отмечал, что Ягужинский — человек умный, способ­ный, смелый, решительный, «друг искренний, враг яв­ный».

Английский посланник Рондо говорил о нем, как о чело­веке, который «не имел необыкновенных дарований, но придворная жизнь придала ему учтивость в обращении». По его мнению, Ягужинского можно было бы «любить за доброе сердце, если бы природная вспыльчивость, очень час­то воспламеняемая неумеренностью в напитках, не лишала его власти над рассудком, не побуждала ругать своих луч­ших друзей и разглашать самые важные тайны». Рондо считал, что в «расточительности он не знает пределов».

Совершенно иную характеристику давала Ягужинскому жена английского посланника леди Рондо. Она писала, что Ягужинский «весьма красивый мужчина; лицо его хотя не отличается правильностью, но исполнено величия, живости и выражения. В обхождении свободен, даже небрежен, и что в другом показалось бы недостатком воспитания, то в нем весьма естественно, так что никто не может быть им недово­лен. Владея такою свободой в обращении, что каждое дейст­вие его кажется как будто случайным, но имеет преимуще­ство привлекать к себе взоры всех, и как бы ни велико было собрание, он кажется первою особою, одарен умом высоким, рассудительностью и живостью, которая так ясно выражает­ся во всем, что кажется исключительно составляет его ха­рактер… Если кто просит у него покровительства, то отка­зывает прямо, если не может оказать его: «Я не могу вам служить, — отвечает он, — потому и потому»; если не мо­жет решиться вдруг, то назначает просителю время для от­вета и тогда отвечает: «Я буду стараться по такой и по та-кой причине». Но если он уже обещает что-нибудь принять на себя, то скорее умрет, нежели нарушит обещание… Если первый сановник империи поступает несправедливо, то он порицает его с такою же свободою, как и низшего чиновни­ка… Теперь его особенно боятся высшие чиновники, потому что его приговоры хотя справедливы, но весьма строги и всех приводят в страх. Весьма к немногим он питал друже­ство, хотя весьма многим оказывает услуги. Но к тому, кто однажды приобрел его расположение, он всегда остается верным другом».

Пётр I возложил на Ягужинского еще одну обязанность — надзор за систематическим проведением так называемых ас­самблей. Необходимо отметить, что генерал-прокурор прояв­лял здесь явную неумеренность. Так, современники отмеча­ли, что Ягужинский заставлял гостей пить, хотя бы количе­ство тостов и обязательного за ними опустошения бокалов превышало все допустимые нормы. Но таковы уж были нра­вы того жестокого времени.

Умер Павел Иванович Ягужинский в 1736 году и похоро­нен в Невском монастыре. На его надгробном камне было высечено: «В сем освященном храме погребено тело в Возе усопшего высокосиятельнейшего графа, генерал-аншефа, российских орденов кавалера, генерал-прокурора, обер-шталмейстера и кабинетного министра Ея Императорского Величества, Самодержавца Всероссийской, также конной лейб-гвардии подполковника, графа Павла Ивановича Ягу­жинского. Его сиятельство скончался в Санкт-Петербурге 1736 года апреля в 6-ой день, в начале 53-го лета славы и вечной памяти достойный жизни своея».

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:

1. Звягинцев А.Г. и Орлов Ю.Г.: «Око государево. Российские прокуроры. ХVIII век». — М.:  «Российская политическая энциклопедия», 1994 г.

2. «Россия и мир: Учебная книга по истории. Часть I». — М.: «Владос», 1994 г.

3. «Энциклопедия Брокгаузъ и Ефронъ». — СПб.: 1895 г.

4. «Энциклопедия для детей». М.: «Аванта +», 1996 г., т.5, ч.1.

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ:

1. «Опись документов и дел, хранящихся в сенаторском архиве. Дела канцелярии, генерал-прокурора и министра юстиции». — СПб.: 1910-1917 гг., тт. 1,2,3, отдел 3.

2. «Российское законодательство X-XX вв.». — М.: 1986-1987 гг., тт. 4-5.

Министерство Образования Российской Федерации

Иркутский Государственный Лингвистический Университет

Кафедра истории, философии

и социальных наук

Реферат

Роль Ришелье в истории Франции

Выполнила:

студентка 2 курса

Факультета романских языков

231группы

А. С. Деревянко

Проверил:

научный руководитель

кафедры истории, философии

и социальных наук

С. Г. Василенко

Иркутск 2002

Содержание:

Введение………………………………………………………….3

Актуальность темы……………………………………………………….3

Цель работы………………………………………………………………..3

Историография…………………………………………………………….3

Историческое исследование…………………………………………….4

Основная часть………………………………………………….5

Введениее…………………………………………………………………..5

Детство и юность Ришелье………………………………………………5

Возвышение………………………………………………………………..7

Кардинал Ришелье-первый министр Франции……………………….9

Цели и задачи первого министра………………………………………..9

Взаимоотношени емежд уРишелье и королевской династией..……10

Государство в государстве………………………………………………12

Подавление протестантов……………………………………………….13

Внешняя политика………………………………………………………..14

Экономика………………………………………………………………….14

Смерть Кардинала Ришелье……………………………………………..15

Заключение……………………………………………………….16
Библиография…………………………………………………….18 Актуальность темы.

Актуальность темы заключается в том, что Арман Жан дю Плесси де Ришелье — выдающийся деятель начала XVII века интересен как личность, которая может служить объектом для подражания; его тонкая и умная политика служила не только средством его собственного обогащения, но была направлена на процветание государства и укрепление авторитета действующей власти. Кроме того, ситуация, сложившаяся во Франции на границе XVI и XVII столетий, созвучна современной ситуации в России.

Цель работы.

Целью данной работы ставится рассмотрение следующего вопроса:

Кто он Красный кардинал? Всемогущий тиран, державший под своим неусыпным контролем короля и двор, или же искусный политик и тонкий дипломат, точно определивший необходимое политическое направление государства того времени.

Историография.

Для написания данной работы использовались следующие исторические источники:

Андреев А.Р. Гений Франции, или Жизнь кардинала Ришелье. (Документальное историческое исследование).- М., 1997.

Внутренняя политика французского абсолютизма.1633-1649гг. Сборник документов. Под. ред. А.Д.Люблинской.- М.-Л., 1966.

Ларошфуко Ф. Мемуары. Максимы. — Л., 1971.

Монтескье Ш.Л. Избранные произведения М.,1955.

Сказкин С.Д. Старый порядок во Франции М.-Л.,1925(История в источниках).

Ришелье А.Ж.. Политическое завещание. — П., 1949.

В этой книге Ришелье излагает основы своей политики.

Литература:

История средних веков (XV — XVII века). Хрестоматия.-часть 2. — М., 1974.

История Франции. Под. Ред. А.З.Манфреда.- том 1, М., 1972 год;

История средних веков. Под Ред. С.Д. Сказкина.- том 1, М., 1977 год.

Кнехт Р.Д. Ришелье.-М.,1997.

Книга посвящена жизни и судьбе выдающегося политического деятеля Франции ХVII века кардинала де Ришелье, сыгравшего заметную роль в истории Франции и Европы начала Нового времени.

Савин А.Н. Век Людовика XIV.-М.,1970.

Люблинская А.Д. французский абсолютизм в первой трети XVII в.- Л., 1965.

Люблинская А.Д. Франция при Ришелье. Л., 1982.

Хрестоматия по истории средних веков.- том1, М.,1961.

Первый том хрестоматии охватывает раннее и развитое средневековье, даёт полное представление о европейской средневековой цивилизации.

Хачатурян Н.А. Сословная монархия во Франции XIII-XV вв.- М., 1989.

Историческое исследование.

Среди историков нет согласия в оценке деятельности Ришелье. Исследуя данную тему, можно выделить следующие основные точки зрения, характеризующие правление Кардинала Ришелье:

Люблинская А. Д. в своём произведении » Французский абсолютизм в первой половине XVII века.» считает Ришелье гением, высоко оценивая его внешнюю политику, рассматривает время правления Ришелье как самый блестящий век в истории Франции, как век расцвета искусств под покровительством абсолютной королевской власти, как век относительной политической стабильности (по сравнению с предшествующими и последующими столетиями). Нельзя не обращать внимание на то, что Ришелье оказал сильнейшее влияние на ход европейской истории. Во внутренней политике он устранил всякую возможность полномасштабной гражданской войны между католиками и протестантами. Кроме того, Ришелье значительно укрепил позиции королевского совета во всех сферах управления.

Однако, Монтескье Ш.Л. («Избранные произведения») отрицательно относится к Ришелье, утверждая, что развитие французского государства в семнадцатом веке, при Ришелье » и Людовике XIV, демонстрировало, по его мнению, опасность, угрожающую любой европейской монархии или национальному государству. Ришелье и Людовик XIV лишили французскую знать прежней роли в местных делах и заменили ее представителей гражданскими служащими, подотчетными только парижским хозяевам. Как следствие, все французское общество попало в ведение бюрократов. Интересами территорий теперь можно было пренебречь, мнения провинциалов оставить без внимания. Наряду с Монтескье Жан Мишле и Авеналь уверены в том, что деятельность Ришелье явилась первопричиной революции. Отрицательную точку зрения поддерживают литераторы в романе «Три мушкетёра», драмах «МарионДелор»,»Сен-Мар».

Введение.

Ришелье считал себя не только государственным деятелем, но и творческой личностью. По крайней мере, он говорил, что сочинение стихов доставляет ему самое большое удовольствие. Однако, мы знаем Ришелье не по его поэтическим сочинениям. Он, прежде всего первый министр, основатель Французской академии, создатель единого государства и творец абсолютизма. Арман-Жан дю Плеси, герцог де Ришелье (1585-1642),- всемогущий кардинал, 18 лет державший в своих руках политику Франции. Его деятельность по-разному оценивали современники и потомки. Ришелье определил направление развития государства на 150 лет. Созданная им система рухнула лишь во время Французской революции. Восхождение Ришелье на политический олимп было трудным и мучительным. Сколько искусных интриг пришлось сплести изворотливому уму кардинала, сколько опасностей и неудач суждено было пережить этому удивительно талантливому человеку, прежде чем он стал таким, каким мы его знаем! Жестокий и коварный, он умел быть обаятельным и великодушным с немногочисленными друзьями. Ришелье любил одиночество, считая, что таков удел великих людей. Будучи физически слабым и болезненным, он полжизни провел в седле и военных походах, проявляя чудеса выдержки. Набожный Ришелье никогда не был фанатиком. Благодаря ему во Франции в отличии от других католических стран не зверствовала инквизиция и не пылали костры » Ведовских процессов». Посвятив всю свою жизнь возвышению Франции, Ришелье оказался, пожалуй, одним из самых непопулярных политиков за всю историю страны. Однако, сегодня мы можем сказать, что Ришелье принадлежит к числу наиболее ярких, значительных и трагических фигур истории.

Детство и юность Ришелье.

Герцог Ришелье происходил из обедневшей дворянской семьи. Младший сын Франсуа дю Плесси сеньора де Ришелье появился на свет в фамильном владении в Пуату. Его отец, не принадлежавший к высшей знати, выдвинулся при Генрихе III и стал великим прево. Мать, Сюзанна де ла Порт, происходила из семьи судьи Парижского парламента. Когда Жану было всего пять лет, отец умер, оставив жену одну с пятерыми детьми, полуразрушенным поместьем и немалыми долгами. Тяжелые годы детства сказались на характере Жана, поскольку всю последующую жизнь он стремился восстановить утраченную честь семьи, иметь много денег и окружить себя роскошью, которой был лишен в детстве. До 21 года предполагалось, что Арман, младший из трех братьев, последует по стопам отца и станет военным и придворным. В сентябре 1594 года Ришелье поступил в Наваррский колледж в Париже и стал готовиться к военной карьере, унаследовав титул маркиза дю Шиллу. Основным источником материальных благ семьи был бенефиций епархии в районе Ла-Рошели, дарованный Плесси ещё Генрихом III в 1516 году. Но для того, чтобы сохранить его, кто-то из семьи должен был принять монашеский сан. Но в 1606 году средний брат ушел в монастырь, отказавшись от епископства в Люсоне. Единственное, что могло сохранить семье контроль над епархией, это вступление юного Армана в духовное звание. Поскольку Жан был слишком молод, чтобы принять сан, ему требовалось благословение Папы Римского Павла V. Отправившись к папе в Рим аббатом, он поначалу скрыл от папы Павла V свой слишком юный возраст, а после церемонии покаялся. Вывод папы был таков: «Справедливо, чтобы молодой человек, обнаруживший мудрость, превосходящую его возраст, был повышен досрочно». 17 апреля 1607 года Арман-Жан дю Плесси принял имя Ришелье и сан епископа Люсонского. Церковная карьера в то время была очень престижной, и ценилась выше светской. Жан Ришелье, в возрасте 22 лет ставший настоятелем монастыря в Люсоне, на месте некогда процветавшего аббатства нашел лишь руины – печальную память о Религиозных войнах. Но молодой епископ не падал духом. Сан епископа давал возможность появиться при королевском дворе, которой Ришелье не замедлил воспользоваться. Очень скоро он совершенно очаровал своим умом, эрудицией и красноречием короля Генриха IV. Генрих называл Ришелье не иначе, как «мой епископ». Но столь стремительное возвышение провинциального епископа не понравилось некоторым влиятельным особам, и Ришелье пришлось покинуть столицу. В Люсоне, не довольствуясь только епископскими обязанностями, он столь усердно пополнял свои и без того обширные знания, что стал страдать ужасными головными болями, мучившими его потом всю жизнь. Из провинции Ришелье внимательно следил за событиями в столице. Несмотря на ряд постигших его неудач при попытке выдвинуться, епископ не оставлял надежд на политическую карьеру, делая при этом ставку на Генриха IV. Однако, случилось непредвиденное: 14 мая 1610 г. король был убит фанатиком Равальяком. Новому королю Людовику XIII было всего девять лет и власть оказалась в руках королевы Марии Медичи и ее фаворита, Кончино Кончини. За семь лет они сумели разрушить все, что было создано Генрихом IV.

Покинув свое добровольное изгнание епископ Люсонский прибыл в Париж.

Возвышение.

Возможность обратить на себя внимание представилась в 1614, когда в Париже были созваны Генеральные штаты. Делегаты были разделены на первое сословие (духовенство), второе сословие (светская аристократия) и третье сословие (буржуа). Молодой епископ Люсона представлял духовенство родной провинции Пуату. Уже в скором времени Ришелье заметили благодаря ловкости и хитроумию, проявленным им при налаживании компромиссов с другими группами и красноречивой защите церковных привилегий от посягательств светских властей. При дворе наибольшее впечатление таланты Ришелье произвели на королеву-мать Марию Медичи, которая по-прежнему фактически правила Францией, хотя в 1614г. ее сын уже достиг совершеннолетия. Правдами и неправдами, грубой лестью и умными советами Ришелье сумел завоевать доверие Кончини, стал советником королевы и духовником Анны Австрийской — молодой супруги Людовика XIII, а затем в 1616 Ришелье вошел в королевский совет и занял пост государственного секретаря по военным делам и внешней политике. Новый пост требовал от Ришелье активного участия во внешней политике, к которой он до тех пор не имел отношения. Правительство Марии Медичи переориентировало политический курс Франции, повернув страну лицом к Испании, с которой Генрих IV собирался воевать. «Испанская партия», к которой первоначально примкнул Ришелье, умудрилась оттолкнуть от Франции всех ее старых союзников. Мощь Испании росла, грозя поглотить и подчинить своему влиянию всю Европу. Солидарность с «Испанской партией» стала первой ошибкой Ришелье, которая, впрочем, вытекала из общей политики государства. Вторым его просчетом, чуть не ставшим для честолюбивого епископа Люсонского роковым, было его невнимание к молодому Людовику XIII, искренне ненавидевшему государственного секретаря. Юный монарх, безвольный и меланхоличный, тяготился наглостью Кончини и властолюбием матери. Решив править самостоятельно, он задумал устранить ненавистного фаворита. По его приказу Кончини, ставший уже маршалом д`Анкром, был убит, закончилось и правление кабинета Марии Медичи. Вдохновитель этой акции герцог де Люинь теперь стал фаворитом и советником молодого короля. Епископ Люсонский, всего пять месяцев выполнявший обязанности государственного секретаря был выслан в Авиньон. Король, прощаясь с Люсонским епископом, сказал: «Наконец-то мы избавились от вашей тирании». Самонадеянный юный монарх, разумеется, не мог предвидеть, что худощавый епископ впоследствии станет одним из самых знаменитых людей Франции — кардиналом и герцогом де Ришелье, который сделается подлинным хозяином страны и в мировой истории полностью затмит своим сиянием бесцветного Людовика XIII.

В изгнании Ришелье занимался литературой и богословием в совершенном уединении. За это время он написал два богословских труда: «Защита основных положений католической веры» и «Наставления для христиан». Но он не собирается сдаваться.

Во Франции между тем пылалют пожары восстаний. Возвышение новых фаворитов, которые хотят только брать и не могут ничего дать, вызывало бурное возмущение аристократии. Провинции, подстрекаемые принцами Конде, Суассоном и Буиольоном, бунтуют против короля. Королева-мать присоединяется к этому дружному хору противников молодого монарха, и Людовик XIII, не в силах противостоять нажиму, был вынужден идти на уступки. Мария Медичи добивается возвращения в Париж, откуда она была выслана. О том же мечтает и Ришелье, стремясь к продолжению политической карьеры.

14 декабря 1621 г. внезапно скончался королевский фаворит Альбер де Люинь, достигший титула коннетабля. Это событие имело большое значение для епископа Люсонского, ибо Мария Медичи давно желала отблагодарить его кардинальским титулом, но этому противодействовал де Люинь. Теперь эта главная помеха отпала. В 1622 году королева-мать соглашается примириться с сыном, но с одним условием — епископ Люсонский, так много для нее значивший, должен стать кардиналом.

Кардинал Ришелье-первый министр Франции.

Король разрешил Ришелье присоединиться к королеве-матери в надежде, что он окажет на нее умиротворяющее воздействие. Как часть компромисса короля с Марией, 5 сентября 1622 г. Арман Жан дю Плесси, бывший епископ Люсонский, стал кардиналом дю Плесси, ему было тогда 37 лет. В поздравительном письме папа Григорий XV писал ему: «Твои блестящие успехи настолько известны, что вся Франция должна отметить твои добродетели… Продолжай возвышать престиж церкви в этом королевстве, искореняй ересь «.

Но Людовик продолжал относиться к Ришелье с недоверием, так как понимал, что всеми дипломатическими победами его мать обязана кардиналу. Несколькими месяцами позже, в августе, действующее правительство рухнуло, и по настоянию королевы-матери Ришелье вошёл в состав Королевского совета и стал «первым министром» короля – пост, на котором ему было суждено пробыть 18 лет. Когда 29 апреля 1624 года Ришелье впервые вошел в зал заседаний французского правительства, он так взглянул на присутствующих, в том числе и на председателя, маркиза Ла Вьевиля, что всем сразу стало понятно, кто отныне здесь хозяин. С этого момента и до конца жизни Ришелье оставался фактическим правителем Франции. Отныне Ришелье стал служить Людовику XIII, а не прихотям его взбалмошной матери. Разумеется, Мария Медичи разгневалась, когда осознала изменение ситуации, но это произошло не сразу. Кардинал дю Плесси прекрасно понимал, что ему не удастся избежать жестокого столкновения с королевой-матерью.

С самого первого дня во власти Ришелье стал объектом постоянных интриг со стороны тех, кто пытался его «подсидеть». Чтобы не стать жертвой предательства, он предпочитал никому не доверять, что вызывало страх и непонимание окружающих. В Париже кардинал Ришелье сумел доказать свою незаменимость и в 1624 году возглавил новое правительство. По части интриг первый министр не знал себе равных.

Цели и задачи первого министра.

В «Политическом завещании» (6) Ришелье в деталях описывает программу правления и определяет приоритетные направления внутренней и внешней политики: «Поскольку Ваше Величество решило открыть мне доступ в Королевский совет, тем самым оказывая мне огромное доверие, я обещаю приложить всю свою ловкость и умение, вкупе с полномочиями, которые Ваше Величество соблаговолит мне предоставить, для уничтожения гугенотов, усмирения гордыни аристократов и возвеличевания имени короля Франции до тех высот, на которых ему положено находиться».

«Он задумал укрепить власть короля и свою собственную, сокрушив гугенотов и знатнейшие фамилии королевства, чтобы затем напасть на Австрийский царствующий дом и сломить могущество этой, столь грозной для Франции державы» (3), т. е. его целью было ослабление позиций династии Габсбургов в Европе и укрепление независимости Франции. Кроме того, кардинал был ярым сторонником абсолютной монархии.

Желая добиться абсолютной власти, Ришелье вступает на путь подавления любого сопротивления, ограничения привилегий отдельных городов и провинций и, в конце концов, уничтожения противников. Ришелье проводит эту политику от имени Людовика XIII. Стремление к абсолютизму вызывает недовольство, вылившееся в разрозненные, но жестокие выступления оппозиции, характерные для эпохи Религиозных войн. Для подавления сопротивления чаще всего использовались насильственные меры, независимо от того, кто выказывал недовольство — аристократы, гугеноты, члены парламента или простые граждане.

Взаимоотношение между Ришелье и королевской династией.

Насколько можно судить, король так никогда и не обрел симпатии к Ришелье, и все же с каждым новым поворотом событий Людовик попадал во все большую зависимость от своего блестящего служителя. Прочее же королевское семейство оставалось враждебным к Ришелье. Анна Австрийская терпеть не могла ироничного министра, который лишил ее какого-либо влияния на государственные дела. Герцог Орлеанский Гастон, единственный брат короля, плел бесчисленные заговоры с целью усиления своего влияния. Даже королева-мать, всегда отличавшаяся амбициозностью, почувствовала, что прежний ее помощник стоит у нее на пути, и вскоре стала самым серьезным его противником. Предугадать чем закончится размолвка между королевой-матерью и кардиналом Ришелье было не легко. Страсть, которая издавна влекла Ришелье к королеве (Анне Австрийской), послужила оружием против него. Королева-мать поставила короля в известность, что Кардинал влюблен в королеву, его супругу. Это сообщение возымело действие, и король был чувствительно им задет. Больше того, казалось, что он был расположен прогнать Кардинала и даже спросил королеву-мать, кого можно было бы поставить вместо него во главе правительства…

Но королева-мать промедлила. Кардинал же, получив в свое распоряжение достаточно времени и все необходимые средства, сумел развеять ревность короля и оградить себя от происков королевы-матери. Итак, кардиналу предстояло единоборство с королевой-матерью. В30-е годы Ришелье скажет: «Я — ее ставленник. Это она возвысила меня, открыла путь к власти, даровала мне аббатства и бенефиции, благодаря которым из бедности я шагнул в богатство. Она убеждена, что всем я обязан ей, что она вправе требовать от меня абсолютного повиновения и что у меня не может быть иной воли, кроме ее собственной. Она не в состоянии понять, что с того самого дня, когда она поставила меня у штурвала корабля, я стал ответствен только перед Господом Богом и королем… Душой и умом она тяготеет исключительно к католической политике. Для нее безразлично, что Франция была бы унижена. Она не может примириться с тем, что, сражаясь с протестантизмом внутри страны, я в то же время поддерживаю союз с ним за ее пределами… У нее претензии женщины и матери: я помешал ей передать Монсиньору (Гастону Орлеанскому), который, увы, возможно, унаследует трон, право на управление Бургундией и Шампанью. Я не могу допустить, чтобы охрана наших границ попала в столь слабые руки. Она считает меня врагом ее дочерей на том основании, что одну из них я выдал замуж за протестантского государя (Карла I Английского), а с мужьями двух других — королем Испании и герцогом Савойским — нахожусь в состоянии войны. Все разделяет нас, и это навсегда. Будущее зависит только от воли короля». Всю жизнь кардинал заботился о том, чтобы его собственная воля выглядела как воля короля.

Ришелье обладал широким и проницательным умом, крутым и трудным нравом; он был щедр, смел в своих замыслах, но вечно дрожал за себя. Все, кто не покорялись его желаниям, навлекали на себя его ненависть, а чтобы возвысить своих ставленников и сгубить врагов, любые средства были для него хороши.

Обуздание знати.

Ришелье жестоко и с величайшим политическим мастерством подавлял группировки мятежных придворных. В 1626г. центральной фигурой в интриге против кардинала стал молодой маркиз де Шале, который поплатился за это жизнью. Всего за несколько недель до своей смерти в 1642г. Ришелье раскрыл последний заговор, центральными фигурами которого стали маркиз де Сан-Мар и Гастон Орлеанский. Последнего, как всегда, спасла от кары королевская кровь, но Сан-Мар был обезглавлен. В период между этими двумя заговорами наиболее драматическим испытанием прочности позиций Ришелье стал знаменитый «день одураченных» – 10 ноября 1631г. В этот день король Людовик ХIII в последний раз пообещал отправить своего министра в отставку, и по всему Парижу разнеслись слухи, что королева-мать одержала победу над своим врагом. Однако Ришелье удалось добиться аудиенции короля, и к наступлению ночи все его полномочия были подтверждены, а действия санкционированы. «Одураченными» оказались те, кто поверил ложным слухам, за что и поплатились смертью, либо изгнанием.

Сопротивление, проявлявшееся в иных формах, встречало не менее решительный отпор. Несмотря на свои аристократические пристрастия, Ришелье сокрушил мятежную провинциальную и знать, настаивая на ее покорности королевским официальным лицам. В 1632г. он добился вынесения смертного приговора за участие в мятеже герцогу де Монморанси, генерал-губернатору Лангедока и одному из самых блестящих аристократов. Ришелье запретил парламентам (высшим судебных органам в городах) подвергать сомнению конституционность королевского законодательства. На словах он прославлял папство и католическое духовенство, но по делам его было видно, что главой церкви во Франции является король.

Холодный, расчетливый, весьма часто суровый до жестокости, подчинявший чувство рассудку, Ришелье крепко держал в своих руках бразды правления, с зоркостью и дальновидностью замечал грозящую опасность, предупреждал ее при самом появлении. В борьбе со своими врагами Ришелье не брезговал ничем: доносы, шпионство, грубые подлоги, неслыханное прежде коварство — все шло в ход. Его тяжелая рука в особенности давила молодую, блестящую аристократию окружавшую короля.

Подавление протестантов.

Другим важным источником оппозиции, сокрушенным Ришелье со свойственной ему решительностью, являлось гугенотское (протестантское) меньшинство. Примирительный Нантский эдикт Генриха IV от 1598 гарантировал гугенотам полную свободу совести и относительную свободу богослужения. Он оставлял за ними большое число укрепленных городов – в основном на юге и юго-западе Франции. Не вызывал сомнения тот факт, что протестанты хотят создать во Франции государство в государстве со своими начальниками, структурой и политикой. Уже в 1610 году насчитывается около 200 крепостей протестантов, возглавляемых комендантами. Каждый такой город — крепость располагает военным корпусом, в котором командиры выполняли приказы аристократов — гугенотов. А по необходимости города, участвующие в Религиозном движении могли выставить против короля свои гарнизоны, дворянские формирования и народное ополчение в количестве 25 тысяч человек, что намного превышает численность регулярных королевских войск. Крепость Ла-Рошель, насчитывающая 20 тысяч жителей, выглядит настоящей столицей протестантов и является последним оплотом гугенотов в самом сердце монархии. Таким образом, королевское государство оказывается в состоянии войны с государством протестантским. Ришелье усматривал в этой полунезависимости угрозу государству, особенно во время войны. Участие, принятое гугенотами в 1627г. в нападении англичан с моря на побережье Франции, послужило для правительства сигналом к началу действий. К январю 1628г. была осаждена крепость Ла-Рошель – опорный пункт протестантов на берегу Бискайского залива. Ришелье взял на себя личное руководство кампанией, и в октябре непокорный город капитулировал после того, как около15 тыс. его жителей умерли от голода. В 1629г. Ришелье завершил религиозную войну великодушным примирением – мирным соглашением в Але, в соответствии с которым король признавал за своими подданными-протестантами все права, гарантированные им в 1598г., за исключением права иметь крепости. Гугеноты проживали во Франции как официально признанное меньшинство до 1685г, но после взятия Ла-Рошели их способность противостоять короне была подорвана.

Внешняя политика.

Ришелье уделил много сил и внимания борьбе со всемогуществом Испании. В 1630 г. по его решению Франция стала помогать деньгами Швеции, вступившей в Тридцатилетнюю войну с Испанией. В этом же году в ходе сложных интриг Ришелье отказался подписывать Регенсбургский мир, в ответ Испания обратилась к Папе Урбану VIII с просьбой отлучить Людовика XIII от церкви. Ришелье находился на грани провала, поскольку его отношения с королем были весьма сложными, а рьяная католичка Мария Медичи просто впала в истерику. Когда Ришелье возвратился во Францию, она потребовала отставки кардинала, но Людовик не пошел на это, стремясь сохранить политическую независимость от матери. Ришелье был единственным, кто мог ему в этом содействовать, поэтому он сохранил сан кардинала и место первого министра. Оскорбленная королева-мать покинула двор и отправилась в Нидерланды, находившиеся под властью испанских Габсбургов, прихватив с собой младшего брата короля.

В 1635 г. Франция стала принимать участие в военных действиях одновременно в Нидерландах, Германии, Италии и Испании, то есть во всех владениях семейства Габсбургов. Но в ответ в 1636 г. испанские войска вошли в Пикардию и Гиень, а немецкие — в Бургундию. Испанцы даже двинулись на Париж, но вернулись, будучи разбиты в 20 лье от столицы.

Война становится самым могущественным фактором усиления авторитета короля, который берет на себя роль главнокомандующего. Своим размахом, человеческими жертвами и финансовыми затратами война оправдывает использование крайних мер во имя «спешных нужд государства». Этими словами начинаются многие эдикты, навязывающие народу налоговые новшества. Вскоре налоги в казну уже превышают церковную десятину.

Благодаря усилиям кардинала Франция успешно противостояла Испании. В 1634 г. Ришелье добился успеха еще в двух очень важных делах: во-первых, Лотарингия перешла под власть французского короля, во-вторых, удалось вернуть в Париж Гастона Орлеанского, младшего брата короля; ведь Гастон, находясь вне поля зрения Ришелье, представлял большую опасность, ибо, как магнит, притягивал к себе всех недругов Франции.

Экономика.

Что касается экономики, Ришелье практически ничего в ней не понимал. Он объявлял войны, не задумываясь о снабжении армии, и предпочитал решать проблемы по мере их поступления. Кардинал следовал доктрине Антуана де Монткристьена и настаивал на независимости рынка. При этом он делал упор на производство товаров на экспорт и препятствовал импорту предметов роскоши. В сфере его экономических интересов было стекло, шелк, сахар. Ришелье ратовал за строительство каналов и расширение внешней торговли, причем сам часто становился совладельцем международных компаний. Именно тогда началась французская колонизация Канады, Западной Индии, Марокко и Персии. Организованные им торговые компании для ведения дел с заморскими территориями оказались неэффективными, но защита стратегических интересов в колониях Вест-Индии и Канады открыла новую эру в создании Французской империи.

В последние годы жизни кардинал Ришелье был вовлечен в очередной религиозный конфликт. Он возглавлял оппозицию папе Урбану VIII, поскольку в планы Франции входило расширение сферы влияния в Священной Римской империи. При этом он оставался преданным идеям абсолютизма и боролся c галликанцами, покусившимися на Папскую власть.

Смерть кардинала Ришелье.

В последние месяцы жизни Ришелье на него было совершено несколько покушений. Однако кардиналу удалось умереть своей смертью, причем на смертном одре он дал будущему Людовику XIV пять советов о том, как управлять страной . Осенью 1642 года Ришелье посетил целебные воды в Бурбон-Ланси, ибо здоровье его, подточенное многолетним нервным напряжением, таяло на глазах. Даже будучи больным, кардинал до последнего дня по несколько часов диктовал приказы армиям, дипломатические инструкции, распоряжения губернаторам различных провинций. 28 ноября наступило резкое ухудшение. Врачи ставят еще один диагноз — гнойный плеврит. Кровопускание не дало результата, лишь до предела ослабило больного. Кардинал временами теряет сознание, но, придя в себя, пытается еще работать. В эти дни рядом с ним неотлучно находится его племянница герцогиня д’Эгийон. 2 декабря умирающего навещает Людовик XIII. «Вот мы и прощаемся, — слабым голосом говорит Ришелье.- Покидая Ваше Величество, я утешаю себя тем, что оставляю Ваше королевство на высшей ступени славы и небывалого влияния, в то время как все Ваши враги повержены и унижены. Единственно, о чем я осмеливаюсь просить Ваше Величество за мои труды и мою службу, это продолжать удостаивать Вашим покровительством и Вашим благоволением моих племянников и родных. Я дам им свое благословение лишь при условии, что они никогда не нарушат своей верности и послушания и будут преданы Вам до конца». Затем Ришелье своим единственным преемником называет кардинала Мазарини. Людовик XIII обещает выполнить все просьбы умирающего и покидает его. На следующий день король наносит еще один, последний, визит Ришелье. В течение часа они беседуют с глазу на глаз. Людовик XIII вышел из комнаты умирающего чем-то очень взволнованный. Правда, кое-кто из свидетелей утверждал, что король был в веселом расположении духа.

Ришелье умер в Париже 5 декабря 1642 года, не дожив до триумфа в Рокруа и сломленный многочисленными болезнями. Ришелье был похоронен в церкви на территории Сорбонны, в память о поддержке, оказанной университету Его Высокопреосвященством кардиналом.

Заключение.

Отвечая на вопрос, поставленный целью работы, можно сделать следующий вывод: политика Ришелье была направлена на поиск компромисса между крупной землевладельческой аристократией и нарождающейся мелкой и средней буржуазией. Его талант в области заключения компромисса, особенно нужный политикам нашего времени, говорит нам о том, что Ришелье был искусный политиком и тонким дипломатом, опережающим своих современников в этой области.

Эпоха Ришелье — эпоха перехода от традиционного общества к индустриальному, и во Франции это выразилось в укреплении абсолютизма. Закончились религиозные войны, королевская власть утвердилась перед двумя врагами: католической лигой и гугенотской партией. Почти полностью отвоёваны территории Франции, ещё недавно захваченные Испании.

Как личность Ришелье был противоречив. Восхищает его способность оставаться невозмутимым в любой ситуации и тем не менее с ним случались припадки, когда он не мог контролировать себя — это было нервное заболевание. Несомненно, он обладал сильной волей: 18 лет, преодолевая физическую слабость и умственную болезнь, он управлял Францией. Как хороший психолог он умел расположить к себе человека, но никогда не становился ему другом. Ришелье ненавидели и боялись многие, но даже враги признают его достижения: централизация власти и создание абсолютизма, воссоздание служилого дворянства, а тем самым и социальной опоры власти, создание первого Европейского равновесия.

Политика, проводимая Ришелье, характеризуется следующими достижениями:

во внутренней политике он устранил всякую возможность полномасштабной гражданской войны между католиками и протестантами. Будучи противником гугенотов (протестантов), лишил их политических прав и военных привилегий. Но в то же время, дарованная им свобода отправления культа и судебные гарантии положили конец религиозным войнам во Франции.

Ему не удалось покончить с традицией дуэлей и интриг среди провинциальной знати и придворных, но благодаря его усилиям неповиновение короне стало считаться не привилегией, а преступлением против страны. Ришелье значительно укрепил позиции королевского совета во всех сферах управления.

Неуклонное служение ясно осознанным целям, широкий практический ум, ясное понимание окружающей действительности, умение пользоваться обстоятельствами — все это обеспечило за Ришелье видное место в истории Франции. Ришелье стремился к укреплению абсолютизма, содействовал развитию культуры и литературы, основал «Французскую Академию», содействовал реконструкции Сорбонны. Он покровительствовал художникам и поэтам, поощрял таланты, способствовал расцвету французского классицизма. Он и сам был весьма плодовитым драматургом, его пьесы печатались в первой открытой по его инициативе королевской типографии.

Во время своего правления Ришелье провёл административные, финансовые, военные реформы, подавлял феодальные мятежи, народные восстания.

Его современники-французы не любили его и радостно праздновали избавление от тирании, однако в наше время французы считают его одним из величайших людей в истории Франции.

Библиография:

Исторические источники:

Андреев А.Р. Гений Франции, или Жизнь кардинала Ришелье. (Документальное историческое исследование).- М., 1997.

Внутренняя политика французского абсолютизма.1633-1649гг. Сборник документов. Под. ред. А.Д.Люблинской.- М.-Л., 1966.

Ларошфуко Ф. Мемуары. Максимы. — Л., 1971.

Монтескье Ш.Л. Избранные произведения М.,1955.

Сказкин С.Д. Старый порядок во Франции М.-Л.,1925(История в источниках).

Ришелье А.Ж.. Политическое завещание. — П., 1949

Литература:

История средних веков (XV — XVII века). Хрестоматия.-часть 2. — М., 1974.

История Франции. Под. Ред. А.З.Манфреда.- том 1, М., 1972 год;

История средних веков. Под Ред. С.Д. Сказкина.- том 1, М., 1977 год.

Кнехт Р.Д. Ришелье.-М.,1997.

Савин А.Н. Век Людовика XIV.-М.,1970.

Люблинская А.Д. французский абсолютизм в первой трети XVII в.- Л., 1965.

Люблинская А.Д. Франция при Ришелье. Л., 1982.

Хрестоматия по истории средних веков.- том1, М.,1961.

Хачатурян Н.А. Сословная монархия во Франции XIII-XV вв.- М., 1989.

19

Содержание

Введение

Глава 1:Духовное становление Гази-Магомеда

Глава 2: Походы Гази-Магомеда

Глава3: Гимринская башня

Заключение

Список литературы

Введение

«Все, все в этом крае прекрасно…» — писал Лермонтов о Кавказе. Но не красоты Кавказа, вдохновлявшие поэтов на создание прекраснейших произведений, привлекали с давних пор внимание российского самодержавия к этому краю.

«Для России, — писал Р. Фадеев, крупный знаток кавказской войны, — Кавказский перешеек — вместе и мост, переброшенный с русского берега в сердце Азиатского материка, и стена, которою заставлена Средняя Азия от враждебного влияния, и передовое укрепление, защищающее оба моря: Черное и Каспийское»1.

Овладение Кавказом обеспечивало Российской империи не только господство на морях и в Средней Азии, но и возможность дальнейшего продвижения в страны Востока и Юго-восточной Европы. К этому следует добавить, что плодороднейшие земли Предкавказья были издавна предметом страстного вожделения русских помещиков.

Вот почему первые попытки проникновения царской России на Кавказ относятся еще к XVI веку. К началу XIX столетия Россия прочно утвердилась в Закавказье. Но «…мало было, — пишет тот же Фадеев, — занять Закавказье. Покуда горы не были покорены, занятие это ничего не значило: каждая война ставила на карту судьбу Кавказского перешейка и сопряженную с ней участь всех южно-российских пределов». Начав завоевание Кавказа, царизм уже не мог остановиться на достигнутом. Неприступные горы Дагестана, дремучие леса Чечни, населенные народом, выше всего ценившим свободу и независимость, — вот крепости, которые должен был взять царизм, чтобы довести дело завоевания Кавказа до конца.

После войны 1812 г. царизм приступил к систематическому завоеванию Восточного Кавказа. С этой целью войска, действовавшие против Персии и Турции, были направлены против горцев, которые не желали добровольно сдаться царизму. Истребление горцев шло под благовидным предлогом «защиты русских пределов от набегов и хищничества» Рассматривая горцев как диких зверей и «хищников», завоеватели объясняли борьбу, которую горцы вели за свою землю и свободу, «кровожадными инстинктами».

Эта удобная точка зрения, оправдывающая любые жестокости и насилия, получила широкое распространение не только среди офицеров, солдат, которым ее усиленно прививали, обывателей, но и среди историков. Даже официальный историк кавказских войн Н.Ф. Дубровин, автор шеститомной «Истории войны и владычества русских на Кавказе», отдел о черкесах начинает рубрикой: «Одежда черкеса, его жизнь и хищничество». А ведь Дубровин был непременным секретарем Академии наук!1

12 мая 1818 года Ермолов отдал войскам приказ перейти Терек и оттеснить чеченцев от реки. Это вторжение стало началом кавказской войны, обернувшейся беспримерной трагедией для народов Кавказа и России.

10 июня на реке Сунже близ Ханкальского ущелья, открывающего дорогу в глубь Чечни, была заложена крепость Грозная.

На протесты горцев, что этим нарушаются договор 1781 г. и другие соглашения, заключенные народами Кавказа с Россией, Ермолов отвечал, что выполняет волю императора, и войны не боится.

На Кавказ были направлены силы, даже большие чем просил Ермолов. Шесть имевших боевой опыт пехотных полков – Апшеронский, Тенгинский, Куринский, Навагинский, Мингрельский и Ширванский пополнили Грузинский корпус, больше теперь походивший на армию.

Ермолов с новой силой принялся осуществлять свои проекты. Захваченные земли заселялись казаками и крестьянами из российских губерний. Но это только еще более ожесточило горцев, которые после разрозненных стычек решили объединиться для решительного отпора. Сопротивление дагестанцев возглавили Ахмед-хан Аварский и Гасан-хан Мехтулинский1.

В 1818 году Авария, Мехтула, Казикумух, Табасарань и Акуша заключили между собой союз племен против Ермолова, но были им беспощадно разгромлены. Через год восстала Чечня — и так же неудачно.

Ермолов уничтожает Мехтулинское ханство, приводит к присяге акушинцев и нагоняет страх на ханов Аварии и Казикумуха.

Расправившись с Дагестаном, он переносит бои в Чечню. Начинается знаменитая эпоха завоевания Кавказа топором, так величаво воспетая русской поэзией. В ответ на войну топора Чечня начинает войну кинжала, тоже красиво описанную в стихах.

Кадий Абдул-Кадыр и популярный чеченский наездник Бей-Булат скликают народ против русских. Легко создавались боевые отряды в стране, из месяца в месяц вырубаемой, выжигаемой и вытаптываемой царскими полками. Сеять кукурузу стало делом более рискованным, чем сражаться. Кукуруза редко успевала созреть на полях, которые то и дело оказывались полями сражений. Между тем набеги на казачьи станицы способны были кормить почти регулярно, и для бедного человека война с казаками была большим подспорьем. «Чеченец того времени, если он еще сохранил быка, осла или хотя бы жену, не оставлял еще мысли засеять клочок земли кукурузой или просом и оставаться хозяином»,— писал один из современников2.

Ядро отрядов составляла беднота, у которой ничего не осталось, кроме оружия. Такую вольницу и собрал вокруг кадия Абдул-Кадыра знаменитый джигит Бей-Булат. Начало его деятельности в 1802 году было печально. Он был разбит в первом же бою возле аула Шали. Абдул-Кадыр погиб, а Бей-Булат, едва спасшись, объединился с другим известным чеченским джигитом — Джантемиром. Их ждал новый разгром, в котором счастливый Бей-Булат снова остался жив и тотчас же начал третье восстание, опять неудачное. Троекратное поражение Бей-Булата не испугало чеченцев. Джигит, не унывающий в поражении,— хороший вождь. Восстание разгорелось с новой силой. Под знамя Бей-Булата сходились головорезы со всей Кубани и Чечни.

Появился второй герой — Джембулат. В Дагестане вспыхнула романтическая звезда Аммалат-бека, потом прогремевшего на всю Россию в романе Марлинского. Не успел Ермолов справиться с Аммалат-беком, как Джембулат зажег казачьи хутора вдоль реки Кубани, а три тысячи черкесов во главе с легендарным Казбичем переправились через нижнюю Кубань у Колоусского лимана. Черкесы были разбиты, но Казбич, подобно Бей-Булату, молниеносно собрал свежие силы. Тогда генерал Власов по приказу Ермолова поджег семнадцать аулов и сто девятнадцать хуторов, и черкесы притихли. Но не успела Кубань покрыться льдом в декабре 1821 года, Казбич появился у Екатеринодара1. В течение пяти последующих лет имя его встречается во всех военных донесениях. В горах его популярность почти равна бей-булатовой, а затем оба они сходят с военной арены: Казбич погибает в бою, а Бей-Булат, принявший русское подданство, умирает от руки кровника. В 1825 году Ермолов смирил Чечню неслыханной жестокостью. Чечня лежала в развалинах. То доблестное, что делали Казбич, Бей-Булат, Джембулат и десятки других, менее удачных джигитов, было явно обречено на гибель. Абречество изживало себя. Не дерзостью отдельных джигитов можно было сковать и отбросить русских.

Нужны были новые средства, новые силы, новая воля.

Глава 1: Духовное становление Гази-Магомеда

Магомед был внуком ученого Исмаила, родился в селении Гимры. Отец его не пользовался народным уважением, не иным особенных способностей и придерживался вина. Когда Магомеду минуло десять лет, отец отправил его к другу в Каранай где он и обучился арабскому языку. Он окончил свое образование в Араканах у Сагида-Эфенди, славящегося своею ученостью, но придерживающегося также вина. Магомед был очень набожным человеком, отличался своею строгостью жизни, серьезным направлением ума, необычайным пристрастием к учению, склонностью к уединению и самосозерцанию, во время которого он даже затыкал уши воском, чтобы не развлекаться. Шамиль говорил про него: «он молчалив как камень»1. Саид Араканский был, очевидно, неплохим знатоком Корана, но жизнь праведника не считал для себя обязательной, ни в коей мере. Анекдоты Саид-Эффенди были известны не менее его проповедей. Что же до его политических симпатий, то они давно уже склонились к русской власти. Этот начитанный старик настолько хорошо умел толковать священную книгу со всеми её противоречиями, что способен был оправдать отличнейшими цитатами любой аморальный поступок.

В конце концов, они поссорились, и Магомет с Шамилем покинули Араканы. Юноши искали ответ на то как сделать жизнь лучше и чище, и, не получив его у Саида, начали поиски в другом месте. Странствия то сводили Шамиля и Магомеда, то вновь разводили их пути. Оставаясь близкими друзьями, они шли к знаниям разными тропами, полагая, что таким образом постигнут больше. И всюду Шамиль слышал о необыкновенных дарованиях Магомеда, а тот – об удивительном ученом Шамиле. Встречаясь, они делились постигнутым, жарко спорили и вновь расходились.

Решив, что дальнейшее учение ничего нового ему уже не даст, Магомет стал муллою, вероучителем, и со всем азартом своего мрачного фанатизма отдался проповеди шариата — гражданских законоположений Корана. Вдохновенный, суровый проповедник, он быстро снискал широкую популярность среди своих воинственных земляков. Его стали называть Кази-мулла — «непобедимый мулла», и движение молодого духовенства за реформы нашло в нем энергичного и умного идеолога. Но однажды вернувшись в Гимры, Шамиль нашел своего друга в весьма возбужденном состоянии. Магомед уже целый месяц маялся от нетерпения, желая посвятить Шамиля в свои отнюдь не отшельнические планы. Убедившись, что знаний в Дагестане — целые горы, а веры, добра и справедливости становится все меньше, что родники истины высыхают, не успев утолить черствеющие души, Магомед вознамерился расчистить благодатные источники, чтобы спасти гибнущий в грехах и невежестве народ. Магомеду не пришлось долго убеждать друга, который давно уже был готов к подобному повороту дела. Тем более что беды и нашествия, обрушившиеся на Дагестан, оба считали наказанием Аллаха за ослабление веры. Божественная воля, избравшая Магомеда своим орудием, преобразила доселе кроткого алима в яростного обновителя веры. Первым делом Магомед обрушился на адаты — древние горские обычаи, которые не только противоречили шариату — мусульманскому праву, но и были главным препятствием к объединению горцев. Как писал хронист аль-Ка-рахи: «На протяжении последних веков дагестанцы считались мусульманами. У них, однако, не имелось людей, призывающих к проведению в жизнь исламских решений и запрещающих мерзкие с точки зрения мусульманства поступки»1. Адаты в каждом обществе, ханстве, а порой и в каждом ауле были свои. Кровная месть, опустошавшая целые области, тоже была адатом, хотя шариат запрещает кровомщение против кого-либо, кроме самого убийцы. Похищение невест, работорговля, земельные междоусобицы, всевозможные насилия и притеснения — множество давно прогнивших обычаев толкали Дагестан в хаос беззакония. В феодальных владениях, на глазах царских властей, процветало варварство: ханы сбрасывали неугодных со скал, выменивали дочерей провинившихся крестьян на лошадей, выкалывали глаза, отрезали уши, пытали людей каленым железом и обливали кипящим маслом. Царские генералы тоже не особенно церемонились, когда речь шла о наказании непокорных1. И все же адаты были для горцев привычны и понятны, а шариат, как закон для праведников, казался делом слишком обременительным. Одни лишь проповеди, даже самые пламенные, неспособны были вернуть горцев на путь истинный. И молодые адепты не замедлили присовокупить к ним самые решительные действия. Для наглядности они решили испытать гимринского муллу. Когда горцы собрались на годекане обсудить последние новости, Шамиль сообщил мулле, что его бык забодал корову Шамиля, и поинтересовался, что мулла даст ему в возмещение убытка. Мулла ответил, что ничего не даст, так как, по адату, не может отвечать за глупое животное. Тогда в спор вступил Магомед, сказав, что Шамиль все перепутал, и это корову муллы забодал бык Шамиля. Мулла переполошился и начал убеждать собравшихся, что ошибся и что, по адату, с Шамиля причитается компенсация. Гимринцы сначала рассмеялись, а затем заспорили — что же для них лучше: адаты, которые позволяют судить и так и этак, или шариат — единый закон для всех. Спор был готов перерасти в стычку, но Магомед легко объяснил горцам их заблуждения и нарисовал такую пленительную картину всенародного счастья, ожидавшего горцев, если те станут жить по вере и справедливости, что решено было безотлагательно ввести в Гимрах священный шариат, а неправедного муллу удалить из общества вместе со списками богомерзких адатов.

Прослышав о новшествах, в Гимры поспешили соседи, приглашая ввести шариат и у них. По такому случаю, Магомед написал «Блистательное доказательство отступничества старшин Дагестана». В этом страстном трактате он обрушился на приверженцев адата:

«Нормы обычного права — собрания трудов поклонников сатаны.

…Как же можно жить в доме, где не имеет отдыха сердце, где власть Аллаха неприемлема?

Где святой ислам отрицают, а крайний невежда выносит приговоры беспомощному человеку?

Где презреннейший считается славным, а развратный — справедливым, где мусульманство превращено в невесть что?

…Все эти люди разбрелись к нынешнему времени из-за бедствий и вражды.

Их беспокоят свое положение и свои дела, а не исполнение заповедей Аллаха, запрет осужденного исламом и верный путь. Из-за своего характера и грехов они раздробились и ими стали править неверные и враги. Я выражаю соболезнование горцам и другим в связисо страшной бедой, поразившей их головы. И говорю, что если вы не предпочтете покорность своему Господу, то да будьте рабами мучителей»1.

Это воззвание стало манифестом вспыхнувшей в горах духовной революции.

Магомед обходил аул за аулом, призывая людей оставить адаты и принять шариат, по которому все люди должны быть свободны и независимы, и жить, как братья. По словам очевидцев, проповеди Магомеда «будили в душе человека бурю». Шариат распространялся, как очистительный ливень, сметая недовольных мулл, лицемерных старшин и терявшую влияние знать. Кази-мулла собрал вокруг себя уже много мюридов, и его проповедь звучала по всей Аварии. Жить по Корану и бороться с неверными! — таков был смысл его учения. Популярность молодого муллы вскоре разошлась по всей стране. О Кази-мулле заговорили на базарах, в ханских дворцах, в кельях отшельников. Аслан-хан Казикумухский вызвал Магомеда к себе и стал упрекать, что он подбивает народ к непослушанию: «Кто ты такой, чем ты гордишься, не тем ли, что умеешь изъясняться на арабском языке?» — «Я-то горжусь, что я ученый, а вот ты чем гордишься? — отвечал гость. — Сегодня ты на троне, а завтра можешь оказаться в аду». Объяснив хану, что ему следует делать и как себя вести, если он правоверный мусульманин, Магомед обернулся к нему спиной и начал обуваться. Ханский сын, изумленный неслыханной дерзостью, воскликнул: «Моему отцу наговорили такое, что собаке не говорят! Если бы он не был ученым, я отрубил бы ему голову!» Выходя из дома, Магомед бросил через плечо: «Отрубил бы, если бы Аллах позволил»1. Власти не придали особого значения новому движению шариатистов, полагая, что они могут быть даже полезны в смысле обуздания ханов, дикие нравы которых возбуждали у населения ненависть к властям. Зато силу нового учения хорошо понял почитаемый в горах ученый Саид Араканский. Он написал своим бывшим ученикам письма, в которых требовал оставить опасные проповеди и вернуться к ученым занятиям. В ответ Магомед и Шамиль призвали его поддержать их в деле введения шариата и сплочения горцев для освободительной борьбы, пока царские войска, расправившись с восставшими чеченцами и жителями Южного Дагестана, не принялись за высокогорные аулы, которым уже некого будет звать на помощь. Араканский не соглашался, полагая, что дело это безнадежное и непосильное. Тогда Магомед обратился к его многочисленным ученикам: «Эй, вы, ищущие знаний! Как бы ваши аулы не превратились в пепелища, пока вы сделаетесь большими учеными! Сайд может дать вам только то, что имеет! А он — нищий! Иначе бы ему не понадобилось царское жалованье!»2. Уязвленный, Араканский собрал своих сторонников и открыто выступил против Магомеда. Но было уже слишком поздно. Приверженцы шариата явились в Араканы и разогнали отступников. Сайд бежал к шамхалу Тарковскому, сказав, что его кусает щенок, которого он сам выкормил. Сайд любил хорошее вино, и в Араканах его оказалось достаточно, чтобы исполнить волю Магомеда: дом бывшего учителя был залит вином доверху, пока не рухнул. Ручейки с дьявольским зельем текли по аулу несколько дней, а захмелевшие ослы и домашняя птица изрядно повеселили араканцев. Горячие приверженцы нового учения сравнивали Магомеда с самим Пророком. Люди переставали платить налоги и подати, наказывали отступников, возвращались к истинной вере. Брожения и бунты охватывали уже подвластные царским властям области. Ученый тарикатист, созерцатель — Джемал-Эддин, служивший секретарем казикумухского хана, выразил желание познакомиться с молодым проповедником, но без мысли сделать из него тарикатиста. Джемал-Эддин был «молодым» вероучителем, лишь недавно получившим право благовествовать тарикат от Курали-Магомы из села Яраги, и ему нужны были дельные ученики.

Натура Кази-муллы не выносила абстрактных увлечений. Он чувствовал себя бессильным углубиться в мистику тариката и с грубой иронией ответил Джемал-Эддину, что не считает себя способным к принятию таких высоких истин, как истина тариката. Дело в том, что Коран состоит из трех разделов — шариата, тариката и хакикята. Шариат — это свод предначертаний гражданского права, нормативы практической жизни; тарикат — указания нравственного пути, так сказать, школа праведников, и хакикят — религиозные видения Магомета, составляющие в глазах мусульман высшую степень веры1. В феодальных условиях демократический шариат был забыт и не выполнялся. Его прямолинейную логику заменили устные обычаи — адаты, которые, нагромождаясь столетиями, создали из гражданского права непроходимое болото примет, обрядов, преданий. На основе устного законодательства и росла тирания феодалов. Адаты опутывали народ крепче цепей, и Кази-мулле, прежде всего, пришлось столкнуться с противодействием феодалов. Чтобы вернуться к законам Корана, надо было сначала изъять из рук ханства суд. Таким образом, борьба за чистоту веры невольно становилась борьбой политической, и тот, кто посвящал себя ей, отказывался от всех степеней «святости». Именно это дело избрал для себя неистовый Кази-мулла. Джемал-Эддин же ограничивался только проповедью святости. Пути их были различны 1. Однако же они вскоре встретились. И самое неожиданное из всего, что можно было ожидать, произошло мгновенно — Джемал-Эддин легко и быстро подчинил себе Кази-муллу Последнему недоставало лишь «ясновидения», чтобы самому сделаться мюршидом, провозвестником тариката, ибо истинный мюршид без ясновидения, как известно, ничто. Обладая спасительным «ясновидением»,— уделом избранников,— человек становится чист, как стекло, и в свою очередь обретал способность видеть, как через стекло, все помыслы людей. Джемал-Эддин открыл в Кази-мулле и эту «способность» и, не откладывая дела в долгий ящик, предоставил ему право проповеди тариката в Северном Дагестане, о чем немедленно уведомил старшего мюршида — Курали-Магому. Это произвело в них необыкновенные перемены. Воинственные вожди шариатистов обратились в смиренных послушников, для которых молитвы стали средством более привлекательным, чем битвы. С тем они и вернулись. Магомеда будто подменили. Вместо кинжалов он вновь взялся за проповеди, что мало соответствовало темпераменту его последователей. Они полагали, что волчьи аппетиты ханов и прочей знати можно укротить лишь силой, а вовсе не чудодейственными молитвами. Вскоре люди стали расходиться по домам, а первоначальные успехи шариатистов обращались в пыль. Но Магомед недолго оставался в плену очарования Джамалуддина. Он уже колебался между тягой к постижению пленительных высот тариката и стремлением к решительному искоренению адатов. В конце концов, он объявил Шамилю: «Что бы там ни говорили Ярагинский с Джамалуддином о тарикате, на какой бы манер мы с тобой ни молились и каких бы чудес ни делали, а с одним тарикатом мы не спасемся: без газавата не быть нам в царствии небесном… Давай, Шамиль, газават делать»2.

Деятельность шариатистов развернулась с новой силой. К началу 1830 года большинство обществ нагорного Дагестана признало шариат, росло его влияние и в других областях. И лишь Аварское ханство, располагавшееся в самом сердце горного Дагестана, не спешило менять свои порядки, всецело полагаясь на силу войск кавказского главнокомандующего. В феврале 1830 года Магомед с 8-тысячным отрядом сподвижников уже стоял у стен Хунзаха — столицы Аварского ханства, владетелей которого Магомед считал главными виновниками падения веры и порчи общественных нравов. Аварский ханский дом был одним из самых древних и почитаемых в Дагестане. Владения его распространялись далеко за пределы Аварии. Но события начала XIX века, особенно в период правления Ермолова, нанесли ханству непоправимый урон и породили в нем раскол. Султан-Ахмед-хан, упорно сопротивлявшийся войскам Ермолова, умер в 1823 году, оставив вдову и малолетних сыновей. Объявленный наследником престола Нуцал-хан Ермоловым признан не был. Вместо него был назначен Сурхай-хан — родственник аварских ханов. В результате ханство разделилось. Но большей частью, все же управлял молодой Нуцал-хан, вернее его мать, которая по малолетству сына вынуждена была взять на себя ханские заботы. Впрочем, Баху-бика, вдова хана, справлялась с ролью регентши довольно успешно. Народ уважал ее за мудрость и необычайную храбрость. Конь, обнаженная сабля и винтовка были ей знакомы не хуже, чем самому отчаянному джигиту. В делах государственных она была тверда, в делах житейских — великодушна. Магомед предложил ханше принять шариат, объявив: «Аллаху было угодно очистить и возвеличить веру! Мы лишь смиренные исполнители его воли!» Хунзах ответил огнем. Шариатистов было мало, но они были уверены, что лучше один истинно верующий, чем сто колеблющихся. Началась битва. Был уже захвачен ханский дворец, но тут смелая ханша поднялась на крышу, сорвала с головы платок и закричала: «Мужчины Хунзаха! Оденьте платки, а папахи отдайте женщинам! Вы их недостойны!». Хунзахцы воспаряли духом и нанесли нападавшим жестокое поражение.

За эту победу Николай I пожаловал ханству знамя с гербом Российской империи. Ханша потребовала от царских властей подавить восстание и прислать в Хунзах сильное войско для удержания населения в покорности. Чтобы покончить с шариатистами, Паскевич направил к Гимрам сильный отряд. После демонстрационного артиллерийского обстрела гимринцам было велено изгнать Магомеда и выдать аманатов1. Магомед и его последователи ушли из аула и начали строить невдалеке от него каменную башню. Оборонительные башни были традиционным сооружением на Кавказе. Они строились различных форм и размеров. Бывало, что целый род помещался в одной башне, каждый этаж которой имел свое предназначение. Иногда башни строились для бежавшего кровника его родственниками. Обычно башня служила для защиты всего аула, но были и аулы, состоявшие из одних башен. Когда башня под Гимрами была закончена, Магомед сказал Шамилю: «Они еще придут на меня. И я погибну на этом месте» Позже это предвидение сбылось. Опечаленный Джамалуддин велел Магомеду «оставить такой образ действий, если он называется его мюридом в тарикате». Однако Магомед не собирался опускать руки. Под Хунзахом он потерпел поражение, но в народном мнении он одержал победу, дерзнув пошатнуть главную опору отступников в Дагестане.

Шамиль убеждал Магомеда, что для развертывания всенародной борьбы нужно нечто большее, чем убежденность в своей правоте и кинжалы. Размышления о случившемся и сомнения в правильности своих действий привели Магомеда к светилу тариката Магомеду Ярагинскому: «Аллах велит воевать против неверных, а Джамалуддин запрещает нам это. Что делать?» Убедившись в чистоте души и праведности намерений Магомеда, шейх разрешил его сомнения: «Повеления Божьи мы должны исполнять прежде людских». И открыл ему, что Джамалуддин лишь испытывал — истинно ли он достоин принять на себя миссию очистителя веры и освободителя страны.

Видя в Магомеде воплощение своих надежд и считая, что «отшельников-мюридов можно найти много: хорошие же военачальники и народные предводители слишком редки», Ярагинский наделил его духовной силой, восходящей к самому Пророку, и благословил на борьбу. Обращаясь ко всем своим последователям, Ярагинский велел: «Ступайте на свою родину, соберите народ. Вооружитесь и идите на газават»1. Молва о том, что Магомед получил разрешение шейха на газават, всколыхнула весь Дагестан. Число последователей Магомеда стало неудержимо расти. Царские власти решили положить конец деятельности шейха. Он был арестован и отправлен в Тифлис. Но, в очередной раз, явив свою необыкновенную силу, шейх легко избавился от пут и укрылся в Табасаране. Вскоре затем он появился в Аварии, обеспечивая духовную поддержку ширящегося восстания.

В том же 1830 году в аварском ауле Унцукуль состоялся съезд представителей народов Дагестана. Ярагинский выступил с пламенной речью о необходимости совместной борьбы против завоевателей и их вассалов. По его предложению Магомед был избран имамом — верховным правителем Дагестана. К его имени теперь добавлялось «Гази» — воитель за веру. Шейх наставлял избранника: «Не будь поводырем слепых, но стань предводителем зрячих». Принимая имамское звание, Гази-Магомед воззвал: «Душа горца соткана из веры и свободы. Такими уж создал нас Всевышний. Но нет веры под властью неверных. Вставайте же на священную войну, братья! Газават изменникам! Газават предателям! Газават всем, кто посягает на нашу свободу!»2.

Глава 2: Походы Гази-Магомеда

Собрав сильный отряд мюридов, Гази-Магомед спустился на плоскость и построил укрепление в урочище Чумес-кент. Отсюда он призвал народы Дагестана объединиться для совместной борьбы за свободу и независимость. Главным его советником и военным командиром стал Шамиль. Первые стычки с регулярными царскими войсками принесли горцам первые победы. Гази-Магомед взял Параул — резиденцию шамхала Тарковского. 25 мая 1831 года он осадил крепость Бурную. Но взрыв порохового погреба, унесший сотни жизней, и прибытие царских подкреплений вынудили Гази-Магомеда отступить. Мощи царских войск имам противопоставил свое нововведение — тактику стремительных малых походов. Неожиданно для всех он совершил бросок в Чечню, где с отрядом своего сторонника Ших-Абдуллы, осадил Внезапную — одну из главных царских крепостей на Кавказе. Горцы отвели от крепости воду и держали блокаду, отбивая вылазки осажденных. Только прибытие 7-тысячного отряда генерала Эммануэля спасло осажденных. Эммануэль преследовал Гази-Магомеда, разрушая по пути аулы, но попал в окружение и был разбит при отступлении в Ауховских лесах. Сам генерал был ранен и вскоре покинул Кавказ1. Гази-Магомед тем временем атаковал укрепления на Кумыкской плоскости, поджигал нефтяные колодцы вокруг Грозной и рассылал эмиссаров, чтобы поднять на борьбу горцев Кабарды, Черкесии и Осетии. В августе 1831 года Гази-Магомед совершил рейд на юг и осадил Дербент. На помощь дербентскому гарнизону двинулся генерал Коханов. В ответ Гази-Магомед совершил стремительный переход через горы, прорвал Кавказскую пограничную линию и захватил крепость Кизляр. Среди прочих трофеев горцы увезли в горы много железа, которого им так не хватало для изготовления оружия. Для решительного натиска на восставших было решено усилить Кавказский корпус частями, освободившимися после подавления восстания в Польше. Но привычная тактика не давала в горах желаемого результата. Значительно уступая отрядам Розена по численности, горцы превосходили их в маневренности и умении использовать местность. Поддерживало их и население. На помощь имаму прибывали все новые партии вооруженных горцев. В ряды восставших вставали не только простые горцы, бывшие рабы или крепостные, но и известные в народе люди. В начале 1832 года восстания охватили Чечню, Джаро-Белоканы и Закаталы. Гази-Магомед укрепился в Чечне, откуда совершал нападения на укрепления пограничной линии. Вскоре его отряды уже угрожали крепостям Грозная и Владикавказ. При атаке на последнюю в коня имама попало ядро. Гази-Магомед был тяжело контужен. Когда спросили, кто будет после него, Гази-Магомед, ссылаясь на виденный сон, ответил: «Шамиль. Он будет долговечнее меня и успеет сделать гораздо больше благодеяний для мусульман». Это никого не удивило, потому что Шамиль был не только ближайшим сподвижником имама, признанным ученым, талантливым военачальником и выдающимся организатором, но давно уже стал и народным любимцем1.

В том же году Розен предпринял большой поход против имама. Соединившись на реке Ассе с отрядом генерала А. Вельяминова, он прошел с запада на восток всю Чечню, разоряя восставшие села и беря штурмом укрепления горцев, но добраться до имама так и не смог. Тогда Розен решил сменить тактику, вернулся в Темир-Хан-Шуру и оттуда снарядил крупную экспедицию к Гимрам — родине имама. Как Розен и предполагал, Гази-Магомед не замедлил явиться к родному очагу. Он даже велел бросить большой обоз с трофеями, который сдерживал движение отряда. «У хорошего воина карманы должны быть пусты, — считал он. — Наша награда у Аллаха». Прибыв к Гимрам на несколько дней раньше неприятеля, имам принялся спешно укреплять подступы к аулу. Теснина была перегорожена каменными стенами, на уступах скал были устроены каменные завалы. Гимры являли собой неприступную крепость и горцы полагали, что проникнуть сюда может лишь дождь. В ауле остались только те, кто способен был держать в руках оружие. Старики красили хной седые бороды, чтобы издали походить на молодых джигитов. Семьи и имущество гимринцев были переправлены в другие аулы. Жена Шамиля Патимат, с годовалым сыном Джамалуддином, названным Шамилем в честь своего учителя, укрылась в Унцукуле, в доме отца. Там же укрылась и жена Гази-Магомеда — дочь шейха Ярагинского. 10 октября 1832 года войска Розена подступили к Гимрам. Отряд генерала Вельяминова, насчитывавший более 8 тысяч человек и 14 пушек. Сквозь туман и гололедицу, теряя на крутых горных тропах людей, лошадей и пушки, передовой отряд Вельяминова сумел подняться на окружающие Гимры высоты со значительными силами.

Имаму было предложено сдаться. Когда он отказался, начался тяжелый штурм. С окружающих высот беспрерывно палили пушки. Несмотря на неравенство сил (у Гази-Магомеда было всего 600 человек, горцы не имели ни одной пушки)1, осажденные, проявляя чудеса храбрости и героизма сдерживали напор противника с утра до заката солнца. Мюриды отразили множество атак, но силы были слишком неравны. После ожесточенного боя Гимры были взяты. Отряд Гамзат-бека шел на подмогу имаму, но был атакован из засады и не смог помочь осажденным.

Глава 3: Гимринская башня. Смерть имама

Гази-Магомед и Шамиль с немногими уцелевшими мюридами решили защищаться до последней возможности, и засели в башне, построенной после хунзахской битвы, у которой Гази-Магомед предсказал свою гибель. Они личным примером ободряли немногих уцелевших мюридов. В воспоминаниях современного Шамилю горского историка Мухаммеда-Тагира есть замечательный рассказ об исключительном мужестве этой горстки храбрецов, из которой удалось спастись только Шамилю и одному мюриду. Войска Розена обстреливали башню со всех сторон, а смельчаки взобрались на крышу, пробили в ней дыры и бросали внутрь горящие фитили, пытаясь выкурить мюридов. Горцы отстреливались, пока их оружие не пришло в негодность. Вельяминов велел подтащить пушки прямо к башне и расстреливал ее почти в упор. Когда двери были разбиты, Гази-Магомед засучил рукава, подоткнул за пояс полы черкески и улыбнулся, потрясая саблей: «Кажется, сила не изменила еще молодцу. Встретимся перед судом Всевышнего!». Имам окинул друзей прощальным взглядом и бросился из башни на осаждавших. Увидев, как частокол штыков пронзил имама, Шамиль воскликнул: «Райские гурии посещают мучеников раньше, чем их покидают души. Возможно, они уже ожидают нас вместе с нашим имамом!». Шамиль изготовился к прыжку, но прежде выбросил из башни седло. В суматохе солдаты начали стрелять по нему и колоть штыками. Тогда Шамиль разбежался и выскочил из башни с такой нечеловеческой силой, что оказался позади кольца солдат. Сверху бросили тяжелый камень, который разбил Шамилю плечо, но он сумел зарубить оказавшегося на пути солдата и бросился бежать. Стоявшие вдоль ущелья солдаты не стреляли, потрясенные такой дерзостью и, опасаясь попасть в своих. Один все же вскинул ружье, но Шамиль увернулся от пули и раскроил ему череп. Тогда другой сделал выпад и всадил штык в грудь Шамиля. Казалось, все было кончено. Но Шамиль схватился за штык, притянул к себе солдата и свалил его ударом сабли. Затем вырвал штык из груди и вновь побежал. Вслед затрещали запоздалые выстрелы, а на пути его встал офицер. Шамиль выбил шашку из его рук, офицер стал защищаться буркой, но Шамиль изловчился и проткнул противника саблей. Потом Шамиль пробежал еще немного, но силы стали покидать его. Услышав приближающиеся шаги, он обернулся, чтобы нанести последний удар. Но оказалось, что Шамиля догонял юный гимринский муэдзин, который выпрыгнул из башни вслед за ним и остался невредимым, так как осаждавшие были отвлечены Шамилем. Юноша подставил обессилевшему Шамилю плечо, они сделали несколько шагов и бросились в пропасть. Когда солдаты добрались до края пропасти, открывшаяся перед ними картина была столь ужасной, что дальнейшее преследование представлялось уже бессмысленным. Один из солдат бросил в темную бездну камень, чтобы по звуку определить ее глубину, но отклика так и не дождался. Лишь клекот орлов нарушал воцарившуюся после битвы тишину.1

Во всеподданнейшем рапорте барона Розена из лагеря при селе Гимры от 25 октября 1832 года говорилось: «…Неустрашимость, мужество и усердие войск вашего и.в. начальству моему всемилостивейше вверенных, преодолев все преграды самой природой в огромном виде устроенные и руками с достаточным военным соображением укрепленные, несмотря на суровость горного климата, провели их, чрез непроходимые доселе хребты и ущелья Кавказа, до неприступной Гимри, соделавшейся с 1829 г. гнездилищем всех замыслов и восстаний дагестанцев, чеченцев и других горских племен, руководимых Кази-муллою, известным своими злодеяниями, хитростью, изуверством и смелою военною предприимчивостью. …Погибель Кази-муллы, взятие Гимров и покорение койсубулинцев, служа разительным примером для всего Кавказа, обещают ныне спокойствие в Горном Дагестане»1. Тело имама принесли на аульскую площадь. Гази-Магомед лежал, умиротворенно улыбаясь. Одной рукой он сжимал бороду, другая указывала на небо, туда, где была теперь его душа — в божественных пределах, недосягаемых для пуль и штыков.

Заключение

Не замеченный царским правительством вначале, мюридизм скоро окреп и вырос в грозную силу. «Положение русского владычества на Кавказе внезапно изменилось, — пишет цитированный выше Р. Фадеев, — влияние этого события простерлось далеко, гораздо дальше, чем кажется с первого разу»1. Мюридизм сделался для горцев мощным оружием. Лозунги газавата, священной войны с угнетателями, дали выход ненависти, накопившейся против завоевателей и местных феодальных владетелей и содействовали объединению разноплеменного населения Северо-восточного Кавказа. В религиозной оболочке сказывались стихийность, неоформленность крестьянского движения, отсутствие ясного понимания своих задач. Религиозная форма движения, возглавлявшегося мусульманским духовенством, затемняла классовый смысл мюридизма и способствовала позднее его распаду. Одним из главных вдохновителей и сторонников этого движения за освобождение простых горцев и был имам Гази-Магомед. Ему суждено было погибнуть смертью достойной настоящего дагестанца – не изменив своим идеалам, своему народу и товарищам. Опасаясь паломничества на могилу имама, его похоронили подальше от Гимров — в Тарках. Гази-Магомед хотел лишь одного — постичь прекрасную сущность Создателя. Мечтал преобразить свою несчастную родину, откинув завесу людских заблуждений и несовершенств. Он искал путь чистый и верный. Но стоило ему поделиться своей мечтой с другими, как вспыхнули на его пути ненависть, вражда и война. Гази-Магомед прожил недолгую жизнь, но в памяти потомков он остался великим имамом, заложившим краеугольный камень единения горских народов.

Список литературы

Казиев Ш.М. Имам Шамиль. – М., 2001.

Кровяков Н. Шамиль. – М., 1990.

Мухаммед-Тахир. Три имама. – Махачкала, 1990.

Павленко П.А. Шамиль. – Махачкала, 1990.

Чичагова М.Н. Шамиль на Кавказе и в России. – М., 1991.

1 Кровяков Н. Шамиль. – М., 1990. С. 10.

1 Там же, С. 11.

1 Казиев Ш.М. Имам Шамиль. – М., 2001. С. 26.

2 Павленко П.А. Шамиль. – Махачкала, 1990. С. 20.

1 Там же, С. 21.

1 Чичагова М.Н. Шамиль на Кавказе и в России. – М., 1991. С.20.

1 Мухаммед-Тахир. Три имама. – Махачкала, 1990. С. 10.

1 Казиев Ш.М. Имам Шамиль. – М., 2001. С. 34.

1 Там же, С. 36.

1 Там же. С. 36.

2 Казиев Ш.М. Имам Шамиль. – М., 2001. С. 37.

1 Павленко П.А. Шамиль. – Махачкала, 1990. С. 14.

1 Там же, С. 15.

2 Казиев Ш.М. Имам Шамиль. – М., 2001. С. 47.

1 Там же, С, 47.

1 Там же, С.49.

2 Там же, С. 49.

1 Там же, С. 51.

1 Там же, С. 53.

1 Кровяков Н. Шамиль. – М., 1990. С. 21.

1 Мухаммед-Тахир. Три имама. – Махачкала, 1990. С. 20.

1 Казиев Ш.М. Имам Шамиль. – М., 2001. С. 56.

1 Кровяков Н. Шамиль. – М., 1990. С. 18.

23