Шумерская литература
В. К. Афанасьева
Шумерский период в истории Двуречья охватывает около тысячи лет — с конца IV тыс. до н. э., когда в низовьях Тигра и Евфрата начинают складываться древнейшие классовые государства, и до конца III тыс. до н. э. В XXIV — XXII вв. до н. э. Шумер попал под аккадское владычество. Но аккадцы-семиты жили бок о бок с шумерами еще с конца IV тыс. и к моменту прихода к власти аккадской династии были в значительной степени шумеризованы по своей культуре. Поэтому во время аккадского господства ни шумеры, ни их традиции подавлены не были, хотя аккадское влияние уже сказывалось на развитии художественного творчества Двуречья (особенно изобразительного искусства этого периода). Последний этап независимой истории Шумера — правление III династии Ура и династии Исина (XXI в. до н. э.) — время окончательного установления рабовладельческого государства, выработки его идеологии, упорядочения системы пантеона и ритуала. Вскоре после этого Двуречье окончательно объединяется под властью Вавилона, и шумеры перестают существовать как самостоятельная народность.
Шумерские памятники литературы дошли до нас в поздних записях, главным образом от так называемого послешумерского периода (XIX — XVIII вв. до н. э.), т. е. того времени, когда сами шумеры уже слились с аккадцами, а шумерский язык уступил место аккадскому. Это были либо записи или копии произведений, написанных на шумерском языке, либо двуязычные, шумеро-аккадские, тексты, что говорит о большой роли, которую продолжала играть шумерская культура в истории Двуречья.
Что же касается ранних шумерских текстов, то наши сведения о них пока незначительны: нам известны некоторые школьные тексты, исторические надписи (строительные, хроникальные), самые древние из которых восходят к XXVII — XXVI вв. до н. э., а также гимны (особенно много их появляется в конце III тыс. до н. э., во время III династии Ура, в честь обожествленных правителей этой династии). Правда, совсем недавно, в середине 60-х годов, в местечке Абу-Салябих, неподалеку от древнейшего общешумерского культового центра Ниппура, американскими археологами был обнаружен большой архив, датируемый приблизительно XXVII — XXV в. до н. э., который, по предварительным данным, среди прочих клинописных документов включает большое число гимнов, мифов, поучений. Однако, пока эти памятники не изучены, мы можем отметить лишь крайнюю важность самого факта записи текстов литературного характера в столь ранний период [1]. И поэтому наш обзор целесообразно начать с рассмотрения жанра, который самим своим возникновением обязан изобретению письменности — жанра исторической надписи.
Царские надписи появляются в Шумере во второй четверти III тыс. до н. э., незадолго до начала правления так называемой I династии Ура.
Первые такие надписи связаны со строительством храмов и каналов и обычно представляют собой одну фразу: «Такому-то богу такой-то такое-то сооружение построил». Затем надписи увеличиваются, перечисляется уже несколько сооружений, начинают упоминаться войны: «Когда такой-то разгромил того-то или то-то, такое-то сооружение он построил». Известны подобного рода надписи царя Энмебарагеси, правителя города Киша, царей города Ура и др. К середине III тыс. до н. э. надписи становятся еще пространнее: в знаменитой «Стеле коршунов» Эаннатума, правителя города Лагаша (XXV в. до н. э.), уже содержится описание битвы, а надпись другого лагашского правителя, Энметены, на глиняном конусе (XXIV в. до н. э.) представляет собой краткую историю взаимоотношений городов Лагаша и Уммы.
Размеры надписей продолжают все увеличиваться и параллельно начинают складываться основы стиля, который становится все более образным и выразительным. Некоторые из надписей уже воспринимаются нами как подлинно литературные памятники. Таковы поэтические надписи лагашского правителя Гудеи, время царствования которого падает на послеаккадский период (XXII в. до н. э.). Гудеа в ритмизованной форме не просто рассказывает о постройке храмов, он называет причины, побудившие его за нее приняться, например веление богов в пророческом сне.
В сновидении некий человек явился.
Велик он, как небо, как земля велик,
Корона бога на его голове,
Орел Анзуд на его руке,
Буря внизу, у его ног,
Справа и слева львы лежат.
Дом свой построить он приказал, но смысла сна я не понял.
Над горизонтом свет засиял — женщина появилась.
Кто такая она, кто такая она?..
Правителю мать его, богиня Нанше,
Говорит: «Пастырь мой!
Сон твой да объясню тебе!
Человек, что как небо велик, как земля велик,
С короной бога на голове, с орлом Анзудом у руки,
У ног которого бури, справа и слева — львы,
Это брат мой Нингирсу воистину был,
Храм его Энинну тебе приказал он построить…
Затем Гудеа описывает подготовку и ход строительства, восхваляет красоту и убранство возведенного здания, разнообразие и ценность материалов, привезенных для постройки из дальних стран.
Из надписи впоследствии развивается очень любопытный и весьма характерный для Шумера, а позже и для Вавилонии жанр псевдонадписи. В нем имитируется стиль древней надписи и повествование ведется от первого лица. Посвящены псевдонадписи, как правило, военным событиям, в том числе, видимо, и действительно происходившим. К такого рода памятникам относятся анналы легендарного царя Адаба Лугальанемунду и описание войны царя Урука Утухенгаля с вторгнувшимся в Месопотамию племенем кутиев и победы над кутийским царем Тириканом.
Говоря об исторических и псевдоисторических текстах, необходимо упомянуть еще о некоторых любопытных памятниках, стоящих особняком. Так, в «Истории святилища Туммаль», находившегося в древнем шумерском городе Ниппуре, перечисляются имена правителей разных городов, строивших и перестраивавших храм Туммаль и, видимо, оставивших там свои надписи. Наряду с известными из истории правителями Ур-Намму, Ибби-Суэном и другими, в ней упоминаются царь Урука Гильгамеш, его сын Ур-Нунгаль, а также правители города Киша Энмебарагеси и его сын Агга, легендарный соперник Гильгамеша. Эти сведения в соединении с другими данными позволяют предположить, что известный герой шумеро-аккадского эпоса Гильгамеш — историческое лицо.
Не менее интересен так называемый «Царский список», очень важный для установления хронологической канвы истории Шумера, а также «Перечни названий годов» при III династии Ура.
«Царский список» содержит идею единой и вечной «царственности» — «нам-лугаль». Это некая магическая субстанция (царское достоинство), которая снизошла с небес и которой обладали правители. Список перечисляет царей, обладавших «царственностью», и иногда, помимо стандартной формулы («такой-то царь правил столько-то лет, такой-то город был поражен его оружием»), о том или ином царе сообщает какие-либо дополнительные данные, обычно легендарные. Согласно концепции «Царского списка», во время мирового потопа «царственность» вернулась на небо, а затем снова спустилась с небес. Таким образом, династии, упомянутые в «Царском списке», делятся на «до потопа» и «после потопа».
Составлен список был не ранее времени III династии Ура (первоначально список был доведен до III династии Ура, а затем вновь продолжен). Хотя многие перечисленные в нем династии, как можно установить по историческим надписям, правили одновременно, здесь они представлены последовательно сменявшими друг друга. Это объясняется тем, что задачей списка было внушить читателю мысль о божественном происхождении власти III династии Ура и единой от начала мира преемственности этой власти по прямой линии. Между тем деспотическая царская власть была чужда ранней истории Шумера, и «цари» были только местными общинными вождями. Уже по одному этому ясно, что все данные списка нельзя принимать безоговорочно.
«Перечни названий годов» при III династии Ура можно считать первичной хроникой или летописью, ибо каждый год назывался в них по какому-нибудь выдающемуся событию, совершившемуся в этот год. Такие перечни существовали примерно с династии Аккада (XXIII в. до н. э.), но до нас они не дошли.
Примечательно, что исторические тексты, несмотря на очевидные художественные достоинства ряда из них, сами шумеры не относили к числу тех памятников, которые они включили в особый литературный канон. Принципы составления этого канона для нас еще не вполне ясны, но именно по нему мы в значительной степени можем судить и о том, что считали шумеры своей литературой, и о характере жанров этой литературы. Термин «канон», равно как и «канонизация», общепринятый в шумерологии, конечно, здесь условен и вызывает ошибочные ассоциации с канонизацией древнееврейских или новозаветных текстов, ибо в данном случае речь идет скорее о процессе разработки окончательного литературного варианта текста. Возможно, более уместен термин американского исследователя Л. Оппенгейма «поток традиций», к сожалению пока не привившийся.
Сохранилось несколько шумерских текстов, которые их издатель С. Н. Крамер назвал литературными каталогами. Тексты представляют собой списки названий литературных произведений. Это удалось сравнительно легко обнаружить, поскольку шумеры в качестве названия текста брали начало первой строки произведения, а в списках был ряд уже известных памятников. Самый древний из этих каталогов датируется временем III династии Ура, наиболее поздний — серединой I тыс. до н. э. По всей видимости, это не библиотечные каталоги, а, скорее, каталоги произведений, входивших в канон обязательного чтения писцов. Следует заметить, что грамотность в Двуречье была распространена гораздо шире, чем предполагалось ранее, и грамотными были не только представители жреческих кругов. Литературные тексты найдены во многих частных домах. Шумерские каталоги сохранили для нас названия 87 литературных произведений. Для многих из них указаны авторы, по большей части легендарные (так, сочинение некоторых произведений приписано богам). До нас дошла примерно одна треть памятников (32 произведения) из числа названных в каталогах. Но в то же время канонические списки явно не включали всех литературных текстов, поскольку ряд сохранившихся произведений туда не попал.
Всего известно около 150 памятников шумерской литературы (многие сохранились в фрагментарном виде). Среди них стихотворные записи мифов, эпические сказания, молитвы, гимны богам и царям, псалмы, свадебно-любовные песни, погребальные плачи, плачи о народных бедствиях, составлявшие часть храмового богослужения; широко представлена дидактика: поучения, назидания, споры-диалоги, а также басни, анекдоты, поговорки и пословицы. Конечно, такое распределение по жанрам совершенно условно и опирается на наши современные представления о жанрах. Сами шумеры имели свою собственную классификацию — почти в каждом литературном произведении в последней строке обозначен его «жанр»: хвалебная песнь, диалог, плач и т. д. К сожалению, принципы этой классификации нам не всегда ясны: однотипные, с нашей точки зрения, произведения попадают в шумерских обозначениях в разные категории, и наоборот — к одной категории отнесены памятники заведомо разных жанров, скажем гимн и эпос. В ряде случаев классификационные обозначения указывают на характер исполнения или музыкального сопровождения (плач под свирель, песнь под барабан и т. д.), поскольку все произведения исполнялись вслух — пелись, а если не пелись, то читались нараспев после заучивания по табличке. Неясность и разноплановость собственно шумерской классификации, требующей дальнейшего изучения, вынуждают нас при изучении шумерской литературы для удобства пользоваться современными жанровыми категориями.
Пытаясь классифицировать шумерскую литературу, мы сталкиваемся с теми же трудностями, как и при классификации любой другой литературы Древнего мира: очень трудно отграничить собственно литературные памятники от иных памятников письменности, отделить художественную литературу от деловой, фольклор — от собственно письменной литературы и прежде всего литературу религиозную от литературы светской, поскольку вся идеология древности тесно связана с религией. Опыт показал, что при современном состоянии наших знаний выделение сравнительно больших групп памятников удобнее и объективнее, чем дробная и детальная классификация. Поэтому известные нам шумерские памятники мы попытаемся разбить на четыре обширные группы (кроме рассмотренных выше исторических текстов, стоящих особняком) и уже внутри каждой группы будем давать там, где это возможно, более детальную дифференциацию. Эти четыре группы, на наш взгляд, следующие: космогонические и этиологические мифы; сказания о подвигах богов и героев; лирические тексты; педагогические и дидактические сочинения (так называемые тексты Эдубы).
Религию шумеров условно можно определить как верования, основанные на общинных культах; иначе говоря, она принадлежала к древнейшему типу религий. Культы носили во многом еще первобытный характер. Этические учения в религиозных воззрениях не играли роли, а наиболее важную их часть составлял магический ритуал. Между общинами не было никакого единообразия ритуала и мифологии, но не было и противоречия между ними. Единого пантеона (вплоть до конца III тыс. до н. э.) у шумеров не было, хотя они и почитали несколько общих космических божеств.
Большинство богов были покровителями отдельных общин, и в каждой общине с кругом этих богов связывался свой круг мифов.
Так, в городе Эреду, древнейшем центре Шумера, почитали бога Энки (акк. Эа), владыку подземных пресных вод и мирового океана, который считался также творцом и судьей богов и людей, богом плодородия, а в дальнейшем и богом мудрости. В другом крупном шумерском городе — Уре — чтили бога Нанну, или Зуэна, (букв. «Владыка знания»), повелителя луны, который часто изображался в виде быка с лазуритовой бородой.
Богиней-покровительницей города Урука, возвысившегося, как и Ур, еще в IV тыс. до н. э., была Инанна, или Иннин, богиня неба (планета Венера), божество плотской любви, распрей и войны. В Уруке также чтили ее божественного отца Ана, владыку небосвода, и ее брата Уту, бога солнца.
Главным божеством города Ниппура был Энлиль, царь богов и людей, который сравнительно рано стал общешумерским божеством.
Позже (в конце III — начале II тыс. до н. э.) в северной части Двуречья, в Месопотамии, возникает город Вавилон, и начиная со старовавилонского периода главным богом всего пантеона делается бог Мардук, считавшийся сыном Эа-Энки, бога города Эреду, и отождествленный с младшим божеством Эреду — богом Асаллухи (возможно, Вавилон первоначально был колонией жителей этого города).
Почти все мифологические памятники, которые дошли до нас, найдены в школьной библиотеке Ниппура, однако они передают не только традицию ниппурского цикла мифов, но также предания Эреду и особенно Урука. Это связано с тем, что III династия Ура, при которой складывался общий для всей страны ниппурский канон, возводила свой род к мифическим и полумифическим героям Урука. Видимо, существовали циклы мифов и других городов, но традиция почти не сохранила их.
Собственно космогонических шумерских мифов мы не знаем. Однако некоторыми сведениями о том, как шумеры представляли себе устройство и образование Вселенной, мы располагаем. Почти все сказания начинаются чем-то вроде пролога, возможно представлявшего собой традиционную запевку. В нем, как правило, идет речь о давно прошедших днях, когда боги создавали землю и небо, причем рассказывается об этом как о чем-то хорошо известном и потому как бы мимоходом. Так, сказание о волшебном дереве хулуппу начинается запевкой:
Когда небеса от земли отошли, вот когда,
Когда земля от небес отошла, вот когда,
Когда семя человечества зародилось, вот когда,
Когда Ан забрал себе небо, вот когда,
Когда Энлиль забрал себе землю, вот когда…
Запевка еще перед одним мифом, о создании мотыги, говорит о том, как бог Энлиль разделил небеса и землю.
Возможно, что записи чисто космогонических мифов до нас не дошли, но, скорее всего, их в Шумере и не было. Были, по-видимому, в весьма отдаленное от записей мифологических текстов время отдельные сказания о первых деяниях богов, но в особое космологическое философское учение они не вылились и кратко воспроизводились только в коротеньких, но обязательных заставках, прологах к другим сказаниям.
Однако, если мы мало знаем из шумерских мифов об устройстве Вселенной и небес, то организация жизни земной изложена в них достаточно подробно. Мифы о сотворении божеств, которым поручено следить за порядком на земле, о распределении божественных обязанностей, об установлении божественной иерархии, о заселении земли живыми существами и даже о создании отдельных сельскохозяйственных орудий составляют самую обширную часть шумерской мифологической литературы. Творцами-демиургами выступают главным образом два божества — Энки и Энлиль. Так, Энлиль порождает бога луны Нанну и некоторых богов подземного царства. В другом мифе он создает скотоводческих богов — Эмеша и Энтена (лето и зиму), которые приходят на землю и делают ее обильной и плодородной:
Энтен приказывает овце родить ягненка,
Корове и телке велит он дать много мяса и жира, он создает изобилье.
В долинах дикому ослу, козлу и газели он дал радость,
Небесным птицам в вольном небе — он дал им вить гнезда.
Рыбам в море, в заболоченных реках — он дал им иметь потомство.
Деревья он посадил, он создал плоды.
Зерно и травы он создал в изобилии…
Эмеш создал поля и деревья, сделал просторные стойла и пастбища,
В полях он создал изобилие…
Деятельность Энки близка трудам Энлиля: он также благодетельствует земной мир. В сказании «Энки и Шумер» [2] Энки отправляется в путешествие по земле и определяет судьбу отдельных городов и стран:
О дом Шумера, да будут полны твои стойла,
Да умножатся стада твои,
Да будут полны овчарни, да будут бесчисленны стада твоих овец.
Энки создает плуг, мотыгу, форму для кирпича, он поручает каждую область хозяйства заботам какого-либо божества: богу Энкимду (или Энки-Имду — «Энки создал») он вручает попечение над каналами и рвами; наполнив долины растениями и животными, отдает их во власть «царя гор» Сумукана; пастуха Думузи (акк. Таммуз) делает хозяином в овчарнях и стойлах. В другом мифе Энки создает город Эреду и поднимает его вверх из пучины морской, а затем плывет в Ниппур к Энлилю, чтобы тот освятил его город.
Путешествие богов за милостью к Энлилю, видимо, являлось содержанием еще целого ряда мифов. Так, до нас дошел миф о путешествии в Ниппур Нанны. В этом мифе Нанна едет к Энлилю из Ура с богатыми дарами и просит его наделить реки, леса и поля плодородием и богатством, что Энлиль охотно исполняет.
Так же как у Энлиля, просили милости и благословения и у Энки: миф о поездке богини Инанны из Урука в Эреду, по существу, является вариантом путешествия за благословением, но с совершенно иной разработкой сюжета. Инанна, желая облагодетельствовать свой город Урук, решает добыть для него ме — некие материальные символы общественных установлений и институтов, которые хранятся у Энки. Но добивается она этого не смиренными мольбами, как Нанна у Энлиля, а хитростью и коварством. Она поит Энки допьяна, а затем, выманив у него разрешение взять, что ей хочется, погружает ме в свою ладью и тайком отплывает в Урук. По дороге ей три раза приходится сражаться со сказочными чудовищами, насылаемыми против нее протрезвевшим Энки, тем не менее она благополучно прибывает в город.
В этих ме, которыми Инанна нагрузила свою лодку, отражены представления шумеров о современных им достижениях цивилизации: ме — это и обряды, и священные законы, и божественный порядок; Инанна грузит в свою лодку верховную власть, силу богов, «возвышенную корону», власть пастыря, знаки царского достоинства, жреческие должности, разного рода ремесла и т. д.
До нас дошли два мифа о появлении человека на земле, и оба они очень характерны. В одном рассказывается о богине скота Лахар и богине зерна Ашнан. Их создали в Дулькуге, горнице рождения богов, Энки и Энлиль для того, чтобы Ануннаки (божества, «которым бог небес Ан приказал родиться») могли воспользоваться их дарами и получить пищу. В то время еще ничего не было создано на земле, и Ануннаки не знали, что можно есть хлеб и пить молоко, «они жевали растения, как овцы, и пили воду из канав». Когда Лахар и Ашнан были созданы в Дулькуге, Ануннакам предлагают воспользоваться продуктами, которые производят эти боги. Но Ануннаки едят то, что создали Лахар и Ашнан, и не утоляют голода, пьют великолепное молоко в «превосходных овчарнях», но не утоляют жажды…
И вот, чтобы следить за их превосходными овчарнями,
Человек получил дыхание жизни.
Второй миф посвящен сотворению человека. В нем рассказывается, как и кем был создан человек, а также указывается цель, ради которой он появился: человеку предназначено трудиться на благо богов. После того как мир был устроен и на земле наведен порядок, этот порядок необходимо было поддерживать: обрабатывать землю орудиями, которые создали боги, пасти скот, собирать плоды. Но богам вскоре показалось это изнурительным. И тогда Энки и Нинмах решают создать на земле человека. Они лепят его из глины, определяют затем его судьбу и устраивают пир. На пиру и Энки, и Нинмах пьянеют. Нинмах снова берет глину и делает из нее шесть уродов (женщину, неспособную рожать, существо, лишенное пола, и т. д.), а Энки «дает им вкусить хлеба» и определяет их судьбы.
Вначале созданные богами люди жили счастливо, хотя им и приходилось работать на богов. В двух дошедших до нас заставках к сказанию о верховном жреце Урука Энмеркаре, а также в мифе о проделках водного бога Энки рассказывается об этом «золотом веке» Шумера:
Давным-давно, когда змей не было, скорпионов не было,
Гиен не было, львов не было,
Шакалов не было, волков не было,
Страха не было, ужаса не было,
У человека врагов не было…
Благословенная жизнь легендарного города Тильмуна (совр. остров Бахрейн) примерно в таких же выражениях описана в мифе об Энки.
Видимо, именно этот «золотой век» закончился всемирным потопом, погубившим человеческий род, после чего богам пришлось создавать все заново.
Шумерский миф о потопе (древнейший среди аналогичных мифов, распространенных у самых различных народов Древнего Востока) начинается с повествования о том, как искусно был создан род человеческий богами-демиургами и как превосходно все было устроено на земле. Затем мы узнаем о решении богов уничтожить человечество, но причины этого решения остаются неясными. Далее рассказывается о набожном правителе Зиусудре, который, повинуясь божественному голосу, построил огромный корабль, благодаря этому кораблю спасся во время потопа и получил затем от богов бессмертие. Боги поселили Зиусудру, который назван в тексте «спасителем имени всех растений и семени рода человеческого», на острове Тильмун, в стране восхода солнца. «Имя», по шумерским представлениям, есть сущность, нечто вроде души всех явлений материального мира.
В рассмотренных нами шумерских космогонических и этиологических сказаниях, рассказывающих об устройстве Вселенной и установлении порядка на земле, явственно ощутимы две тенденции. С одной стороны, в своем стремлении канонизировать, распределить и упорядочить все земные и небесные явления они носят отчетливые следы поздней (не ранее III династии Ура) жреческой обработки, сказавшейся в проповеди угодной жрецами морали: надо работать на богов, потому что они этого хотели, создавая человека; надо быть богобоязненным и исполнять культовые предписания, как это делал Зиусудра; надо терпеть все напасти, посылаемые богами, потому что только боги и спасут, и т. д.
Но, наряду с этой тенденцией, проступает и другая: хотя боги и творцы всего сущего на земле, они часто бывают злы, грубы и жестоки, их решения непонятны и нередко объясняются капризами, пьянством и распущенностью. Таково, например, поведение богов Энки и Энлиля, которые рядом черт удивительно напоминают так называемых «культурных героев» сказаний австралийских, меланезийских и других первобытных народов. Черты эти, несомненно, очень древние и связаны с амбивалентным характером первобытного культа, в котором комические и пародийные элементы играли значительную роль. Но характерно и знаменательно при этом то, что позднейшая жреческая обработка не сумела сгладить эти черты или вовсе устранить их из шумерских мифов, которые тем самым явственно обнаруживают свою народную первооснову.
Указанные выше тенденции характерны и для многих других памятников шумерской литературы, в первую очередь для мифов, примыкающих к этиологическим и космогоническим, а именно рассказывающих о богах подземного царства и о судьбе тех, кто туда попадет.
Среди них особенно интересны мифы о рождении бога луны Нанны и о нисхождении под землю богини Инанны.
Герой первого мифа, Наина, был сыном Энлиля и юной богини Нинлиль. В стародавние времена, когда человек еще не был создан и в Ниппуре жили боги, Нинлиль вопреки совету своей матери отправилась купаться. Ее увидел Энлиль, воспылал к ней любовью и овладел ею. Поступок этот почему-то страшно разгневал богов (может быть, Нинлиль была слишком юна, в диалоге с Энлилем она говорит ему: «Мое лоно мало, оно не знает соития, мои уста малы, они не умеют целовать…»). Боги изгоняют Энлиля в преисподнюю. Но Нинлиль, которая в чреве своем уже носит ребенка, будущего владыку небес — бога луны Нанну, следует за Энлилем. И тогда Энлиль, которого беспокоит мысль о том, что его первенцу суждена жизнь под землей, совершает странные и загадочные поступки: он принимает поочередно вид трех стражей подземного царства: стража ворот, «человека адской реки» и перевозчика, соединяется в обликах этих существ с Нинлиль, и она зачинает, кроме Нанны, еще трех богов, которые и должны остаться под землей вместо Нанны.
Текст другого мифа, о нисхождении богини Инанны, начинается подробным рассказом о сборах Инанны в путешествие. Богиня предчувствует, что ее затея опасна, и потому оставляет своему визирю Ниншубуру подробные наставления, что он должен делать, если она не вернется. Затем Инанна достигает ворот подземного царства и требует, чтобы ее впустили. Царица преисподней Эрешкигаль, узнав о ее прибытии, приходит в ярость и приказывает привести Инанну к своему трону обнаженной. На все вопросы удивленной Инанны, когда ее проводят через семь ворот ада, ей отвечают: «Храни молчание, Инанна, законы подземного царства совершенны; о Инанна, не осуждай обычаев подземного царства». Когда Инанна, совсем нагая, предстала перед Эрешкигаль, та издала вопль проклятия, и Инанна превратилась в труп. Труп подвешивают на крюк. Между тем проходит три дня — срок, который Ниншубуру назначала Инанна, и визирь отправляется ее выручать. Энлиль и Нанна отказываются помочь ему, но Энки реагирует иначе:
Отец Энки Ниншубуру отвечает:
«Дочь моя! Что с ней случилось? Я тревожусь!
Инанна! Что с ней случилось? Я тревожусь!
Владычица стран! Что с ней случилось? Я тревожусь!
Жрица небес! Что с ней случилось? Я тревожусь!»
Из-под ногтей своих грязи достал, кургара сделал,
Из-под ногтей своих, крашеных красным, грязи достал, галатура [3] сделал.
Кургару травы жизни дал,
Галатуру воды жизни дал».
Кургар и галатур отправляются с этими дарами в подземное царство, заклинают Эрешкигаль клятвой «небес и земли», требуют труп Инанны и оживляют его, но когда Инанна хочет покинуть Страну без возврата, судьи подземного мира Ануннаки ее задерживают:
Инанна из подземного мира выходит.
Ануннаки ее хватают:
«Кто из спустившихся в мир подземный выходил невредимо из мира подземного?
Если Инанна покинет Страну без возврата,
За голову голову пусть оставит!»
Таков закон подземного царства (отсюда становится ясным поведение Энлиля в мифе об Энлиле и Нинлиль: он создал трех богов подземного мира, чтобы получить возможность выйти оттуда для себя самого, а также для своей супруги и своего первенца), и Инанна ищет себе замену. Она поднимается на землю, преследуемая безжалостными демонами галла, готовыми в любую минуту схватить ее или того, на кого она укажет. Инанна идет в города Умму и Бадтибиру, но божества-покровители этих городов простираются пред нею ниц, и она их милует. Инанна и демоны приходят в Кулаб, город ее супруга, бога-пастуха Думузи:
Думузи в одежде власти, в царском покое сидит на троне.
Демоны галла его схватили.
Семеро их — его грудь разодрали, его кровь излили!
Семеро их — словно в горячке на него напали!
Пастушью флейту, свирель его на глазах его разбили!
Она на него взглянула — взгляд ее смерть!
Закричала она — в словах ее гнев!
Крик издала — проклятья крик:
«Его хватайте, его!»
Светлая Инанна пастуха Думузи отдала в их руки.
Думузи в мольбе поднимает руки к брату Инанны, богу солнца Уту, и тот превращает его в газель (по другим версиям — в змею или в ящерицу). Думузи ищет убежища у сестры своей Гештинанны (букв. «Виноградная лоза небес»?), но демоны и там его находят. Гештинанна готова пожертвовать собой и отправиться в подземное царство вместо брата, однако Инанна (если правильно интерпретирован этот очень плохо сохранившийся отрывок мифа) выносит иное решение: «полгода — ты (т. е. Думузи), полгода — твоя сестра».
Миф о нисхождении богини плодородия в подземное царство, ее смерти и возвращении на землю, о замене ее собственным супругом, о преследовании его жестокими демонами и его трагической кончине был едва ли не самым распространенным в Шумере: до нас дошли многочисленные его варианты, по существу составляющие целый цикл. Разные редакции этого цикла еще не канонизированы, поэтому вариации разнообразны и даже противоречивы: в одном варианте Инанна отдает Думузи демонам в гневе, в другом умоляет быть жертвой за нее; один из рассказов о преследовании Думузи демонами начинается с плача Инанны по любимом, безвременно ушедшем от нее супруге, другой — с мрачного сна Думузи, который толкует ему сестра его Гештинанна, предвещая несчастье и близкую смерть. Существование многочисленных вариантов мифов, объединенных общей идеей умирания и воскрешения божества, объясняется, как мы уже указывали, разъединенностью общин, а также самой эволюцией мифологических представлений, дававших широкий простор для поэтизации метафоры «жизнь — смерть — жизнь». Уход Энлиля и Нинлиль может рассматриваться как некая ранняя стадия представлений об умирающем и воскресающем боге, трагическая гибель Думузи — как наиболее полное воплощение их, возможно, отчасти уже в ритуальном драматическом действе, мистерии.
Сказания о деяниях богов и героев принято во многих исследованиях рассматривать как произведения мифологического или героического эпоса. В шумерской литературе нам известно одиннадцать таких сказаний, в том числе девять — о подвигах смертных героев (обычно обожествленных царей) и два — о славных делах богов (поединках богини Инанны с чудовищем горы Эбех и бога Нинурты со злым демоном Асагом).
Все те сказания, которые до нас дошли, объединить понятием эпос, как выясняется, очень трудно, хотя большинство их и связано друг с другом общим местом рождения главных персонажей, так что гипотетически их можно себе представить как некий цикл сказаний. Действительно, шумерские сказания о подвигах героев последовательно повествуют о трех правителях города Урука: Энмеркаре, сын Мескиангашера, основателя первой династии Урука; Лугальбанде, четвертом правителе этой династии, отце Гильгамеша; и, наконец, о самом Гильгамеше, имя которого прославил впоследствии аккадский эпос. Однако все это едва ли говорит о том, что мы располагаем фрагментами единого эпоса, а скорее, о том, что просто в силу ряда причин до нас дошли предания одного города Урука, в то время как, например, кишский и урский циклы не сохранились, хотя, судя по некоторым данным (ср. аккадские эпосы о кишском Этане и эредуском Адапе), существовали и они. Назвать эти предания героическим эпосом мешает также не только то, что они разнохарактерны и мало соотносятся друг с другом, но и прежде всего специфика их содержания и стиля, позволяющая скорее видеть в них архаические формы богатырской или волшебной сказки.
о своему типу дошедшие шумерские сказания можно условно разделить на три группы. К первой группе относится всего лишь один текст, рассказывающий о борьбе Гильгамеша, правителя Урука, с правителем Киша, Аггой. Это пока единственное известное нам произведение, жанр которого в какой-то мере можно определить как песенно-героический. В этой песне-сказании нет фантастических сцен и образов, сюжет ее, по всей видимости, совпадает с действительными историческими событиями. Образ главного персонажа Гильгамеша значительно отличается от его образа в иных памятниках, где Гильгамеш наделен волшебно-сказочными чертами. Возможно, что сказание было сложено в честь победы Урука над Кишем, и мы имеем основание считать, что оно было записано не позже XXVI в. до н. э., времени правления первой династии Урука, возводившей свою родословную к Лугальбанде и Гильгамешу (в конце первой династии Урука в Шуруппаке (совр. Фара) Гильгамеш уже был обожествлен).
Ко второй группе сказаний относятся два текста, «Энмеркар и жрец Аратты» и «Энмеркар и Энсухкешданна». Оба они повествуют о споре между правителем Урука Энмеркаром и верховным жрецом города Аратты. В первом из них, одном из самых больших из дошедших до нас шумерских памятников, рассказывается, что владыка Урука, Энмеркар, желая построить храм Инанне, решил собрать с жителей далекой Аратты, расположенной «за семью горами» (по-видимому, на Иранском нагорье), большую дань и по совету Инанны отправляет в Аратту гонца с требованием подчиниться Уруку. Гонец передает его послание и вместе с ним загадывает верховному жрецу Аратты загадку.
Жрец растерян:
Сердце верховного жреца затрепетало, и он зашатался.
Ответа не находит, ищет ответа.
Под ноги себе глазами лживыми смотрит, подбирает ответ.
[Наконец] ответ нашел, слово произнес.
Гонцу ответа слова,
Как бык ревет…
Дальнейший ход рассказа определен тем, что гонец ходит из Урука в Аратту и обратно и передает послания главных героев. Оба они загадывают друг другу волшебные загадки-задачи, смысл которых нам не всегда понятен, и помогают себе в их разрешении различными магическими обрядами. Спору придается столь большое значение, что в ходе его даже изобретается письменность: одно из поручений Энмеркара оказывается настолько сложным, что гонец не может его повторить; тогда Энмеркар изобретает письмо и записывает свои слова на глиняной табличке.
Сказание это, а также близкая ему по типу «Песнь об Энмеркаре и Энсухкешданне» представляют много трудностей с точки зрения классификации и датировки. Несомненно, какую-то важную роль в обоих сказаниях играют сказочные элементы — волшебные загадки, колдовство и т. д. С другой стороны, форма спора, в которую они облечены, характерна для шумерской литературы более позднего времени. Сложный, искусственный язык обоих памятников также заставляет отнести их ко времени более позднему, чем остальные сказания. Следует, наконец, заметить, что тема состязания и вражды двух городов-государств, как и песнь о Гильгамеше и Агге, может отражать и какие-то реальные события.
Третью и самую многочисленную группу сказаний составляют те, которые наиболее явно напоминают волшебную богатырскую сказку. Всего их насчитывается восемь: «Инанна и чудовище горы Эбех», «Нинурта и чудовище Асаг», «Гильгамеш и небесный бык», «Лугальбанда и гора Хуррум», «Гильгамеш и дерево хулуппу» (первая часть рассказа о Гильгамеше, Энкиду и преисподней), «Гильгамеш и Гора Бессмертного», «Лугальбанда и орел Анзуд», «Энкиду и подземный мир» (вторая часть рассказа о Гильгамеше, Энкиду и преисподней).
Все они тесно связаны с мифологией, во всех присутствует значительное число мотивов, известных мировой волшебной сказке; как правило, все они так или иначе обнаруживают сходную сюжетную схему, важнейшими моментами которой являются путешествие героя в другую страну или подземное царство и связанные с этим испытания, герой обычно должен сразиться с чудовищем или срубить священное дерево. Мы остановимся на двух сказаниях, наиболее хорошо изученных: о сражении Гильгамеша с чудовищем Хувавой и его походе за кедрами и о приключениях героя Лугальбанды (последнее опубликовано в 1969 г. немецким ученым Клаусом Вильке).
Сказание «Гильгамеш и Гора Бессмертного» (по-шумерски оно называется «Жрец к Горе Бессмертного») начинается с того, что жрец Гильгамеш задумывает поход в кедровые горы. По совету «раба своего» Энкиду он обращается за помощью к богу Уту.
Гильгамеш козленка чистого, светлого взял,
Козленка рыжего, жертвенного к груди прижал,
Руку к устам в молитве поднес,
Богу Уту на небеса кричит:
«Уту, в горы стремлю я путь, ты ж помощником мне будь!
В горы кедров стремлю я путь, ты ж помощником мне будь!»
Уту с небес ему отвечает:
«Могуч и почитаем ты, зачем же в горы стремишься ты?»
Гильгамеш ему отвечает:
«Уту, слово тебе скажу, к моему слову ухо склони!
О моих замыслах скажу, к моим надеждам слух обрати!
В моем городе умирают люди, горюет сердце!
Люди уходят, сердце сжимается!
Через стену городскую свесился я,
Трупы в реке увидел я,
Разве не так уйду и я? Воистину так, воистину так!
Самый высокий не достигнет небес,
Самый огромный не покроет земли,
Гаданье на кирпиче не сулит жизни!
В горы пойду, добуду славы!
Среди славных имен себя прославлю,
Где имен не славят, богов прославлю!»
Уту мольбам его внял благосклонно,
Как благодетель, оказал милость…
Милость Уту состоит в том, что он дает в помощь Гильгамешу семь чудовищ-амулетов (большинство из них в виде змей). Гильгамеш бросает клич, собирает помощников — 50 холостых молодцов своего города, которые «как один человек на его сторону стали», идет в кузницу, где ему куют орудие (одно из них — двойной бронзовый топорик), и отправляется в поход. По дороге герои пересекают семь гор и, по-видимому, каждую из этих гор преодолевают при помощи одного из чудовищ-амулетов.
Затем воины останавливаются, а Гильгамеш погружается в магический сон, желая, очевидно, получить предсказание. Во сне к нему приходит решение убить Хуваву, стража кедрового леса, и Гильгамеш пробуждается со словами: «И пока человек этот среди людей существует, я схвачу его, и будь он бог, я все равно схвачу его!»
Как только Гильгамеш и его спутники приблизились к жилищу Хувавы, тот бросает на них свои семь устрашающих «ужасов-блесков» или «молний-лучей». Но спутники Гильгамеша начинают рубить кедры, и едва только падает кедр, теряет свою силу один из магических лучей. Когда срублено седьмое дерево, Гильгамеш вступает в покои потерявшего свою силу Хувавы и ударяет его по щеке. Хувава начинает молить о пощаде, и Гильгамеш уже склонен пощадить пленника, но Энкиду противится этому и сам отрубает Хуваве голову. Затем герои несут голову Хувавы к Энлилю, верховному богу (по другим версиям, к Энлилю и его супруге Нинлиль). Энлиль приходит в великую ярость и проклинает убийцу Хувавы, а его магическую силу распределяет среди явлений природы и живых существ.
Сказание о герое Лугальбанде, мифическом отце Гильгамеша, также включает в себя многие элементы чудесного. Лугальбанда, оказавшийся в горах Забуа (видимо, где-то в Иранском нагорье), мечтает встретиться с гигантским орлом Анзудом (Анзу) в надежде, что тот поможет ему вернуться к урукскому войску, которое (мы узнаем это из дальнейших событий) находится где-то по дороге в Аратту. Лугальбанда достигает огромного дерева, где Анзуд свил себе гнездо и, улетев на охоту, оставил своего орленка.
Лугальбанда смекалист, поступает разумно:
В сладкую пищу — «божье яство»,
Раденье к раденью добавляя,
Мед вливает, мед добавляет,
В гнезде орлином перед орленком угощенье расставляет.
Птенец пожирает жир овечий,
А тот ему яство в клюв толкает.
Сидит орленок в гнезде орлином,
Он глаза ему сурьмою подкрасил,
Голову душистым можжевельником украсил,
Венец Шугур [4] из веток сделал.
Возвращаясь с охоты, орел зовет орленка, но тот не откликается. Орел в ужасе, но, подлетев к гнезду, видит своего птенца довольным, сытым и в венке. Обрадованный орел обещает наградить того, кто это сделал. Он предлагает Лугальбанде богатство, славу, непобедимое оружие, но Лугальбанда поочередно отказывается от них. Только после того, как орел говорит ему:
Что же ты, мой Лугальбанда?
Одари же меня заветным желаньем!
………… Не нарушу слова!
Твоя судьба — в твоем желанье!
Лугальбанда просит орла придать его ногам магическую силу и сделать его неутомимым в беге, на что орел охотно соглашается:
В поднебесье Анзуд несется,
По земле Лугальбанда несется.
Орел с небес озирает землю, высматривает войско урукское,
Лугальбанда с земли следит за пылью, поднимаемой войском урукским.
Перед расставанием орел просит Лугальбанду никому не открывать своего чудесного дара и улетает.
Лугальбанда радостно встречен родичами и соратниками, и все вместе они направляются к Аратте. Но подойти к Аратте они не могут, им мешает какое-то волшебное препятствие, и предводитель войска, верховный жрец и вождь Энмеркар, вызывает охотников отправиться к богине Инанне — отнести его послание. Никто не решается на это, кроме Лугальбанды, и, благодаря волшебному дару Анзуда, он уже к ночи добирается до Инанны и передает ей послание Энмеркара (рассказ-письмо Энмеркара повторяется слово в слово). От богини Лугальбанда получает такой ответ: в водах Инанны (очевидно, возле Урука) развелось много рыбы, среди которых «гигантская рыба, что, как бог между рыбами …резвится, хвостом плещет, и блестит чешуя ее хвоста в священном месте, среди сухих тростников». Кроме того, вокруг выросло много тамарисков, среди которых один стоит в стороне. Энмеркар должен срубить этот тамариск, выдолбить из ствола его чан, вырвать тростник, которым заросли «священные места», выловить гигантскую рыбу и принести ее в жертву Инанне, предварительно сварив. После этого, как предсказано в заключение сказания, он добудет победу над Араттой.
Как мы видим, шумерские сказания изобилуют мотивами волшебных сказок (чудесного помощника и чудесных даров, вручаемых герою, благодарного животного, путешествия героя в потусторонний мир, обмена просьбами-загадками и т. д.). Часть этих мотивов, как показал в свое время В. Я. Пропп, косвенно отражает обряд инициации (посвящения юноши в полноправные члены племенного коллектива), другие мотивы и элементы композиции могут быть связаны с ритуалом в более прямой форме: например, гадание Гильгамеша с помощью сновидения, хоровые заклинания его воинов и т. д.
Все это свидетельствует о том, что шумерские героические сказания еще не эпос в полном смысле этого слова, а его более архаические формы, из которых подлинный эпос впоследствии разовьется. Шумеро-вавилонские памятники дают тем самым возможность проследить последовательную эволюцию эпических форм. Сравнительное изучение шумерских песен о Гильгамеше (III тыс. до н. э.), старовавилонской версии поэмы (нач. II тыс. до н. э.) и, наконец, окончательной ее редакции, датируемой первой половиной I тыс. до н. э., представляет богатейший материал для решения многих вопросов генезиса героического эпоса.
Понятие лирики применительно к памятникам шумерской да и всей древневосточной литературы значительно отличается от современного. Поскольку почти все дошедшие шумерские памятники культовые, среди лирических произведений преобладают религиозные тексты: гимны, молитвы, псалмы, погребальные песни, заклинания, свадебно-обрядовая поэзия и т. д. Широко распространены также всякого рода плачи — о народных бедствиях, вражеских нашествиях, разрушениях городов и т. д.
Наиболее полно представлен в шумерской литературе жанр гимнов. Шумерские гимны — это богослужебные тексты, в которых восхваляется то или иное божество, перечисляются его имена и деяния; они рассчитаны на коллективное, хоровое исполнение. Это обращение к божеству не личное, а целого коллектива, поэтому эмоции, возникающие при исполнении гимна, — эмоции коллективные.
Гимн особенно важен для изучения мифологии, ибо ни один его троп не случаен и имеет мифологическое основание. Многочисленные повторы, как во всех памятниках подобного рода, создают особое эмоциональное напряжение и способствуют лучшему запоминанию текста. Большинство дошедших до нас гимнов происходит из Ниппура и относится к Ниппурскому канону, поэтому значительная часть их посвящена Энлилю и его сыну Нанне. Много гимнов адресовано обожествленным царям, в таких гимнах содержатся ценные исторические сведения. Иногда в гимнах прославляются какие-либо деяния бога, тогда они тесно соприкасаются с сюжетными произведениями, в частности со сказаниями. Сами шумерийцы относили гимны, как будто бы однотипные с нашей точки зрения, к разным жанрам: диалогам, хвалебным песням и т. п. Видимо, они различались по манере исполнения, а также по степени значимости. Так, большой гимн богу Энлилю: «Энлиль! Повсюду грозные кличи его…» (в нем около 170 строк), который играл в культе Энлиля особо важную роль, по-видимому, исполнялся при III династии Ура в связи с коронацией правителей в Ниппуре. Кроме гимнов богам и царям, в шумерской литературе встречаются гимны городам и храмам: так, сохранились два гимна Экуру, храму Энлиля.
Плачи, в том числе и плачи о народных бедствиях, — также культовые тексты. Но самый древний памятник этого рода, который дошел до нас, видимо, небогослужебный. Это плач о разрушении города Лагаша во время войны его правителя Уруинимгины с Лугальзагеси, царем Уммы. В нем перечисляются разрушения, произведенные в Лагаше, и проклинаются уммийцы:
«Люди Уммы, опустошив Лагаш, согрешили против бога Нингирсу. Могущество, перешедшее к ним, будет отнято у них. Уруинимгина, владыка Гирсу, не виновен в этом. А Лугальзагеси, правитель Уммы, — пусть его богиня Нисаба возложит этот грех на него».
Остальные плачи явно носили ритуальный характер (например, плачи о гибели Ура, о гибели Шумера и Аккада, о гибели царя Ибби-Суэна и т. д.). Интересен плач «Проклятие Аккаду». В нем рассказывается, что богиня Иштар (Иннин) полюбила простого смертного Саргона и сделала его великим царем. Страна при нем процветала. Но затем его внук Нарам-Суэн осквернил храм Энлиля и оскорбил божество. За это страна подверглась опустошительному нашествию горного племени кутиев.
Плачи, как правило, представляют большой исторический интерес. Им присущи черты, типологически сближающие их с пророческими египетскими текстами, например с «Речением Ипуера».
До нас дошли также две погребальные песни, которые обнаружил известный шумеролог С. Н. Крамер среди клинописной коллекции Музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. Обе эти песни-элегии вложены в уста человека по имени Лудингира, который оплакивает смерть своего отца Нанны и жены Навиртум.
В прологе первой песни описывается болезнь отца. Далее подробно изложены обстоятельства его смерти, воспеты горе супруги покойного, скорбь сыновей, приведен плач по нему жрицы-плакальщицы. Заключает песню мольба к богам быть милостивыми к умершему в подземном царстве.
Вторая песня также открывается прологом, но здесь он составляет сорок семь строк и почти в два с половиной раза длиннее основной части. Пролог начинается с описания смерти Навиртум, затем говорится о горе обитателей Ниппура. После не совсем ясного отрывка следует сам плач Лудингиры, скорбящего о тяжелой утрате, и несколько молитв за усопшую, ее мужа, детей и домочадцев.
Обе песни, без сомнения, не безыскусные записи подлинных плачей, а литературные произведения. Как предполагает их издатель С. Н. Крамер, они были созданы для нужд шумерской школы и использовались в качестве учебных текстов: в Ниппуре была найдена учебная табличка, содержащая двадцатую строку первого плача, переписанного и рукой учителя, и рукой ученика.
Близко к жанру погребальной песни примыкает произведение, известное под названием «Человек и его личный бог». В нем некий смиренный, праведный и мудрый человек, которого неожиданно поразил недуг, обращается к своему богу-хранителю с мольбами и жалобами. Это одно из самых ранних религиозно-философских сочинений, где ставятся вопросы о причине страданий, о мирской несправедливости и о слепоте судьбы, подвергающей испытанию достойного человека:
«Я — мудрец, почему же я должен иметь дело с невежественными юнцами? — вопрошает своего бога страждущий. — Я — знающий, почему же причисляют меня к невеждам? Пищи вокруг множество, а моя пища — голод».
Любовная лирика среди памятников шумерской письменной литературы занимает скромное место. По существу, все дошедшие до нас тексты такого рода — не любовные стихи в полном смысле слова, а ритуальные, свадебные песни. Главной задачей каждого общинного культа было обеспечение благоденствия и умножения общины, и все главные родовые боги должны были содействовать этому. Поэтому обряд священного брака был для Месопотамии центральным. Сведения о том, как проходил этот обряд, дошли до нас только от времени III династии Ура, т. е. от конца III тыс. до н. э., поэтому для более раннего времени мы можем его восстановить лишь приблизительно. Видимо, в зависимости от того, бог или богиня покровительствовали общине, функцию партнера бога (или богини) брали на себя жрица и верховный жрец. Роль же самого бога или богини исполняли обычно царственные лица. Дети от такого священного брака считались детьми бога. Так, правитель Лагаша, Гудеа, был сыном богини Нинсун (т. е. жрицы, исполнявшей роль богини в священном браке), а его отец, предшествующий правитель Лагаша, выступал в этом случае как супруг богини.
В период III династии Ура мы встречаем несколько иную форму ритуала: царь олицетворяет бога Думузи, а жрица — богиню Инанну. До нас дошли любовные песни, посвященные одному из царей этой династии, Шу-Суэну, в которых к царю обращается жрица лукур-каскалла (букв. дорожная [жрица] — наложница), вступающая с ним в священный брак, а также большое число любовных песен, посвященных Инанне и Думузи. Эти песни тоже являлись частью священного обряда, совершавшегося каждый первый день Нового года. В песнях рассказывается о сватовстве Думузи, о зарождении их любви, причем влюбленные боги предстают перед нами во вполне земном обличье. Так, в одном из диалогов Думузи уговаривает Инанну обмануть ее мать, сказав, что она пойдет «попеть и поплясать» с подругой, а самой провести ночь любви с ним; другая песня начинается с ссоры влюбленных, причем рисуется заносчивый характер Инанны:
— Если бы не мать моя, на улицу и в степь тебя бы прогнали!
Герой! Если бы не мать моя, на улицу и в степь тебя бы прогнали!
Если бы не мать моя Нингаль, на улицу и в степь тебя бы прогнали!
……………..
Если бы не отец мой Зуэн [5], на улицу и в степь тебя бы прогнали!
Если бы не брат мой Уту, на улицу и в степь тебя бы прогнали!
— Девушка, не заводи ссоры!
Инанна, обменяемся речами достойно!
Инанна, не заводи ссоры!
Нинэгалла [6], посоветуемся спокойно!
Мой отец твоего не хуже!
Инанна, обменяемся речами достойно!
Мать моя твоей не хуже!
Нинэгалла, посоветуемся спокойно!
……………..
Сам я бога Уту не хуже!
Нинэгалла, посоветуемся спокойно!
……………..
Речи, что сказаны, — речи желанья!
С ссорою в сердце вошло желанье!
При всей связи с ритуалом характер этих песен уводит нас в круг народной поэзии. Это сказывается и на форме: отчетливо звучит ритм повторов, часто применяется простейшая рифма. Если мы попытаемся представить себе, как могла звучать такая песня, исполняемая, как указано в ней самой, под ударные инструменты (барабаны или литавры), то, скорее всего, можно думать о громкой, с резкими запеваниями-выкриками мелодии частушечно-плясового рода.
Специфический жанр шумерской литературы составляют так называемые школьные тексты, или тексты Эдубы. Слово «эдуба» в переводе означает «дом табличек». Так называлась шумерская школа — учреждение, где готовили образованных писцов. Шумерская школа возникла в связи с появлением клинописи: процесс овладения этой системой письма сложен и требует длительной подготовки. Среди самых древних письменных памятников (еще конца IV — начала III тыс. до н. э.) были найдены учебные тексты: списки слов для заучивания наизусть, а позже пословицы, притчи и поговорки. Своего расцвета шумерская школа достигает в первой половине II тыс. (до начала XVIII в.) до н. э. Первоначально цели обучения в школе были чисто практическими: в ней готовили писцов для дворовых хозяйств и храмов. Но, по мере развития школы, расширялась ее программа, и обучение становилось все более универсальным — в ней преподавали все отрасли знаний, существовавших в то время: математику, медицину, грамматику, а также изучали музыку и пение. Текстами Эдубы в шумерологии принято называть тексты учебные, а также рассказывающие о школьной жизни. Литературные тексты Эдубы (мы не касаемся здесь математических, грамматических и прочих сочинений) можно разделить на три группы.
В первую группу входят произведения, рисующие жизнь школы и преподавание в ней, при этом часто они представляют собой живые жанровые сценки.
Один из них рассказывает о дне школьника: «Ученик, куда ты ходишь с раннего детства? — Я хожу в школу. — Что ты делаешь в школе? — Я учу свою табличку, я рассказываю свою табличку, я пишу свою табличку…». Далее мы узнаем, что в школе существовала строгая иерархия — во главе ее стоял «отец Эдубы», были наставники, «старшие и младшие братья» (видимо, помощники учителя) и старшие ученики. В школе были приняты телесные наказания, учителю платили натурой.
Другой текст, получивший название «Отец и его непутевый сын», содержит поучение отца, писца по профессии, сыну, который стал плохо учиться и отбился от рук. Отец укоряет сына и ставит ему в пример его товарищей, которые уже приносят домой свой заработок:
Соученики твои и товарищи —
Не пример тебе!? Почему им не следуешь?
Друзья твои и сверстники — не пример тебе?!
Почему им не следуешь?
Со старших бери пример,
Да и с младших бери пример!
Мудрые люди, что средь нас живут,
С тех пор, как Энки всему название дал,
Столь искусной работы, как дело писца, что я избрал,
Не могут назвать!
……..
Ты не думаешь о деле моем,
Уже не говорю — о деле отца моего!
Энлиль уготовил людям судьбу,
С тех пор как всему название дал!
Сын да наследует дело отца!
А не то — ни почета ему, ни привета!
Как видно из этой таблички, профессия писца постепенно превращалась в наследственную; во всяком случае, человек, выбившийся в писцы, стремился к тому, чтобы сын унаследовал его дело.
Ко второй группе текстов Эдубы относятся дидактические сочинения. Жанр нравоучений и наставлений был обусловлен самой системой преподавания, и широкое распространение дидактических памятников в литературе Передней Азии в первую очередь связано с деятельностью шумерской школы. Все поучения преследовали воспитательные цели и представляли собой или морализующее назидание (например, поучение бога Шуруппака Зиусудре), или практические наставления, как выполнять ту или иную работу (например, так называемый «Альманах земледельца», где само божество поучает земледельца, как и когда орошать, пахать землю и т. д.).
Также характерны для дидактического жанра диалоги-споры, в которых каждый из спорящих защищает свою точку зрения. Один из таких споров условно называется «Пессимистической трилогией». В каждой из трех пар спорщиков этой «Трилогии» один утверждает, что все хорошо, а второй — что все плохо. Кончаются обычно споры победой оптимиста. Иногда в подобных диалогах-спорах содержатся зачаточные формы социальной критики, иногда диалог оформляется как спор предметов или животных о своих преимуществах, например мотыги и плуга, серебра и меди и т. п.
Наконец, третью группу текстов Эдубы составляют своего рода сборники изречений народной мудрости. Так, один из самых древних известных нам учебных текстов, датируемый XXVII в. до н. э., содержит коллекцию пословиц. Чем объясняется это необычное и выпадающее из наших представлений о границах древней письменности явление? Очевидно, здесь снова сказался воспитательный и прикладной характер школьных памятников: пословицы имели практическое значение, ими пользовались для обучения клинописи, поскольку оказалось, что фольклорные тексты, лаконичные и выразительные, очень удобны для заучивания.
До нас дошло много сборников, которые помимо пословиц включают в себя афоризмы и анекдоты, побасенки и притчи и т. п. В некоторых коротеньких притчах содержатся зачатки животного эпоса и басни. В этих же сборниках есть единственный пока известный нам образец шумерской прозаической сказки. Сказка эта еще не издана целиком, но по опубликованным фрагментам ясно, что речь идет о чудесных приключениях пастухов из города Адаба.
Фольклорные тексты очень трудны для понимания, так как они больше, чем какие-либо другие памятники, связаны с бытовыми реалиями, используют разговорный язык и игру слов, смысл которой часто от нас ускользает. Тем не менее именно эти тексты приблизили к нам давно исчезнувший народ, с его юмором и лукавством, меткой наблюдательностью, его зачастую таким понятным и близким нам восприятием окружающей действительности. Вот несколько образцов шумерских пословиц и поговорок:
«Не отрубай голову тому, у кого она уже отрублена».
(ср. — «Не бей лежачего!»)
«Не переспав, не забеременеешь, не поев, не разжиреешь!»
«У того, у кого нет ни жены, ни ребенка, нет и кольца в носу!»
«Лисица помочилась в море и сказала: «Все море сделала я»».
«В Забаламе потонул паром, а в Ларсе подбирают бревна!»
«Мой бык тебе молоко принесет!»
(ср. «От него толку, как от козла молока»)
«Как слон в осевшей лодке!»
(ср. «Слон в посудной лавке!»)
«Взглянешь мимоходом — он муж, рукою коснешься — сырая глина».
«Воин без командира — поле без пахаря!»
«Год за годом жую чеснок — ежегодно дерет он мне горло!»
Памятники одной из самых древних литератур мира представляют собой, таким образом, картину яркую и разнообразную: мифологические и героические сказания, зачатки эпоса, лирики и драмы, произведения народной мудрости, хроники и исторические повествования. Однако перед нами только незначительный и существенно ограниченный круг произведений — часть из них скрывается под нераскопанными холмами или погибла вместе с многочисленными памятниками материальной культуры и искусства, но еще большая часть никогда не была записана и исчезла бесследно. Многое из того, что дошло до нас, только выжимка из тех сокровищ устного творчества, которые мы можем реконструировать лишь в отдельных случаях, да и то весьма приблизительно. Появление письменности, конечно, дало толчок к созданию нового вида искусства, но еще в течение ряда веков (в Двуречье понадобилось на это тысячелетие и даже несколько больше) письменная литература должна была завоевать самостоятельность и независимость от устных форм народного творчества. Шумерская литература важна для нас, в частности, тем, что она раскрывает этот процесс перехода от устной литературы к письменной (в то время как устные жанры продолжают развиваться и дальше по своим законам). Поэтому, хотя шумерские памятники часто близки фольклору больше, чем литературе, это все же и не фольклор в собственном смысле слова; мы никак не можем рассматривать их, например, как запись древнего фольклориста, хотя бы и выполненную в практических (воспитательных или религиозных) целях.
Несамостоятельность письменных жанров на начальном этапе их развития объясняет, по-видимому, то обстоятельство, что ранние памятники шумерской литературы кажутся во многом несовершенными, композиция их зачастую четко не выявлена, и читателя почти все время не оставляет ощущение, что в одном тексте и нередко без всякого связующего звена соединено несколько произведений. На форме этих памятников как будто бы сказалось желание лишь собрать, записать, канонизировать уже готовое, и сами тексты нередко кажутся безыскусной компиляцией.
Это мнимое несовершенство композиции, связанное с устным происхождением произведений шумерской литературы и отчасти их мнемоническим назначением, объясняется тем, что они были рассчитаны не просто на чтение вслух, а на публичное исполнение и, естественно, что некоторые отрывки опускались, как само собой разумеющееся (особенно те, которые могли быть воспроизведены мимически). В рассмотренном нами мифе о нисхождении богини Инанны, например, ничего не говорится о том, с какой целью Инанна отправилась в подземное царство (древнему исполнителю и слушателю это было и так ясно), зато в одних и тех же выражениях, многократно повторенных, рассказано, как это произошло, ибо последнее было важнее:
С Великих Небес к Великим Недрам помыслы
обратила.
С Великих Небес к Великим Недрам помыслы богиня
обратила.
С Великих Небес к Великим Недрам Инанна помыслы
обратила.
Моя госпожа покинула небо, покинула землю,
в нутро земное она уходит.
Инанна покинула небо, покинула землю,
в нутро земное она уходит.
Жреца власть покинула, жрицы власть покинула,
в нутро земное она уходит.
В Уруке храм Эану покинула,
в нутро земное она уходит.
И далее перечисляется еще шесть храмов (а в другой версии — тринадцать), откуда Инанна одновременно уходит в подземное царство. На этих повторах построено все сказание. Так, Инанна оставляет наставление Ниншубуру, в котором говорит ему, что он должен делать через три дня и три ночи (в одной из версий — семь лет, семь месяцев и семь дней), после того как она уйдет:
Когда в подземный мир я сойду,
Когда в подземный мир я войду,
На холмах погребальных заплачь обо мне,
В доме собраний забей в барабан,
Храмы богов для меня обойди,
Лицо расцарапай, рот раздери,
Тело ради меня изрань,
Рубище, точно бедняк, надень!
В Экур, храм Энлиля, одиноко войди!
Когда в Экур, храм Энлиля, войдешь,
Перед Энлилем зарыдай:
«Отец Энлиль, не дай твоей дочери погибнуть в подземном мире!
Светлому твоему серебру не дай покрыться прахом в подземном мире!
Прекрасный твой лазурит да не расколет гранильщик в подземном мире!
Твой самшит да не сломает плотник в подземном мире!
Деве-владычице не дай погибнуть в подземном мире!»
И когда Энлиль на эти слова не отзовется, в Ур иди!
В Уре Ниншубур должен предстать перед богом Наиной. И снова повторяются те же строки, поскольку Ниншубур должен сказать то же самое Нанне. Эти же строки звучат и в третий раз, так как Инанна предполагает, что и Нанна не захочет помочь ей, а в таком случае Ниншубур должен будет отправиться к Энки. Но и этого мало. Они повторены еще три раза, поскольку рассказывается, как Ниншубур выполнял поручение Инанны и ходил к Энлилю, Нанне и Энки. Это монотонное и однообразное воспроизведение одних и тех же отрывков — средство, способствующее лучшему запоминанию произведения, а с другой стороны — наследие устной передачи мифа, во многом похожей на шаманское камланье.
Однако неправильно было бы представлять эту делающую свои первые шаги письменную литературу как лишенную или почти лишенную художественного, эмоционального воздействия. Шумерская литература в высшей степени образна и экспрессивна, чему способствовал сам метафорический образ мышления в Древности, и рассчитана она в первую очередь на то, чтобы воздействовать эмоционально и непосредственно; магическая роль стихотворного слова делала эту литературу «языком богов» почти в буквальном смысле для ее творцов.
К сожалению, принципы шумерского стихосложения до сих пор нам неясны, и его трактовка вызывает гораздо больше трудностей, чем, скажем, стихосложение вавилонское. Однако отмечанная нами тесная связь шумерской литературы с устной поэзией позволяет все же достаточно отчетливо и рельефно представить основные используемые ею приемы и средства; ей свойственно острое ощущение ритма, который подчеркивается всеми разновидностями параллелизма: и синтаксического, и синонимического, и анафорического. Для нее характерны ритмические перечисления и повторы эпитетов, названий. Судя по многим данным, шумерская поэзия в высшей степени аллитеративна, а стремление к повторяемости одинаково звучащих слогов в конце фразы-строки, которая обычно одновременно несет в себе законченную мысль, приводит к развитию рифмы, хотя, вероятно, в самом начальном и примитивном ее виде. Во всяком случае, рифмовка или, точнее, может быть, созвучие строк свойственны шумерской литературе гораздо более, чем наследующей ей вавилонской. Все перечисленные выше средства, будучи, собственно говоря, атрибутами устной поэзии, не теряют своего воздействия в литературе письменной, особенно если читатель, памятуя о ее генезисе и предназначении, попытается представить себе, как она воспринималась на слух.
Письменная шумерская литература отразила и процесс столкновения первобытной идеологии с новой идеологией классового общества. При знакомстве с древними шумерскими памятниками, особенно мифологическими, бросается в глаза отсутствие поэтизации, идеализации образов. Шумерские боги даже не просто земные существа, мир их чувств не просто мир чувств и поступков человеческих, но постоянно подчеркивается низменность и грубость натуры богов, их облик непривлекателен и страшен. Божества, создающие живое существо из грязи из-под ногтей, творящие человека в пьяном состоянии, могущие из одного каприза погубить созданное ими человечество, как близки эти образы первобытному мышлению, подавленному неограниченной властью стихий и ощущением собственной беспомощности. А шумерское подземное царство? В описании его царит полная безнадежность, нет ни справедливого судии, подобного египетскому Осирису, ни весов, на которых взвешиваются поступки людей; нет никаких или почти никаких иллюзий не только относительно того, чем кончится жизнь, но и того, как это случится. И видимо, потому, что природа была более жестокой к жителям Двуречья, чем к египтянам (наводнения, песчаные бури, скудость природных ресуров, сырой и влажный климат), этим иллюзиям труднее было возникнуть.
Новая идеология должна была что-то противопоставить этому стихийному чувству ужаса и безнадежности, но вначале она сама была очень беспомощна, и ей ничего другого не оставалось, как закрепить свою беспомощность в письменных памятниках, повторяющих мотивы и формы древней устной поэзии.
Постепенно, однако, по мере того как в государствах Двуречья идеология классового общества укрепляется и становится господствующей, меняется и содержание литературы, которая начинает развиваться в новых формах и жанрах. Процесс отрыва литературы письменной от литературы устной убыстряется и делается очевидным. Возникновение на поздних ступенях развития шумерского общества дидактических жанров, циклизация мифологических сюжетов знаменуют все большую самостоятельность, приобретаемую письменным словом, иную его направленность. Однако этот новый этап в развитии переднеазиатской литературы, по существу, продолжили уже не шумеры, а их культурные наследники — вавилоняне, или аккадцы.
Примечания
1. В настоящее время большинство этих памятников готовится к публикации.
2. Большинство названий мифологических текстов условно и дано их первым издателем С. Н. Крамером.
3. Значение этих терминов не вполне ясно, «галатур» («маленький певчий») — почти наверное, евнух. «Кургар» — шут и урод, возможно, также был евнухом.
4. Ритуальный венец или повязка. Его делали из веток, или колосьев, или даже из драгоценного металла.
5. Зуэн, или Нанна, — лунное божество, отец Инанны.
6. Нинэгалла (госпожа большого дома) — здесь эпитет Инанны.
Список литературы
Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.philology.ru
Главная писательская задача, которую Филдинг себе поставил, – это живописать характер, не «впадая в чудесное», т. ел характер реальный, и сообразовывать поступки своего героя 6 его характером. Он рассуждал: человеку так же несвойственно; совершать поступки, противоречащие его природе, как потоку нести лодку против своего течения. Нельзя ждать щедрости от закоренелого скряги, от педанта беспечности, от простофили лукавства и изворотливости. Поэтому писателю надлежит «уметь предсказывать поступки людей при тех или иных обстоятельствах! на основании их характеров».
Error: Reference source not found
Error: Reference source not found
(1),
(2),
(3),
(4),
(5),
– коефіцієтн відношення, причому 
(6),
(7),
(8),
– стандартна ємність накопичувача.
(9),
– витрати на обслуговування одного верстата
– вистрати на обслуговування одного накопичувача
(10)
.
;
.
;
;
.
.